Настоящая фантастика — 2010

I. И меч на киборга подняв

Генри Лайон Олди

Urbi et Orbi, или Городу и Миру

Интермедия

Рыбки, подумала Анна-Мария.

Семихвосты-радужники с Ютаса-IV. Бахромчатые сомики. Павлинцы с мордами изумленных дурачков. Оранжево-белые паяцы, похожие на детские варежки, резвились меж щупальцами фиолетовых актиний. Мимо них с величайшей осторожностью проплывали рыбы-стилеты — извивы трехгранных тел, дрожь «зазубрин». У самого дна висели челноки-змееглавцы, темные, как музейный грош, — и сонные, как студент на утренней лекции. Их яркие гребни топорщились венцом.

Цепочки пузырьков. Колыханье водорослей, блеск ракушек…

Герцог Раухенбаум, заведующий кафедрой ценольбологии, отличался своеобразным, чтобы не сказать — экстравагантным вкусом. Когда герцог пойдет на повышение, думала Анна-Мария, и кафедра достанется мне, я все переделаю. В первую очередь — аквариум. В моем кабинете все будет иначе.

— Плющ! — не повышая голоса, велела она.

На окне дрогнули густые плети. Сверкнув желтой окантовкой, шевельнулись звездчатые листья. Угол наклона каждого листа изменился, соответствуя режиму ожидания. В просветы заглянуло солнце. Еще полчаса, максимум — час, и оно скроется за буковой рощей.

— Открыть окно!

Плющ расползся в разные стороны, освобождая пространство. Стекло раскололось посередине — и створки ушли в стену. Еще одна прихоть Раухенбаума. Когда кабинет отойдет в наследство Анне-Марии, плющ будет просто исчезать. Без раздражающего копошения. Если, конечно, Анна-Мария оставит плющ. Дикий виноград куда симпатичней. Осенью на нем повисают лоснящиеся, иссиня-черные грозди…

Она покормила рыбок. Необязательный, но успокаивающий процесс. Пситеры рекомендуют: антистресс и все такое. «Кормить с руки — труд невелик, но в нем находишь сердцевину тех превращений, что царят в душе безмолвно и смущенно…» Когда-то ей пришлось заучить монолог Принца наизусть. Трагедия «Черный замок»; глупая, сентиментальная девчонка.

Смейтесь, кому смешно.

За окном дремал университет. Учебные корпуса — пряничные домики в море зелени. Общежития, пустые в это время года. Над рекой — дома преподавателей. Студенты разлетелись на каникулы. Лекторы в отпусках. Те немногие, кто подобно Анне-Марии еще возился с заочниками, вечера проводили с семьей, а не в кабинетах. Чудаки, задерживающиеся после рабочего дня, были наперечет. К примеру, граф Якоби — форономик галактического масштаба, автор «Реперной триджизации кварков», молодящийся щеголь. Он курил в лаборатории напротив, на балконе третьего этажа, с таким видом, словно заседал в Королевском совете Ларгитаса.

В ответ мыслям Анны-Марии граф приосанился и подкрутил усы. Прошлой зимой Якоби решил приударить за коллегой, и стоило большого труда остаться друзьями. Почему ты до сих пор не замужем, спрашивает мама. Что ей ответить? Свобода? Наука? Карьера?

«Пора домой. Надо вызвать роборикшу…»

По странной ассоциации с мамой, Анна-Мария вспомнила свою первую лекцию. Она вышла на кафедру, оглядела притихшую аудиторию — тех, кто сидел в зале, и тех, чьи лица выстроились в ряд на гиперактивной панели… Введение в курс. Заученные, единственно верные слова вдруг показались чужими. Их предстояло сотворить заново.

— Как вам известно, наука делится на две империи: космологию и ноологию. Ноология, как духовная дисциплина, в свою очередь делится на два королевства: философско-ноотехнические науки и общественные науки…

Ей быстро удалось собрать внимание.

— …подответвление этногенетических наук включает в себя две науки 1-го порядка: номологию, то есть правоведение, и политику. Политику составляют две науки 2-го порядка: теория власти и ценольбология, иначе наука об общественном счастье. Герцог Раухенбаум будет читать вам сравнительную ценольбологию, чей предмет — изучение условий, способствующих счастью общества и индивидов. Я же возьму на себя курс фундаментальной ценольбогении — изучение причин, рождающих эти условия…

Великий Космос, как летит время! Другие выходят к первокурсникам со словами: «Наука делится на две империи…» Диссертация, титул, повышение; монографии, методические работы. Статьи в академических журналах. Признание коллег. Уважение герцога, скупого на похвалу. Дни, месяцы, годы. Мечта о часе, когда Анна-Мария сменит аквариум в кабинете — и плющ уступит место винограду.

Ей ли не знать причины, рождающие условия для счастья?

Внешний датчик наблюдения сыграл мелодию из «Вернись, Адель». Челеста, бас, флейта. Кто-то приближался к кабинету. Уборщица, ясное дело. Катит впереди себя дезкомбайн, меняя на ходу настройки…

— Прошу прощения. Это кафедра ценольбологии?

В дверях стоял молодой офицер. Белый китель, золото погон. Шнуры с серебряными наконечниками. Кортик с витой рукоятью. На кокарде — атакующий сокол. Капитан-лейтенант ВКС Ларгитаса, сделала вывод Анна-Мария. Ее дядей по отцу был контр-адмирал Рейнеке, старый холостяк, души не чаявший в племяннице. Знаки различия она выучила раньше азбуки.

— Да. Вы кого-то ищете?

Капитан смотрел на Анну-Марию так, как в жизни не бывает и быть не может. Даже вспотел, бедняга. В смятении сдвинул фуражку на затылок. Лихой, мальчишеский чуб выбился наружу, заполоскался на сквозняке. Знамя покорности — сдаюсь на милость…

— Я? Ищу, конечно…

«Нашел, — читалось на простоватом лице. — Уже нашел».

— Беата ван Фрассен… хотел спросить…

— Ван Фрассен? У нас такая не преподает. Я бы знала.

— Заочница… я сегодня прилетел на Ларгитас, в отпуск…

— Ваша невеста?

— Сестра. Я надеялся узнать, где она поселилась.

— Свяжитесь с сестрой по коммуникатору.

— Не отвечает. Скорее всего занимается. Не хочет, чтоб отвлекали.

«Или уединилась с любовником», — подумала Анна-Мария. Она неплохо представляла нравы заочников, снимавших напряжение от сессии.

— Вы тоже заочница? Аспирант?

— В обоих случаях — нет.

— Кавалерственная дама?

— Вы льстец, капитан. Я уж и забыла, когда была кавалер-дамой…

— Только не говорите мне, что вы декан факультета! Я все равно не поверю.

— Не скажу. Я — графиня Рейнеке. Заместитель заведующего кафедрой.

— Графиня? — Капитан усмехнулся. У него была славная, открытая улыбка. — В ваши годы? В таком случае я адмирал. Знаете, я поначалу нервничал. Беата жаловалась, что здешние мэтры — звери. С клыками и когтями. Вот, думаю, явлюсь на кафедру, не понравлюсь… Потом кто-нибудь Беату на зачете — раз, и в пепел. Это хорошо, что я встретил вас. Вы шутите, значит, все в порядке.

Он младше меня лет на десять, прикинула Анна-Мария. Когда возбужден, делается болтлив. Ладная фигура. Слово из дешевых логосериалов — ладная. Но в данном случае — очень точно. Жаль, рост маловат.

— По-вашему, я не гожусь в графини?

— Отлично годитесь. Лет через двадцать.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Оправившись от первого потрясения, капитан на глазах превращался в записного сердцееда. Надо сказать, без особого успеха. Сердцееды не краснеют. И уж точно нет у сердцеедов таких милых, таких детских ямочек на щеках.

— Уже легче. Сперва я решила, что это — мнение о моих профессиональных способностях. Хорошенькую карьеру вы мне напророчили…

— Я…

— Не смущайтесь. Обождите, я сейчас узнаю. Запрос!

Голосфера на столе мигнула россыпью огоньков.

— Беата ван Фрассен, место регистрации?

Акуст-линза прокашлялась басом. Все-таки герцог Раухенбаум был большим оригиналом. При Анне-Марии линза приобретет дивное сопрано. И навсегда забудет про кашель. Это уже решено.

— Второе общежитие, — доложила информателла. — Комната семь, первый этаж.

— Видите, как просто? Спешите к сестре, капитан.

Он не уходил.

— Ценольбология? Что вы преподаете, моя графиня?

— Общественное и индивидуальное счастье. — Анна-Мария вновь почувствовала себя на первой лекции. Если честно, приятное ощущение. — Его условия и причинно-следственные связи. Вот вы, капитан… Что вам нужно для счастья?

— Чтобы вы согласились поужинать со мной, — без запинки отбарабанил он.

— Хорошо.

— Вы согласны?

— Нет. Хорошо в том смысле, что примем ваш ответ за основу. Это условие вашего сиюминутного счастья. Довольно глупое условие, замечу.

— Уж какое есть, — обиделся капитан.

— Что за причина породила это условие?

— Вы мне нравитесь, графиня.

— Охотно верю. Мой дядя утверждал, что его офицерам в первый день отпуска нравятся все женщины, включая статую Отчаяния на Картском мемориале.

— Ваш дядя?

— Контр-адмирал Рейнеке.

При упоминании контр-адмирала он содрогнулся. Слава бежала далеко впереди Рейнеке Кровопийцы. Говорили даже, что на завтрак контр-адмирал ест жилистых штабс-обер-боцманов, вымачивая их в боцманских слезах. Анна-Мария знала, что это ложь. Дядя предпочитал капитан-лейтенантов.

Таких, как этот красавчик.

— Вернемся к вашему счастью, капитан. Причина — я вам нравлюсь. Условие достижения — мое согласие на ужин с вами. Я вас верно поняла?

— Да! Вы согласны?

— Ни в коем случае. Вы не сдали зачет. Причину я еще готова принять, усилив ее сексуальным напряжением после длительного воздержания…

Румянец на щеках капитана стал пунцовым.

— Но условие… Согласно основам ценольбологии, то, что вы назвали в качестве условия, — один из внешних стимулов желания. Я соглашусь, и вам для счастья сразу понадобится угостить меня вином. Заглянуть мне в декольте. Танцевать со мной. Далее счастье, этот ненасытный монстр, потребует от вас пригласить меня в отель. Или напроситься ко мне в гости.

— Похоже, графиня, я бездарно провалил зачет.

— Именно так. Ваше лжесчастье — динамический процесс. Он неудовлетворим в принципе. А мы в первую очередь говорим о подлинном, фундаментальном счастье. Его условия определяются одним-единственным словом.

— Каким же?

Он ждал — и дождался.

— Ограничение.

— Вы шутите?

— Ничуть. Я вам нравлюсь. Вы желаете обладать мной. Немедленно. Но мешает ограничение: мораль, сомнение в моем согласии, уголовная ответственность за насилие…

Допустим, все ограничения сняты. Допустим, вы повалили меня на пол и достигли цели. Будете ли вы счастливы?

— Да что вы такое говорите? Разумеется, нет!

— Ответ принят. Вы будете удовлетворены. А счастливы вы сейчас. В эту самую минуту. Из-за ограничений. Превращающих в счастье каждую поблажку. Я заговорила с вами — счастье. Вы распускаете павлиний хвост — счастье. Надеетесь, рассчитываете, строите планы — счастье. Дальше углубляться не стану, вы — офицер космофлота, а не мой студент. Просто задумайтесь и ответьте: я права?

— Я буду ждать вас внизу, — ответил он.

— А ваша сестра?

— Мы вместе навестим мою сестру, графиня. А потом пойдем ужинать.

— А если я замужем?

— Это не имеет значения.

Ограничения, подумала Анна-Мария. Разница в возрасте. Сплетни: интрижка с молодцом-офицериком. Косые взгляды в спину. А, катись оно все в черную дыру…

— Я ухожу, — сообщила она кабинету, дивясь самой себе, той, какую не знала до сегодняшнего дня. Знакомство было головокружительным, как обморок. — Отключить питание. Взять под охрану!

— До свиданья, графиня, — ответила информателла. — Удачного вечера.

Проекция оконного плюща исчезла, трепеща листьями. Стекло приобрело цвет спелой вишни. Погасли огни рабочей сферы. Вздрогнул аквариум. Рыбки начали рассасываться одна за другой, превращаясь в крохотные радуги. Павлинцы и семихвосты, стилеты и паяцы, бахромчатые сомики, змееглавцы — все обратилось в сияющий калейдоскоп, завертелось, растворилось…

Погасло.

Вирт-аквариум перешел в режим ожидания. «Корм благополучно утилизирован», — сообщала надпись на панели. И второй строкой: «Jala-Maku XVI», комплект декоративный».

— Пойдемте, мой герой. Я провожу вас к общежитию.

— Ужин? — напомнил он.

— И не надейтесь. Поужинаете с сестрой.

— Ограничение, — рассмеялся капитан. — Да, я помню.

Медовый месяц они провели на Китте. Теодор и Анна-Мария ван Фрассен. Он уговорил ее взять фамилию мужа. Он мог веревки из нее вить, хотя со стороны казалось, что бравый Теодор — чистый подкаблучник. «Ван Фрассен? — спросил у племянницы контр-адмирал Рейнеке, получив приглашение на свадьбу. — С «Громобоя»? Смотри, милочка, тебе с ним жить…»

В устах дяди это была высшая похвала. Если уж Рейнеке Кровопийца не нашел для капитан-лейтенанта ни одного оскорбительного замечания… Прямая дорога в академию, не меньше.

Синее море. Желтый песок. Бунгало в тени пальм. Ему — тридцать два. Ей — сорок три. Кому какое дело? Коралловые рифы. Рыбалка с антиграв-платформ. Батутеннис на пляже. Теодор — чемпион ВКС. Его удар в заднем сальто бесподобен. Завидуйте. Не пытайтесь флиртовать — глаза выцарапаю. Темнокожие гитаристы. Нежность струн. Флейты во мраке. Страсть. Покой. Смех. Это ненадолго. Три недели, больше нельзя. Ему — на корабль. Ей — в университет.

Ограничение.

Условие настоящего счастья.

В последнюю ночь перед отлетом она приняла зачаточную таблетку. Хотела ребенка. Медицина Ларгитаса — лучшая медицина Ойкумены — давно лишила женщин, родившихся на этой благословенной планете, их вечных проблем. Никаких критических дней. Никаких вредных последствий. Все хорошо, организм бодр, а любовь не требует унылых предосторожностей. Если же решилась — пилюли «Флерлевит» к твоим услугам.

Кого желаете, спрашивал рекламный вкладыш. Мальчика? Девочку? Близнецов? Близнецы — это слишком, подумала Анна-Мария, засыпая. Мама всегда мечтала о внучке.

Рядом сопел утомленный Теодор.

Глава 1

Свадьба в детском саду

1

Элиза Солингер дунула на вирт-сенсор. Кокон голосферы, окружавший девушку, сделался прозрачным. Сквозь игровую площадку, где резвилась средняя группа, проступили стены кабинета дист-контроля. Необходимости менять проницаемость сферы у Элизы не было. Ей просто нравилось слоистое восприятие. Когда мир вокруг тебя раздваивается, растраивается, расчетверяется — и ты оказываешься во всех мирах одновременно…

Детская забава? Под «детскую забаву» в Педагогическом выделен спецкурс — три семестра. А у виртуальщиков в Институте Вторичных Реальностей — вообще пять. Курт рассказывал. По слоистому восприятию у Элизабет было «отлично». Три слоя — в полном объеме, и до пяти — визуально. Говорят, гении вроде Монтелье способны удерживать без смешения до двенадцати слоев. Девушка тихонько вздохнула. Ничего, три-пять — тоже неплохо. В конце концов, Монтелье — не просто знаменитый режиссер, но еще и телепат. Глупо завидовать кенгуру, что он прыгает лучше тебя. Вглядевшись в происходящее на площадке, она усилила фронтальный звук, отодвинув на задний план струнный квартет, исполнявший «Прелюдии» Ван Дер Линка.

— Свадьба! Свадьба!

— Давайте лучше в пиратов!

— В пиратов мы вчера играли. А сегодня — свадьба!

— Тогда — на корабле! В космосе!

— Чур, я жених! Капитан корабля — жених!

— А я невеста!

— Нет, я невеста!

— А у меня папа — капитан корабля!

— А у меня сестра женилась! Я на свадьбе была!

— Ну и что?

Улыбаясь, Элиза наблюдала за перепалкой. Эмо-доминантный конфликт, второй уровень. Конфликты до третьего уровня включительно идут детям на пользу. Пусть учатся отстаивать свое мнение, проявлять качества лидера, приводить аргументы…

Ага, кажется, договорились.

Куклы-полиморфы пришли в движение, меняя облик. Один из биомехов превратился в мужественного капитана. Другой — в красавицу-невесту. Воспитательница убавила фронтал. Остались лишь самозабвенные трели чернохвостки, поющей в листве магнолии. Птицы — умиротворение для детской психики и замечательный контрапункт к Ван Дер Линку.

Четвертая Прелюдия — ее любимая.

В детсадовских проекторах стояли ограничители. Вздумай Элиза параллельно с наблюдением за воспитанниками посмотреть фильм или поболтать с подругой через вирт — ничего бы не вышло. С внешней сетью проектор связывали целевые служебные каналы, а во внутренней памяти книги и фильмы отсутствовали. Только фоновая музыка да программа ароматерапии.

Интерактивный голограф уже создал копию кают-компании, какие бывают на круизных лайнерах. Толпились, разбившись на группки, преобразившиеся куклы, суетились автомат-стюарды, столы ломились от деликатесов, а на обзорниках полыхал фейерверк звезд. Верховодила игрой, звонко выкрикивая команды, курносая девчушка с россыпью конопушек на пухлых щеках. Регина ван Фрассен, дочка заведующей кафедрой в университете. Шесть лет назад графиня Рейнеке стремительно вылетела — иначе и не скажешь! — замуж за молодого офицера ВКС Ларгитаса. Однако научную работу графиня не только не бросила, но даже продвинулась по службе, заняв кабинет герцога Раухенбаума — тот ушел на повышение в качестве декана факультета этногенетики.

Плод романтического марьяжа удался на славу. Регина-непоседа, Регина-проказница, умница Ри! Оставалось гадать, в кого пошла дочка: в отца или в мать? В «космического волка» или в «звезду науки»? Вот и сейчас: добилась курносая своего!

Отстояла роль невесты…

«Ограничение, — писала мать «невесты» в «Границах контактов», рекомендованных Министерством образования будущим педагогам, — составляет один из важнейших аспектов жизненного опыта. Оно определяет, характеризует и выделяет рамки отношений. Ограничение является уникальной формой непосредственных взаимоотношений. В межличностных отношениях (в особенности если речь идет о детях) ограничения задают область, в рамках которой стимулируется рост личности…»

— А я — главный канонир!

— Нет, я! Я из плазматора…

Кукольная свадьба разворачивалась как по нотам. Успокоившись, Элиза погрузилась в глубины собственного «я». Здесь у нее разворачивалось действо, ничуть не менее интересное, чем свадьба, — но для детского просмотра категорически не рекомендованное. Любопытно, удастся ли повторить все это «в реале»? Надо будет попробовать.

Вряд ли Курт станет возражать!

2

— …Чур, я жених! Капитан корабля — жених!

Ура, свадьба! Кос-ми-чес-ка-я! Надоели эти пираты дурацкие.

— А я невеста!

— Нет, я невеста!

Опять эта задавака Труди все портит!

— Нет, я! Я первая сказала!

— А ты не чурнулась! Я невеста! Чур, я!

— А у меня папа — капитан корабля!

Что, съела?!

— А у меня сестра женилась! Я на свадьбе была!

— Ну и что?

— Я знаю, как женятся! А ты не знаешь!

— Я тоже знаю…

— Не знаешь! Незнайчик! Незнайчик!

Труди заскакала вокруг Регины на одной ноге, обидно высунув язык. Мама говорит, что хорошие девочки так себя не ведут.

— А девочки не женятся! Они замуж идут!

— Незнайчик!

— А невесты язык не показывают!

— Показывают! Все равно я невеста!

Труди продолжала скакать, как заведенная. Регина надулась. Мальчишки на них внимания не обращали. Они были заняты важным делом: делили оставшиеся должности на корабле.

— …чур, я старший помощник!

— А я — главный канонир!

— Нет, я! Я из плазматора…

— А давай, ты моей сестрой будешь? — смилостивилась Труди, запыхавшись. — Будешь на меня украшения надевать, да? Фату держать?

— Не хочу — сестрой! Хочу невестой! Я первая…

— Я твоей сестрой буду!

Рядом тут же оказалась Флосси, преданно заглядывая в рот Труди.

— А все равно капитан на тебе жениться не захочет! — нашлась Регина. — Ты язык показываешь. На таких не женятся.

— А вот и женятся! Вот и женятся! Это он на тебе жениться не захочет! Конопашка-замарашка, конопашка-замарашка!

— А ты!.. Ты языкашка-заплевашка!

Это слово Регина сама придумала. Труди на миг растерялась, не найдя, что ответить. Воспользовавшись паузой, Регина перешла в наступление:

— А давай у Ника спросим, на ком он хочет жениться! У жениха всегда спрашивают!

— Давай! Он меня выберет!

Хитрюга Труди состроила такое умильное личико, что даже Регина уверилась: Ник, дурак, выберет эту дразнюку. Но отступать было поздно. Сама предложила, никто не заставлял! Что же делать?

Волшебное слово!

Вчера мультинянь читал Регине на ночь сказку. Вообще-то Регина и сама умела читать… Но у мультиняня все равно лучше выходит! Под музыку и с выражением. Сказка была про мальчика-помогальчика, который всем помогал. Друзьям помогал, врагам помогал, папе с мамой помогал. И сестре-вреднючке, и дедушке — герою войны. Только у него ничего не получалось. И тогда к нему прилетела добрая фея из Центра Галактики, где живут феи, и научила волшебным словам: «Инити-финити-крамс!» «Эти слова за тебя работать не будут, — предупредила мальчика фея. — Ты все должен делать сам. Но едва ты произнесешь волшебные слова, у тебя все получится».

Мальчик был послушный. Он не ленился все делать сам и всегда говорил волшебные слова. И у него все стало получаться! А когда он вырос, то стал великим ученым, его избрали королем, и он женился на главной красавице Вселенной.

Регина тоже все сама сделает. Главное — сказать волшебные слова!

Инити-финити-крамс!

— Ник, ты хочешь, чтобы я была невестой.

Регина сказала это быстро-быстро, не дав Труди и рта раскрыть. Она не спрашивала Ника — она объявляла свое желание с полной уверенностью в результате. Зачем спрашивать? Волшебные слова не подведут.

— Ага, хочу! — обрадовался Ник.

Труди опешила:

— А я?

— А ты будешь моей сестрой! Двоюродной. Подержишь мою фату!

— Хорошо, — согласилась Труди. — Подержу.

И моргает, совсем как Флосси.

— А ты, Флосси… Ты будешь мамой жениха, вот!

Я добрая, подумала Регина. Я не то что Труди. Быть мамой жениха даже лучше, чем двоюродной сестрой невесты. Словно услышав ее мысли, Флосси радостно заулыбалась. Конечно, это лучше!

Мальчишки уже поделили, кто кем будет. Регина не возражала. Только Густава-драчуна, который упрямился и кричал, что он пират, она назначила коком. Зачем ей пираты на свадьбе? А кок на корабле — главный человек. Так папа говорит, а папа все знает. Густав очень-очень захотел быть коком. Регина на всякий случай повторила волшебные слова — и, войдя во вкус, определила трех девочек в «дальние родственницы». Ей понравилось, как это звучит: «дальние родственницы». По-взрослому, честно-пречестно.

Никто не возражал.

Месяц назад папа прилетел в отпуск и повел жену с дочкой на живой концерт, в филармонию. Мама опасалась, что Регина запросится домой, но Регина не запросилась. Она сидела и слушала. И даже почти не разговаривала. Всего один раз громко спросила: почему дядя с палочкой ни на чем не играет? Это фейная палочка? Папа ей шепотом объяснил, что дядя — ди-ри-жер. Он тут главный. Управляет оркестром, как папа — кораблем, и палочкой показывает, кому как играть.

Дядя ди-ри-жер Регине очень понравился. Она спросила у мамы: бывают ли тети ди-ри-жеры? Мама на нее зашикала, но все-таки ответила: бывают. Регина сразу решила, что, когда вырастет, станет тетей ди-ри-жером. Будет командовать музыкантами.

— Свадьба!

Она ди-ри-жи-ро-ва-ла детьми, а дети, слушая ее, управляли куклами. Вот жених с невестой выходят к гостям. Гости хлопают в ладоши, поздравляют, дарят подарки. Мама жениха приглашает всех за стол. Кок-Густав перечисляет всякие вкусности: шоколадное мороженое, земляничное мороженое, мороженое-полифрукт, пирожные с цукатами, с кремом, с орешками куна-куна, с мангориновой глазурью…

А потом Ник вдруг взял ее под руку. Как взрослую тетю. Как… невесту! Он смотрел на нее по-особенному, как папа на маму, и сопел тоже по-особенному. И все дети выстроились в точности, как куклы, и поздравляли их с Ником, и…

На миг Регина растерялась.

Ник заплакал.

3

На площадке раздался плач. Сгустив сферу, воспитательница убрала стены кабинета и усилила фронтал с приближением. На все это у нее ушло не более двух секунд.

Ник Зоммерфельд в испуге пятился от Регины ван Фрассен. Малыш рыдал, размазывая кулаками слезы по лицу. Внезапно он бросился прочь — не разбирая дороги, бледный от паники. С размаху налетел на Густава; оба растянулись на аморт-ковролоне, Густав наугад ткнул кулаком, промахнулся…

«Кажется, не ушиблись», — машинально отметила Элиза.

Мгновением позже до нее дошла категорическая неправильность происходящего. Из детей лишь двое мимоходом покосились на упавших — и тут же отвернулись. Остальные вообще не обратили внимания на инцидент, поглощены игрой. Ник и Густав поднялись на ноги, улыбнулись, как если бы ничего не произошло, и деревянной походкой двинулись обратно. Ник больше не плакал. Густав — случай из ряда вон выходящий! — не желал продолжать драку. Сердце Элизы дало сбой и вдруг застучало, как движок на форсаже. Девушка поняла, что происходит, так ясно, с такой ледяной, обжигающей уверенностью, как если бы сталкивалась с нештатной ситуацией десять раз на дню. На деле же Элизе Солингер, кавалер-даме дошкольной педагогики, приходилось видеть нечто подобное «космической свадьбе» лишь в записи. Воспитателей предупреждали: вероятность очень низка — но не равна нулю.

Инструкции она помнила назубок. Систему — в аварийный режим. Заблокировать все выходы с площадки. Заблокировать двери в кабинете дист-контроля. Ни в коем случае не выходить к детям. Не позволить ребенку, кем бы он ни был и какой бы предлог ни выдумывал, войти к воспитательнице. Теперь — сенсор экстренного вызова. Элиза полагала, что ей никогда не придется им воспользоваться…

Правый верхний сектор голосферы налился ядовитой зеленью.

— Дежурный службы Т-безопасности слушает.

— Детский сад «Солнышко», университетский городок Роттенбург. Воспитатель Элизабет Солингер. Ситуация 3-а! Повторяю: ситуация 3-а!

— Я слышу вас, госпожа Солингер. — Изображение не проявилось. — Успокойтесь. Продолжайте наблюдать за происходящим. Сейчас я подключусь к вашему инфо-каналу. Меры безопасности приняты?

— Да.

Элиза постаралась взять себя в руки. Голос срывался, в нем звучали слезы. Что подумает о ней дежурный? Она, кавалер-дама с магистерской степенью, истерит, как девчонка-первокурсница…

— Я заблокировала площадку.

— Вы все сделали правильно. Специалист уже вылетел к вам. Будет на месте через двадцать минут. Ждите. Сами ничего не предпринимайте. Действуйте строго по инструкции. Дети не выглядят измученными? Истощенными?

— Нет.

— Приступы типа эпилептических?

— Да что вы!

— Я — ничего. Так как насчет приступов?

— Нет.

— Если начнутся, задайте вентиляционный режим «колыбель». Повторяю: «колыбель». Это поддержит их.

— Хорошо.

— Что сейчас делают дети?

— Играют.

— Во что?

— В свадьбу. На космическом корабле.

— Жених, невеста, гости? Экипаж с поздравлениями?

— Да. Вы скорее… я прошу вас…

— Не волнуйтесь. Все будет в порядке. Следуйте инструкциям.

— Я…

— Спасибо за оперативный вызов.

И дежурный отключился, хотя Элизе больше всего на свете хотелось, чтобы в акуст-линзе продолжал звучать этот спокойный, располагающий к себе голос. Он прав: инструкции писали знатоки кризисных ситуаций. Значит, осталось уведомить заведующую — и ждать. Великий Космос! Ждать целых двадцать — уже девятнадцать — минут… Как ни банально это звучит, они показались девушке вечностью. Умение сохранять хладнокровие, не в силах что-либо предпринять, не числилось среди многочисленных достоинств Элизы Солингер.

Кусая губы, она до рези в глазах всматривалась в «свадьбу». Ни одна свадьба не вызывала у нее такого живейшего интереса. Должно быть, когда Курт наконец решится подарить ей кольцо и они пойдут под венец, счастливая невеста при каждом шаге будет вздрагивать, озираясь по сторонам. Кто вокруг? Кто этот священник? Кто эта женщина, мать Курта? Человек ли? Кукла?

Своей ли волей Курт отвечает: «Да!»?

Кто стоит за происходящим? Семнадцать малышей. Ника она исключила сразу. Кто из шестнадцати? Труди? Регина? Явный лидер сегодня. Слишком явный… Из ангара к детям подкатила автотележка с соками. Все принялись угощаться. Кто вызвал тележку? Густав? А может, всем заправляет тихоня Франек? Одиннадцать минут. Проклятая чернохвостка! Заливается, как ни в чем не бывало. Хоть бы уже заткнулась наконец! Дежурный сказал: все будет в порядке. Десять минут. Скоро приедет специалист. Девять с половиной. «Пусть все обойдется! Пожалуйста!» — шепотом попросила девушка, сама не зная — кого.

Много лет спустя Элиза ван Деникен, в девичестве — Солингер, баронесса дидактики, мать троих детей, выросших и даже подаривших Элизе внуков, найдет в архивах Роттенбургского информатория голографические снимки воспитанников «Солнышка». Будет там и печально запомнившаяся ей группа, за три дня до «космической свадьбы». Баронесса ван Деникен просидит, разглядывая детские лица, далеко за полночь. Густав Вольф, Регина ван Фрассен, Ник Зоммерфельд, Гертруда Шпильман, Маргарита Речицки…

«Все в порядке?» — спросит Курт, седой и грузный.

Да, кивнет она.

«Иди спать. Тебе завтра рано вставать…»

Во сне Элиза увидит свадьбу. И проснется с криком — ей почудится, что сердце остановилось, и кровь не течет по жилам, и нет ни души, ни памяти, ни чувств, потому что биомеханической кукле ничего этого не надо.

4

Экстренный вызов застал Фердинанда Гюйса в аквапарке.

В глубине уединенного грота он самозабвенно целовался с Агнессой. Кажется, все-таки с Агнессой. У Гюйса была отвратительная память на женские имена. Зато все остальное у него было — лучше некуда. Хоть в горах, хоть на гравиплане; хоть в кастрюле с супом, приди Гюйсу блажь затащить красотку туда. Обнявшись, они зависли в сапфировой толще воды, превратились в четвероногое, двухголовое существо. Чтобы головы оставались над поверхностью, парочка, шевеля ногами, волнообразно изгибалась в такт. Движения более всего напоминали соитие. Гюйс не сомневался: до этого тоже дойдет. Но, разумеется, не в гроте.

Приличия надо соблюдать, как бы ни хотелось безумств.

Они познакомились четверть часа назад, в бассейне для прыжков. Загорелая девчонка закрутила с соседней вышки двойной оборот, войдя в воду почти без всплеска. Гюйс оценил. Дождавшись, пока смуглянка вынырнет, он ответил тройным винтом. Нырять Фердинанд учился на Сякко, у ловцов прыгающих жемчужниц, и до сих пор не забыл этого искусства. Вне сомнений, девчонка заранее положила на него глаз. Из купальника выскакивает, лишь бы обратить на себя внимание.

Что ж, он не против подыграть.

Гюйс знал, какое впечатление производит на женщин. И без стеснения пользовался преимуществами, какие дала мать-природа. Красавец-атлет (нечего хмыкать!) с фигурой античной статуи (да-да!..) и взглядом эстрадного магнетизера. Ему было сорок, но редко кто давал Гюйсу больше тридцати.

— Классно прыгаешь! — подольстилась смуглянка.

— Ты тоже. Я аж залюбовался.

Даже сквозь загар было видно, как зарделись ее щеки.

— Да ну, пустяки… Ух ты! Эмпат?

Только сейчас девушка разглядела татуировку на крыльях носа Гюйса — «визитную карточку» ментала-ларгитасца. По характеру узора специалист легко определил бы, кто перед ним: эмпат, телепат или психир. Но специалисты плавали в других омутах.

— Подымай выше! — рассмеялся Фердинанд. — Телепакт.

Не все знали, что это сокращение означает: «телепат активный». Девица, судя по ее реакции, знала. Или прикидывалась сведущей.

— Вау! Класс! Я — Агнесса.

— Красивое имя.

«Эта банальность никогда не вызывает возражений», — подумал Гюйс.

— А как зовут тебя?

— Фердинанд.

— Тоже ничего. Давай синхрон прыгнем?

— Какой?

— Два оборота. Я передний, ты — задний. Без разбега.

— По хлопку?

— Ага! Хлопок — твой.

— Договорились.

Они поплыли к вышкам, выбрались из воды и принялись карабкаться на самый верх. Гюйс по опыту знал: реакция на татуировку ментала делит женщин на два ярко выраженных типа. Одни мгновенно закрывают все ворота, как крепость при виде вражеского авангарда, и спешат ретироваться под любым благовидным предлогом. Другие с восторгом распахивают глаза, словно двери — настежь, и…

Дальше бывает по-разному.

В том, как будет развиваться знакомство с Агнессой, он не сомневался. Известно, какие слухи о телепатах ходят среди экзальтированных дамочек. «О-о, это чудо! Он же все угадывает. Любое желание, любую прихоть! Мы с ним такое вытворяли!..» По большей части любительницы острых ощущений сами себя в этом убеждали. Редкий ментал нарушал запрет, снимая пси-блок во время любовных игр. Но Фердинанд не спешил разубеждать своих многочисленных партнерш.

Грех лишать женщину приятных иллюзий!

Они замерли на краю досок. Гюйс видел: Агнесса ждет команды. Он дважды взмахнул рукой: внимание! готовность! — и на третьем взмахе хлопнул себя ладонью по бедру. В воду они вошли одновременно: редкий случай для несработавшихся партнеров. Агнесса ему положительно нравилась. Вынырнув, оба, не сговариваясь, поплыли через бассейн наперегонки — и встретились под мини-водопадом, смеясь и отфыркиваясь.

— Здорово!

— Ага!

Через пять минут он знал о ней все, и даже больше. Студентка первого курса, факультет молекулярной биологии; живет в общежитии. Прилетела из Циммерберга, с другого полушария Ларгитаса. Ей восемнадцать, прыжками в воду увлекается со школы… Агнесса тараторила без умолку. Гюйс на мгновение ослабил блок, с осторожностью карманника скользнув в разум девушки. Насчет возраста могла и соврать, а с малолетками связываться — себе дороже! Нет, правда: совершеннолетняя…

Через десять минут они оказались в гроте.

5

Запястье пронзил электрический зуд. Сработал биосенсор связного имплантата. Проклятье! Как не вовремя…

Он с сожалением оторвался от губ Агнессы.

— Извини, срочный вызов.

— Что? Зачем?

— Требуется моя помощь.

Девушка не обиделась. Напротив, в глазах ее читался восторг. Еще бы! Едва познакомилась с телепатом, и тут же — ЧП! Настоящее приключение! Ее новый парень спешит на помощь терпящим бедствие…

— А можно мне…

— Нельзя.

— Жаль…

Похоже, отметил Гюйс, она из тех, кто любит немножко грубости.

— Свяжись со мной вечером. Или завтра. Номер запомнишь?

— Да!

Он действительно хотел увидеться с ней еще раз. И сопроводил последовательность цифр и букв легчайшим, как пух, внушением. Пусть номер отпечатается в памяти Агнессы. А уж связаться с ним или нет — ее выбор.

Без крайней нужды Гюйс старался не нарушать Закон о допустимых пси-воздействиях. Доказать подобное нарушение — даже в пси-суде! — проблематично, но закон есть закон. Выскользнув из грота, он, словно глиссер, устремился к краю бассейна. Сел на бортик, активировал связь в приват-режиме, переведя левый, наномодифицированный хирургами-офтальмологами глаз на «фасеточное» восприятие.

В одном из раскрывшихся секторов возник Т-дежурный.

— Детский сад «Солнышко». Первичная активация. Захват группы.

— Ребенок?

Вопрос был не праздный. Случалось, накатывало и на взрослых. Три года назад учительница химии на контрольной по углеводородам спонтанно превратила весь класс в отличников. Первый случай прорыва в двадцать девять лет. Ночью перед контрольной она потеряла девственность. Специалисты говорили, что это ни при чем, но Гюйс-то понимал…

— Да.

— Возраст?

— 5–6 лет.

Он поморщился. Самый непредсказуемый возраст. Ментальная мощность скачет кузнечиком; понимания — ноль. Плюс азарт, упрямство, резкие смены настроения… Придется попотеть. Хорошо еще, у совсем малышей прим-активация встречается редко. Прошлой осенью был уникальный случай: купировали трехлетку. Вот где кровавый кошмар! Втроем еле справились, чтоб не вывихнуть сопляку мозги…

— Объект установлен?

— Нет.

— Ладно, разберусь на месте.

— Оптимальный маршрут — в навигаторе твоего мобиля. Включай автопилот. Расчетное время в пути — 13 минут 32 секунды.

— Что там сейчас происходит?

— Дети играют. Всей группой.

— В войну?

«Только бы не война», — взмолился Гюйс. И вопль его души был услышан.

— В свадьбу.

— Картинка есть?

— Есть.

— Давайте. На меня, и в параллель — на приемник мобиля.

— Сделано.

Вихрем он влетел в раздевалку. На душ времени не оставалось. Скоростная сушка. Тридцать секунд. Фен. Укладка номер три. Минута. Сойдет. Пока горячие потоки воздуха приводили в порядок его кудри, в трех фасетках левого глаза Гюйса разворачивалось дубль-действо. Дети и куклы. Куклы и дети. Куклы и… куклы.

Кто из семнадцати?

Невеста?

Жених?

Капитан лайнера?

На заднем сиденье мобиля, вспомнил Гюйс, лежат подарки — купил племяннице на день рожденья. Сегодня крошке Виктории исполнилось шесть лет. Букет «звоночков»-гладиолусов в вегетативной упаковке, наноконструктор «Семейное счастье» и набор интерактивных пупсов. Исключительно кстати! До вечера, если все пройдет гладко — суеверный Гюйс дернул себя за кончик носа, чтоб не сглазить удачу, — он успеет купить Виктории новые подарки. И уж поверьте, выберет те, что подороже! А расходы запишет в графу «служебные» — пусть Т-шники компенсируют.

На бегу натягивая футболку, он нырнул в мобиль, который при виде хозяина предупредительно поднял дверцу. Палец ткнулся в папиллярный детектор защиты. Приборная панель мигнула, вторично опознав хозяина. Автопилот. Развертка изображения.

— Поехали! Площадка заблокирована?

— Да, — отозвался дежурный. — Воспитательница действовала строго по инструкции.

— Хорошо.

За окнами мелькали, утопая в зелени, жилые коттеджи. Надвинулась плексаноловая громада спорткомплекса. Сверкнуло, отразив солнце, зеркало водохранилища. Вскоре зона рекреации осталась позади. Прямо по курсу выросли университетские корпуса. Дорога ушла влево. Редкие мобили прижимались к обочине, уступая дорогу спортивному «Вег-Шнеллеру» Гюйса. Именно для таких случаев машину телепата оснастили системой «приорити», которая сейчас «горланила» на третьем уровне оповещения.

Включать экстрим-четвертый Гюйсу еще не доводилось.

Мобиль затормозил у ворот из металлопласта, стилизованного под старинное литье. Листья, цветы, короны и единороги складывались в причудливый орнамент. За такими воротами просто обязан стоять замок со спящей челядью, принцессой и драконом! Готов ли ты, храбрый рыцарь Фердинанд, столкнуться с живой химерой — принцессой и драконом в одном лице? Как усмирить чудовище, не повредив ребенку, если они оба — суть одно?

Это вам не копьем махать, господа хорошие!

Сказочным рыцарям было не в пример проще. Мой меч — твоя голова с плеч! Или жаркое из рыцаря, если не повезло. В детском саду этот героический номер не пройдет. Все участники сказки должны не просто остаться в живых. Ни царапины, ни ссадины; ни остаточного неврозика — шрама, зудящего на дождь до глубокой старости…

Эй, рыцарь! Справишься?

По обе стороны от ворот тянулась голографическая стена крепости, увитая натуральным виноградом. Лозы держались на подпорках, спрятанных в голограмме. Створки ворот разошлись сами, со зловещим скрипом. Вооружившись подарками, Гюйс двинулся по дорожке в глубь парка.

Здесь.

Воздух, насыщен стеклистыми нитями, едва заметно колебался. Блокировка площадки. Силовое поле. Пакет с подарками и букет перекочевали в левую руку. Гюйс извлек из кармана универсальный ключ — по долгу службы он всегда носил его с собой, — коснулся сенсора, и мерцание померкло.

Ключ имел ряд дополнительных функций. В частности, в него был встроен мини-татуатор — для экспресс-татуировки свежевыявленных менталов. Гюйс ощутил периферийную бурю чувств: волнение, миг изумления, испуг, надежда… Воспитательница. Ключа она не заметила, вот и удивилась: как незнакомец прошел через блок-поле? Судя по яркости эмоций — молоденькая. И впечатлительная.

Познакомиться?

Потом. Сейчас — работа.

— Поздравляю новобрачных! Извините за опоздание: мой катер потерпел аварию в поясе астероидов. Мне пришлось сражаться с хищными флуктуациями! Я разорвал их на части голыми руками. И вот я здесь! Со мной — подарки молодым…

— Подарки! Это мне! Я — невеста!

Конопатая девчушка сорвалась с места и вприпрыжку помчалась к Гюйсу, нарочно задержавшемуся на краю площадки. Больше никто из детей не обернулся. Даже «жених», которому по идее тоже полагался подарок. Фасеточный наноглаз телепата уже передавал в службу Т-безопасности изображение бегущей девочки.

«Объект определен. Проведите идентификацию».

6

Вызов застал Анну-Марию на собрании Ученого совета.

Запястье правой руки, на котором она носила коммуникатор, оформленный под гранатовый браслет, слегка покалывало. Значит, кто-то незнакомый. Вызовы мужа сопровождались приливом тепла; родителей и дяди — мягким поглаживанием. Рабочие — вибрацией разного рода. Она давно научилась по ритму, словно по стуку чужого сердца, различать: коллеги, проректор, факультетский секретарь…

— …в заключение вышесказанного ходатайствую от имени факультета о переводе на казенный кошт таких студентов-инопланетников, как Лела Шахиан, Томаш Новак, Бат Каллерво, Ю Чен… индекс успеваемости… 3-я ступень ассимиляции…

Доклад герцога Раухенбаума вчера согласовали на кафедрах. Чистая формальность — огласить список инопланетников, чей талант и упорство позволили им прорваться в святая святых, в систему обучения Ларгитаса, сделав первый шаг к виду на жительство, а там, если хватит усердия, и к гражданству.

— …также ходатайствую о выделении стипендии Буче Ионеску и Гвидо Доминго… 4-я ступень ассимиляции…

Анна-Мария сжала пальцы в кулак. Откликаясь, коммуникатор создал объемный иллюзатор размером с коробочку для обручальных колец. Кулак сжался плотнее — переработка речи абонента в текстовый вариант. Не хватало еще, чтобы в унисон с докладом герцога вдруг раздался бас налогового инспектора, решившего обсудить с графиней нюансы ее декларации, или мерзкий фальцет адвоката Штейнеров, обслуживающего древний спор об участке земли над Тихой… И все-таки кому она понадобилась, да еще без отлагательств?

Что-то с дочерью?

— …передать в Королевский совет ходатайство о присвоении кавалерских титулов, дающих право на гражданство Ларгитаса, студентам-инопланетникам, с отличием закончившим магистратуру…

И, неприятным контрапунктом вторя баритону Раухенбаума, побежали слова в дымке иллюзатора:

«Говорит представитель службы Т-безопасности, старший инспектор Фрейрен. Срочно явитесь в детский сад «Солнышко». Повторяю: срочно явитесь…»

Сперва Анна-Мария не поняла и разозлилась. Что значит: срочно? Она не девочка, чтобы срывать ее с места. Злость была броней, принявшей на себя первый удар. Осознание беды, явившись следом, уязвило не так остро, как могло бы.

Т-безопасность. Детский сад.

«Что с Региной?» — обработал коммуникатор беззвучный вопрос хозяйки. Умному аппарату хватило еле заметных колебаний голосовых связок.

«Ваша дочь в безопасности. Ее здоровью ничего не угрожает».

«Буду в «Солнышке» через полтора часа. У меня заседание».

«Повторяю: срочно явитесь в детский сад. Индекс требования: А-164/ЗР».

Анна-Мария вздрогнула. Впервые — сильная, самостоятельная женщина — она пожалела, что Тео нет на Ларгитасе. Мужа она видела редко: отпуски, когда Теодор прилетал к семье, да с десяток кратких внеплановых визитов. Все остальное время корвет-капитан ван Фрассен — в звании его повысили прошлой зимой — проводил на «Громобое», в районе дислокации эскадры. Графиня привыкла жить одна. Любила она мужа по-прежнему, но страсть утихла, вписавшись в график: радость встреч и спокойствие разлук. Измен со стороны Анны-Марии не было, хотя поводы имелись. Наука, дочь; университет. 2-я Государственная премия за «Границы контактов»…

Ограничения определяют рамки отношений.

Ограничения гарантируют физическую и эмоциональную безопасность.

Ограничения связывают идеалы с реальностью.

Ограничения позволяют выразить негативные чувства без страха перед возмездием.

Ограничения — основа стабильности и состоятельности.

И вот: внезапный удар по мироустройству. Тщательно выстроенная система ограничений — крепость, в которой заключалось счастье графини ван Фрассен, — дала трещину. Кажется, жизнь подбросила еще одно непредвиденное ограничение. Индекс, названный инспектором, позволял встать и публично прервать доклад Раухенбаума. Нет, это лишнее.

«Вылетаю. Скоро буду».

Пальцы легли на сенсоры коммуникатора.

«Вынуждена покинуть заседание, — послание адресовалось Беате Трайден, факультетскому секретарю. — Проблемы с дочерью. Извинитесь за меня перед герцогом. Мое мнение вам известно; если что, озвучите. Разрешаю воспользоваться моей карточкой для голосования».

Спускаясь в лифте, она гнала прочь холодную, липкую мысль:

«Что я скажу Тео?»

Анна-Мария чувствовала себя виноватой.

7

— А почему на свадьбе не играет музыка?

— Музыка! Музыка! — захлопала в ладоши Регина.

Бравурный «Марш первооткрывателей», грянув из акуст-линз, ввел в замешательство не только Гюйса. Регина тоже сморщила носик:

— Не такую! Танцевательную!

Марш сменился модным вальсонетом «Вернись ко мне».

— Другую! — Девочка, рассердись, топнула ножкой. Танцевать вальсонет она не умела. — Веселую!

С третьего раза эстет-компилятор угадал: на площадку выплеснулся зажигательный ритм «синт-вэйва», щедро сдобренный раскатами тубароллы. Регина запрыгала, ликуя. Остальные дети сонно переминались с ноги на ногу. На лицах их начало проступать недоумение.

Рано!

Нельзя рвать связи так резко.

— Танцуют все! — провозгласил Гюйс, подавая пример.

— Все, все! — поддержала Регина.

«Я не враг тебе. Не соперник. Мы играем вместе. Ведь правда, дитя? Ты не против, если дядя тебе чуть-чуть поможет?»

Дети задвигались живее, лица их просветлели. Продолжая выплясывать вокруг Регины, Гюйс открылся сильнее. Раскинул «сигнальную сеть», проникая в сознание детей, накрывая группу колпаком личного пси-восприятия. Всех, кроме Регины. Этот танец ты пропустишь, крошка. Если ты почувствуешь присутствие дяди Фердинанда там, где никого чужого быть не должно, — дело пойдет насмарку.

Ох и наплела, дурища!

Трудно держаться на грани, не сбрасывая до конца шелуху. Не впускать в себя калейдоскоп чужих образов. Не проваливаться в изнаночную реальность, где — зеленые холмы, шелест олив, звуки флейты. Видеть, слышать, чувствовать. Расплетать, распутывать сиреневые нити… лозы… щупальца… Осторожно! — не дерни, брат, не повреди. Вливай по капле умиротворение… память о веселой игре, где все было здорово, но ты утомлена, дитя мое, и друзья твои утомились, и нежные подруги, и пора отдохнуть… скоро тихий час…

На какой-то миг он все же провалился.

Холмы — от горизонта до горизонта. Бугрится мышцами шкура спящего зверя. Зеленая шерсть травы идет волнами. Стонет земля от страсти под ласками ветра. Выгорела бирюза небес над головой. Налилась прозрачностью — до звона, до Одурения. Пляши, Фердинанд Гюйс! — красавец-мужчина, атлет в венке из одуванчиков. Темно-синяя кожа. Смеющийся взгляд. Длинные пальцы музыканта.

Мохнатые ноги козла.

Не бывает таких ног. Даже у модификантов. И кожа его на самом деле — светлая. Но это не важно. Шелестит, шепчет в дремоте олива. Вторит шелесту флейта из черного дерева, с костяным мундштуком. Быстры пальцы Гюйса. Ласково дыхание. Неистощимо вдохновение. Нежится флейта под его поцелуями. Волшебным кольцом, воронкой над утонувшей ладьей кружится хоровод нагих юношей и дев, обступив флейтиста. И лишь одна, соперница, отойдя в сторонку, ласкает свою — другую! — флейту.

Это ее хоровод. Это она зачаровала всех. И не шелесту оливы вторит флейта Гюйса, но мелодии златокудрой девы. Она здесь хозяйка.

Хозяйка, да?

Дыши со мной, хозяйка. Пляши со мной, хозяйка. Спеши за мной, хозяйка.

Сыграем колыбельную на два голоса?

— …гости устали, малышка. Мы ведь здорово потанцевали?

— Здорово! — зевая, соглашается девочка.

— Гостям надо отдохнуть. И жениху с невестой нужен отдых.

— Ага…

У нее слипаются глаза.

— На космическом корабле очень строгий распорядок.

— Знаю… мой папа — капитан…

— Твой папа — капитан, он тебе рассказывал. На корабле тихий час. Гостям пора спать. И команде пора спать. И жениху с невестой…

Он легко подхватил ее на руки. Вздох, улыбка, и Регина уже крепко спала.

От корпуса к ним бежали воспитатели.

8

В детском саду ее не пустили к дочери.

— К детям нельзя, — пряча глаза, сказала дежурная. — Тихий час.

— Я настаиваю!.. Нет, я требую!..

— Извините. У меня распоряжение заведующей.

Пунцовая от стыда за то, что приходится отказывать матери, она лично встретила графиню у входа, хотя могла бы ограничиться интер-связью. На лице дежурной, укрыт за газовой вуалью смущения, читался восторг. Она уже предвкушала, как станет рассказывать о происшествии: мужу, приятельницам, соседям; свяжется с мамой, отдыхающей на водах в Трепте…

Дежурная еще не знала, что именно произошло. Но душой чуяла: это оно, условие для ее личного языкатого счастья. Необходимое и достаточное.

— Баронесса Риттенгоф ждет вас.

Кипя от возмущения, Анна-Мария прошла в кабинет заведующей. С баронессой Риттенгоф — наедине просто Гретой — они были если не подругами, то добрыми знакомыми. Грета защищала свой титул у герцога Раухенбаума. Талантом ее обделили, зато упрямства в небесной канцелярии отвалили на десятерых. Легкая на ногу, пухлая хохотушка, она зубами выгрызала диссертацию по особенностям детской ценольбологии, проводя на кафедре больше времени, чем иная сладкоежка — в кондитерской.

— Мне очень жаль, — вместо приветствия сказала баронесса.

Она сидела за столом, глядя на затемненную сферу. Словно там, в глубине, затаился кто-то влиятельный и подозрительный и было важно не скомпрометировать себя. Все остальное — знакомство, симпатия, сплетни за чашечкой кофе — подождет до лучших времен.

— Я хочу видеть дочь, — ответила Анна-Мария.

— Да, конечно. С ней все в порядке.

— Я хочу видеть дочь. Немедленно.

— Покажите ей дочь, — ответили из сферы.

— Игровая площадка № 3, — без возражений приказала заведующая.

Покрытие окна, выходящего в парк, приобрело матовый блеск. На нем, как на экране, проявилось изображение: безвольно свесив руки, стоят куклы-биомехи, по ковролону разбросаны игрушки, в углу проектор держит остаточную иллюзию стола, накрытого для праздника. Под столом была на скорую руку сооружена постель. Гидроматрас, белая простыня, подушка — смешные уголки в виде гномиков в колпачках; пестрое одеяльце…

Маленькая Регина спала, вольно раскинувшись. Девочка улыбалась во сне. Что-то в ее лице изумило, если не сказать — испугало Анну-Марию. Но графиня никак не могла сообразить, что именно. Нервы, подумала она. Проклятые нервы.

— Я буду жаловаться, Грета. Ребенок спит на игровой площадке? Это нарушение всех правил. Поверь мне, у тебя будут крупные неприятности.

— Ее скоро заберут, — пожала плечами заведующая. — Мне бы не хотелось, чтобы они пришли за ней в спальню. Кто-нибудь из детей может проснуться, начнутся вопросы…

— Я же просил вас, — брюзгливо сказали из сферы. — В конце концов, нельзя же так, в лоб… Госпожа ван Фрассен, это я связывался с вами. Старший инспектор Фрейрен, к вашим услугам.

Затемнение ушло. Всю сферу занимала голова: бритая наголо, с мощным, слегка вдавленным у висков лбом. Инспектор Фрейрен походил на профессионального борца. Только глаза ему достались из другого набора — черные, масляные глазки хитреца.

— Не будем ходить вокруг да около, госпожа ван Фрассен. У вашей дочери проявились способности активного телепата. Случай успешно локализован без последствий. Наш специалист явился вовремя…

— Не уверена, — перебила его заведующая. Пальцы баронессы Риттенгоф барабанили по краю стола, словно она подсчитывала убытки на калькуляторе. — Я еще буду выяснять насчет последствий. Не хватало, чтобы родители подали иск на «Солнышко».

Инспектор пропустил этот спич мимо ушей.

— Полагаю, графиня, ваша дочь проспит не меньше суток. Естественная реакция на стресс, не волнуйтесь. На ее здоровье это не скажется. Сейчас в «Солнышко» приедет наша транспортная служба. Самым бережным образом ребенок будет перевезен в специнтернат «Лебедь». Это рядом, на берегу Земляничного озера. Когда девочка проснется, ее встретят опытные педагоги. Успешную адаптацию я гарантирую. Шок исключен. Насколько я знаю, ваша дочь не раз ночевала в детском саду?

— Мою дочь зовут Регина, — огрызнулась Анна-Мария.

— Извините. Повторяю вопрос: Регина ночевала в «Солнышке»?

— Да. Мой муж — военный. Большую часть времени он проводит вне Ларгитаса. А у меня много работы. Иногда приходится задерживаться в университете допоздна. «Солнышко» рассчитано на круглосуточный вариант по просьбе родителей…

— Очень хорошо. Значит, Регине не впервой просыпаться вне дома. Мы подберем успокаивающую обстановку. Вы сможете посещать ее когда угодно. Разумеется, учитывая расписание занятий. Завтра я пришлю вам все необходимые документы. Заверите их своей подписью, и все будет чудесно.

— А если я не соглашусь? — спросила Анна-Мария.

Ей остро захотелось, чтобы Тео стоял рядом. Все ограничения ведут к счастью. Но есть ограничения, ведущие к счастью общества вопреки счастью индивидуума.

— Вы согласитесь. Вы — умная женщина.

— И все-таки?

— Вам неизвестны последствия вашего упрямства?

Известны, подумала Анна-Мария. Мужа отправляют в отставку. Меня увольняют из университета. Обоих лишают ларгитасского гражданства. Закон о правах и свободах, раздел VI, статья 28. На семейный счет в банке падает кругленькая сумма — компенсация за причиненные неудобства. В почтовый ящик приходит уведомление: согласно действующему законодательству семье ван Фрассен предписывается оставить Ларгитас в двухнедельный срок. Ваше имущество будет отправлено за казенный кошт на адрес, указанный вами. До того ваше имущество находится под охраной государства… гарантируем неприкосновенность и неотчуждаемость…

Ни одна ларгитасская колония их не примет. С другой стороны, Ойкумена велика. Корвет-капитана с радостью возьмут на службу где угодно, от захолустного Сеченя до столичного Хонгра-Ши. Графиня ценольбологии превратится в доктора социологических наук, профессора в Национальном университете того же Хонгра-Ши. Регина быстро забудет родину, окунувшись в новую жизнь. Дети с легкостью привыкают к новому, в отличие от взрослых…

— Мне известны последствия, — сказала Анна-Мария. — Я соглашусь.

— Чудесно, — засуетилась, потирая руки, заведующая. Казалось, баронесса Риттенгоф только и ждала этих слов. Сказанное возвращало подруге весь статус, каким та обладала до досадного инцидента с дочерью. — Душенька, я так рада! Великий Космос, я и помыслить не могла, что Региночка… она всегда была особенной девочкой! Воспитательницы отмечали…

— Ваш муж извещен, — перебил баронессу Фрейрен. — Уверен, сложностей не возникнет. Формальности мы уладим до конца недели. Завтра, часам к двенадцати, прошу вас подъехать в «Лебедь». Я буду ждать вас в кабинете директора. Хотите, я напишу письмо ректору? Вам с легкостью дадут отгул. Да хоть академический отпуск!

— Не надо, — отказалась Анна-Мария. — Я сама договорюсь.

На экране, до сих пор транслирующем игровую площадку, спала маленькая девочка. Под иллюзорным столом, в окружении кукол. Улыбалась во сне. Человек и куклы, подумала Анна-Мария. Прикажи человек, и биомехи с легкостью трансформируются в кого угодно: жених с невестой, палач с жертвой…

— Все наладится, — сказал инспектор Фрейрен. Он был опытным специалистом, за его плечами маячил не один разговор с родителями таких вот Регин. — Все, что вы сейчас придумываете, госпожа ван Фрассен, все, чем пугаете себя — ерунда. Нелепость. Я бы посоветовал вам гордиться.

Анна-Мария кивнула:

— Я горжусь.

Только сейчас она поняла, что испугало ее в лице дочери. Крылья носа Регины покрывала сложная татуировка. Надо сказать, девочку это не портило.

— Хорошенькая… — невпопад умилилась заведующая.

Контрапункт

Регина ван Фрассен

(из дневников)

«Он читает мои мысли! — вздрагиваешь ты, видя татуировку на носу собеседника. — Он знает мои тайны! Роется в грязном белье, вытаскивает скелеты из шкафов, лезет в тайники…»

Но если спросить, что это значит — читать твои мысли, — каждый ответит по-разному. Ты полагаешь, что твои мысли — текст, подобный книге. Твоя жена убеждена, что мыслит картинами, достойными отдельной галереи в Национальном музее живописи. Ваша дочь считает, что ее мысли — страсти и чувства. Твой отец видит свою личность как болтуна с длинным языком, доносчика, который за его спиной взахлеб рассказывает следователю: кто, что, с кем и сколько раз.

Твой брат… друг… начальник… соседка, наконец.

Почтовый ящик могут взломать. Квартиру — ограбить. Подберут код к банковскому счету. Залезут в карман. Украдут идею. Но должно же быть в мире что-то, не доступное никому, кроме тебя? Запечатанное, закрытое на сто замков; твое — и только. Кому они нужны, твои мысли? Куцые, примитивные, россыпь стекляшек, мнящих себя бриллиантами. И все-таки…

Телепат — это покушение на собственность.

А значит, на миропорядок.

Глава 2

Зоопарк отменяется

1

— Ух ты! Это лес?

— Нет, это под водой. Кораллы и всякие… Забыла, как называются.

— Красиво…

— Ага. Я такие на Террафиме видела. На морской экскурсии.

— Класс!

Странное дело: Регина совсем не завидовала Линде. Ну ни капельки! Честно-честно. А все потому, что Линда не задавалась. Да, ей целых шесть с половиной лет. И ведь не хвастается! Просто рассказывает интересное. Про варварскую планету Террафиму, где работают ее папа с мамой. Про инорасцев, которые там живут и почти как люди. Про экскурсию.

Много про что.

А еще Линда здорово рисовала. Она могла рисовать и рассказывать одновременно. И не сердилась, когда Регина заглядывала ей через плечо. Сама Регина точно бы рассердилась! Вот Линда тычет кисточкой в один цвет-сектор на палитре, в другой, в третий. Кисточка становится трехцветной. Высунув язык от усердия, Линда крутит настройку. Красная, желтая и зеленая полосочки сплетаются «косичкой». «Косичка» похожа на фруктовую конфету «Угадай-ка!». Такую конфету надо лизать с разных сторон и угадывать: у какого цвета какой вкус. Выставив толщину кисточки, Линда погружает ее в куб из прозрачного «желе». Здесь она рисует подводный лес. Сперва кисточка выключена, и следа в «желе» не остается. Добравшись до песчаного дна — оно уже нарисовано, — новая подруга Регины включает кисточку и тянет ее вверх, ловко проворачивая в пальцах. Из дна вырастает новый красивый коралл.

Теперь добавить боковые веточки…

У Регины так не получается. У нее выходит размазня, похожая на кашу из радуги. Сперва Регина расстроилась, но потом нарисовала размазне два круглых глаза и заставила их моргать. Получилось очень смешно! Линда глянула, и на нее сразу напал хохотунчик. Они так хихикали, что у Регины живот заболел. С Линдой весело. Она все-все тут знает: за полгода выучила. Хорошо, что Регину с ней в комнате поселили! Теперь Регина здесь будет жить. Так сказали мама и дядя Фердинанд, тутошний воспитатель.

А еще сегодня прилетит папа…

— Твой папа — капитан?

— Ага! Он сегодня прилетит!

— Я знаю.

— Откуда?!

— Ты об этом очень громко подумала! — смеется Линда, и Регина тоже смеется.

— А твои папа с мамой за тобой прилетят?

— Через две недели. Они мне письмо прислали.

Тут Регине наконец стало завидно. Линде письмо прислали, как взрослой! А Регине никто еще не присылал писем. Надо папу попросить, чтоб он ей тоже написал. Потом, когда на свой корабль вернется. Папа, конечно, может и здесь, на Ларгитасе, ей письмо отправить. И мама может. Только это будет понарошку: зачем письма, если ты близко? А вот письмо с другого края Галактики, через гиперсвязь — это да!

Регина подошла к окну и стала елозить пальцем по стеклу, меняя прозрачность. Если сказать словами, окно послушается. Оно и пульта слушается. Но пальцем — интереснее! Вот «иней». Вот «роса». Вот «туман». А вот «невидимка» — тебя снаружи не видно, а ты все видишь…

Так лучше всего.

По спортплощадке слонялся дылда в шортах. Дылду звали Клод. Линда сказала, что ему целых пятнадцать лет! Покрасил шевелюру «апельсинчиком», и никто не запрещает, не ругается… Клод лениво стучал мячом по упругому покрытию площадки. Стукнет пару раз, поймает — и стоит, смотрит. Куда? — загадка. А то бросит мяч в кольцо, поймает — и снова стоит. Или бродит нога за ногу…

— Лин, сейчас каникулы?

— Ну да.

— Всех старших домой забрали?

— Ага.

— А Клод почему остался?

— Не знаешь? Ну да, ты новенькая. От Клода родители отказались.

— Как — отказались?!

Регина решила, что ослышалась. А может, Линда пошутила? Но Линда стала грустной-грустной, и Регина тоже стала грустной-грустной. Даже слезы набежали.

— Ну, я точно не знаю… Сказали, им такой сын не нужен.

— Как это — «не нужен»?! Какой — такой?

— Ну, такой, как мы. Интернатский.

Дядя Фердинанд говорил Регине, что «Лебедь» — особенный интернат. Для особенных детей. И она, Регина, тоже особенная. Только пусть не зазнается. Особенный — не значит лучше. Просто другой. Ей надо многому научиться. А вот чему… Дядя Фердинанд об этом тоже говорил, но Регина забыла. Может, Клод зазнался? Плохо учился?

И поэтому папа с мамой от него отказались?

Регина попыталась представить, как это может быть. Как ее мама и папа от нее отказываются. Не хотят с ней разговаривать. Отворачиваются. Не дарят игрушек. Не пускают ее домой. И она остается совсем-совсем одна в интернате. Бродит по площадке, как Клод, бросает в кольцо дурацкий мячик. Смотрит в никуда. Долго-долго…

Она едва не расплакалась. Но вовремя вспомнила, что мама была у нее вчера, а сегодня прилетает папа. Он обещал повести ее в зоопарк — смотреть на химерок и голубых шиншилл! А к Клоду никто не прилетит. Никто не поведет его в зоопарк. Не купит ему мороженое… Регине стало очень-очень жалко Клода. Даже если он зазнавался и плохо учился — это неправильно! Ей захотелось сказать взрослому парню что-нибудь хорошее. Чтобы он перестал грустить и улыбнулся. Или подарить что-нибудь.

Только Регина не знала — что.

Клод внезапно повернулся и уставился на Регину. Девочка знала: он не может ее видеть. Окно снаружи непрозрачное. Она нарочно так сделала. Но Клод смотрел, будто все видел. А потом бросился прочь, словно за ним, щелкая клыками, гналась дикая химера. Регина проводила его взглядом, вздохнула и решила, что никогда-никогда не станет зазнаваться! И учиться будет лучше всех. И вообще, у нее самые лучшие в мире папа и мама. Они от нее ни за что не откажутся!

Мелодичный перелив клавинолы накрыл комнату.

— Младшая группа приглашается в четвертую комнату на первом этаже, — сообщила информателла таким таинственным голосом, что Регине сразу захотелось бежать в четвертую комнату. — Занятия начнутся через пять минут. Если вы не знаете дорогу, громко скажите: «Галочка-выручалочка, отведи меня куда надо!» Перед вами возникнет зеленая птичка-указатель. Идите за ней. Повторяю: младшая группа…

«Ну вот, — подумала Регина, — в садике я была в средней группе. А тут — снова в младшей». Она совсем уж собралась обидеться, но передумала.

— Давай «галочку» вызовем? — заговорщицким шепотом предложила Линда.

— А ты разве дороги не знаешь?

— Знаю. Но с «галочкой» интересней!

2

А потом была физкультура. Воспитатель дядя Руди со смешной фамилией Физрук все время повторял: дети, не ленитесь! Наклоняться — до земли. Приседать — тоже до земли. Когда стали прыгать, Регина ждала, что Физрук скажет: «До неба!» Нет, промолчал. Приседания и наклоны Регина не любила, но честно старалась. Она ведь сама себе обещала, что будет учиться лучше всех. Интересно, физкультура — это тоже «учиться»? Надо спросить у кого-нибудь. Только не у дяди Руди, он строгий.

Лучше у дяди Фердинанда.

Наприседавшись, они бегали в лабиринте. Это было здорово. Если б еще похожий на кузнечика Лайош не толкался, пытаясь всех обогнать. Но у него не получалось: лабиринт был узкий, и Лайош только всем мешал. Наконец он нашел хитрый поворот и с криком: «Я первый!» — нырнул туда. В итоге дурачина Лайош выбрался из лабиринта последним. Потому что заблудился и долго кружил по коридорчикам.

Все запыхались и раскраснелись. Дядя Руди стал учить, как правильно дышать, чтоб не запыхиваться. Поначалу ни у кого не получалось, а когда стало чуточку получаться, в небе загудело. С присвистом.

— Всестихийник! — закричал маленький Карл.

Он и правда был маленький — ниже Регины. За это его дразнили Карликом, и Карл обижался.

— Сюда летит!

— Садится!

Одна Регина ничего не кричала. Она сразу поняла, что это прилетел папа!

Оливковая капля рухнула с неба, стремительно увеличиваясь в размерах. На миг она зависла над площадкой перед воротами — и плавно, как пушинка, опустилась на приемное покрытие. Двигун всестихийника в последний раз свистнул — и умолк. Скользнула вверх, скрывшись в корпусе, пилотская дверь. И на землю легко спрыгнул молодцеватый офицер в парадной форме корвет-капитана ВКС Ларгитаса.

— Папа!

Регина сорвалась с места и, напрочь забыв, как правильно дышать, вихрем помчалась к воротам. Физрук, не препятствуя, проводил ее одобрительным взглядом. Мысленно он поставил девочке «отлично» по бегу на средние дистанции. А беречь дыхание со временем научится. Малышня загалдела, и преподаватель, глянув на часы, махнул группе рукой: свободны!

Да что там малышня! Рядом, словно сбросив плащи-невидимки, образовалась неразлучная парочка заклятых подруг: биологичка Дорис и математичка Вивиан. Две соперницы за мужские сердца. Рыжее пламя против иссиня-черного водопада. Буря и натиск против ленивой грации. И ни дня — друг без друга, над чем недоумевали все, включая интернатского психолога.

Теодор ван Фрассен перебросился парой слов с охранником, который вышел к нему из павильона. Охранник кивнул, будто встретил старого знакомого, — и отступил в сторону. Вот тут бравый корвет-капитан взял и наплевал на честь мундира, достоинство офицера, строевой шаг и прочую дребедень. Сорвав с головы фуражку, он взмахнул ею, как птица — крылом, завопил на дикарский манер и на третьей космической скорости ринулся навстречу дочери.

Казалось, кое-кто сейчас сам пойдет на взлет не хуже всестихийника.

— Папа!

— Ри!

Подхватил, закружил, завертел! Регина визжала от восторга, пока папа не остановился. А там еще немножко повизжала, про запас. Прижалась к чисто выбритой, но все равно чуточку колючей папиной щеке. Щека пахла одеколоном и… Космосом! А если бы кто-нибудь спросил девочку, как, по ее мнению, пахнет космос, она бы, не раздумывая, ответила: «Папой!»

— Да ты выросла тут без меня!

— Да! До неба!

— Как тебе в «Лебеде»? Нравится?

— Очень! У меня новая подруга, Линда! Мы с ней в одной комнате живем. Она веселая и рисует лучше всех! Но я тоже научусь. Линда! Это мой папа!

Разумеется, Линда не заставила звать себя дважды.

— Здравствуйте…

— Привет, Линда! Я — папа Регины. Дядя Теодор, можно просто Тео.

— А я знаю! Вы капитан!

— Да ты всезнайка…

— А вы прямо из космоса прилетели?

— Прямым ходом! А знаете ли вы, девчонки, что я вам привез?

— Что?!

— А вот что!

Жестом записного фокусника капитан извлек из фуражки две открытки-голоролика. На одной «Громобой» входил в звездную систему, пересекая пояс астероидов. В лучах светила вокруг корабля, словно друзы хищных драгоценностей, сверкали острые обломки камней. Из-за края открытки выплывал бок планеты-гиганта, весь в охристых разводах. На другой, сколько хватало глаз, раскинулась лиловая туманность — разметанная давним взрывом, подсвеченная изнутри. Приглядевшись, на ее фоне можно было увидеть темный шарик — погасшую звезду-карлика.

— Ух ты!

Регина щелкнула ногтем по открытке, и картинка пришла в движение.

— Реальные съемки. С разведзондов. Одну тебе, Ри, другую — Линде.

— Мне?! Спасибо, дядя Тео!

— Пошли знакомиться с остальными?

— Пошли!

Вернув фуражку на ее законное место, капитан взял девочек за руки. Чистая, ничем не замутненная радость окутала его, как сияющее облако. Радость искрилась пузырьками яблочного сидра, кружила голову и толкала на веселые безумства, от которых ван Фрассен с трудом удерживался.

«Сюда бы Анну-Марию! Вот оно, счастье! И без всякой ценольбологии. Ничего, наша графиня обещала к вечеру освободиться…»

— Папа, а мы полетим в зоопарк? Ты обещал!

3

Теодор ван Фрассен нашел Фердинанда Гюйса в столовой. Гюйс сидел за угловым столиком на учительской половине, задумавшись над выбором: шницель «экзотик» в имбирном кляре — или курица под ягодным соусом. В тот момент, когда чаши весов стали склоняться в пользу шницеля, над ухом, разрушая очарование момента, прозвучал сухой, привыкший командовать голос капитана:

— Я забираю дочку до вечера.

— Исключено, — ответил Гюйс раньше, чем понял, что краткость не всегда является матерью взаимопонимания, как бы ни доказывали это философы древности.

Капитан нахмурился.

— Вы не поняли, кавалер. Я обещал дочери повести ее в зоопарк. Мой всестихийник стоит на площадке. К вечеру мы вернемся. Преподаватель физкультуры сказал, что я должен переговорить с вами. Какие проблемы?

— Я не кавалер. Я барон синцименики.

— Синцименика?

— Наука о сосуществовании. Впрочем, оставим титулы. Извините, господин ван Фрассен. Мне искренне жаль, но ваша дочь не может покинуть территорию интерната. Во всяком случае, в ближайшее время.

— Почему?

— Таковы правила.

— Регина под арестом?

— Вы преувеличиваете. Садитесь, прошу вас.

Сесть капитан не спешил. Торчал столбом возле стола, разглядывал Гюйса, словно тот был диковинным музейным экспонатом. Белый мундир, орденские планки. Сокол на кокарде. Вызов в глазах. «Вставайте, барон Гюйс!» — читалось во взгляде ван Фрассена. Гюйс вздохнул украдкой. Нет, мы не поддадимся на провокацию. Мы не встанем. Иначе мы окажемся выше задиристого капитана на целую голову.

И это сразу обострит ситуацию.

В свою бытность на Сякко, еще надеясь получить диплом и уже догадываясь, что это — мираж, Фердинанд Гюйс много времени посвящал самокопанию. Изучал собственные комплексы, клал привычки под микроскоп, препарировал склонности… Куратор, старый хитрец Тераучи Оэ, который год убеждающий всех, что его заветная мечта — покой и трубочка с вишневым табаком, поощрял такое рвение. Старик давно понял, что скоро расстанется с учеником. Пожалуй, с первого семестра. Просто не спешил резать по живому, ждал, пока Гюйс сам вынесет себе приговор — еще один урок, прежде чем потерять друг друга из виду…

Самой неприятной из истин, добытых Гюйсом, было ясное, как рассвет над озером Курахара, осознание: да, я боюсь мужчин, подобных капитану ван Фрассену. И не потому, что он, пожалуй, способен закрутить пируэт-сальто лучше меня. Не потому, что в честной драке он сломает мне шею. Может быть, мое сальто лучше, и двигательные центры капитана, плюнув на честность, я захвачу быстрее, чем он — мою драгоценную шею. Все это ерунда. Павлиний хвост. Правда куда примитивней — боюсь, и рациональных причин для страха нет, и со страхом надо жить.

Он так привык жить с этим страхом, что они стали друзьями.

— Садитесь, капитан, — повторил Гюйс, вольным обращением, жестом и интонацией сокращая дистанцию между собой и отцом Регины. Он рисковал, но полагал это здоровой необходимостью. — Я должен кое-что вам объяснить. Не возражаете, если я закажу шницель? Я очень голоден.

— Заказывайте. — Ван Фрассен сел напротив.

В лице его сохранялось напряжение.

— Хотите есть?

— Нет.

— Пить?

— Вишневый сок.

— Хорошо.

Они перебрасывались скупыми репликами, как жонглеры — кольцами. В отдалении трепетала дробь барабанов: смертельный номер! Слабонервных просим удалиться! Гюйс улыбнулся, стараясь, чтобы капитан увидел в этом знак расположения. Богатое воображение — беда, право слово… Набрав на меню-панели код заказа, он дождался, пока в боксе доставщика объявится дымящийся шницель и стакан с соком, откуда предупредительно торчала соломинка. Беседы с родителями не были для Гюйса в новинку.

И все равно каждый раз он готовился к разговору заново. Помнится, папаша Рональда Хайне, краснорожий здоровила, кинулся в драку…

Пришлось обездвижить.

Нападение зафиксировал видеоблок. Хайне-старший, жаждущий судебного разбирательства, скис при виде интернатского адвоката.

— Я жду, — напомнил капитан, беря стакан.

— Скажите, — начал Гюйс, — вы в курсе, что значит слово «телепат»?

— За кого вы меня держите?!

— И все-таки я хотел бы, чтобы вы ответили.

— «Теле» — дальность. Действие на расстоянии. Телепат — человек, читающий мысли на расстоянии. Вы удовлетворены?

— Нет. Но об этом позже. Что значит слово «эмпат»?

— Человек, воспринимающий чужие эмоции.

Капитан мало-помалу закипал.

— И последнее: что значит «психопат»?

— Ждете, что я оскорблю вас? Скажу, что психопат — это вы? Не дождетесь. Психопат — человек с патологией психики. Теперь мы можем вернуться к моей дочери?

— Да. Именно теперь — можем и должны. Вы не ошиблись, капитан. «Пат» — патология. Вы из трех раз лишь единожды применили это верным образом. Эмпат — человек с чувственно-эмоциональной патологией. Телепат — человек с информационно-трансляционной патологией.

— К чему вы клоните?

— Вы уже поняли, к чему. Патология, капитан. Предмет этой науки — болезнь. Ее причины, закономерности развития, течение и исход. К примеру, у меня и в учетной карточке, и в удостоверении личности записано: «телепат». Это значит, что я неизлечимо болен.

Гюйс лгал. Собственно, он лгал во второй раз: сначала — попрыгунье Агнессе, когда отрекомендовался телепактом, и вот теперь — ван Фрассену. На деле в его удостоверении стояло: «синпат». Но вдаваться в классификационные тонкости при капитане? Нет, ни к чему. Еще решит, что собеседник из вредности хочет его запутать.

— Вы хотите сказать, что Регина больна?

От волнения рука капитана дрогнула. Льдинки прозвенели, шевельнувшись в темно-красной глубине. Ван Фрассен смутился, как если бы невпопад ударил в колокол. Уже лучше, отметил Гюйс. Враждебность уходит. На всякий случай он укрепил пси-блок, хотя в этом не было нужды. Если доблестный корвет-капитан решит, что Гюйс тайком копается у него в мозгах, — беседа закончится скандалом в кабинете директора.

— Да. Она больна, как я. Как другие учащиеся «Лебедя». Как знаменитый режиссер Монтелье. Как Белла Кнаух, офицер-координатор истребителя «Ловкач», без которой ВКС Ларгитаса проиграли бы битву при Траббане. Как жертвы погромов на Мондонге и Тире, где по ложному обвинению было вырезано больше семидесяти несчастных — таких, как я и ваша дочь. Плюс три сотни членов их семей.

— Что же делать? — тихо спросил капитан.

— Вот теперь вы начинаете понимать меня. — Шницель остыл, но Гюйс не спешил приняться за еду. Пауза играла против него. Зато вид еды на столе способствовал переводу беседы в мирное русло. — Добавлю, что талант — тоже патология. Отклонение от нормы. Регине надо научиться жить со своим талантом. Уживаться с ним без лишних проблем. И заново адаптироваться к обществу, состоящему из миллиардов норм. Вспомните, что младенцем она без стеснения ходила под себя. Вы сперва приобретали для дочери подгузники-утилизаторы, но мало-помалу приучили ее к туалету. Сейчас она чудесно обходится без подгузников. Я прав?

— Не знаю.

— Чего именно вы не знаете? — изумился Гюйс.

На миг пришло видение: Регина до сих пор носит подгузники.

— Я редко бываю дома, — пояснил ван Фрассен. — Служба ревнива. Наверное, я плохой отец. Я мало что знаю о ежедневных детских мелочах. Мы играли, это да. Я возил ее в Парк Сказок. На природу. В санаторий, к морю. Но подгузники… Когда она впервые попросилась на горшок, я был на маневрах. Или перегонял «Громовой» к новому месту дислокации. Как мне сказать ей, что мы не поедем в зоопарк?

Гюйс пододвинул шницель и отрезал кусочек. Гневный вояка превратился в удрученного отца, и это было неожиданно. Если ты настроился на долгую и продолжительную схватку… Он не сделает карьеры, думал Гюйс. Слишком тонкая натура.

— Я помогу вам. Регине надо привыкать к тому, что в ее жизнь вторглась уйма ограничений. Чем раньше она смирится, тем лучше. Вернее, безопасней. Вам еще очень повезло. Инцидент в детском саду мог закончиться трагедией.

— Трагедия? — вояка вернулся и прищурился с насмешкой. — Вы преувеличиваете.

— Ничуть.

— Она — ребенок!

— И тем не менее. Я бы мог рассказать вам, чем кончаются такие детские шалости. Но это займет слишком много времени.

— А вы покажите, — предложил капитан.

— В каком смысле?

— Вы же телепат. Создайте образ негативных последствий и транслируйте его мне прямо в голову. Это получится быстрее?

— Гораздо. Но мне требуется ваше разрешение.

— Письменное? Я готов.

— Достаточно устного. Наш разговор фиксируется. Не обижайтесь, весь интернат на контроле. Собранный материал используется при «разборе полетов». Общение с родителями — не самая бесконфликтная часть нашей работы. Итак, вы согласны?

— Да.

4

Роттенбургская служба новостей:

«Трагедией закончился день в детском саду «Солнышко». В результате захвата средней группы воспитанников телепатом-подавителем Региной ван Фрассен шестеро детей госпитализировано с нарушениями психики разной степени тяжести. Еще двое находятся в реабилитационном медцентре № 12 в состоянии крайнего физического истощения. Врачи говорят, что их жизнь вне опасности, хотя в обоих случаях возникла необходимость питательной капсуляции. К сожалению, мы не можем сказать ничего утешительного о тех несчастных, которые проходят курс лечения в пси-реанимации. По неподтвержденным сведениям, один из них, а именно Николас Зоммерфельд, сын советника Зоммерфельда, введен в состояние медикаментозной комы.

Завтра на Окружном кладбище состоятся похороны Элизы Солингер, воспитательницы «Солнышка». Не сумев вовремя опознать захват, Солингер вопреки инструкциям вмешалась в «черную свадьбу», как успели прозвать инцидент в Роггенбурге. Итогом действий воспитательницы стал конфликтный кризис ситуации. Для покойной госпожи Солингер, согласно заключению экспертов, это привело к острому инфаркту головного мозга с кровоизлиянием в зону инфаркта и желудочки мозга.

Графиня ван Фрассен утверждает, что ранее не наблюдала у дочери способностей…»

Репортаж с места происшествия на гиперканале «Интер»:

Из ворот детского сада выводят измученных детей. Дети улыбаются. Временами они начинают танцевать. Гертруда Шпильман, толстая девочка с косой до пояса, оживленно рассказывает о чем-то матери. На лице матери — ужас. Идущий за ними Фердинанд Гюйс несет на руках Николаса Зоммерфельда. Мальчик без сознания. По лицу Гюйса текут крупные капли пота. Видно, что причиной тому — не тяжесть ребенка. Временами губы мужчины шевелятся, словно он шепчет слова утешения. Мальчик на его руках вздрагивает, как от удара тока, но в сознание не приходит.

«Как уверяет нас Якоб Трессау, маркиз пси-хирургии, — сообщает репортер новостной группы, — предварительный осмотр позволяет констатировать наличие у двоих детей личностной злокачественной опухоли. Нам повезло, говорит Трессау, что диагноз вынесен на ранней стадии заболевания. Опухоли такого рода вполне операбельны, в особенности у детей. Метастазы, которые они дают в сектора базовой личности…»

«У тебя нет сестры!» — кричит мать Гертруды Шпильман. У женщины начинается истерика. Она хватает дочь за руку, не сдержавшись, бьет по лицу. «Нет! Нет! Никакой двоюродной сестры! Никакой свадьбы! Очнись!» Гертруда улыбается. На насилие она не реагирует. «Что ты, мама… ты просто забыла… мы женились на корабле, я держала ей фату…» Мать уводят подоспевшие медики, делая ей по дороге инъекцию успокоительного. Один из врачей остается с девочкой. «Я держала фату, — повторяет девочка. — Я взрослая. Я очень-очень взрослая». Врач кивает, не споря. «Это просто мама забыла, — извиняющимся тоном добавляет девочка. — Она у меня вечно что-то забывает. А я все помню… я вот ни настолечко не забываю…»

Улыбка Гертруды похожа на гримасу боли.

Отчет Якоба Трессау, маркиза пси-хирургии:

«…личностная опухоль Гертруды Шпильман показала инфильтрирующий рост. Зафиксирован пронизывающий эффект синапт-мембран и метастазирование ближайших воспоминаний. Захват псевдоличностью пограничных областей психики больной развивается скачкообразно. Продукты распада ложных реалий приводят к интоксикации базовой личности. Некроз в центре опухоли не позволяет нам медлить с проведением операции. Прошу разрешения, заверенного родителями больной…»

Докладная записка инспектора Фрейрена:

«К сожалению, служба Т-безопасности вынуждена отказать семье ван Фрассен в просьбе вернуть ребенка домой — и продолжить содержание их дочери под строгим карантином. Процесс первичного захвата, купированный ненадлежащим образом, привел к опасным последствиям. Подобно тому, как хватательный рефлекс побуждает младенца сжимать кулачок, телепатические способности Регины ван Фрассен побуждают ее к неосознанному спонтанному подавлению психики окружающих. При первом же конфликте, имеющем место или вымышленном, девочка оказывает давление на сознание конфликтующего. При этом индекс виктимности захваченного растет с угрожающей быстротой, превращая человека в потенциальную жертву.

Попытки вернуть ситуацию в естественное русло, чтобы перейти к Т-обучению, успехом не увенчались. Держать Регину ван Фрассен на «Нейраме-4», подавляя кси-ритмы мозга, можно лишь в рамках обычного срока. Иначе мы рискуем довести ребенка до каталепсии…»

5

— «Нейрам-4»? — спросил Теодор ван Фрассен. — Что это?

С Нейрамом у капитана возникла всего одна, очень странная ассоциация. Так звали лидер-антиса расы вехденов — с точки зрения граждан Ларгитаса, муравьев в человеческом обличье. Нейрам Саманган, существо, способное переходить из материальной в волновую форму. Какое отношение имеет антис к Регине?

— Это не то, что вы думаете.

Поймав нервный взгляд капитана, Гюйс обругал себя за двусмысленность фразы. И заторопился, желая успеть, прежде чем собеседник закроется, огородится конфликтом, как крепостной стеной:

— Я не читал ваших мыслей. Прошу прощения за неудачный оборот речи. «Нейрам» — кси-контроллер четвертого поколения. Вы наверняка слышали — его применяют к телепатам-преступникам по вынесении приговора…

— Опять неудачный оборот речи? — мрачно поинтересовался капитан.

Сейчас он даст мне в морду, понял Гюйс. И ошибся. Сам того не предполагая, он расположил ван Фрассена к себе. В юности, стесняясь маленького роста, капитан до икоты завидовал таким высоченным красавцам, как этот телепат. Даже борьбой пошел заниматься, чтобы при случае показывать, кто в доме хозяин. Борьба быстро отошла на второй план, уступив место батутеннису, но это не важно. Зная за собой давний комплекс, Теодор ван Фрассен при виде мужчин, подобных Гюйсу, с крайней осторожностью давал волю чувствам. А вдруг комплекс врет? Вдруг предвзятость рождает агрессию? Когда десять минут назад капитан давил на Гюйса, он скорее играл роль разъяренного отца, чем и впрямь негодовал.

И волновался, что телепат быстро раскусит игру.

Серия эпизодов, транслированных Гюйсом в его мозг, лучше всякого объяснения убедила капитана: в «Лебеде» знают, как уберечь дочь от невпопад проснувшегося дара. Флотская дисциплина тоже подсказывала, что глупо бодаться со стеной. Телепат не врал, демонстрируя, что могло бы быть, но, к счастью, обошло Регину стороной. Он, пожалуй, даже не преувеличивал. Между эпизодами имелись зазоры, куда ринулась фантазия ван Фрассена. Капитан с легкостью дорисовал еще с десяток трагических последствий, одно хуже другого, — и решил не усердствовать в самоедстве.

Минуло, и возблагодарим судьбу.

— «Нейрам» прошлых поколений срезал пики у кси-ритмов мозга. Это исключает возможность эмпатической и телепатической активности. К сожалению, «Нейрам» угнетает интранейрональный метаболизм… Не буду мучить вас терминологией, капитан. Если приговор обрекает телепата на имплантацию «Нейрама-2», это не назовешь: «отделался легким испугом». Сейчас вы скажете, что ваша дочь — не преступница, что держать ее на «Нейраме» бесчеловечно. Даже не стану спорить. Скажу лишь, что контроллер 4-го поколения — практически безопасен…

Гюйс говорил, не давая ван Фрассену вставить и слово. По памяти зачитал инструкцию к «Нейраму-4». Объяснил, что имплантация контроллера в височную кость — безболезненна и безопасна. Что аппарат насильственно подавляет кси-ритм только в экстрим-ситуации, когда пики демонстрируют активное телепатическое действие. В остальное время «Нейрам-4» просто сглаживает опасные моменты, подобно тому, как инъекция успокоительного снимает стресс. С аппарата транслируется отчет о деятельности мозга, и в случае возникновения проблемы на место выезжает эксперт службы Т-безопасности.

Гюйс говорил, говорил…

— Это для постоянного ношения? — перебил его капитан.

— Нет, что вы! Довольно скоро вы сможете взять дочь в зоопарк. Или домой, на выходные. Пройдет время, и вы даже полетите с ней в отпуск. Вот тогда и пригодится «Ней-рам-4», как гарантия безопасности. Ношение до трех недель не причиняет вреда носителю. Замечу, что попытка извлечь контроллер самостоятельно чревата коматозным состоянием. Зато наши специалисты и установят, и снимут аппарат без малейших негативных последствий.

— И так всю жизнь?

Гюйс рассмеялся:

— Нет. Только в детстве, когда нельзя дать гарантию безопасности окружающих от ребенка-телепата. В программе обучения есть курс социальной адаптации. Собственно, я и читаю этот курс. Все выпускники «Лебедя», прежде чем получить аттестат, сдают зачет. В личном деле ставится пометка: «Социально адаптирован». После этого имплантировать им «Нейрам» можно лишь по решению суда.

— Закажите мне еще сока, — попросил капитан.

Взяв стакан, он залпом выпил половину.

— Не надо сообщать об этом матери Регины. Во всяком случае, сейчас. Это реально?

— Конечно, — согласился Гюйс. — Считайте, что у нас был чисто мужской разговор.

Капитан встал:

— Я пойду. Извините, если был груб. Как-нибудь выкручусь с зоопарком. Я видел девочку, с которой поселили Регину. Славная девочка. Я бы не сделал лучшего выбора. Она как солнышко. Рядом с ней тепло.

— Линда Гоффер, активный эмпат. Очень высокая мощность. И золотой характер. У нее «дырчатый» блок, часть эмоций прорывается наружу. — Гюйс умолчал, что это он велел подселить Регину к Линде, рассчитывая на «теплый» фон. — С годами научится контролировать по всему периметру. Нарастит скорлупу…

— Ну и жаль, — вздохнул ван Фрассен. — Всего доброго.

— До свидания. Если возникнут вопросы — обращайтесь без стеснения.

И Гюйс вернулся к давно остывшему шницелю.

6

Регина сидела на задней парте и дулась. Даже то, что сидит она в самом настоящем классе, как самая настоящая школьница, ее не радовало. Гримасы взрослой жизни оказались скучнее гримас клоуна в цирке. Еще недавно ты спешила вырасти, чуть ли не за уши себя тянула, чтобы ходить в школу, а сегодня мечта сбылась — и что? Ничего особенного. Подумаешь, парты! Ничем не лучше «скучалок» в садике. Только спинки на три такта регулируются. И голосфера из хитрой штучки выскакивает. Сенсоры пупырышками… А это что? Ух ты! Можно менять цвет парты! И наклон…

Увлекшись, Регина забыла, что дуется. Жаль, конечно, что ее не отпустили в зоопарк. Но папа обещал подарить ей кристалл «Чудеса природы». Интерактивная экскурсия по шести лучшим зоопаркам Галактики! Два — морских: «Акулы-убийцы Кемчути» и «Терракотовая бездна». А вечером папа прилетит еще раз, вместе с мамой!

— …заходи, Клод.

В дверь боком протиснулся знакомый дылда в шортах. Кажется, парень не вполне понимал, зачем Гюйс его позвал.

— Если кто еще не знает, это Клод Лешуа. Он учится в «Лебеде» семь лет, и лично я доволен его успехами. Сейчас я доверю Клоду ответственное задание. Он расскажет вам — о вас. О нас. О таких, как мы. Регина, перестань, пожалуйста, играть с настройками. Клод будет говорить о важных вещах. Их надо знать. Карл? Линда? Лайош? Да, я в курсе, вы уже это слышали. Но вам придется слушать одно и то же много раз, чтобы лучше запомнилось. Клод! Ты помнишь первые занятия по социальной адаптации?

— Ну…

— Забыл, что ли?

— Ничего я не забыл…

Клод вытащил руки из карманов шорт — и уставился на собственные ладони, не зная, куда их деть. Кто-то из детей хихикнул. Гюйс сам еле сдержал улыбку.

— Сможешь провести вступительную лекцию?

— Ну…

Слово «лекция» ввергло Клода в ступор.

— Это означает да или нет?

— Я попробую, учитель Гюйс.

— Начинай. Если что, я помогу.

Гюйс ушел в конец класса, где и присел рядом с Региной. Это было необходимо. Чувствуя близкое присутствие взрослого — учителя! — девочка собралась и навострила уши. Клод же прошелся от двери к окну, заложив руки за спину. Он явно подражал кому-то из преподавателей.

Мне, сообразил Гюйс.

— Кто такие менталы? — без предисловий спросил Клод у детей.

Восемь заинтересованных взглядов уперлись в парня лучами прожекторов. Если дети и слышали это слово, значения его не знал никто.

— Ага, — с удовлетворением констатировал Клод. — Тупицы. Зеленые прыщики. Извините, учитель Гюйс. Я больше не буду. Так вот, менталы — это мы. «Лебедята». И наши учителя. Учитель Гюйс, например. Физрук Абель. Змея с Черепахой… Извините, учитель Гюйс. Я хотел сказать: учительница биологии Хейзинга и учительница математики Турман. Опять же директор, госпожа Хокман…

Парень быстро сообразил, что перечень всех менталов интерната займет полдня.

— Короче, менталы — это телепаты и эмпаты. А еще…

Клод запнулся.

Поймав взгляд парня, Гюйс еле заметно покачал головой. Не надо, мол. Рано. Ограничься сказанным. Змея и Черепаха, надо же… Гюйс знал этот анекдот — про речную переправу и женскую дружбу. И мог оценить точность прозвищ рыжей Дорис и брюнетки Вивиан. Даже по темпераменту сходится…

Переспав с обеими, Гюйс имел возможность сравнивать.

— Телепаты и эмпаты бывают разные. Но об этом позже. А пока: кто такой телепат?

Клод замер в ожидании ответа. Класс молчал, чуя подвох. «Телепат — человек с информационно-трансляционной патологией», — сказал кто-то, похожий на капитана ван Фрассена, в мозгу Гюйса.

— Он мысли читает! — наконец пискнула Регина.

— В целом, правильно. Но есть телепаты, которые не только читают чужие мысли. Они еще и могут передавать свои. А кто такие эмпаты?

Линда ткнула пальцем в сигнальный сенсор. Над головой девочки вспыхнул изумрудный нимб.

— Да?

— Эмпаты чувствуют чужие чувства. И могут делиться своими.

— Какие чувства, например?

— Ну… когда весело… Радость, вот! Или когда грустно… еще страх…

— Очень хорошо.

От похвалы Линда расцвела. В класс словно ворвался запах цветущей сирени. Дети засмеялись, маленький Карл хлопнул в ладоши. Да и сам «учитель» Клод изменился — заблестели глаза, исчезла скованность движений. После урока скажу ему, напомнил себе Гюйс, что спортлагерь «Лиман» подтвердил путевку учащегося Лешуа. Выезд во вторник, с утра. Без сопровождения. Без «Нейрама-4». «Голяком», как шутят в интернате.

В лагере есть наш человек, он проконтролирует.

О том, что путевка — еще один тест на социальную адаптацию, он говорить Клоду не собирался. Как и о том, что в сотый раз отправил письмо семье Лешуа. Ненавижу фанатиков, подумал Гюйс. Если бы не устав их общины, если бы не упрямый, как бес, пастырь, когда-то пострадавший от телепатов и предавший «врагов» кромешной анафеме…

— А теперь подумайте, что получается… Вот эмпат испугался или загрустил. И все вокруг тоже стали бояться. Или грустить. Это хорошо или плохо?

— Плохо…

— Плохо! Я не люблю грустить…

— А мне бояться не нравится…

— Вот! Вам это не нравится. А другим людям? То-то же! Еще подумайте: вам понравится, если кто-то станет подслушивать ваши мысли?

— Нет!

— Нет!

— Пусть только попробует! Я ему ка-ак дам по лбу…

— Вот себе и дай! Ты вчера у меня в голове копался!

— Ничего я не копался…

— Копался! Я знаю!

— Ну, капельку… ты ж «Сказки Гуся» спрятала, а я не знал куда…

Прыщики, подумал Гюйс. Зеленые. Клод прав. Неизвестно заранее, что за цветок «вылупится» из такого бутона. Зато я знаю точно, как из наивных, «малышастых» уроков по социоадаптации вырастает университетский курс лекций по прикладной синцименике. На Хиззаце, в Академии имени его высочества Пур Талелы XVI, куда меня пригласили для участия в конференции, маститые академики пялились на мой татуированный нос — и заваливали вопросами, пытаясь найти брешь в ларгитасской адапт-системе.

В принципе можно было свести татуировку на время пребывания в Академии. Это разрешено. Вне Ларгитаса мы не обязаны «светиться». Я так и не смог объяснить ученым мужам, что татуировка — не знак принадлежности к гетто. Скорее — знак касты, профессии; метка силы. Они не понимали. Они думали — клеймо.

Вот ведь дураки, а еще академики…

Нигде, говорили они, нигде в Ойкумене, кроме Ларгитаса и его колоний, телепат не обязан выделяться. Права человека, говорили они. Свобода, говорили они. Ценности демократии. И статуя Пур Талелы милостиво взирала на подданных с высоты постамента, соглашаясь. Ваша система ограничений, якобы ведущая к счастью общества и индивидуума, говорили они. Ваша наукратия, помешанная на ученых титулах. Кавалер вместо адъюнкта, барон вместо приват-доцента, виконт-доцент, герцог-профессор (ординарный профессор, поправлял их Гюйс); Совет королей физики и математики, политики и ноотехники, имеющих право вето на законы, принимаемые парламентом…

— Тихо, тихо! После урока разберетесь!

Гюйс уловил в голосе Клода собственные интонации. Парень вошел в роль. Это хорошо. Умение сохранять «инфослепки», чтобы «одевать» личностный «манекен», — один из козырей Леуша. Ему бы еще индивидуальность подразвить… Опасность, вечно подстерегающая телепасса: слишком легко делать чужое — своим.

Волосы покрасил, придурок.

— Вот видите: чуть что, сразу в лоб. — Клод выдержал паузу, чтоб дошло до каждого. — Поэтому нам всем нужно держать блок. Кто знает, что такое блок?

Зеленый нимб вспыхнул над головой Лайоша:

— Это защита. Как броня у генерала Ойкумены.

— А зачем нам броня?

— Чтоб мысли из головы не вылетали.

— В целом, верно. Но защиту надо ставить в двух направлениях: наружу и внутрь.

— И эмпатам тоже?

— И эмпатам. Кто скажет зачем?

Молодец парень, подумал Гюйс. Раскручивает детей на вопросы. Заставляет думать, отвечать, вертеть соображалкой. Из него выйдет толковый учитель… Впрочем, не стоит бежать впереди звездолета.

— Чтоб чужой страх не залетал!

— И эти… Эмопции!

— Эмоции. Просто одним больше нужно защищаться изнутри, а другим — снаружи. Потому что все — разные. С разными способностями.

Гюйс уловил легкое касание, исходившее от Клода. В нем крылся вопрос: продолжать? Классификацию, да? Не усложняй, ответил Гюйс. В дебри не лезь. Исходящие до сих пор даются парню с трудом, отметил он. Плохой контроль моторики при посыле. Все силы и внимание уходят на само действие.

Погоняем на факультативе.

— Телепаты и эмпаты бывают активные и пассивные. Пассивные считывают чужие мысли или чувства. Активные — передают свои. Вы уже знаете, кто из вас — кто?

— Карлик — пассивный!

— Сам ты карлик! Я выше тебя вырасту!

— Это еще что? — нахмурил брови Клод. — Ты, малявка… Лайош, ты зачем его дразнишь? Рад, что вымахал, кузнечик? Ты у меня допрыгаешься!..

Лайош сгорбился, вжавшись в парту. «Ой! Сейчас как даст по шее!» — явственно читалось в позе «кузнечика» и без помощи телепатии.

— А у меня папа тоже не высокий, — вдруг сказала Регина. — Зато он капитан! Целым корветом командует. Понял, Карл? А знаешь, как он в батутеннис играет? Лучше всех!

— Ага, — кивнул Карл. — Я тоже буду капитаном! А пассивным — не буду!

Едва оттаяв, он снова насупился.

— Ну, это не выбирают. Это от рождения. Как цвет волос…

Клод вспомнил, какого цвета его собственные кудри, и смутился.

— Клод прав. Наши способности — от рождения. Но пассивный телепат не хуже и не лучше активного, — пришел на выручку Гюйс, вставая. — Например, активный телепат не может так глубоко проникнуть в чужие мысли, как пассивный. То, что для телепакта — закрытая комната, телепасс читает, как запись в блокноте. А внешнее хватает с лету! Сильному телепассу нужен мощный блок. Верно, Клод?

— Угу, — буркнул Клод Лешуа, телепасс с предельной глубиной проникновения.

В свое время, пока парня не научили блокироваться наглухо, он чуть не рехнулся. Чужая информация днем и ночью ворочалась в его мозгу. Призрачные голоса, зыбкие картины — лишая сна и разума, растаскивая личность, как мозаику, на кусочки. Клод тонул, задыхался, шел на дно. Родители, колонисты с Фараджа, полагали это бесовским искушением. И лечили постом, молитвами, бичеванием…

К счастью, «Лебедь» успел вовремя.

Контрапункт

Регина ван Фрассен

(из дневников)

Жестокость — изнанка обиды.

Ненависть — изнанка слабости.

Жалость — изнанка вгляда в зеркало.

Агрессия — тыл гордыни.

Теперь возьмем все это — плюс многое другое, — разделим на бумажные жребии, бросим в шляпу, встряхнем, хорошенько перемешаем и начнем тянуть билетики в другом порядке. Думаете, что-то изменится? Ничего подобного. От перемены мест слагаемых, даже если слагаются не числа, а чувства…

Банальность — изнанка мудрости.

Глава 3

Флейта и нож

1

— Номер вашей машины? — спросил охранник.

— 174-НР-45, — ответил капитан ван Фрассен. — Всестихийник модели «Луч».

Охранник кивнул и подошел к сенсорной панели. Глубокий старик, он двигался медленно, с предельной осторожностью. Словно ждал, что с минуты на минуту в ржавом механизме его тела хрустнет и сломается какая-нибудь важная деталь. Кожа лица и рук, открытых до локтя, чуть-чуть мерцала в сумраке «дежурки» — число допустимых сеансов омоложения этот человек исчерпал. Один из тех, подумал капитан, кто не мыслит себя без работы. Охрана платной городской стоянки — синекура для трудолюбивых старцев. Здесь легко — и гораздо быстрее — справился бы автомат.

Но куда в таком случае девать ветеранов?

— Славная модель, — мосластые пальцы охранника с силой тыкались в сенсоры. Казалось, от напора зависит: дойдет вызов до машины или нет. — Хоть в космос скачи! А, кэпс? Охота в космос, да?

Далеко, в глубине углового ангара, проснулся автопилот капитанского всестихийника. Сейчас, подчиняясь команде, откроются ангарные двери. Еще минут пять, и машина, обработав запрос на маршрут, вырулит к выезду со стоянки. Можно немного поболтать со стариком. Скрасить время дежурства.

Фамильярное обращение «кэпс» кое-что подсказало ван Фрассену.

— Если честно, неохота.

— Командировка? Академия?

— Я в отпуске. Жена, дочь…

— Уважаю. Семья — это правильно. Это по-мужски.

— Неделю как прилетел. Еще и не виделись толком.

— Ничего, кэпс. Реже видят — крепче любят. Я-то знаю…

— Вы где служили?

Старик подбоченился:

— 2-я гвардейская штурмовая. Истребитель «Ловкач».

— Пилот?

— Канонир расчета плазматоров. Дослужился до корпорала.

— Битва при Траббане?

— Было дело…

«Завидуй, сопляк!» — читалось во взгляде охранника.

— Награждены?

— «Звезда Славы». И «Знак за ранение» золотой степени.

Капитан присвистнул. «Золото» давали за утрату конечности или потерю зрения.

— Подлатали, — ухмыльнулся старик. — В лазарете свое дело туго знают. Вырастили лапу, как новенькую. Повезло, что вообще живым вернулся. Сколько наших легло под Траббаном…

Он угрюмо хохотнул и поправился:

— Над Траббаном. Батарею сменить, кэпс?

— Не надо, спасибо, — отказался ван Фрассен. — У меня динамическая гематрица. До конца отпуска хватит.

Тень упала на лицо старика.

— Гематрица? Дрянь-липучка. Вот скажи мне, кэпс, как солдат солдату…

Капитан пожалел, что затеял этот разговор. Шесть гематриц — от пяти со скидкой — он приобрел на Лулле, в энергетическом супермаркете «Шарон и сын». Не слишком патриотично, зато выгода налицо. На таком питании двигун «Луча» тянул, как зверь.

— Чья техника лучшая? Наша, ларгитасская. Чьих патентов в Ойкумене, как дерьма? Опять же наших. Звездолеты-вездеходы, клиники-заводы — везде мы впереди. Неокерамика, металлокварц; плексаноловое литье. Да хоть сушилку для волос возьми, или там маникюрный прибор… Наука! А где она, наука? — здесь, на Ларгитасе…

Охранник погрозил ван Фрассену пальцем.

— И спрошу я тебя, кэпс: доколе? Что же наши короли физики-химии себе думают? На чем наша чудо-техника ездит и летает? На гематрицах? На «гирляндах Шакры»? На вехденских аккумуляторах? Шестеренки, выходит, у нас свои, лучшие, а недолюди нам эти шестеренки крутят. Позор! Стыдоба…

— На своем тоже летаем, — вступился капитан за родину. — Термояд, кавитазмы… Установка Тора-Хаусмана. Вакууматор, наконец. Думаю, в самом скором времени…

Старик вздохнул.

— Вот и я так думал. В скором, значит, времени. Оглянулся: нет его больше, времени. Кончилось. Прошла жизнь. «Звезда Славы» есть, а жизни нет. Огарочек! — пыхтит, коптит… Думаешь, тебе подфартит? Доживешь? А пока, гори оно синим пламенем, на гематрице полетаю. Пусть мне гематр, компьютер двуногий, из задницы энергию достает…

К воротам, сигналя, подъехал «Луч».

— Извините, тороплюсь, — соврал ван Фрассен. — В другой раз…

Забираясь в кабину, он спиной чувствовал осуждающий взгляд охранника. Казалось, не кто иной, как корвет-капитан Теодор ван Фрассен, лично виноват в том, что расы энергетов далеко обошли техноложцев — даже таких просвещенных, как ларгитассцы, — во всем, что касалось производства энергии. Это он, корвет-капитан, в далеком прошлом дал брамайнам и вехденам, вудунам и гематрам совет отказаться от возможностей науки, презреть мощь человеческого разума — и двинуться животным путем эволюции, выращивая способность организма к энергетизации, как звери холодных климатических зон отращивают длинную шерсть и мощный слой подкожного жира. Это он, виновник всего на свете, включая дрейф галактик, большинством голосов постановил на Совете Галактической Лиги считать всех обитателей Ойкумены равными в правах, независимо от гражданства, происхождения и взглядов на прогресс человечества.

Ну и ладно, подумал капитан. Буду виноватым.

Он велел машине закрыть дверь и погрузил руки в рабочую сферу управления, собираясь немедленно взлететь. Зеленый огонек вызова, вспыхнув на блоке коммуникатора, помешал взлету. Кто ищет разговора? Анна-Мария? Ван Фрассен договаривался с женой забрать ее от университета сразу после заседания кафедры, чтобы вдвоем отправиться в «Лебедь». Заседание еще не закончилось. Кто-то из интерната? Проблемы с дочерью?

Я становлюсь невротиком, обругал себя капитан.

— Кто? — спросил он, не спеша принять вызов.

— Вице-адмирал Рейнеке, — приятным голосом ответила информателла. — Дядя вашей жены. Соединить?

Прошлой зимой, в день, когда капитан-лейтенант ван Фрассен стал корвет-капитаном, Рейнеке Кровопийцу тоже повысили в звании, сменив адмиральскую приставку «контр» на «вице». Буквально через месяц новоиспеченный вице-адмирал сдал командование 3-й Локанской эскадрой преемнику — и отбыл на Ларгитас в качестве заместителя начальника академии Генерального штаба.

Эскадра приняла уход Рейнеке с облегчением. Что вдвойне удивительно, сам вице-адмирал был доволен.

С возрастом он стал сентиментален, насколько сантименты вообще могут быть свойственны «военной косточке», отягченной скверным характером. Закоренелый холостяк, не имея детей, всю любовь, таившуюся в мохнатом сердце Кровопийцы, Фридрих Рейнеке отдал Анне-Марии, своей племяннице, а позже — маленькой Регине.

Отблеск этих чувств падал и на капитана ван Фрассена. Честно говоря, капитан не знал: радоваться ему или опасаться? Это блестит краешек солнца на закате — или зарево пожаров на горизонте?

Он тронул сенсор приема.

— Здравия желаю, господин вице-адмирал!

— Без чинов, мой мальчик, — зарокотал в кабине могучий бас адмирала. — Попросту, по-семейному. Я уже в курсе всего, что случилось с нашей дочерью…

Нашей, отметил ван Фрассен. Нашей, значит, дочерью.

— И вот что я тебе скажу. — В адмиральском басе прозвенела сталь.

2

Сегодня их учили такому, такому! Регина чуть не прыгала от нетерпения. Когда же приедут мама с папой?! Она должна им рассказать! Сегодня их учили ПИСАТЬ ОТ РУКИ! Это как читать, только наоборот. Нет, не задом наперед, а… Ну, когда читаешь, слова из голокнижки забираются к тебе в голову и начинают там жить. А когда пишешь — ты сама эти слова делаешь!

Регина и не знала, что так можно.

Она привыкла, что слова надо говорить. Уником или интакт-центр их записывает, а потом можно хоть слушать, хоть читать буквами. Можно еще отправить кому-нибудь. А мама умеет диктовать молча. Даже губами не шевелит. У нее эти… голосительные связки работают. Уником их чувствует и все записывает, как если б мама вслух говорила. Регина, когда вырастет, тоже так научится. Это все взрослые умеют.

Но писать от руки — совсем другое дело!

Учитель Альбрехт походил на летний одуванчик: сам тоненький, как стебелек, а голова большая, круглая и в белом пуху. Это потому что он совсем старенький. Линда сказала, ему сто четырнадцать лет! На стене в классе висел экран. Не голография, а настоящий, как в древности. Большущий — на всю стену! Только экран ничего не показывал. Учитель Альбрехт вытащил из кармана пиджака блестящую палочку, из нее выскочил зеленый лучик, и этим лучиком учитель быстро-быстро вывел на экране:

«Сегодня мы будем учиться писать».

Буквы были непривычные, не такие, как в книжках. Но Регина все равно прочитала. И другие «лебедята» тоже.

— Как вы это сделали, учитель? — пискнул маленький Карл.

— Я это написал. Смотрите, показываю медленно.

И он стал аккуратно выводить на экране лучиком букву за буквой. Теперь получалось почти как в книжке. А потом из парт выехали блокноты — плоские экранчики. Вроде того, что на стене, только маленькие. Учитель раздал световые карандаши и рассказал, как правильно писать буквы и складывать их в слова.

— Буквы вы знаете и читать умеете. Так что все просто. Надо по буковке скопировать слова к себе в блокнот. Скоро вы научитесь писать сами, что захотите, а пока перепишите то, что видите на доске.

Регина сразу поняла: это как рисовать! Только рисовать надо не картинки, а буквы. Поначалу у нее ничего не получалось. Буквы выходили похожими на каракатиц из «Терракотовой бездны». Регина чуть не расплакалась. Но быстро вспомнила, что обещала учиться лучше всех, — и очень-очень рассердилась. На себя, неумеху. «Инити-финити-крамс!» — прошептала она и снова взялась за карандаш. Волшебные слова помогли, хотя и не сразу. К концу урока Регина написала в блокноте все, что было на экране, который учитель Альбрехт почему-то называл «доской».

Учитель посмотрел, что у кого получилось, и остался доволен. Регину он даже похвалил! Остальных, правда, тоже… Регина была очень гордая. Из блокнота она переписала все слова в свой коммуникатор — чтобы показать маме с папой. Дождаться бы их! Ну почему время тянется, как резинка?!

После обеда они с дядей Фердинандом, который учитель Гюйс, и еще с одной красивой тетенькой — учительницей Турман — играли в «испорченный коммуникатор». Отдельно — телепаты, отдельно — эмпаты. Почему их разделили, Регина не знала, но ломать голову над этим не захотела: играть было весело! Вместо того чтобы говорить слово, они его думали. И не просто думали, а прямо в голову тому, кто сидел рядом. Чтоб другие не подслушали. Как услышишь слово в голове — надо думать его следующему. А последний думает для всех.

И так по кругу.

Поначалу у Регины не получалось думать в голову соседу. Ее все слышали и хихикали. Но тут она вспомнила, как писала световым карандашиком, и представила: у нее в голове есть такой карандашик, и луч из него идет в голову Карлу, чуть выше смешно оттопыренного уха.

— Ай! — вскрикнул Карл. — Колется!

Регина тут же сделала лучик мягким, как молодая травинка, и Карл больше не ойкал. Зато все правильно услышал, а кроме него — никто. В конце занятия (оказывается, это тоже было занятие, а не игра!) дядя Фердинанд сказал, что в следующий раз они будут думать не слова, а целые мысли. И со временем научатся так разговаривать. Все сразу захотели думать целые мысли и подняли ужасный шум. Но дядя Фердинанд — то есть учитель Гюйс — сказал, что на сегодня хватит.

— А вы что загадывали? — спросила Регина у Линды, когда они возвращались в свою комнату.

— Разное.

— Про что разное?

— Что кушать хочется. Что боишься, только понарошку. Что тебе весело…

— Словами?

— Нет. Мы эмпаты, — в голосе Линды мелькнула странная, чуточку обидная для Регины гордость, — нам слова не нужны. Ну, разве что немножко. Если ты очень громко думаешь, я слышу.

— Ну да. Я и забыла… А мы слова загадывали! А в следующий раз…

Тут у Линды затилибомкал уником, Регину обдало восторгом — и подруга, крикнув: «Мне письмо!» — вихрем умчалась в парк. Наверное, хотела уединиться с заветным письмом. Регина немножко позавидовала и твердо решила попросить папу, чтоб писал ей письма со своего корабля.

Пусть пишет от руки.

Забравшись на кровать, девочка заново переживала сегодняшний день. Ее распирало от желания поскорее все рассказать папе с мамой. Так увеличивается в размерах воздушный шарик, который надувают без конца. Когда же родители приедут?! Не выдержав ожидания, Регина вылетела из комнаты и на одной ножке поскакала в парк — искать подругу. Если прямо сейчас ни с кем не поделиться, она просто лопнет!

Линда обнаружилась в дальнем конце парка. Сидя на скамейке, вкопанной у пруда с золотыми рыбками-семихвостами, она в десятый, наверное, раз перечитывала письмо.

— Что пишут? — по-взрослому поинтересовалась Регина.

— Они взяли билеты на корабль! Лайнер «Гордость Хиззаца», 1-й класс!

Регину накрыло облаком искрящейся, звонкой радости. Парк превратился в хрустальный стакан, где плещется лимонад с веселыми пузырьками. Вокруг, купаясь в солнечных лучах, запрыгали серебряные колокольчики. Девочке сразу расхотелось говорить о занятиях. Рядом с Линдой было так здорово!

— А еще у меня скоро будет маленький братик…

Линда вдруг замолчала. И вся радость куда-то делась. Только что была, и нету! Регина в растерянности заморгала. Что случилось? Линда улыбалась по-прежнему, но радость не возвращалась. Эй, радость? Ты куда делась?! Регина чувствовала себя обманутой. Словно ей показали мороженое, дали один-единственный разочек лизнуть — и забрали. Спрятали! Это Линда свою радость спрятала! Ей что, жалко поделиться?

Жадина!

Регина подумала это очень громко, даже чуть вслух не сказала. Но Линда ничего не заметила.

— …а еще они везут мне ушанку!

— Ушанку?

— Это такая зверюшка с Террафимы, с большими ушами.

Линда изобразила руками большущие уши, наморщила нос — вот, мол, как ушанка выглядит — не удержалась и прыснула. Только Регине было не до смеха. Внутри ее что-то начинало бурлить, как каша в автоповаре. Радость пряталась здесь, рядом. Так разбойники в сказках прячут клады, но смелые мальчики и девочки их все равно находят!

— …ушанок можно дома держать! Они пушистые…

— Не кусаются?

— Нет, что ты! Если их за хвост не дергать…

Я доберусь до Линдиной радости, подумала Регина. Обязательно доберусь. Главное, посмотреть по-особенному, чтобы увидеть, где Линда ее прячет. И девочка одними губами шепнула:

«Инити-финити-крамс!»

3

— …ты гордишься?

— Горжусь. — Ван Фрассен еле удержался от вздоха.

— Не верю! — рявкнул адмирал.

Складывалось впечатление, что окружающий мир споткнулся на ровном месте — и провалился в хронояму, лет эдак на тысячу назад. Море, барашки волн, стопушечный фрегат в разгаре морского боя — и Рейнеке Кровопийца орет на мостике, веля команде идти на абордаж.

— Не верю! Не слышу искренности! Думаешь, я не понимаю, почему ты отключил изображение? Чтобы я не видел твоей кислой физиономии! Прости меня, мой мальчик, но ты глуп, как пробка. Глуп и наивен. Такой шанс выпадает один на миллион! Наша девочка — телепат. Великий Космос! — это подарок судьбы. Ты еще не выяснил: она активна или пассивна?

— Не успел.

— И это боевой офицер! — Адмирал сменил гнев на милость, вернувшись к заветной теме: Регине. — Уверен, что активна. В детском саду мне отказали в конфиденциальной встрече. Сослались на то, что у ребенка есть родители, а дядя, да еще дядя матери, — не такой уж близкий родственник… Идиоты! Неужели сразу не видно, кто в семье способен брать на себя ответственность? С другой стороны, если в сплетнях есть хоть крупица правды…

Сплетни, подумал капитан. Уже. Просто праздник какой-то.

— Я все продумал, мой мальчик. Интернат — это хорошо.

— Это хорошо, — покорно повторил ван Фрассен.

— Это замечательно!

Охранник с удивлением смотрел на задержавшийся «Луч». Старик не мог видеть, что происходит в кабине, и перебирал варианты, способные удержать на земле бравого, хотя и не слишком патриотичного «кэпса». Взгляд отставного канонира напоминал рабочее сопло плазматора. Но залпа не произошло. Со стороны торгово-развлекательного комплекса «Треньян» к стоянке подрулил спортивный мобиль, похожий на ярко-желтое веретено, и громко засигналил. Охранник пошел к машине, доставая из кармана комбинезона «перехватчик» управления.

К счастью, капитанский всестихийник не загораживал проезда.

— Интернат — это необходимо. — Тайком, словно прячась от адмирала, ван Фрассен посмотрел на часы. Нанотатуировка показывала пятнадцать минут четвертого. — На днях я разговаривал с куратором Регины, дядя Фриц…

Он не вполне был уверен, что рослый телепат, любитель шницелей и многозначительных пауз, числится куратором нашей дочери. Слово «куратор» предназначалось адмиралу, с целью произвести впечатление.

— Продолжай. — Бас Рейнеке смягчился.

На обращении «дядя Фриц» — естественно, вне службы! — адмирал настаивал со дня свадьбы, но результата добился всего семь раз. Капитан помнил эти случаи наперечет. Сегодня — восьмой.

— Регине очень не скоро разрешат покинуть «Лебедь».

И то с кучей мер предосторожности. Вы должны понимать…

— Я-то как раз понимаю! Будь моя воля, я бы вообще запретил любые школы, кроме интернатов. Круглосуточно! Под присмотром опытных учителей! Дисциплина! Порядок! Встречи с родителями — по субботам, в течение часа. Только интернат может сделать из мальчика мужчину! — В запале адмирал забыл, что сделать из Регины мужчину может лишь хирург и курс гормонотерапии. — Короче, я все рассчитал. Интернат мы заканчиваем с медалью. Потом мы идем в летное училище. На факультет оперативной координации. Мальчик мой, в нашей семье родилась вторая Белла Кнаух! Надеюсь, ты в училище изучал битву при Траббане?

— Ага, — глухо ответил капитан. — Я, дядя Фриц, даже зачет сдавал по Траббанской баталии. Координируя действия эскадрильи в условиях помех, исключающих иной способ связи, обер-лейтенант Белла Кнаух, телепат 1-го класса, сыграла решающую роль… Это есть в каждом учебнике. Три абзаца текста и анимированная карта боевых действий. Я даже лично знаком с корпоралом расчета плазматоров, который служил на «Ловкаче»…

— Вот! Вот! Теперь ты понимаешь меня?

— Я понимаю вас, господин вице-адмирал. Белла Кнаух — герой Ларгитаса. Она умерла от психического истощения на третий день после победы, в возрасте двадцати шести лет. Памятник ей стоит на Дюпрейском кладбище. В детстве меня водили туда на экскурсию.

— Вот! — Адмирал осекся. Бас треснул, как музейный кувшин. Наружу, капли за каплей, потекла горечь и обида. — Вечно ты вывернешь все наизнанку, Теодор. Разумеется, я желаю Регине долгих лет жизни. И понимаю, что перед телепаткой лежит множество дорог. Искусство, медицина, юриспруденция. Работа в полиции, наконец. Но в нашей семье… воинские традиции…

Он не закончил. Капитан почти физически ощутил, каких трудов стоило Фридриху Рейнеке укротить свой буйный нрав.

— Решать тебе, мой мальчик. Тебе и Анне-Марии. Но если ты хочешь знать мое мнение — ты его услышал. Кстати, у меня есть для тебя приятная новость. Твой рапорт рассмотрен и одобрен. Можешь считать себя слушателем академии. С осени приступишь к занятиям. Опять же, три года ты будешь на Ларгитасе, ближе к семье. Сейчас это особенно важно.

— Кто примет командование «Громобоем»? — спросил ван Фрассен.

— Старший помощник Вернер. Одобряешь?

— Да.

— Мне надо идти. — Адмирал поскучнел. — Свяжись со мной в конце недели. Сходим поужинать в «Пушку». Привет жене! Поцелуй за меня Региночку…

Бас исчез, и кабина сразу показалась капитану очень просторной.

4

Линда оказалась внутри кокона. Как бабочка перед тем, как вылупиться. Только у бабочки кокон серый, и через него ничего не видно. А у Линды кокон был прозрачный и весь из радуги. Сквозь него Регина хорошо видела, как Линда внутри танцует и смеется. Она удивилась. Линда сидела рядом на скамейке, без всякого кокона. Болтала ногами и рассказывала про ушанок. Пруд, рыбки, на кустах кудрявчика — розовые цветы-бубенчики гроздьями. Ничего особенного. Две девочки в парке интерната «Лебедь»,

И в то же время Линда танцевала в коконе.

Там, где длился танец, не было никакого пруда. И кустов. И уж тем более рыбок. Огромный луг пестрел незнакомыми цветами. Дальше начинались холмы, а еще дальше висел комковатый туман, похожий на манную кашу. Такую дрянь выдал автоповар, когда мама нечаянно ошиблась в командах. Зато сразу стало понятно, где Линда прячет свою радость! Радость искрилась и звенела в недрах кокона, вокруг Линды. Вот почему Линда смеялась и танцевала. Регине сделалось обидно. Ей тоже захотелось туда. Но злой кокон пружинил и не пускал. Вот бы его чем-нибудь расковырять! Или заставить Линду вылезти наружу.

Задумавшись, чем бы ковырнуть Линдин кокон, Регина в руках у себя обнаружила дудочку. Дудочка называлась «флейта» — им в садике показывали. В нее надо дуть, и будет музыка.

Регина дунула.

Флейта, словно испугавшись, взвизгнула — и вдруг заиграла! Совсем как у взрослой тети-музыканта! Регина стала быстро-быстро перебирать пальцами, закрывая на флейте то одни, то другие дырочки. У нее получалось! Аж сама заслушалась. А Линда — нет. Не заслушалась. И танцевала совсем не так, как Регина играла. Иначе, наоборот. Регина не сомневалась: если Линда затанцует правильно, в такт флейте, кокон раскроется, и радость вернется. Сделается общей. Мама говорила: надо быть подельчивой. Все хорошие девочки делятся с подругами вкусностями и игрушками! Значит, и радостью тоже. Но вредная Линда продолжала танцевать поперек. Кокон от такого упрямого танца сделался еще толще. Теперь через него почти не было видно, что происходит внутри.

Регина рассердилась.

Что, радости жалко? — укорила она подругу. — Зачем вредничаешь?! Вот сейчас как достану ножик да ка-ак разрежу твой дурацкий кокон!

Тут ножик взял и появился. Кривой, блестящий и очень-очень острый. Как бы самой не порезаться, подумала Регина. Наверное, это флейта в ножик превратилась. В сказках так бывает. Так ведь я в сказке и есть! Злая колдунья заколдовала Линду и посадила ее в кокон. Сейчас я ее освобожу — и будем вместе радоваться!

От этой мысли Регине стало легко-легко. Делать правильные вещи — легче легкого! Девочка смело шагнула вперед и взмахнула ножиком. Кажется, там, в парке, они с Линдой все еще сидели на скамейке — и даже разговаривали о разных пустяках. Но самое важное происходило здесь, на цветастом лугу.

Кокон резаться не хотел. Ножик вяз в нем, как в большущем толстом одеяле. Одеяло кто-то сделал из мармеладного желе. Только разрежешь, а оно обратно слипается. И руку с ножиком назад выталкивает. Очень быстро кокон затвердел и утратил прозрачность.

Зато теперь он стал резаться!

С месяц назад Регина смотрела по визору кусочек сериала про докторов. Не про теперешних, а про древних. Когда никакой техники не было и докторам приходилось всех лечить голыми руками. Древний доктор (на вид он был не слишком древний, румяный и с черными бровями домиком!) делал операцию. Он резал ножиком голого дядю, собираясь вынуть из дяди вредный кусок. Чем дело кончилось, Регина не узнала. Пришла мама, ахнула, сказала: «Тебе еще рано такое смотреть!» — и переключила визор на мультик про генерала Ойкумену.

Я — древний доктор, подумала Регина. У меня есть докторский ножик. Я делаю операцию. Ух ты! У меня даже есть белый халат, белая шапочка «конвертиком» и повязка на лице. Точь-в-точь, как в сериале. Ножик кромсал кокон, увеличивая разрез. Края больше не слипались. Еще чуть-чуть, и радость…

Рука с ножиком провалилась внутрь кокона. Регина едва не упала. Она ухватилась за края разреза и стала тянуть их в стороны. Вот она, радость! Рядом! Искрит, переливается… Радость вдруг завертелась вихрем, темнея на глазах. Линда в глубине кокона плясала все быстрее и быстрее. От маленькой танцовщицы потянуло холодом. Иней пал на цветы, на притихший луг. Это была не зима, когда катаются с горки и бросаются снежками. Это был страх замерзнуть — чувство, которого Регина не испытывала никогда. И даже не страх…

Из разреза к девочке вылезал Ужас.

Ужас походил на кашу из радуги. Такую Регина рисовала неделю назад. Только эта радуга была черная — много-много разного черного! — и склизкая, и глаза у нее не моргали, а пялились на Регину (здравствуй, девочка…) и делались все больше. Регина зажмурилась, вслепую отмахнулась ножиком — и Ужас накрыл ее ледяной горой.

…на холодном блестящем столе. Над столом — древний доктор с ножиком. Ножик большущий, а белый халат — в красных пятнах. «Я здоровая! Не надо меня резать!» — но голоса нет, и даже дышать плохо получается. Слезть со стола? Руки привязаны. Ноги привязаны. Доктор улыбается все шире и шире. Зубы у него острые, как у акулы, и в три ряда. Во второй руке доктор держит огромную вилку. Он не собирается лечить! Он хочет есть!

Острие коснулось живота. Регина завизжала…

— Замолчи сейчас же!

Голос у мамы резкий и злой.

— Ты плохая девочка! Ты мешаешь мне работать. Ты мешаешь папе спать. Ты не учишься и не слушаешься. Нам такая девочка не нужна! Мы от тебя отказываемся. А вместо тебя возьмем Труди Шпильман — она хорошая.

Одна-одинешенька. И дверь захлопнулась. Надо прижать ладошку к идентификатору! Нет, хитрая дверь не открывается.

— Это я, Регина! Пустите меня домой!

— В доступе отказано, — ядовитым голосом Труди отвечает информателла. — Ты здесь больше не живешь, плохая девочка. Уходи! Или я вызову полицию…

Вой сирен. Приближается. Сейчас полицейские арестуют плохую девочку и посадят в тюрьму…

…со всех сторон к кораблю летели злые флуктуации. Папа палил в них из плазматора, но это не помогало. Флуктуаций было очень много. Они обсели корабль, как осы — сладкую булку, и принялись его грызть. В боку «Громобоя» открылась рваная дыра, через нее в рубку просунулись щупальца и утащили папу. Регина уцепилась за папину ногу. Ее тоже выволокло наружу, прямо в черный-пречерный космос, где не было ни одной, даже самой завалящей звездочки…

В красный сенсор коммуникатора Линда попала лишь с третьего раза. Рука девочки отчаянно дрожала.

— Помогите! Скорее! Дядя Фердинанд! Мы здесь, у пруда!..

5

Жену капитан ван Фрассен нашел возле 4-го корпуса. Здесь размещались кафедры двух факультетов: иерологии, науки о социальной иерархии, и этнодицеи — науки о правах народов. Символично, подумал капитан, вспомнив разговор с охранником. Дважды символично, если приплюсовать еще и разговор с адмиралом. Ладно, отложим символы до лучших времен. Он шагнул вперед, вынимая из-за спины букет астр, приготовленный заранее…

…и задохнулся от горькой нежности.

Полчаса назад начался дождь. Анна-Мария, раскрыв силовой зонтик, стояла возле клумбы с ноготками, шалфеем и махровым гравилатом. Флюоресцирующий купол работал в «поясном» режиме. К ногам графини подтекали робкие струйки, облизывая каблучки туфель. Клумба напоминала тлеющее пепелище, оставшееся на месте родного дома, Анна-Мария ван Фрассен — погорелицу, которой негде укрыться от ливня.

Печаль в коконе, подумал капитан. Что вылупится? Эй, брат, да ты поэт! Нельзя, чтобы об этом пронюхал дядя Фриц. Поэтов в академии Генерального штаба едят без хлеба.

— Извини, — он нырнул под зонтик, — задержался.

Силовое поле, среагировав на тепло человеческого тела, расширило защитный объем «на двоих» — и вновь замерцало.

— Нет тебе прощения, — с вялой улыбкой ответила Анна-Мария. — Ты пришел на семь минут раньше. Ты врешь, чтобы сделать мне приятное. Ничего нет лучше виноватого мужа, согласного каяться.

Приняв букет, она зарылась в астры лицом.

— Со мной связывался дядя Фриц. Я зачислен в академию. Но пока это секрет.

— Тоже мне секрет! Дядя Фриц болтлив, как сорока. Я знала это утром.

— И не сказала мне? Первой?!

— Я что, самоубийца? Дядя предупредил, что болтушек он пускает на плазму для бортовых батарей флагмана «Отчаянный».

— Есть такой флагман?

— Наверное, есть. Если болтушки еще не завоевали человечество — должен быть.

Мимо пробежала стайка аспирантов. Здороваясь с графиней, они тщетно пытались напустить на себя серьезный, приличествующий истинным кавалерам вид. Девицы зашушукались, обсуждая мужские стати капитана.

— Гордись. — Анна-Мария сделалась копией адмирала Рейнеке, только без командного баса. — Ты кумир. Девчонки просто диву даются. Старая карга оторвала такого муженька! Каждая юбка рассчитывает увести тебя лунной ночью.

— Ты не старая.

— Разумеется. И не карга. Когда я действительно состарюсь, я буду королевой этносоциологии. И стану трезвонить на всех углах, какая я, в сущности, молоденькая. — Она вздохнула. — На самом деле я очень боюсь старости, Тео. И знаешь, что еще, Тео? Я боюсь ее.

Он не понял.

— Кого?

— Нашу дочь. Я очень боюсь нашу дочь.

С минуту, если не больше, ван Фрассен не знал, что ответить.

— Вот и молчи. — Анна-Мария сменила одну улыбку на другую: вялую на измученную. Как ни странно, лицо графини помолодело. Капитан почувствовал себя опытным, пожилым опекуном, успокаивающим юную воспитанницу. — Они все поздравляют меня, Тео. Наперегонки, наперебой. Коллеги, студенты, деканы. Ректор — и тот отметился. Вы родили кусок золота, говорят они. И начинают расспрашивать. А глазки-то горят, слюнки-то текут! Словно они подсматривают в замочную скважину…

— Спрашивают? О чем?

— О Регине. Как она вела себя раньше? Была ли особенной? Не замечала ли я за ней чего-нибудь этакого? В чем проявлялся ее талант? Знаю ли я, каков процент телепатов в отношении к населению Ойкумены? Понимаю ли я, какое это счастье? Да, отвечаю я. Понимаю. А они все спрашивают, спрашивают… Да, киваю я. Да, я родила кусок золота. Золото давным-давно перестало быть мерилом ценности. Но какое это имеет значение? Я родила живой кусок золота, Тео. Я боюсь.

Ты сошла с ума, хотел сказать капитан. Но вместо этого сказал:

— Ты устала. Эти дни, эти сумасшедшие дни… Мы привыкнем.

— Нет. Я не привыкну. Знаешь, как люди боятся пауков? Крошечный, безобидный паучок; плюнь, и сдох. А человека бросает в пот. Иррациональный, не имеющий обоснований страх. Точно так же я боюсь Регину. Меня приучили, что наука — истинный путь человека. Наука, а не причуды эволюции. Если медик выращивает больному, пострадавшему в аварии, новую руку взамен оторванной — это наука. Если же вехден, уроженец Тира или Фравардина, путем тысячи физиологических ограничений накапливает в животе — или где он его накапливает? — «живой огонь», желая зарядить аккумулятор… Это не человек, Тео. Это насекомое, член улья. Пчела приносит мед, вехден — энергию. Его способ существования можно исследовать, но нельзя ему следовать. Я неполиткорректна, да?

Капитан молча обнял жену за плечи.

— Они спрашивают. — Анна-Мария ткнулась лбом в грудь мужа. — Они завидуют. Они и впрямь завидуют! Как же, дочь — телепат! Такие перспективы! А я думаю: человеческое ли это — чтение мыслей? Мое ли? Твое? А если не мое, не твое и не наше, если просто каприз организма… Ой, подожди! Меня вызывают!

Она высвободилась и, забыв спросить уником, кто ищет связи, скомандовала: «Прием!» Рядом, в двух шагах, сформировалась проекция абонента: голова женщины, ровесницы Анны-Марии. Высоко взбитая прическа, в ушах — серьги с рубинами. Часть головы оказалась за пределами зонтика, и капли дождя пробивали затылок насквозь.

Что, впрочем, ничуть не мешало женщине.

— Добрый день. — Голова кивнула. Выйдя из приемной зоны, подбородок на миг исчез и вновь появился. — Надеюсь, вы помните меня. Я — Герта Зоммерфельд, жена советника Зоммерфельда. Мы встречались с вами на родительских собраниях в «Солнышке».

— Ну конечно. — К Анне-Марии вернулось самообладание. Растерянная мать исчезла, ее место вновь заняла заведующая кафедрой ценольбологии. — Рада видеть вас, Герта.

— Извините, что беспокою вас в такой интимный момент. Извините и вы, господин ван Фрассен. — Советница дружелюбно посмотрела на капитана. — Я не знала, что вы вдвоем, под зонтиком, с цветами… Это так романтично! Собираетесь в ресторан?

Фамильярность советницы не понравилась капитану.

— Нет, — опередив жену, ответил он. — Собираемся в интернат, к дочери.

— Как кстати! Об этом я и хотела поговорить. Понимаете, мой Николас, мой маленький Ник… Знаете, что он спросил у меня сегодня?

Страшная догадка обожгла капитана. Разом вспомнились все предостережения Гюйса, высказанные — показанные! — в «Лебеде». Если у Николаса Зоммерфельда сработали последствия «свадьбы», если в мозгу мальчика взорвалась мина замедленного действия…

— Он спросил, с какого возраста люди женятся, — продолжила советница. — Я, естественно, ничего не заподозрила. Сказала, что с восемнадцати. И спросила, почему его это интересует. А Ник покраснел и ответил, что собирается жениться… Да-да! Он собирается жениться на вашей дочери! И очень огорчен, что это откладывается так надолго.

Дождь утих. Солнечный луч, пробившись из-за туч, упал на клумбу. Цветы заблестели, рассыпая искры бриллиантовой пыльцы. В воздухе резко запахло мокрой землей. Казалось, во время дождя люди парили за облаками, и запах реальности отрезвил их.

— Вы показывали мальчика врачу? — без обиняков поинтересовалась Анна-Мария.

— Да. Мы прорвались на прием к Якобу Трессау. Это уникальный специалист! Вы же понимаете, мой муж имеет кое-какие связи в нашем городе…

— И что? У вас есть претензии к Регине?

Капитан смотрел на жену, словно впервые ее видел. Та, что заявила минуту назад: «Я очень боюсь нашу дочь», превратилась в разъяренную тигрицу, готовую драться до последнего.

— Ни малейших претензий! Все в порядке. Обследование не показало патологии. Доктор Трессау сказал, что, если и есть незначительные, не поддающиеся фиксации отклонения от нормы, с возрастом все сгладится. Мы можем не беспокоиться, уверил он. Дело в другом. Я хотела бы попросить вас…

Советница помолчала, собираясь с духом.

— Не могли бы вы как-нибудь взять Николаса с собой? Ну, в интернат? Мальчик очень хочет повидаться с вашей Региночкой. Нет, конечно, о женитьбе и речи не идет! — Она расхохоталась. Актриса из Герты Зоммерфельд была никудышная, смех походил на кудахтанье всполошенной курицы. — Детские шалости, пустое! Я сама в школе влюбилась… Впрочем, это не важно. Если вы согласитесь, мы с мужем будем счастливы.

Ван Фрассен вышел из-под зонта:

— Как насчет сегодня? Мы можем забрать Ника через полчаса.

6

У павильона охраны их встретила роскошная брюнетка. Одета она была в черно-красный костюм для верховой езды. Капитан не знал, есть ли в «Лебеде» конюшня. Наряд ему понравился. Анне-Марии, судя по выражению ее лица, — нет.

— Добрый день. Вивиан Турман, учительница математики.

— Очень приятно, — ответил капитан и схлопотал гневный взгляд от жены.

— Кто это с вами? Сын?

— Это Ник Зоммерфельд. Он очень хочет повидаться с Региной.

— Друг?

— Вместе ходили в детский сад, — холодно уведомила Анна-Мария.

— Здравствуй, Ник!

Вивиан присела перед мальчиком на корточки и протянула ему руку, как взрослому. Ник выглянул из-за огромного букета люминолусов — в свете закатного солнца цветы играли лиловыми сполохами, — застеснялся и спрятался обратно.

— Ну что же ты? Я тебе не нравлюсь?

— Здрасте…

С отчаянной храбростью пилота, идущего на таран, мальчик сделал шаг вперед — и вдруг, неожиданно для всех, взял учительницу за руку и поцеловал. Так делал папа, припомнил он. И все, кому папа так делал, радовались.

Лицо Вивиан просветлело:

— Какой галантный кавалер! Ник, ты похитил мое сердце. Идемте, Регина ждет не дождется. — Она поманила гостей за собой. — Уверена, девочка где-то рядом…

— Я здесь!

Регина выскочила из-за ствола магханской араукарии, завязанного природой в самые невероятные узлы.

— Папа! Мама! Сегодня такое было!.. Ух ты, Ник?!

Она кинулась к мальчику, закружила, затормошила:

— Ты тоже у нас учиться будешь? Здорово!

— Привет, Регина, — сказал Ник, красный как вареный рак. — Нет, я не учиться. Я к тебе пришел. Вот.

И протянул букет.

— Это мне? Красивый какой…

Девочка зачарованно разглядывала цветы.

— Они в темноте светятся. Как фонарики.

— Правда? Спасибо! Ник, ты… ты… замечтательный, да! А у нас тут целый парк есть! И пруд, и фонтанчики… Я тебе все покажу! Пап, мам, идем!

Букет сам собой оказался у Анны-Марии. Регина ухватила Ника за рукав, мальчик попытался сохранить важный вид, но не устоял перед натиском непоседы Ри. Хохоча, галдя наперебой, дети вприпрыжку умчались по дорожке.

Взрослые двинулись следом.

— Тут у нас пещера! Грот называется… — долетало из кустов справа.

И через минуту, слева:

— А нас от руки писать учили!

— От руки?

— Ага! Сейчас покажу. Мама, папа, идите сюда! Я вам тоже покажу!

— Идем-идем! — откликался капитан.

И они подходили, и Регина демонстрировала слова, которые она записала в коммуникатор, рассказывала про учителя Альбрехта, похожего на одуванчик, про блокноты, карандаши с лучиками… Ник тихо завидовал, понимая, что жизнь не сложилась и ему до седых волос придется прозябать в скучном детском садике. Капитан радовался успехам дочери, ее неподдельному восторгу; Анна-Мария смеялась, бралась причесывать упрямые кудри Регины — и бросала это бесперспективное занятие. Она изо всех сил старалась забыть, что находится в интернате. Все хорошо. Все просто замечательно. Ограничения — залог счастья…

…ну почему нам достались именно эти ограничения?

— …я сегодня в сказку попала!

— В добрую?

— Не-а! В страшнючую!

— Ужас! — притворно содрогнулся капитан. — И про что была сказка?

— Не про что, а про кого! Про меня и Линду!

— Кем же ты была в сказке? Феей?

— Древним доктором. С ножиком. Линду злая колдунья заколдовала, в кокон посадила. А я ее спасала! Сначала на флейте играла, а потом флейта превратилась в ножик. Я кокон режу-режу, дырку сделала, а оттуда как полезло… Страшное! Чудище! Оно Линду охраняло…

Смех застыл на губах капитана.

— Я ж не знала, что это Линдино чудище! Она не нарочно! Чудище в голове сидит. И выскакивает, если лезут без спросу. А я не знала и полезла. Меня чудище чуть не съело!

В голосе Регины звучала гордость.

— Классная сказка! Я тоже в такую хочу! — Ник боялся пропустить хоть слово. — А дальше что было? Ты его победила? Чудище?

— Ну… — Регина замялась. — Мы сражались. Оно на меня всякие ужасти напускало. А я взяла и не забоялась!

Меня злой доктор съесть хотел! Ножиком резал — не зарезал! Папа с мамой от меня отказались. Из дома выгнали, только понарошку. На папин корабль флуктуации налезли. Папа в них из плазматора палил… Они папу схватили, а я его спасала. Тянем-потянем…

Кровь медленно отхлынула от щек ван Фрассена. Он бросил осторожный взгляд на жену. Анна-Мария, кивая, слушала дочь с безмятежной улыбкой. Капитан понял: сейчас его жена далеко отсюда. Между ней и дочерью — силовой барьер и тысячи световых лет.

— …стало темным-темно. Тут сказка и кончилась. Дядя Фердинанд, который учитель Гюйс, мне под нос ватку сует. Противную! Я от нее вся расчихалась. Я думала, дядя Фердинанд на нас заругается. И Линда так думала. Она мне после сказала. А он не стал! Рассказал нам про чудищ в голове. И про нас, что мы ничего плохого не сделали. Главное, чтобы мы в другой раз так не… не усредствовали, вот! Ник, пошли, я тебе свою комнату покажу?!

— Конечно, покажи, — с усилием, словно у него заржавела шея, кивнул капитан. — Говоришь, в другой раз? Вы тут комнату посмотрите, а я отлучусь.

— Ненадолго? — с беспокойством поинтересовалась девочка.

— Быстрей быстрого. Одна нога здесь, другая — там…

7

Фердинанда Гюйса капитан нашел на спортивной площадке. Гюйс сидел на шпагате в обществе какой-то рыженькой красотки. Шпагат Гюйса был продольный, красотки — поперечный.

— Вы тут что, с ума посходили? — свистящим шепотом начал ван Фрассен, не заботясь о приличиях. — Думаете, я не смогу защитить свою дочь?! Да я ваш интернат!.. вверх дном…

И показал — как именно.

— В чем дело? — спросила рыженькая у Гюйса.

Вид у красотки был такой, словно она специализировалась на укрощении гневных отцов. И работа успела ей осточертеть.

— Регина ван Фрассен, — объяснил Гюйс, наклонясь всем телом к передней ноге. Лицо его покраснело от прилива крови. — Попытка взлома. Блок Линды Гоффер, результат удовлетворительный.

Капитан еле сдержался, чтобы не пнуть мерзавца.

— Удовлетворительный? Мою дочь едва не свела с ума малолетняя телепатка…

— Эмпатка, — поправила рыженькая.

— Какая разница?! Если Регина… если с ней… — Ван Фрассен вспомнил сияющую дочь, восстановил дыхание и закончил: — Имейте в виду, я этого так не оставлю. В интернате чрезвычайное происшествие! Ребенок пострадал! Хорошо еще, что все закончилось без последствий. Хотя я не уверен…

Учителя молча смотрели на него. Казалось, они ждали продолжения.

— Если это повторится…

— Это повторится, — сказал Гюйс.

— Мы очень надеемся, что это повторится, — кивнула рыженькая. Кивок продолжился, и рыженькая лбом уперлась в землю. — И не раз.

— Издеваетесь? — Ван Фрассен подошел ближе.

— Скажите, — спросил Гюйс, выпрямляясь, — вы дрались в детстве?

Капитан смерил наглеца взглядом:

— Да. Хотите проверить? Не советую.

— Я и не собираюсь. Просто ищу понятный вам пример. У вас были приятели, которые никогда не дрались?

— Нет. Таких приятелей у меня не водилось.

— Как дерутся детеныши зверей, видели?

— Не уводите разговор в сторону!

— И в мыслях не было. — В устах телепата фраза прозвучала двусмысленно. — Я подбираю аналогию. Поймите, в драках формируются важнейшие навыки. Звереныш пробует когти и клыки. Учится нападать и защищаться. Побеждать и сдаваться на милость победители. Убивать и щадить. Он привыкает к боли и агрессии. Короче, формируется как зверь. Теперь представьте, что в вашей дочери живет звереныш…

— Что за дурацкая аналогия?!

— Хорошо, — рыженькая успокаивающе махнула рукой. — В вашей дочери живет талант. Талант и есть этот звереныш. Он еще не стал частью человека — управляемой, контролируемой, полезной. Он рычит и кусается. Он гадит посреди комнаты. Грызет ножки мебели. Нападает на гостей. Требует внимания; не получая требуемого, сердится и мстит. Приучая звереныша — да, талант, я помню! — к послушанию, вы не сможете действовать только лаской. Иногда вы будете вынуждены прибегнуть к насилию…

Рыженькая так потянулась, что слово «насилие» заиграло в мозгу капитана новыми красками. Он с трудом заставил себя не потерять нить разговора. О чем ты думаешь, корвет-капитан ван Фрассен, офицер и семьянин? Ты же пришел заступиться за родную дочь!

— Это и есть насилие. — Рыженькая вновь кивнула. — Вы попали в волну моего обаяния. И силой принудили себя остыть. Я права?

Гюйс сел по-человечески, скрестив ноги. Вставать он не спешил, чтобы не возвыситься над вспыльчивым капитаном. Пусть лучше ван Фрассен смотрит на собеседников сверху вниз. Это способствует пониманию.

— Разрешите представить, — сказал Гюйс, еле сдерживая улыбку. — Дорис Хейзинга, учительница биологии. Эмпат 1-го класса. Если быть точным, эмпакт. Надеюсь, что Линда Гоффер однажды достигнет уровня госпожи Хейзинги. Продолжим?

— Почему вы спросили, дрался ли я в детстве? — устало буркнул капитан.

Больше всего ему хотелось повернуться и уйти.

— Все мальчики дерутся. Хотя бы разок. То, что Регина — девочка, не имеет значения. Ваша дочь должна научиться ставить блоки и защищаться от взлома. Иначе она никогда не станет социально адаптированной. Возьмите, к примеру, меня… Нет, лучше возьмем госпожу Хейзингу.

Не шевельнув и пальцем, не изменив позы, рыженькая подтвердила: «Да, я не против, чтобы меня взяли. В качестве, разумеется, примера».

— Вокруг госпожи Хейзинги, — продолжил Гюйс, — возведены два круглосуточных периметра обороны. Вам, капитан, этот пример доступней, чем остальным родителям. Все-таки вы — военный, офицер. Первый периметр не позволяет эмоциям госпожи Хейзинги…

— Дорис, — мурлыкнула рыженькая. — Просто Дорис.

— …эмоциям Дорис прорываться наружу.

— Совсем? — изумился ван Фрассен.

— Скажем так: не более, чем это происходит у обычного человека. Иначе чувства, испытываемые Дорис, будут наслаиваться на чувства собеседника, подавляя, конфликтуя и создавая проблемы. Вам известно, что бывает принципиальная несовместимость, казалось бы, родственных типов чувств? Ближайший аналог — кровь. Цвет один, вкус один, группы разные. Последствия в случае наслоения, уж поверьте мне, не радуют… Второй периметр обороны не позволяет собеседнику, если он эмпат или телепат, прорваться к эмоциям, а также мыслям Дорис насильственным путем. Как вы думаете, сколько раз Дорис пришлось драться с подругами, прежде чем двойная оборона стала частью ее существа? Страх, которым Линда Гоффер ударила вашу дочь, — врожденное оружие эмпата.

— Так что, сама Линда ничего не боялась?

— Нет, не боялась. Она даже не знала, что Регину накрыло страхом. Это безусловный страх, естественная реакция на силовой прорыв. Безусловно-рефлекторный страх, говоря языком науки, информационно неоформлен. Он отыскивает болевые, уязвимые точки агрессора, формирует необходимую систему образов, основываясь на жизненном опыте взломщика, — и выводит нападающего из строя. Надо быть большим мастером, чтобы взломать защиту мощного эмпата. Но вдвое больше мастерства понадобится вам для того, чтобы справиться с ответным ужасом, который шарахнет по вам из всех орудий. Из ваших же собственных орудий, заметьте.

— Великий Космос! — пробормотал капитан. — Как же вы живете с этим?

Гюйс наконец-то позволил себе улыбнуться:

— У меня есть встречный вопрос, капитан. Как вы живете без этого?

Контрапункт

Регина ван Фрассен

(из дневников)

Я плохо помню раннее детство.

До пяти лет — вообще ничего. Шесть-семь, даже восемь — так, урывками. Редкие мазки на пустом холсте. Яркие пятна не складываются в цельную картину. Я вглядываюсь и не понимаю: это все-таки моя память — или рассказы родителей, друзей, знакомых? Правдивые и ложные, связные или противоречивые, они вполне способны подменить собой личный опыт…

Я могла бы восстановить этот слой памяти. В деталях, красках и звуках; до мельчайших подробностей. Но хирург не должен оперировать сам себя. Хорошо, я могла бы обратиться к опытному психиру. К маркизу Трессау или даже к Старику. Старик не откажет мне. И что дальше? Воспоминания ребенка станут доступны взрослой женщине. В полном объеме. Но это не книга, которую можно прочесть из любопытства, отложить в сторону и забыть навсегда. В моем случае — забыть снова, потому что однажды я уже забыла все это. Детский слой памяти сделается частью моей личности, теперь в осознанном состоянии.

Я изменюсь.

Я сама не замечу, что изменилась, и не пойму, в чем.

Это вечная проблема личности. Достань на поверхность то, что и так есть в ней, переведи незначительный пустяк в свободный доступ — и получишь нового человека. О, этот новый человек станет заблуждаться самым искренним образом! Он будет считать себя прежним. И переубедить его вы не сможете. Точно так же не способны к переучиванию — а значит, к решению новых задач — люди, страдающие поражением медиального таламуса в сочетании с дегенерацией нейронов лобной коры и мозжечка.

Иногда мне кажется, что это врожденный дефект рода человеческого.

Марина и Сергей Дяченко

Мигрант

Глава 1

Не было ни грохота, ни вспышки. Только что тянулась улица, туманная, влажная. Отражались фонари в темных окнах, в стеклах припаркованных машин, в мокром асфальте. Крокодил шагал, не глядя под ноги, потому из-под его подошв время от времени разлетались веселенькие брызги — не сытые, чавкающие навозом брызги весенней удобренной почвы, но капли городских легкомысленных луж, подернутых радужной бензиновой пленкой.

А потом все ушло будто в вату: улица, фонари, асфальт. Крокодил прошел еще несколько шагов и остановился — вокруг были стены. Мокрый дух весеннего вечера сменился суховатым, кондиционированным воздухом, а над головой вместо фонарей зажглись тусклые синеватые лампочки.

По инерции, шаг за шагом, он прошел коридор до конца. Мягко разъехались створки дверей, и голос, искаженный динамиком, произнес буднично и даже устало:

— Андрей Строганов?

— Да, — сказал Крокодил и потряс головой, пытаясь сообразить, что случилось и как он сюда попал.

— Поздравляю, ваша заявка удовлетворена. Вы находитесь в бюро Вселенской иммиграционной службы. Будьте добры, подойдите к сенсору и приложите ладонь.

Он огляделся. На лаковой стене увидел пятипалый отпечаток вроде тех хулиганских отметин, что во времена его детства портили ремонт в новостройках. Поколебавшись, приложил к нему руку.

Стена дрогнула и исчезла.

Открылся маленький кабинет. Человечек средних лет, полупрозрачный, сидел у дальней стены — и даже чуть влипнув в нее вместе с креслом. Человечек был виртуальный, голографический. Стена — настоящая, бетон под скупой побелкой.

— Вы удивлены, Андрей Строганов, — сказал человечек очень убежденно.

Крокодилу пришлось согласиться.

— Просмотрите запись, пожалуйста.

Без паузы посреди комнаты — на расстоянии протянутой руки от Крокодила — появилось изображение. Еще один человек. Уж кого-кого, а его Крокодил здесь ждал увидеть меньше всего.

— Привет, — сказал этот новый. — Блин… непривычно вот так обращаться… Слушай, не удивляйся, не злись. Я принял решение эмигрировать с Земли. Повезло, что есть такая возможность… Осталась такая возможность, — он быстро оглянулся на кого-то, стоящего у него за плечом и невидимого Крокодилу. — Можешь поверить — на Земле у меня будущего нет. Это не эмоциональное решение, не истерическое, это глубоко обдуманное решение… Собственно, твое. Хоть и принятое чуть позже. Тебе все объяснят. Удачи!

Изображение исчезло. Крокодил еще несколько секунд смотрел в пустоту — туда, где только что видел себя, чуть похудевшего, немного нервного, но — себя, в этом не было никаких сомнений.

— Вот ваше заявление, — человечек, влипший в стену, кивнул на конторку в углу комнаты. — Там же договор, подписанный вами и представителями бюро. Правда, возникла некая тонкость… затруднение, мы обсудим его после того, как вы ознакомитесь с документами.

Крокодил подошел к конторке.

В пластиковой папке лежали аккуратно сложенные листы формата А4. «Я, Строганов Андрей Витальевич, будучи в здравом уме и твердой памяти, заявляю о своем желании навсегда покинуть Землю, третью планету Солнечной системы, переехать на постоянное место жительство в один из миров, пригодных для жизни существа моего вида, чье иммиграционное законодательство позволяет долгосрочное пребывание существ моего вида…»

Здесь ошибка, подумал Крокодил. Нужно уточнение перед словом «чье», иначе выходит грамматическая белиберда. А лучше вообще переписать всю фразу. А еще — хорошо бы проснуться, с тоской подумал Крокодил.

— Вы не спите и не бредите, — ласково подсказал утонувший в стене голографический человечек. — Решение об эмиграции принято вами спустя ровно два года после того дня, когда вы в реальности были изъяты. Эти два года вашей жизни пошли в уплату за визу, необходимые телепорты, а также оформление сопутствующих документов, медицинский осмотр и моментальное изучение языка. По-видимому, это были не лучшие два года вашей жизни — когда вам сообщили, что с ними придется расстаться, вы не только не огорчились — обрадовались.

— Я обрадовался? — спросил Крокодил, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы этот голографический не подумал, будто он спятил от ужаса.

— Несомненно, — сказал человечек. — Теперь перейдем к делу. Вы выбрали для жительства мир под общим названием Кристалл, но вам не повезло — их миграционная служба внезапно изменила законодательство. Требования к новоприбывшим резко повысились, и, увы, вы перестали соответствовать этим требованиям.

— Я…

— Интеллектуальный потенциал, соотношение потребляемой и производимой энергии, устойчивость к перегрузкам — по сумме показателей вы оказались под чертой. Впрочем, как любой житель вашего домашнего, э-э, исходного мира. Так что Кристалл для вас теперь закрыт, но это не повод огорчаться — вот, у меня есть для вас на выбор два мира. Их мы тоже с вами первоначально обсуждали. Один — Лимб, технократический мир, традиционно привлекательный для землян. К сожалению, экология там оставляет желать лучшего. Но у вас ведь нет предрасположенности к легочным заболеваниям?

Голографический человечек повел рукой, и посреди маленького кабинета возникла картинка — какие-то тоннели, огромные пространства, трубы и огни; Крокодил мигнул. Картинка двоилась у него перед глазами.

— Другой мир — Раа. — Человечек снова повел рукой, и урбанистический бред сменился довольно-таки умиротворяющей зеленой полянкой. — Здесь возможности для продвижения поскромнее. Несравнимо, скажем так, меньше возможностей для карьеры человеку вашего склада. Но зато тишина, зелень, исключительно гуманное общество. К сожалению, предложить могу эти два — остальные вам не подходят либо вы не подходите им.

— Одну минуту, — сказал Крокодил. — Вы сказали, что я был, как вы выразились, «изъят» за два года до того момента, как подал заявление на эмиграцию?

— Да.

— Но ведь это парадокс! Если я был изъят на два года раньше, значит, ничего не случилось, я не решил с какого-то перепугу покинуть Землю, я не писал заявления, я не мог быть изъят!

— Это парадокс, — подтвердил человечек. — Но только в масштабах локального времени и локального пространства. Вы написали заявление, оно зарегистрировано и сохранилось, как видите, вместе с записью вашего личного послания себе. Затем два года вашей жизни были преобразованы в энергию, и — оп-ля! — за вычетом этих двух лет вы такой же, как были… А события на Земле пошли по другому пути, разумеется, но вы — не слишком значительная фигура в истории, Андрей Строганов. Не думаю, что кто-то заметил ваше исчезновение, кроме близких знакомых.

Близких знакомых…

— У меня сын. — Крокодил охрип.

У него в самом деле был сын, правда, в последний раз они виделись три месяца назад. Светка увезла его в Англию… или в Германию? Хороший вопрос, он, помнится, давал разрешение на вывоз ребенка…

Или она его тоже на Марс вывезла?

Кто еще заметит его исчезновение? В редакции погорюют и забудут. Родителей нет давно. Соседи? Друзья?

— Так, — от его способности быстро соображать много сейчас зависело. — Насколько я понял, вы не в состоянии выполнить заранее принятые на себя обязательства? Отправить меня на этот… на Кристалл?

— В нашем договоре, — кротко возразил голографический, — указаны несколько пригодных для вас миров. Несколько, на выбор, — Кристалл, Лимб, Раа. От замены ничего не меняется… Поверьте, мы бы рады отправить вас на Кристалл, но они изменили условия, даже не поставив нас в известность… с полным на то правом, кстати.

— Когда они изменили условия? — не сдавался Крокодил. — Тогда, два года вперед, когда я писал заявление? Или сейчас, когда я был изъят?

— Два года — всего лишь два оборота планеты вокруг светила, — сообщил голографический с еще большей кротостью. — Мы существуем в другой системе, поймите. Временные парадоксы для нас — источник энергии.

— Я могу вернуться? — быстро спросил Крокодил. — Забрать свое заявление? Отыграть все назад?

— Теоретически да. — Человечек погрустнел. — Но практически — вам нечем оплачивать эту операцию. Вам сколько лет, двадцать шесть?

— Двадцать семь.

— Все равно. Этих лет не хватит, чтобы оплатить отмену визы, все новые неизбежные согласования и справки, а главное — обратный телепорт с учетом пространственных возмущений. Пришлось бы взять половину жизни у каждого из ваших родителей… И все мероприятие на таких условиях теряет смысл.

Крокодил постоял немного, слушая звон в ушах.

— Вы совершенно напрасно туда стремитесь, — мягко сказал голографический. — Вы же сами слышали: на Земле у вас нет будущего. Возможно, что и у самой Земли с будущим, э-э, не очень.

— Почему? Что там случилось?

— А что всегда случается на Земле? Хм… Если честно, я не готов вам ответить. Дополнительные информационные запросы не были включены в контракт. Тем временем мы до сих пор с вами не решили: едете вы на Лимб или на Раа?

Снова замельтешили цветные полупрозрачные картинки. Крокодил зажмурился — и наугад ткнул пальцем.

* * *

— Добро пожаловать на Раа, — сказал сухощавый мужик лет сорока, усатый и смуглый, похожий на уроженца Латинской Америки. — Я офицер миграционной службы.

Крокодил вышел из капсулы и сел прямо на траву. Ноги не держали.

— Усталость после транспортировки? Культурный шок?

Крокодил мог поклясться, что смуглый говорит по- русски. Он попытался мысленно перевести его фразу… Хотя бы «добро пожаловать»… чтобы убедиться, что языков в башке два. По-английски вспоминается — «велкам». Но английский — выученный язык… Не может же человек на Раа говорить по-русски?!

— Разрешите предложить вам помощь, — обеспокоенно сказал офицер.

Опираясь на его руку, Крокодил кое-как поднялся. Воздух здесь был хороший, дышалось легко. Пахло чем-то растительным, как в саду или в парке. Под ногами была трава, и вокруг трава, и кусты в отдалении, толстые старые деревья, хижины, похожие на первобытные жилища. Туземноостровная архитектура.

— Сейчас мы с вами пройдем в здание конторы… Предстоит обсудить неотложные вопросы: как вы будете жить, где, с каким уровнем гражданских прав… Возможно, вам потребуется консультация врача?

— Нет, — сказал Крокодил. — Мне только поспать.

Его отвели в комнату с плетеными стенами и циновкой на полу. На этой циновке, скрючившись, Крокодил заснул — будто выключился, на много часов.

* * *

— Это ваш основной документ. — На стол лег предмет, размером и формой похожий на круглую «пальчиковую» батарейку со стесанным боком. Документ был, по всей видимости, деревянный, к нему крепилась светлая металлическая цепочка.

— Носить на шее? — пробормотал Крокодил.

— Да, если вам удобно. Первое время, пока вы не адаптируетесь, вам следует постоянно носить корень с собой.

— Корень?

— Другое название личного документа.

Крокодил осторожно взял предмет. Повертел в пальцах.

Понюхал. Смолистый запах, гладкая, отшлифованная поверхность. Ни краски, ни лака. Можно разглядеть древесные кольца.

— Как это может быть документом?

— Здесь содержится полная информация о вас, вплоть до состава крови, а также контакты миграционного бюро и служебные заметки. Считывается либо специальным сенсором, либо офицером, прошедшим профессиональную подготовку. — Он провел пальцем по стесанному боку деревянного цилиндра. — Срок вашего пребывания на Раа — девять часов семь минут, каждый час Раа на две сотых меньше аналогичной временной единицы вашей родной планеты. Вы потеряли одну семьдесят седьмую часть веса за последние восемьдесят четыре тысячи ударов вашего сердца. Вы пережили, по-видимому, шок, но теперь нам надо решать важные вопросы, я хотел бы, чтобы вы сказали: готовы вы их обсуждать или вам еще нужен отдых?

— Я готов, — пробормотал Крокодил.

— Отлично. Важная информация: все жители Раа в возрасте, близком к совершеннолетию — в пятнадцать, шестнадцать или семнадцать лет, в зависимости от особенностей организма, — имеют право сдать пробу, или, как мы говорим, пройти пробу гражданина. Жители, выдержавшие испытание, получают соответствующий гражданский статус. Жители, по каким-то причинам не прошедшие пробу либо отказавшиеся от ее прохождения, получают статус зависимых. Вы, как мигрант, не имели возможности пройти испытание. Предстоит решить: станете ли вы сдавать пробу сейчас — или вас устроит статус зависимого, в котором, к слову, находится примерно одна пятнадцатая часть коренных жителей Раа.

— Меня не устроит статус зависимого, — сказал Крокодил и нервно сглотнул. — Почему в мировом бюро миграции мне не рассказали всего этого сразу?

— В мировом бюро имеют дело с тысячами разновидностей разумных рас, — сказал офицер с ноткой сожаления. — Поэтому на такие мелочи у них никогда не хватает ни времени, ни компетенции. Не вы первый жалуетесь, не вы последний. Люди выбирают Раа за комфорт и зелень… — Он вдруг приятельски улыбнулся. — Кстати сказать, у нас действительно очень зелено и комфортно. Зависимые не подвергаются дискриминации. Не путайте их с рабами или невольниками, не стоит оценивать действительность Раа с точки зрения ваших культурных мифов.

— Люди выбирают Раа, — медленно повторил Крокодил. — У вас есть еще кто-то… с Земли?

— Из вашего мира? Случается. Не очень много, но есть. Хотите с ними поговорить? Советы земляков, успевших пожить на Раа, — полезнейшая штука.

— Да, — сказал Крокодил, немного приободрившись. — Очень хочу.

— Я сброшу вам… виноват, я просто запишу вам на дощечке, пока у вас нету собственного коммуникационного средства. — Офицер развернул на столе нечто, показавшееся Крокодилу раскатанным в тонкую лепешку тестом. Лепешка дрогнула, по ней поползли бороздки и трещины, и Крокодил понял, что в «тесте» возникла плотно заполненная таблица. — Вот, мы видим, что один ваш соотечественник находится сейчас — живет — очень рядом… Близко. Мы пошлем ему запрос… Кстати сказать, я не знаю ни одного взрослого землянина, который прошел бы пробу гражданина. Чисто физически, понимаете, это трудно для ваших. А вот их дети, которых готовят с малых лет, — те проходят, как местные, с тем же процентом отсева.

— Ни одного? — тупо повторил Крокодил.

Офицер развел руками:

— Я специально не занимался этим вопросом. Поговорите с земляками, те наверняка объяснят подробнее. Окончательное решение — за вами, но принять его следует не позже чем через семь суток после прибытия на Раа. Тогда ваш статус будет утвержден окончательно: если зависимый, то от кого. Если претендент на прохождение пробы — то в какие сроки.

— Наверное, стоило выбирать Лимб, — сказал Крокодил с тоской.

Офицер склонил голову к плечу:

— Андрей, — сказал, тщательно выговаривая имя. — С Лимба к нам тоже приезжают на постоянное жительство. Семьями. О чем-то это говорит, а?

* * *

Не то эльфы. Не то буколические туземцы. В принципе могло быть и хуже, думал Крокодил. Хоть бы не заставили носить пальмовую юбку и ожерелье из акульих зубов. Одно «ожерелье» у меня уже есть — деревяшка на цепи. Удостоверение моей глубоко потрясенной личности.

Из помещения, определенного им как «офис принимающей стороны», он спустился по деревянным ступеням прямо в лес. Огляделся. Оступился, покачнулся, снова обрел равновесие. Понадежнее утвердил ноги на плотном, как щетка, травяном ковре.

Было тепло. Даже, пожалуй, душновато. Крокодил только теперь сообразил, что прибыл на Раа на рассвете, очень свежим утром. Выяснилось, что после полудня в этом лесу бывает жарко, над густой травой, над кустами поднимается реденький туман и ветер замирает.

Крокодил втянул в себя воздух, ловя запахи. Разогретое дерево. Травы. В целом приятный, даже умиротворяющий запах.

Лес вокруг был похож на сказочные джунгли. Мохнатые стволы, увитые разнообразными вьюнками, зелеными, серыми, коричневыми. Цветные насекомые, не то бабочки, не то стрекозы. Зеленые зонтики листьев над головой, на высоте седьмого этажа. Сквозь ажурные кроны проглянуло солнце, и Крокодил с удивлением обнаружил, что на него можно смотреть, не щурясь. Приятное солнце, не злое и довольно-таки правдоподобное. Хоть с этим повезло.

Хижины с плетенными из прутьев стенками были покрыты не пальмовыми листьями, как надо бы, а материалом вроде дранки или даже черепицы. Никаких улиц не наблюдалось. Не было ни города, ни поселка — несколько хижин, разбросанных в тропическом лесу. Зачем я здесь? Почему я здесь?

Офицер стоял рядом, молча ожидая, пока Крокодил справится с очередным приступом растерянности.

— У меня с собой нет ничего. Вообще ничего. Ни зубной щетки, ни…

— У вас есть стартовый пакет: в него входит, кроме удостоверения личности, одежда на первый случай, обувь, белье, предметы личной гигиены… Что вам еще нужно? В смысле, какие-то неучтенные потребности?

— Не знаю. — Крокодил потер лоб. — Еда?

— Пока вы живете у нас, вас будут кормить, когда захотите. Здание с треугольным окошком видите? Вам туда, показать документ, выбрать, что вам по вкусу. Воду лучше носить с собой, во фляге. Новоприбывшие часто страдают от обезвоживания. Источники воды помечены на карте, которую я вам дал, в ночное время они подсвечиваются.

— Я могу куда-то идти? Ехать?

— Куда угодно. — Офицер ухмыльнулся. — Только верно рассчитывайте силы. Вы не адаптированы к нашим условиям, и вы пережили серьезное потрясение.

Он был прав.

— Я хотел бы встретить этого человека… своего земляка. Переговорить с ним как можно скорее.

— Сегодня?

— Да.

Офицер поколебался:

— Пока ваш статус не определен, за вашу жизнь и здоровье отвечает наша служба. Но, поскольку я не вижу прямой угрозы… Если вы хотите ехать сегодня — поезжайте.

* * *

На единственный рельс, протянувшийся через джунгли, то и дело садились летающие насекомые вроде стрекоз. Усаживались в ряд, обернувшись головами в одном направлении, разворачивали крылья и так замирали, похожие на мельхиоровые игрушки. Офицер разговаривал с кем-то, находившимся далеко, с помощью невидимого переговорного устройства. Со стороны казалось, что он громко бредит.

— Ваш земляк согласен встретиться с вами. Сейчас придет транспорт. Просто покиньте кабину, когда откроются двери. Вас встретят.

— Это долго?

— Что именно?

— Долго ехать?

— Зависит от загруженности линии. Полчаса, сорок минут. Собственно, вот ваш транспорт.

Дрогнула почва. Задевая нижним краем о траву, из глубины леса выплыла кабина, с виду очень тяжелая и неповоротливая, с затемненными стеклами. Крылатые насекомые подпустили ее очень близко и взлетали в последний момент. Когда-нибудь не успеют, подумал Крокодил.

— Счастливого пути, — сказал офицер. — Если заблудитесь, или почувствуете себя плохо, или еще что-то — покажите ваш документ любому совершеннолетнему. Вам помогут.

— Спасибо.

Кабина монорельса замедлила движение, но не остановилась совсем. Поднялась дверца, приглашая садиться на ходу. Крокодил сперва подумал — не отказаться ли от поездки? Потом неуклюже влез, или ввалился, или впрыгнул внутрь.

Дверца закрылась. Кабина ускорила движение, и по ее крыше захлестали ветки.

Никаких сидений внутри не обнаружилось. Кабина изнутри была обшита материалом, похожим на пробку, и на полу, к удивлению Крокодила, тоже росла трава. Он сел, скрестив ноги, и стал смотреть в окно.

В «стартовом пакете» нашлись шорты его размера и светлая рубашка без воротника, но Крокодил не стал переодеваться. На штанинах его джинсов засохли пятнышки грязи с мокрого тротуара. Земного тротуара, до дыр исхоженной улицы в двух шагах от бывшего дома. Крокодилу казалось важным носить эту грязь на себе.

Кстати, что у них за странная санитарная система? Почему новоприбывших не помещают в карантин, не дезинфицируют, не стригут наголо?

Он нервно засмеялся. Снял с пояса флягу и отхлебнул несколько раз. Новоприбывшие страдают от обезвоживания. Сколько здесь пришельцев? Сколько мигрантов прибывает в день? В час? Ощущение такое, что планета почти пуста, поросла дикими джунглями, и единственная кабина катится через заросли, то и дело грозя налететь на волосатый ствол. Как там говорил полупрозрачный чиновник из бюро иммиграции? Тишина, зелень, исключительно гуманное общество?

В этот самый момент кабина вдруг выехала из чащи на край обрыва. Крокодил охнул и вцепился в траву: слева по-прежнему тянулась стена цветных зарослей, справа открылось небо, синее с фиолетовым оттенком, далекий горизонт и город на горизонте: композиция из разновеликих игл, устремленных в небо. Перевернутые сосульки цвета сгущенного молока, слоновой кости, жженого сахара отбрасывали зубчатую тень на зеленое поле. Крокодил видел их несколько секунд, потом кабина снова резко свернула в лес, и дальний горизонт исчез.

Хорошо бы меня везли туда, подумал Крокодил с опасливой надеждой. Вот уж там, наверное, полно народу. Интересно, что там происходит на улицах, что за транспорт, как устроены дома изнутри. Впервые с момента «изъятия» у Крокодила шевельнулось внутри подобие интереса: верный признак того, что он начинает отходить от шока. Любопытство — первейшее человеческое свойство, очень опасное. Очень полезное. Индикатор нормы.

Он стал мысленно прикидывать расстояние до города и возможный маршрут, но кабина, повернув еще раз, царапнула дном о камень и остановилась. Через секунду открылась дверь.

Крокодил подобрался. Ему сказано было «выходить, когда дверь откроется», но не в пустой же лес выходить?! Он воображал себе станцию, перрон, что-то в этом роде, город, хотя бы поселок…

Кабина стояла, подняв дверь, как руку в салюте. Крокодил выглянул наружу. Почти сразу в поле его зрения втерся маленький желтокожий человечек, приятельски поманил к себе:

— Ты, это, Андрей?

— Я, — прохрипел Крокодил и вышел.

* * *

— Я родной язык забыл.

— А какой у тебя родной?

— Русский.

— Ну, понятно, они ставят новый язык на ту основу, где стоял родной. Вот у меня родных было ханьский и бай, а еще десяток выученных!

Земляка звали Вэнь. На своем веку ему случалось называться как угодно, в том числе Ваней и Эдом. Эмиграция на Раа была не первой в его жизни: ему несколько раз случалось рвать с прошлым и переезжать далеко: он жил в Европе, в Америке, в Австралии, и вообще, проще перечислить континенты, где он не жил.

— Что случилось на Земле? — первым делом спросил Крокодил.

— А что случилось?

— Почему мы эмигрировали?

— А почему люди эмигрируют? — Вэнь улыбнулся, глаза превратились в щелочки. — Ищут, где лучше.

— Я не представляю, что должно было случиться, чтобы я эмигрировал с Земли.

— Да прямо-таки. — Вэнь ухмыльнулся. — Думаю, показали тебе заманчивые проспекты, фильмы какие-нибудь, и ты захотел повидать Вселенную.

— Вряд ли. — Крокодил отвернулся. Земляк казался ему большим чужаком, чем смуглолицый офицер в миграционном офисе. — Вот ты — почему эмигрировал?

— Я всю жизнь разъезжал. Мне, наверное, сказали, что на Раа налоги ниже, за квартиру меньше платить, а зарплата больше, — он блеснул желтоватыми зубами, — я и поехал.

— Скажи: что сейчас на Земле? Связь возможна?

— На Земле динозавры, — помедлив, признался Вэнь.

— Что?!

— Ну, я, когда устроился, тоже стал выяснять. Тут много наших вообще-то. В смысле, землян. И оказалось, что актуальное время на Раа соответствует нашему юрскому периоду. Мы эмигрировали в далекое прошлое Раа… прошлое относительно нашего времени. Все относительно, как сам понимаешь. — Вэнь доброжелательно кивнул. — Тут хорошо. На Лимбе, наверное, тоже неплохо, но здесь лучше.

— На Лимбе — тоже прошлое? Или будущее? — спросил Крокодил безнадежно.

— Там, где ты, всегда настоящее. — Когда Вэнь смеялся, морщины на его молодом лице становились глубже.

— А было такое, чтобы ты изначально собирался на Кристалл, а потом тебе отказали?

— Кристалл? — Вэнь нахмурил лоб. — Нет. Мне предлагали выбрать между Лимбом, Раа и этим… Олу или Ору, я уже не помню. Раа лучше, конечно. Мы с тобой умные, хорошо выбрали.

— Я хочу вернуться на Землю.

Вэнь разлил по маленьким чашкам дымящийся напиток. Крокодил даже не стал спрашивать, что это. Жилище Вэня было похоже на поросшую мхом пещеру. Хозяин и гость сидели, скрестив ноги, на упругом моховом ковре, за каменным столиком без ножек.

— Назад дороги нет, — сказал Вэнь. — Еще мамонт не вывелся, Христос не родился. Что ты там будешь делать?

— Но почему? — Крокодил сцепил пальцы. — Я так понял, что если заплатить им временем… Я бы десяток лет жизни отдал.

— Чего стоит десяток лет в сравнении с миллионами, которые нас отделяют от двадцать первого века? Или хотя бы от девятнадцатого?

Крокодил поперхнулся.

— Два года в уплату — мелочи, булавки, — авторитетно заявил Вэнь. — Главную прибыль они получают, когда переносят нас в прошлое. Мне один яйцеголовый говорил: это все равно что сбрасывать воду с плотины. Слить сверху вниз, из будущего в прошлое — получается энергия. А чтобы закачать воду наверх, или нас с тобой закинуть из прошлого в будущее, — энергию надо потратить… Так вот: ни у тебя, ни у меня нет таких ресурсов, чтобы обратно проситься.

Крокодил все никак не мог откашляться.

— Так что расслабься, забудь и радуйся жизни. — Вэнь кивнул маленькой сморщенной головой. — Может, на Земле и впрямь какая-то беда стряслась. Все наши, в смысле, кто с Земли, — из две тысячи девятого. Позже — никого. Раньше — есть. Это семейные. Если семьей эмигрировать, больше времени в уплату идет, от двух с половиной лет до пяти. Пять лет в уплату, ты прикинь! И ведь соглашались же люди…

— Сколько тут наших? Землян?

— В окрестностях две-три семьи наберется, ну еще полдесятка одиночек, устроены неплохо… Тебе, кстати, тоже надо устроиться. — Вэнь, кажется, обрадовался перемене темы. — Лучше всего — при общине. То есть будешь государственный зависимый, вот как я. А то еще есть частные опекуны: поспрашивай наших, тебе порекомендуют, кому тут можно продаваться.

— В смысле — продаваться?

— В смысле, твой опекун-хозяин получит за тебя ресурс от общины и для начала устроит тебе учебу. Ты по специальности кто?

— Редактор. Журналист.

— Ну, здесь тебе редактировать нечего, все пишут, что хотят, все читают, в общем доступе все лежит, в сети, безо всяких редакторов… Рисовать умеешь?

— Нет.

— Жалко, у них полно специальностей, где надо хорошо рисовать. Придется учиться чему-то местному. А учеба стоит ресурсов, ну, денег по-нашему. С нуля трудно вылезти, надо, чтобы хозяин-опекун помог.

— Ты зависимый?

— Да. Государственный. Мой хозяин — община.

— Объясни мне. Что это значит? Тобой кто-то руководит, ты кому-то принадлежишь…

— Да нет же! Это не рабство! — убежденно сказал Вэнь. — Наоборот: ты будешь гораздо свободнее, чем там у себя! Дома небось жилы рвал, а тут работаешь понемножку, по той специальности, которую сам же выбрал, в остальное время — делаешь что хочешь. Зато если заболел — тебя точно вылечат, и без жилья не останешься, и без еды — никогда.

— Ты кем работаешь?

— Семена сортирую. Окончил учебный курс по работе с сортировочными устройствами. Уж не знаю, сколько я там зарабатываю, мне в обмен, по-моему, даже больше идет! Дом, развлечения, путешествия. В прошлом году был на той стороне материка, там в горах снег, а побережье завалено черным жемчугом… Здорово, да. — И Вэнь замолчал, глядя поверх головы гостя, вспоминая, по-видимому, прекрасные минуты жизни.

— Ты любишь сортировать семена? — спросил Крокодил.

— Да что их там сортировать? Это нетрудно… А ты свою прежнюю работу очень любил?

Крокодил задумался.

— Этот их тест, — проговорил наконец. — Проба на гражданство. Ты пытался ее пройти?

Вэнь перестал улыбаться. Посмотрел с долей сочувствия:

— Я знаю тех, кто пытался.

— И что?

— Ну что? Отвозят тебя на остров с компанией местных подростков. И там — дикарский такой лагерь. Как бывало в древних племенах: лагерь молодых волков, юных орлов или что-то в этом роде. И ты там, с этими местными сопляками, должен сдавать кучу тестов и доказывать, что ты не верблюд.

— Я в армии служил, — подумав, сказал Крокодил. — С подростками мне соревноваться не страшно. Это все?

— Нет. У них, если ты заметил, цивилизация с естественно-биологическим уклоном. Они могут кое-что, чего мы никогда не сможем. Например, пальцами считывать информацию…

— И в дикарском лагере их этому учат?

— Шаманство. — Вэнь вздохнул. — Их с малых лет этому учат, уж не знаю как. И землян, которых детьми вывезли. Теоретически и мы с тобой можем, а практически…

— Для того, чтобы быть полноправным гражданином, нужно уметь считывать информацию пальцами? — Крокодил размышлял вслух. — Вроде как умение читать… Или знание языка… Мигрантам не дают гражданства без знания языка… Но ведь язык можно выучить!

— Ты уже выучил, — сказал Вэнь, не особо вникавший в его рассуждения.

— А в чем разница, — не унимался Крокодил, — между полными гражданами и зависимыми?

— Я же говорю: зависимый живет вроде как при богатом папе, спокойно, не напрягаясь. А полноправный — вертится, как хочет, может сам стать папой, а может и вовсе пропасть. Я тут видывал полноправных, которые день и ночь работают, света не видят, а все затем…

— Нет. По какому принципу они делят? Как они определяют, кто из подростков прошел Пробу, а кто — не достоин? Кто свободен, а кто зависим?

— Традиция такая. — Вэнь начал раздражаться. — Чтят, понимаешь, традиции предков. Инициация, все такое. Тебе-то зачем с этим связываться, ты-то здоровенный мужик уже?!

— Не знаю, — сказал Крокодил.

* * *

Ночной лес пах терпко и глубоко, запах его был устроен сложно, как букет дорогих духов. Сотни родников подсвечивались зеленоватым теплым светом, и вода казалась расплавленным стеклом. Крокодил наполнил флягу, выданную ему в составе «стартового пакета», и почти сразу же опустошил: вода была вкусная, а пить хотелось непрерывно.

— Андрей?

Офицер, принимавший его утром, был обут в светящиеся сандалии. Ремешки на щиколотках источали ровное сияние, а из подошв били лучи, подобные прожекторам, и лес озарялся всякий раз, когда офицер отрывал ногу от земли. Андрей посмотрел на свои кроссовки, и ему сделалось неловко.

— Вы вернулись? Как прошла поездка?

— Замечательно.

— Есть координаты еще нескольких мигрантов с Земли. Захотите с ними связаться?

— Конечно! — вскинулся Крокодил и тут же обмяк: — Только не сейчас…

— Не сейчас, — согласился офицер. — Идемте, я проведу вас в ваш дом.

— Как время можно преобразовать в энергию? — спросил Крокодил.

Офицер не удивился.

— Вы хотите знать подробности — или вас удивляет принцип?

Они шагали через лес, который то озарялся, то темнел в такт шагам офицера.

— Не имеет значения, — признался Крокодил. — Как вы думаете: ваш дом будет существовать вечно?

— Ничто не существует вечно, — мягко сказал офицер. — Вон то строение, впереди, налево — ваш временный дом. Внутри ваши вещи, легкая еда и напитки, постель и средства гигиены. Дом доставит вам радость и подарит покой, а потом исчезнет, как все на свете; мы рады помочь в обустройстве и адаптации. До окончательного принятия вами решения осталось пять суток.

— А если я не успею решить?

— Тогда решит миграционная служба, исходя из ваших интересов.

— А если для принятия решения мне понадобится больше времени?

— Время — ресурс. — Офицер был терпелив, как наковальня. — Нет возможности тратить его бесконтрольно.

— Но у меня есть вопросы, — упрямо сказал Крокодил.

— В вашем доме установлено информативно-коммуникационное устройство. Я научу вас им пользоваться.

* * *

— В каких правах ограничен зависимый член общества?

«В праве принимать решения, касающиеся общества в целом. В праве устанавливать опеку над другими людьми, в том числе своими детьми. В праве принимать решения себе во вред».

Пользоваться местным коммуникатором было забавно.

Ответы на вопросы, заданные вслух, появлялись, мгновенно нацарапанные на кусочке белой коры. А потом исчезали.

— Что значит — «принимать решения себе во вред»?

«Решение умереть. Решение переменить участь к худшему. Решение отказаться от деятельности. Решение…»

— Стоп. — Крокодил, того не замечая, с корнем рвал траву, устилавшую пол домика. — Полноправный гражданин имеет право умереть?

«Да».

— А кто определяет, лучше некая участь или хуже?

«Комплексный подход: учитывается соответствие деятельности нуждам общества и психофизическим характеристикам человека».

— Отказ от деятельности — это что?

«Отказ от осмысленной деятельности, то есть работы, учебы, самосовершенствования, проведения досуга».

— То есть зависимый гражданин не имеет права лежать и плевать в потолок?

«В порядке рекреационной деятельности, ограниченное время — может».

— А потом?

«Зависимый гражданин не может отказаться от осмысленной деятельности».

— А полноправный?

— «Полноправный гражданин принимает все решения относительно своей жизни, в том числе реализует право на саморазрушение».

— О как…

Крокодил посмотрел на свои руки. Пальцы позеленели от травяного сока, ногти траурно подернулись землей. Пол в доме казался побитым гигантской молью. Еще вычтут с моего будущего хозяина, подумал Крокодил, вычтут за ущерб, нанесенный иммиграционной службе…

— В чем состоит тест — Проба — на полное гражданство?

«Ряд испытаний».

— И все?

— «Ряд испытаний».

— Обладает ли зависимый гражданин правом на свободное перемещение?

«Да, если это не противоречит интересам общества и его собственным интересам».

Крокодил подумал.

— Может ли зависимый гражданин служить в миграционном бюро?

«Такой возможности не предусмотрено».

Крокодил закусил губу.

— Что случилось на Земле?

«Информация за рамками компетенции источника».

* * *

Он проснулся в полной уверенности, что лежит в своей постели, одеяло соскользнуло, а окно приоткрыто, и оттуда тянет сквозняком. Он почти увидел воздух, дрожащий над батареей, и край занавески, которая покачивается от сквозняка. Он увидел комнату в мельчайших деталях — цвет и фактуру обоев, неубранную чашку на краю письменного стола, свалившийся на пол лист бумаги… И тут же вспомнил, что он не дома, что он на другой планете, а по Земле ходят динозавры и назад дороги нет.

Он сел. В маленьком домике было влажно и свежо: окно открыто нараспашку, и на травяной ковер, отросший за ночь, выпала роса. За окном неподвижно стоял лес: что-то в нем трещало и сопело, посвистывало и возилось, и все эти звуки были нарочито уютными, комфортными, без единой нотки опасности.

Ничто не существует вечно.

Сверху, на небе и в кронах, было уже совсем светло. Внизу, у корней, плотно стоял туман и нависал сумрак. Стены деревянного дома пахли смолой и пылью. Крокодил закрыл глаза — и снова увидел свою комнату; мысленно вышел в коридор, прошелся на кухню, увидел плиту и холодильник с цветными магнитами на дверце… Он все собирался подарить их сыну… хотя последний раз они виделись три месяца назад и Светка увезла малыша в Англию… Или все-таки в Германию?

А если Светка с сыном по какой-то причине не эмигрировали — значит, они остались на Земле — значит, что с ними случилось?!

Самое пикантное, что никакой Светки не существует. И она, и Андрюшка-младший появятся на свет через миллионы оборотов Земли вокруг Солнца. Собственно, и Крокодила нет; кто же тогда сидит на траве, скрестив ноги, и постанывает сквозь зубы?

Он заставил себя встать и умыться. Обшарил хижину, бумаги и карандаша не нашел. Повертел в руках вчерашнюю бересту, отыскал вправленную в ее край иголочку-стержень. Любопытная технология: все равно как на сенсорном экране булавкой выцарапывать символы…

Он положил белый лист на траву и попытался выписать в столбик все угрозы существованию Земли, какие смог припомнить. Терроризм? Война? Эпидемия? Вторжение инопланетян? Вот это последнее вряд ли: инопланетяне, по всей видимости, давно вторглись, куда надо, и организовали выгодный бизнес по устройству нелегальных мигрантов… А нелегальных потому, что с Земли-то их никто не выпускал, никто не оформлял им ПМЖ; знай общественность Земли о том, что из-под носа уводят ценных специалистов, — забила бы тревогу, запретила бы выезд, закрыла границы…

Крокодил ухмыльнулся и понял, что губы растрескались от жажды. Он снова наполнил свою флягу; кстати, а чем он, Крокодил, так уже ценен, что его вывезли?

А чем ценен Вэнь? Оптимизмом, трудолюбием, умением приспосабливаться? Ладно, Вэнь — вечный мигрант, для него естественно оказаться за сотни парсеков и миллионы лет от дома. Но при чем тут Крокодил?

Он снова уселся на траву и скрестил ноги. Нельзя сказать, чтобы мысли об эмиграции никогда в жизни его не посещали. Он просто отдавал себе отчет, что так хорошо, как дома, не устроится нигде. С языками у него было неплохо, но и не так чтобы хорошо: один английский, прилично, но не блестяще.

Что должно было случиться, чтобы Крокодил эмигрировал без надежды вернуться?

Два варианта, всего два: или меня чем-то поманили, или я от чего-то сбежал. Причем последнее вероятнее.

Или меня обманули. Я никуда не эмигрировал. Меня похитили, сфабриковали мое обращение к себе — и закинули на сотни миллионов лет назад. В промышленных целях.

У капли воды не спрашивают, желает ли она быть сброшенной с плотины. Но каплю воды никто не возьмется опекать, инструктировать, перемещать сквозь Вселенную. Для извлечения энергии — не проще ли закидывать безответных бомжей прямиком к динозаврам?

В роли часов выступил желудок. Обнаружив, что живот поет жалобную песню, Крокодил встал, отряхнул штаны и отправился в домик, который он успел окрестить для себя «столовкой».

* * *

— Непохоже на «Макдональдс».

Местная столовая напоминала не то магазин парфюмерии, не то улей изнутри. Вдоль стен тянулись шестиугольные ячейки, будто соты, внутри каждой угадывалась лента транспортера. На узкой полке, как карандаши в стаканах, стояли палочки с надписью «Вкус».

Крокодил скоро понял, как этим пользоваться. Карандаш-пробник, если облизнуть его, давал вполне точное представление о вкусе блюда. Отведав сперва нечто слишком кислое, а потом запредельную гадость, Крокодил на третий раз распробовал вполне приличную, со вкусом рыбы, снедь. Запомнил номер на пробнике и выбрал соответствующий лючок; транспортер выдал ему набор из нескольких блюд, неожиданно аппетитных на вид, и десерт.

Крокодил сел в углу пустого обеденного помещения, вытер руки влажным полотенцем, входившим в набор, и успел отдать должное местному меню, когда на пороге столовой показался наголо бритый человек с небесно-синим цветом кожи. Крокодил закашлялся.

Человек рассеянно кивнул ему синей башкой, подошел к стене с ячейками и, не пробуя, взял уже знакомое, по-видимому, блюдо. Содержимое тарелки было намертво заморожено, над сухим льдом поднимался пар.

Незнакомец сел в противоположном углу, боком к Крокодилу. Заинтересовавшись, тот наблюдал краем глаза, как синий человек умело колет свою пищу миниатюрным ледорубом, по кусочку подхватывает щипцами и бросает в рот. Столовая наполнилась таким хрустом, будто дорожный каток ездил по куче костей.

Стараясь не пялиться на соседа, Крокодил закончил трапезу. Синий человек отодвинул тарелку, покрытую изморозью, и встал. Прошел совсем близко от столика Крокодила, поглядел искоса — глаза у него было совсем черные.

— Простите, вы тоже мигрант?

Оба произнесли это почти одновременно. Незнакомец смутился. Крокодил засмеялся, немного наигранно.

— Я с Земли, прибыл позавчера, меня зовут Андрей, — выпалил Крокодил, никогда не отличавшийся чрезмерной общительностью.

— Я прибыл пять дней назад, — сказал синий человек, через силу улыбнулся, и обнаружилось, что зубы у него фарфорово-голубые. — Я с Лоа…

— Почему вы эмигрировали?

— Катастрофа. — Синий человек боком опустился на деревянный стул. Крокодил заметил, что его собеседник дышит с трудом; по синему лбу градом катился пот. — Столкновение с кометой. Избежать никак нельзя… Многие получили статус беженцев, другие не успели. На Раа нас всего-то несколько сотен… Здесь неподходящий климат. Хотя, говорят, мы адаптируемся… А что случилось с вашей… этой… Змеей?

— Тоже катастрофа, — соврал Крокодил, помедлив всего лишь секунду. — Все взорвалось. Жаль.

И встал, потому что продолжать разговор ему расхотелось.

* * *

Офицер миграционной службы сменился. Теперь это был пожилой, сухощавый и сухой в обращении тип. Увидев Крокодила, он кивнул ему безо всякого интереса.

— Я хочу получить доступ к своим документам, — сказал Крокодил. — В частности, к моему посланию себе.

Офицер смотрел на него, как на испорченный телевизор со слишком громким звуком.

— Я желаю слышать мое послание себе, — повторил Крокодил, закипая. — Мне не были даны необходимые разъяснения. Меня спровадили, как груз, воспользовавшись шоковым состоянием…

Сухой офицер молча протянул руку. После пятисекундного замешательства Крокодил понял, что тот хочет получить его деревяшку-удостоверение. Крокодил снял с шеи цепочку; офицер все так же молча взял документ и опустил в гнездо прибора, помещавшегося на столе. Тут же посреди комнаты, рядом с Крокодилом и почти касаясь его, возникло видение — он сам.

Голографический призрак заговорил знакомым голосом, со знакомыми интонациями, но Крокодил не мог понять ни слова. В какой-то момент виртуальный персонаж обернулся через плечо; Крокодил помнил этот жест, но совершенно забыл слова, его сопровождавшие.

— Ничего не понимаю.

Офицер, не говоря ни слова, протянул Крокодилу лист «бересты» с напечатанным на нем текстом.

«Приветствую. Плоский хлеб… непривычный способ вступать в контакт. Слушай, не удивляйся, не злись. Я принял решение эмигрировать с Земли. Удачно, что есть такая возможность… Осталась такая возможность. Можешь поверить — на Земле у меня будущего нет. Это не эмоциональное решение, не истерическое, это глубоко обдуманное решение… Ты сам его принял. Тебе передадут информацию. Удачи!»

Крокодил еще раз перечитал текст. Офицер, не обращая на него внимания, разглядывал огромные лаковые листья, стопкой лежащие на краю стола, переворачивал, пробегал пальцами по прожилкам, перекладывал на другую сторону.

«На Земле у меня будущего нет…»

— Мне нужна информация, — сказал Крокодил.

Офицер поднял глаза.

— Мне нужна информация о моей родной планете.

Офицер снова взял деревянную плашку, удостоверяющую личность Крокодила. Поместил плашку в гнездо. Вытащил и протянул Крокодилу новый кусок бересты.

«Третья крупная планета Солнечной системы, — прочитал Крокодил. — Проявляет геологическую активность…»

Строчки, пестрящие терминами и цифрами, поплыли у него перед глазами: «Ядро… Мантия… Состав атмосферы… Магнитное поле… Возникновение и развитие жизни… термостойкие бактерии… повреждение озонового слоя, метановые выбросы…»

— Мне нужна другая информация… О будущем! Мне нужно знать, в каких условиях я принимал решение об эмиграции!

Офицер чего-то коснулся на столе, и на бересте перед Крокодилом выплыл совсем другой текст.

«Памятка мигранту, находящемуся во временном… — Крокодил пропустил несколько строк. — Мигрант имеет право безвозмездно получать материальную, моральную поддержку и медицинскую помощь… Быть интегрированным в общество… Получать информацию касательно планеты и условий проживания, особенностей быта… — строка вдруг окрасилась красным, будто на бересту капнули кровью, — …кроме информации, касающейся парадоксальных изменений времени, пространства и других процессов, находящихся в компетенции Вселенского миграционного бюро».

Офицер все перебирал листья на столе и казался бездельником, имитирующим занятость.

— Где и как я могу получить информацию о моей родной планете?

— Вам должны были ее предоставить в бюро, — сказал офицер, и Крокодил впервые услышал звук его голоса.

— Мне сказали, что эта информация не входит в контракт!

— Значит, вы не пожелали включить ее в контракт.

— Но я желаю ее получить — сейчас!

— Отправим запрос в бюро, — офицер вздохнул. — Подождем ответа. Хотя вероятность положительного решения крайне мала — вам следовало четко описать причину эмиграции в обращении к самому себе. Вы этого не сделали?

Крокодил растерялся.

— Нет…

— Почему?

— Откуда я знаю?! Может, я записывал это обращение под давлением? Может, меня шантажировали?

— Чем?

— Не знаю, — признался Крокодил.

Офицер повертел в пальцах временное удостоверение Крокодила:

— Вам следует принять решение о статусе и согласовать зависимость. Для решения осталось чуть более трех суток. На сегодня у вас запланирована встреча с соотечественниками. Вы готовы отправляться?

* * *

— Мы уехали в две тысячи восьмом, — сказала женщина.

Она употребляла слово «уехали», хотя речь шла о все том же «изъятии». Битая жизнью женщина из Ужгорода, сорока двух лет, однажды очутилась на миграционном пункте вместе с пятнадцатилетним сыном. Теперь сыну семнадцать. Мужа нет и, собственно, не было: они расстались сразу после рождения ребенка.

— Я давно хотела куда-то уехать, — призналась она Крокодилу. — Только не знала куда. И денег не было. Квартиры не было, жили на съемных все время… Иногда углы снимали… Знаешь, когда я очутилась в этом их офисе, я прямо чуть в пляс не пустилась, честное слово. И Борьке тоже тут сразу понравилось.

— Давно живете?

— Полтора года. А кажется, будто всю жизнь.

— По дому не скучаете?

— А о чем скучать? О чем скучать — о жизни скотской, когда пашешь на трех работах и концы с концами еле сводишь? Борьку в школе вечно дразнили… Он заикался, понимаешь, и характер такой… тихий. А здесь, с их языком, перестал заикаться.

— Ему семнадцать? Он будет сдавать тест на полное гражданство или уже сдал?

Крокодил сразу понял, что спросил не то. Женщина, до этого момента приветливо улыбавшаяся, потемнела лицом:

— А зачем? Зачем эти тесты? Нам не надо. Когда приехали, мне предложили при местном приписаться, как бы частнике. Я довольна, и Борька будет при нем. Мы уже подали заявку. Борьке дадут ресурс на образование, он пойдет на оформительские курсы, закончит — получит хорошую работу. Зачем ему какой-то тест?

Крокодил хотел промолчать, но не удержался:

— Он ведь будет иметь статус зависимого?

— Ну и что?! — спросила она с открытой неприязнью. — Это тебе не Земля! Это на Земле ты от всех свободен, хочешь — подыхай с голоду. А здесь пропасть не дадут!

— Я ничего такого не имел в виду, — пробормотал Крокодил. — Я просто спросил.

Женщина окинула его скептическим взглядом:

— Ты бы переоделся. Я уже и забыла, как эти штаны выглядят, джинсы, в смысле. Грязь на них собирается, рвутся, сохнут долго… Надень местное, сразу другим человеком себя почувствуешь.

— Хорошо, — сказал Крокодил.

Спрашивать у женщины, изъятой в две тысячи восьмом, что случится на Земле в две тысячи двенадцатом году, он раздумал.

— Борьке бы еще девочку присмотреть, из наших, из мигрантов, — сказала она мягче, будто устыдившись своей вспышки. — Жалко, мало нас. Может, еще прибудет кто? Ты не знаешь?

— Может, и прибудет, — сказал Крокодил.

И вдруг ощутил надежду. Может, те, кто прибудет позже, в самом деле что-то знают?

* * *

Остаток дня он провел, катаясь на монорельсе.

Похожая на карету из тыквы, круглая, с огромными окнами кабина катила через лес, и над обрывом, и снова через лес — кругами. Появлялся и пропадал вдалеке город, похожий на скопление устремленных в небо иголок. Кабина кружила по кругу, видимо, зная, что пассажир у нее один и ехать ему некуда.

Крокодил глядел в окно и вспоминал истертые рифмы. Например, «любовь» и «кровь». Слова не рифмовались. В первый раз осознав это, он ощутил дикий ужас.

Палка-галка. Свечка-печка. Ни тени созвучия, а ведь Крокодилу казалось, что он думает на родном языке. Нет, умом он понимал, что язык заменили, но ужаснулся только сейчас: на месте родного, на старом фундаменте, без спросу угнездилось наречие Раа, о котором ничего не известно, кроме того, что фонетически оно сходно с русским.

А по-русски не говорит никто во Вселенной. Если заговорят, то через сотни миллионов лет. Если никто не наступит на бабочку и Вселенское миграционное бюро не разживется новым парадоксом…

В первый раз за все эти дни он осознал свою потерю — потерю языка. И был готов зареветь белугой, но тут кабина притормозила, и в нее вошли сразу четверо местных: трое мужчин и женщина, все в коротких широких штанах и очень легких, почти прозрачных рубахах. Женщина выглядела в этом наряде особенно эффектно; все четверо кивком поприветствовали Крокодила, сели напротив и вполголоса продолжали давно начатый разговор: трое убеждали четвертого, крупного и полного мужчину, что «дельта тэ ни при каких условиях не будет больше ста, а если будет, то всю систему надо строить по-другому».

Публично он не мог предаваться отчаянию. Он сидел, сгорбившись, и исподтишка разглядывал грудь незнакомой женщины, смуглую, едва прикрытую тонкой тканью. Женщина не казалась такой уж молодой или особенно красивой, но грудь у нее была отменная, а в ушах, как серьги, покачивались два желтых цветка, и Крокодил не мог понять, золотые они или живые.

Миллионы лет до его рождения, а он таращится на бабу. Все хорошо, все прямо-таки замечательно, но ее спутники уже начали коситься. Не сочтут ли сексуальным домогательством?

Он заставил себя отвести взгляд и уставился в окно. И тут же обнаружил, что кабина сменила маршрут: эти четверо ехали туда, где Крокодил никогда прежде не бывал. Город сделался ближе… пропал из виду… кабина нырнула в подземный тоннель и вдруг разогналась, как поезд метро на большом перегоне. Четырем спорщикам приходилось кричать — так свистел вокруг ветер; сделалось почти совсем темно — но тут стены разошлись, и Крокодил вместе с кабиной и попутчиками оказался в колоссальной подземной полости, освещенной многими огнями.

Кабины, нанизанные на рельс, как бисер на леску, ожерельями тянулись во всех направлениях, светились медовым, изумрудным, бирюзовым и золотым — видимо, в зависимости от маршрута. Бежали информационные строчки, похожие на висящие в воздухе ручейки. Сигарообразные вагоны, полупрозрачные контейнеры, аппараты, похожие на огромных насекомых, потоком шли по множеству лент; Крокодил прижался лицом к стеклу, как ребенок.

Четверо его попутчиков, не прекращая спора, вышли на движущуюся ленту и скоро пропали из виду. Кабина продолжала движение как-то очень медленно и неуверенно. Крокодил поискал внутри терминал, с которого можно было бы задать маршрут, и не нашел; примятая трава поднималась, распространяя неуместный запах болотца. Крокодил толкнул дверь — она легко поддалась — и выбрался на перрон.

Транспортная развязка располагалась, похоже, глубоко под землей. Дышалось легко, хотя воздух был сыроват. Перрон, деревянный и гладкий, не был снабжен перилами, зато по краям его шевелились темные лианы; Крокодил увидел, как одна из них подобралась к какому-то хламу на перроне — не то тряпице, не то бумажке, зацепила отростками и утащила вниз.

Система информации несомненно знала о присутствии Крокодила и желала понять, почему он стоит на месте. Что надо этому конкретному пассажиру, чем он недоволен? Бегущая строка возникла в воздухе чуть не под самым его носом, немного померцала — и сменилась большой виртуальной панелью. Крокодилу предлагалось выбрать направление, транспорт, пункт назначения, уровень комфорта, приоритетность, время в пути; схемы и интерактивные карты ободряли, приглашая скорее определиться с маршрутом. Крокодил, утомившись, сел на перрон и скрестил ноги. Панель переместилась ниже и снова оказалась у него под носом. Крокодил вздохнул: так мог бы себя чувствовать крестьянин из девятьсот первого года, внезапно перенесенный в Сингапурский аэропорт.

Он выбрал пункт назначения наугад. Система попросила удостоверение личности. Крокодил ткнул в пространство деревянной плашкой на цепочке. Система извинилась, сообщив, что Крокодил не может сейчас совершить путешествие по выбранному маршруту.

— Почему?

Ему страшно хотелось пить. Фляга давно опустела. Система подсказала ему источник воды — у края перрона; Крокодил добрался туда, балансируя, как канатоходец, и увидел, что жажда мучит не только его: у каменной чаши, снаружи покрытой настоящим зеленым мхом, стояли двое и пили, как лошади, касаясь воды губами.

Крокодил поразился этой сцене гораздо больше, чем всему футуристическому великолепию развязки.

Девушка была в платье — настоящем платье — до самого пола, с воротником-стойкой и длинными рукавами. В волосах у нее ярко выделялся живой цветок. Парень, одетый в туземную юбку, обходился без обуви и украшений. И, по-видимому, без белья.

Они напились одновременно. Выпрямились; вода стекала каплями по их подбородкам. «Это же антисанитария, вот так пить, — растерянно подумал Крокодил. — Или ритуал? Или предписание каких-нибудь правил?»

Юноша и девушка мельком взглянули на него и пошли прочь. Крокодил понял, что самое время с ними заговорить: других пассажиров поблизости не было.

— Простите, вы совершеннолетние?

Ничего бестактнее он спросить не мог. Девушка поджала губы. Парень выпятил подбородок:

— А в чем дело?

Крокодил протянул ему деревянную плашку.

Парень несколько секунд удивленно смотрел на нее, и Крокодил был почти уверен, что сейчас он спросит с брезгливостью: «Что это?» Но парень вдруг преобразился: сжал плашку между ладонями и покатал, как тесто. Сосредоточился, даже напрягся. Повертел в руках, погладил срез:

— Так записывают, что не разобрать… А я палец порезал…

— Помочь? — спросила девушка.

— Не надо. — Парень вдруг просиял. — Это миграционная служба, оказывается. Вот оно что.

Он схватил рукой воздух, информационный экран тут же раскрылся перед ним, будто смятая и расправленная ткань. Парень оборвал кусок голограммы — Крокодил мог поклясться, что слышал треск! — и поспешил к рельсу. Подкатила кабина с прозрачной крышей; абориген прилепил обрывок голограммы к ее двери, и лоскут мерцал, угасая, несколько секунд, пока не пропал вовсе.

— Тебе сюда, — сказал парень в туземной юбочке, очень гордый, по-видимому, что помог беспомощному мигранту. Крокодил шагнул в кабину, но задержался в дверях:

— Скажите, вас не раздражает, что столько чужого народу понаехало на Раа?

Парень и девушка переглянулись. Вот идиот, говорили их взгляды.

Закрылась дверь.

Перескакивая с рельса на рельс, кабина повезла его обратно, в джунгли. Быстро темнело. Миновал еще один день.

Прошлой ночью, в лесу, небо было скрыто от Крокодила широкими кронами. Теперь он впервые смотрел ночью вверх, чувствуя, как бегут мурашки по всему телу.

«А это огни, что сияют над нашими головами». Крокодил повторял и повторял давнюю строчку, пришедшую из отрочества. Странно, но язык Раа каким-то образом передавал ее ритм; Крокодил подумал, что реально, можно, даже необходимо снова выучить русский. Надо сто раз прослушать послание себе, где «плоский хлеб» означает всего лишь «блин», распространенное бытовое ругательство. Затвердить наизусть. А еще лучше — найти землянина, знавшего русский язык как неродной. Сам Крокодил запросто может учить английскому бывших англоязычных… Все в человеческих силах, уныние — грех.

Небо светилось множеством глаз. Цветные искры пересекали пространство над головой, это было прекрасное и жуткое, цепенящее действо. Он вспомнил, что говорил ему Вэнь: все небиологическое производство вынесено на орбиту. Всего лишь заводы, отстойники, сортировочные станции, энергосберегающие и трансформирующие модули. Всего лишь урбанистический пейзаж в небе.

Он лег на спину, закинул руки за голову и так ехал в полупрозрачном вагоне монорельса, пока не задремал. Заворочался оттого, что в приоткрытую форточку потянуло сквозняком. Качнулась занавеска, лязгнул под окнами утренний мусоровоз, Крокодил вспомнил, что пора вставать, пора на работу…

И проснулся.

Вагон монорельса стоял, распахнув дверь, и снаружи, в темном лесу, пахло смолой и влагой.

* * *

— Андрей Строганов, ваш нынешний статус — совершеннолетний с ограниченными правами. По умолчанию вашим опекуном будет назначена община Раа. Вы можете также поступить в зависимость от частного лица, полноправного гражданина Раа, согласного вас опекать. Есть ли кто-то, чье покровительство вы предпочли бы?

— Нет, — сказал Крокодил.

— В таком случае вы собираетесь принять покровительство общины?

— Я собираюсь пройти испытание и получить статус полноправного гражданина.

Офицер — тот самый, что принимал Крокодила на Раа, — чуть заметно поднял брови:

— Можно узнать о ваших мотивах?

— По закону я должен приводить аргументы?

— По закону — нет. Но я не совсем уверен, что вы понимаете суть дела. Нахождение в статусе зависимого оптимально для мигранта. Возможно, у вас есть религиозные ограничения, и некие догмы нарушатся, если вы окажетесь под опекой? В таком случае — мой долг объяснить вам, что статус зависимого…

— Я хочу получить статус равноправного гражданина.

— Вы предупреждены о сложностях теста?

— Да, — сказал Крокодил сквозь зубы.

— В случае, если результат окажется отрицательным, вам будет предоставлена государственная зависимость.

— Ладно.

— Право на испытание предоставляется безвозмездно, безоговорочно, без возможности пересдачи — только один раз.

— Да.

— Завтра в семь часов утра вы должны прибыть на сборный пункт. В случае отказа от испытания, — офицер мягко улыбнулся, — просто поставьте меня в известность.

Павел Амнуэль

Голубой Альциор

«Тебе сегодня лучше, милая, я вижу, тебе лучше, Елена Семеновна говорит, что ты поела немного каши, ты должна хорошо кушать, чтобы поправиться, я приподниму тебе подушку, так тебе удобнее, давай, если хочешь, поиграем в нашу игру, ты еще не забыла последний маршрут, куда это мы летали, да-да, ты права, на Вегу, погоди, я тебе еще немного приподниму подушку, и мы отправимся…

…Вега. Созвездие Лиры. Четыре звезды ромбиком. Вега в уголочке. Видишь? Самая яркая. Самая яркая звезда на небе — летом, конечно, а зимой Сириус, туда мы с тобой летали в декабре. Представила? Голубая яркая Вега, поворачивай корабль, штурвал у тебя, два румба к востоку… Что ты говоришь? Оранжевая? Нет, солнышко, Вега — голубая и самая яркая. Почему ты настаиваешь, может, ты не туда смотришь? Хорошо, пусть будет оранжевая, это не так уж важно. Что ты говоришь, солнышко? Рядом действительно голубая, только слабее? И кажется, будто две капли? Милая, ты, наверно, перепутала — оранжевая и голубая, рядом, как капли, это Альбирео, в созвездии Лебедя, я тебе рассказывал, но туда мы полетим в другой раз, а сегодня Вега, хорошо? Да-да, оранжевая, как апельсин. И голубая пусть рядом, если тебе так хочется, не будем спорить… Господи, сейчас-то уж какая разница, пусть будет оранжевая, пусть будет зеленая, пусть хотя бы просто будет…»

* * *

— Доктор, она сегодня выглядела гораздо лучше, я вам говорю. Не такая бледная.

— Садитесь, Владимир Александрович. Я сожалею, но… Это временно. Девочка очень обрадовалась вашему приходу.

— Ей стало лучше, я вижу.

— Боюсь, Владимир Александрович, эта неделя… м-м… окажется последней. Вы должны быть готовы.

— Вы не можете так говорить, доктор!

— Ремиссия… Вы знаете, последняя пересадка не помогла, и…

— Вы не имеете права так говорить! Господи, ей всего пять лет! Она должна жить, пусть лучше я…

— Сожалею, Владимир Александрович, но болезнь не разбирается…

— Еще одна пересадка?

— Сожалею…

— Да, я понимаю. Вы правы, доктор, она выглядит лучше, но что-то уже… Знаете, мы играем… У Машеньки богатое воображение, замечательная память, я с трех лет учил ее запоминать звезды и созвездия. Мы играли, я рассказывал о звездах, показывал на небе, если был ясный вечер, и мы как будто отправлялись на звездолете, Машенька навигатором, наносила маршрут на карту — в уме, чтобы лучше запомнить, меня отец так учил, когда мне было шесть или семь лет, я до сих пор помню, может, потому и стал астрофизиком…

— Не нужно так волноваться. Я хочу сказать…

— Подождите, доктор, послушайте. Она уже запомнила много звезд и половину созвездий, северные — почти все. А сегодня… Я проложил маршрут к Веге, мы уже летали туда, она прекрасно знает Лиру и все звезды… Голубая Вега, а сегодня Машенька сказала, что Вега — оранжевая. Спутала Вегу с Альбирео. Я подумал… Наверно, вы правы. Ей не лучше. Она начала забывать… Господи, это ужасно… Почему? Почему — дети? Почему не…

— Пожалуйста, возьмите себя в руки. Час назад приходила ваша жена…

— Бывшая. Мы не…

— Да-да. Бывшая. Она держалась крепче.

— Ира всегда была крепче меня. Может, потому и ушла, что… Я могу еще побыть с дочерью?

— Сейчас она спит. Подождите в холле, медсестра вас позовет, когда будет можно.

— Я бы не хотел столкнуться с…

— Ваша бывшая жена ушла, Владимир Александрович, сказала, что придет вечером.

— Я уйду раньше, не хочу с ней встречаться.

— Понимаю.

— Подожду в холле.

— Конечно. И еще… На память лейкемия не влияет. Если ваша дочь говорит, что Вега зеленая…

— Оранжевая.

— Не важно. Значит, она так с вами играет. Не спорьте с ней.

— Я и не спорю.

* * *

«Я тебя немного поверну, вот так, теперь мы можем смотреть друг другу в глаза, ты хорошо поспала, до ужина есть время, надо поесть, милая, чтобы быть сильнее, я понимаю, что не хочется, хорошо, давай играть дальше, не к Веге, ну и ладно, мы еще не летали к южным созвездиям, есть среди них очень красивые, они видны и у нас — летом, низко над горизонтом, созвездие Скорпиона, помнишь, когда мы были в зоопарке, заходили в маленький домик, о, ты даже помнишь название, конечно, террариум, точно, и там… правильно, такой противный, но нам же не с живым скорпионом играть, а созвездие очень красивое, несколько звезд — клешни, несколько — хвост, и в хвосте самая яркая звезда, красная, как эта кнопочка на панельке, она называется Антарес, и знаешь почему, потому что она очень похожа на планету Марс, это бог войны, мы называем его Марс, а в Древней Греции был бог Арес…

Что ты говоришь, милая? Нет такого бога? Ремос? Почему Ре… Хорошо, пусть будет Ремос. Если ты хочешь… Красный, как… Почему голубой? Милая, ты хочешь играть в другую игру? Давай, только я не… Голубой Ремос, и я сам тебе это объяснял? Милая… Что ты сказала? Да, конечно, сейчас голубой, а когда-нибудь станет красный, ты права, но я тебе это не гово… Хорошо, давай полетим к голубому Ремосу в созвездии Скорпиона. Ориентиры такие, запоминай: три звезды рядышком в хвосте и три в голове… Нет, погоди, я говорю — три… Хорошо, милая, не нужно нервничать… Четыре так четыре… Скажи, родная… Я у тебя спрошу, а ты вспомни, это очень важно. Когда мы только начинали играть… Верно, Большая Медведица. Ковш. И ручка… Сколько? Ты уверена? Ты точно помнишь? Повтори, это очень важно. Да, я понял: ручка вверх, а в глазу медвежонка яркий синий зрачок…»

* * *

— Я понимаю, Елена Семеновна, но…

— Ваша игра очень взволновала девочку, у нее ускорился пульс и поднялась температура. Пожалуйста, в следующий раз играйте во что-нибудь другое.

— Ей хуже?

— Она опять заснула, а вечером придет Ирина Павловна и останется на ночь, вы же не хотите с ней…

— Я приду утром.

* * *

«Знаешь, милая, давай сегодня играть иначе, поменяемся, ты будешь капитаном, а я штурманом, куда ты хочешь, чтобы мы полетели, Альциор, пусть будет Альциор, я только забыл, где… да, конечно, в созвездии Ориона, Орион — небесный охотник… ты думаешь, что… хорошо, пусть будет греческий царь, хотя… нет, молчу… Альциор — он яркий? Нет, я вспоминаю, конечно, но ведь ты сегодня командуешь, а я только наношу путь на небесную карту… Голубой, понятно, ярче Сириуса, даже так, самая яркая звезда на нашем небе, прошлой зимой я тебе показывал… да, помню, я еще говорил… что же я говорил, милая… я помню, конечно, но ты повтори, пожалуйста, вот оно что, Альциор — минус первой величины голубой гигант… что ты сказала… спектральный класс О… ты знаешь, что это такое, я тебе этого не… впрочем, если ты знаешь, значит… Расскажи, что еще ты знаешь об этой звезде. Три планеты, понятно, одна, как наша Земля, только далеко и все равно холодно, а две ближе, и на одной, самой близкой… да, очень интересно, скажи, пожалуйста, ты ведь знаешь и другие созвездия, нет, туда мы сегодня не полетим, но если я тебе о них рассказывал… Кассиопея, говоришь… послушай, родная, мне кажется, я еще не… прости, я ошибся, не нужно нервничать, Кассиопея и в ней самая яркая красная звезда Дирона… Дирона… если ты говоришь, то так оно и есть, точно, ты у меня умница, ты мне обязательно расскажешь о Дироне и об Альциоре, а сейчас давай ненадолго посадим звездолет на какой-нибудь астероид, тебе нужно принять лекарства… потом полетим дальше, только не забывай, что сегодня ты капитан, ты выбираешь, полетим мы к Альциору или Дироне, или… ну, скажем, к Альтаиру… хорошо, пусть нет такой звезды… мы опускаемся на астероид… все хорошо, правда?»

* * *

— Мне нужно с вами поговорить, Владимир Александрович. Садитесь, пожалуйста.

— Машенька сегодня…

— Да, у вашей дочери наблюдается определенное улучшение. Ремиссия, к счастью, оказалась более длительной, но… Вы сами, видимо, понимаете, что это временное улучшение.

— Нет, доктор, теперь Машенька пойдет на поправку.

— Владимир Александрович, послушайте…

— Нет, это вы послушайте! Маша пойдет на поправку. Она поправится, я уверен.

— Я понимаю, вам хочется думать…

— Доктор, я знаю! Сегодня мы полетим к Альциору. А может, к Дироне. Это звезды, мы с Машенькой играем в звездные путешествия уже два года.

— Я помню, вы говорили. Постарайтесь ее не утомлять. Когда девочка устает, она хуже воспринимает лекарства, и это укорачивает ей…

— Удлиняет, доктор! Вы сами сказали: ей сегодня лучше. Я уверен: завтра…

* * *

«Теперь расскажи мне о Дироне. Это большая звезда? Маленькая? Меньше Солнца? Почему же она самая яркая в Кассиопее? Ну да, верно, твой отец поглупел, как я не догадался — раз ярче, значит, ближе, а если ближе, то мы на нашем звездолете долетим за… сколько, говоришь… завтра к утру… завтра, как хорошо, что есть завтра, можно думать о завтра… ты думай… о завтра и о послезавтра… что ты говоришь, я не расслышал… конечно, к галактике Андромеды мы полетим тоже… подумать только, ты знаешь слово «галактика», разве я тебе… прости, у меня, должно быть, склероз, и если ты напомнишь мне о галактиках, о тех, что я тебе показывал… правда?.. такие близкие?.. как огромные цветные спирали, перечеркнувшие небо… это замечательно, карандаш… где здесь можно найти карандаш… вот, оказывается, есть в тумбочке, и бумага тоже, правда, немного помятая… очень красиво, и ты знаешь, очень точно… очень… и расположение ветвей, и балдж в центре… да, вот это… Господи, ты знаешь, что такое балдж, я уверен, что никогда не рассказывал тебе… молчу… да, раз ты говоришь, что видела в телескоп, значит, я действительно брал тебя с собой в обсерваторию… с мамой? Почему с… конечно, с мамой, правда, я не уверен, что твоя мама захочет играть в эти игры, ты же ее знаешь… ну, если ты так считаешь, то, конечно, мама пусть тоже поедет с нами, я уверен, что она согласится… а сейчас поспи, во сне лечатся все болезни, да-да, ты здорова, но и здоровым детям нужен здоровый сон… ха-ха… это я от счастья, милая…»

* * *

— Владимир Александрович, на минуточку… Ваша дочь… Нет, с ней все в порядке, она проснулась и хочет играть. Вы всю ночь провели в этом кресле?

— Как она сегодня?

— Вы знаете… Это очень странно, доктор с вами еще поговорит… Но анализы значительно улучшились. Очень значительно. Доктор даже надеется, что это не ремиссия, а… При лейкемии бывают… очень редко, но случаются… доктор не хочет внушать вам надежду, но похоже…

* * *

«Капитан, штурман прибыл и ждет приказаний. Ты хочешь прямо сегодня полететь к квазару? К какому? Три цэ двести семьдесят три? Уверена? Ты знаешь, что это такое? Это очень страшное место, там внутри огромная черная дыра, миллионы Солнц, и если она захватит наш звездолет… Нет, я не мог говорить тебе такой чепу… Ну, хорошо, если это написано в книге… Детская книга о звездах, говоришь? Я ее тебе купил? Видишь ли: есть какие-то вещи, которые я забываю, это потому, что я уже старенький… Что ты говоришь, милая, мы с мамой уже год… Прости, я опять ошибся. Да, конечно, мы не расставались и в прошлом году вместе ездили к бабушке… Куда, ты сказала? В Кампаро… Но наша… Да, конечно, Кампаро, замечательный городок. А в будущем году вместе полетим на море… Что ты говоришь? Мама сейчас придет? Знаешь, я, пожалуй, пойду немного погуляю…»

* * *

— Послушай, Володя, ты понимаешь, что это чудо? Господь его нам сотворил, и я… я обещала Маше, что… В общем, давай попробуем еще раз. Не так уж мне было хорошо без тебя.

— Господи, а мне без тебя было просто отвратительно! Я все время ездил на наблюдения…

— Знаю, ты недавно вернулся из Средней Азии?

— Давай пообедаем вместе после того, как я поиграю с Машей. Она сегодня хочет отправиться к квазару…

— Тебе не кажется, что эти игры ее утомляют? Машеньке всего пять лет, а ты нагружаешь ее сведениями, совершенно ей не нужными.

— Пожалуйста, Ира, не будем опять ссориться. Это не я нагружаю Машу, а… Но ты мне не ответила: мы пообедаем вместе?

— Хорошо. Пойдем, Машенька ждет.

* * *

«Расскажи мне еще о Беллатриксе. И о Ригеле. Ты так много знаешь, милая. Да, из книг и из анимации, и я тебе тоже показывал, но мне и в голову не приходило, что ты так хорошо запоминаешь. Рассказывай. Пусть это будет экзамен, я профессор, а ты студентка. Ригель. Желтый карлик. Ригель? Ну, конечно, желтый, не спорю, ты права. В том мире, где мы играем, все происходит именно так, и ты очень удивишься, когда… Впрочем, как хорошо, что ты удивишься. Только дети умеют так замечательно удивляться. А мы, взрослые, не понимаем… Мы удивляться разучились, и другие звезды кажутся нам… Нет, милая, это я о своем. Полетели…»

* * *

— Нет, Владимир Александрович, завтра мы вашу девочку еще не выпишем, я хочу понаблюдать… Все в порядке, никаких осложнений, выздоровление полное, можете не сомневаться, но перестраховка не помешает, я выпишу Машу в понедельник и объясню, как с ней себя вести в первое время, чтобы реабилитация прошла нормально. Вы пришли с женой? Замечательно, я рад, что у вас все наладилось. Скажите, вы не станете возражать, если о случае с вашей дочерью я доложу на конференции по проблемам лейкоза в Санкт-Петербурге? Спасибо. Как я объясняю? Скажу откровенно, медицина еще не может объяснить подобные феномены, хотя они время от времени происходят. С детьми, кстати, значительно чаще, чем со взрослыми, но все равно очень редко — один случай спонтанного выздоровления на сто тысяч смертей. Что вы говорите? Игра? Вы играли, я знаю, но, извините, я врач, а не… гм… От игры в звезды состав крови измениться не может, вы физик, должны понимать. Да, всего хорошего, жду вас с женой в понедельник в восемь утра. У вас замечательная девочка, Владимир Александрович!..

* * *

Ира укрыла дочь, подоткнула концы одеяла, чтобы не сползало, Машенька всегда спала беспокойно, а после болезни вообще не любила укрываться. В комнате было прохладно, окно Ира оставила на ночь приоткрытым, доктор дал такие противоречивые рекомендации: чтобы свежий воздух и чтобы не допустить простуды.

Маша что-то пробормотала во сне, улыбнулась, и Ира улыбнулась в ответ, хотя дочь не могла этого видеть. А может, могла, может, улыбка матери видна ребенку всегда — спит он или бодрствует, играет или смотрит телевизор, болеет или… Особенно если болеет.

Ира постояла у кровати спящей дочери и тихо вышла на веранду, где Володя сидел на ступеньках, курил и смотрел на звезды. Он всегда смотрит на звезды, звезды он знает лучше, чем людей, а людей не знает, детей особенно, и собственную дочь тоже… Если бы он не мучил девочку своими играми-путешествиями, может, она и поправилась бы раньше…

Ира опустилась на ступеньки рядом с мужем, положила ладонь ему на колено, он положил сверху свою, и они молча сидели, пока не взошла огромная рыжая луна.

— Хорошо, правда? — сказала Ира.

Володя молчал, Ира повернула голову и посмотрела на мужа. Он плакал. Смотрел на звезды и плакал молча, сухо, невидимо, как могут плакать только мужчины.

— Нервы, да? — сказала Ира. — Успокойся, все уже хорошо. Теперь все у нас будет хорошо, слышишь?

Володя молчал, у него едва заметно дрожали губы.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала Ира. — Хочешь, съездим втроем в Калугу, к твоей маме? О чем ты думаешь?

«Машенька умерла, — думал Володя. — Вы ничего не поняли. Ты. Врач. Никто. Только дети могут понять, но не понимают, потому что для них это естественно, как пить материнское молоко. А потом они вырастают и думают, что начинают понимать, хотя на самом деле тогда-то и перестают чувствовать очень многое из того, что было им доступно… Мы играли, я учил ее узнавать звезды и созвездия. Однажды она сказала, что Вега — оранжевая. Я подумал сначала, что она забыла… из-за болезни… Это не так. Маша… И все дети, не только она… Они живут во многих мирах… Все мы — ты, я — мы тоже живем во множестве миров, потому что нет одной вселенной, каждое мгновение мир ветвится, возникают новые… И каждое мгновение мы выбираем мир, в котором проживем следующую секунду. Но мы этого не ощущаем, а если ощущаем, не придаем значения, а если кто-то такое значение придает, мы говорим, что он страдает шизофренией… Для детей все естественно, для них это игра — они легко переходят из мира в мир, меняются мирами, как фантиками, и всякое мгновение они другие, понимаешь, нет, ты же взрослая, ты не можешь этого понять, а я понял, когда Маша сказала, что Вега — оранжевая, это была Вега из той вселенной, где она действительно оранжевая, и там я действительно говорил Машеньке, что Орион — греческий царь, потому что там это так и есть, и я ей действительно… Эта игра… Я играл с Машей из другого мира, из того, где она была здорова. И я начал задавать вопросы, своими вопросами я заставлял ее, ту Машу, из другого мира, больше времени проводить здесь, а наша Машенька уходила туда, и я все спрашивал, она отвечала и оставалась, я уже понял, что происходит, и задавал новые вопросы, для Маши это была игра, а для меня… И я уже понимал: если Маша поправится, то там… в том мире, где Вега оранжевая и бабушка живет в Кампаро, а не в Калуге, в том мире она умрет. Я забрал ее — здоровую — из мира, который… А там она умерла. Наша Машенька. Мы играли, и я обещал ей, что на будущий год мы полетим к морю. Обещания, которые даешь детям, надо выполнять. Мы полетим к морю, обязательно. С Машенькой. Но — не с нашей. А наша не полетит, потому что там… ее уже нет. Понимаешь?»

— Володя, — сказала Ира. — Ты устал. Мы все устали, это были такие долгие недели… Пойдем спать, хорошо?

— Детские игры… — пробормотал Володя. — Мы забываем о них, когда становимся взрослыми.

— Что? — не поняла Ира.

«Я не должен был заставлять ее играть в эту игру… Это была наша судьба, а я переложил ее на… На наши плечи, все равно на наши, но там мы с тобой немного другие…»

— Володя, — сказала Ира, — хочешь, я сделаю тебе массаж, как раньше, когда у тебя болела голова, помассажирую тебе виски и затылок, и все пройдет.

Володя тяжело поднялся и помог подняться жене.

— Да, — сказал он, — сделай.

По дороге они заглянули в детскую. Маша спала, свернувшись калачиком и подложив ладони под щеку. В лунном свете она выглядела такой бледной, что…

Ира коснулась щеки дочери и облегченно вздохнула.

— К маме мы можем съездить на выходные, — сказала она мужу. — А летом — к морю.

Дмитрий Казаков

Дорога чудес

Вся жизнь представляет собой алхимический процесс; разве мы не занимаемся алхимией, приготовляя себе пищу?

Парацельс

Профессор Веспасиан Тиггз шел домой. Он имел обыкновение поступать подобным образом по завершении рабочего дня в университете. Маршрут профессора был утвержден раз и навсегда много лет назад — по неширокой Букингем-стрит, затем, через перекресток, к обсаженному липами бульвару Виктории. Пройдя бульвар, Тиггз всегда останавливался на площади Ватерлоо, чтобы покормить голубей, и только затем отправлялся к почтенному трехэтажному дому, где, собственно говоря, и жил.

Изменения в эту устоявшуюся траекторию мог внести разве что катаклизм масштаба падения метеорита или извержения вулкана. Но подобного в окрестностях давно не случалось, и жители Букингем-стрит и бульвара Виктории сверяли часы по сухощавой, облаченной в неизменный костюм песочного цвета, фигуре профессора.

Опираясь на трость, он каждый вечер проходил мимо одних и тех же окон, и добрые городские обыватели, любящие традиции, как и все англичане, гордо показывали на него гостям.

— Вот! — говорили они. — Наш профессор! Ходит вот так уже сорок лет! Его еще мой отец, да что там, дед, застал!

— Да, потрясающе! — соглашались гости, глядя на разрумянившегося то ли от чая, то ли от вранья хозяина, и спешили налить себе очередную чашку, взять печенье, пирожное или тост, намазанный маслом…

Менялся путь профессора только единожды в неделю, по пятницам. В этот день Веспасиан Тиггз, выделив достаточное количество раскрошенной булки голубям, неизменно заходил в букинистическую лавку на площади Ватерлоо.

— Добрый вечер, сэр, — приветствовал его продавец, он же владелец лавки, сухонький старичок в очках и с бакенбардами, которые помнили еще славные времена королевы Виктории.

— Добрый, — отвечал профессор, приподнимая шляпу, и отправлялся в обход книжных полок.

Страстью профессора, одной из немногих, были старые книги. Инкунабулы в окованных металлом переплетах, фолианты, написанные на ветхом пергаменте плохой латынью, и дряхлые рукописи интересовали его куда больше, чем политика или даже (о, ужас!) футбол.

Но учитывая, что преподавал профессор историю, это не выглядело особенно странным.

Этот день как раз оказался пятницей, и посему никто, включая уличных собак и кошек, не удивился, когда Тиггз, отряхнув руки от крошек, свернул в сторону букинистического магазина.

Дверь открылась с почтительным писком, звякнул звоночек, извещающий хозяина, что у него посетитель.

— Добрый вечер, сэр. — Продавец оторвался от каких-то бумаг, чтобы поприветствовать постоянного клиента.

— Добрый, — отозвался профессор, в полном соответствии с традицией приподнимая шляпу.

Продавец уткнулся в записи, а Тиггз неспешной походкой двинулся вдоль полок, уставленных книгами, самой юной из которых было куда больше двух сотен лет.

Но столь молодые издания не могли заинтересовать Веспасиана Тиггза, чей изощренный ум привык блуждать в лабиринтах далекого прошлого. Профессор небрежно просмотрел корешки на ближних полках, отмечая, что все, здесь стоящее, уже видел семь дней назад, и перешел к полкам дальним.

Здесь собрались фолианты более почтенные. Между «Деяниями датчан» Саксона Грамматика и «Историей франков» Григория Турского тут вполне могла притаиться одна из хроник Фруассара или сборник писем папы Иннокентия Второго.

Но, увы, все или почти все достойное уже было в библиотеке профессора Тиггза, и найти что-нибудь новое и интересное ему в последние годы удавалось реже и реже.

Скользнув взглядом по раритетному изданию «Руководства для астрологов» Гвидо Бонатти, в переводе на английский доктора Джона Лилли, Веспасиан Тиггз собрался уже направиться к выходу, когда взгляд его неожиданно за что-то зацепился.

Привыкши доверять глазам, профессор пригляделся внимательнее.

Втиснувшись между «Нравственными письмами к Луцилию» Сенеки и алхимическим трудом голландского ученого семнадцатого века Якоба Тиля «Безумная Мудрость, или Химические Обеты», расположилась нетолстая книжица, ветхость которой наглядно демонстрировала изрядный возраст.

Заинтересовавшись, Тиггз взял ее в руки.

Обложка, украшенная, по моде Средневековья, металлическими вставками, почти полностью вытерлась, но внутри, на пожелтевших от времени листах, текст сохранился хорошо.

«Дорога Чудес, или Кулинарные Творения брата Василия Валентина, Бенедиктинца» — прочитал профессор. Написано сие было, как и следовало полагать, на латыни, но Тиггз знал сей однозначно мертвый, но благородный язык в совершенстве.

На вытянутом лице профессора, которое украшал выдающийся нос, похожий очертаниями на таран греческой триремы, отразилось изумление.

Учитывая обстоятельства, это выглядело вполне естественным.

Василий Валентин, монах из Эрфурта, живший в пятнадцатом веке, прославился прежде всего как алхимик, написавший темный и запутанный трактат «Двенадцать Ключей Мудрости», которым руководствовалось не одно поколение искателей философского камня.

Иные его труды были посвящены исключительно химии.

Так что книга, которую Веспасиан Тиггз держал в руках, являлась подделкой. Но, судя по виду, подделкой древней и весьма искусной. Но не только это заставило почтенного профессора задержать на ней внимание.

Дело в том, что второй его страстью, помимо букинистики, была кулинария. В будни профессор питался в кафе, а дома только пил чай. Но в субботу наступало время высокого искусства. Выбрав из обширной коллекции, равной которой не было во всей Европе, рецепт, Тиггз отправлялся на рынок, дабы закупить всевозможные, как он выражался, «ингредиенции».

А после полудня священнодействовал у плиты. Профессор мог приготовить все, что угодно. Соусы и супы, жаркое и салаты — все получалось у него замечательно. Но, к величайшему сожалению для человечества, ни одно из блюд никогда не покидало пределов скромной холостяцкой квартиры.

Веспасиан Тиггз мог бы стать великим поваром. Если бы захотел.

Утвердившись в мысли, что перед ним подделка, он тем не менее пролистал книгу. Действительно, она содержала в себе кулинарные рецепты. Их было немного, но ни один из них не был профессору знаком. Это неприятно уязвило его самолюбие кулинара и эрудита.

Зажав книгу под мышкой, Тиггз решительным шагом направился к продавцу.

— Любезнейший, — сухим и неприятным голосом сказал он. — Я хочу приобрести эту книгу. Сколько она стоит?

— Минуточку, сэр. — Владелец магазина взглянул на «Кулинарные Творения» с таким удивлением, словно видел их в первый раз. — Я должен посмотреть в записях…

Раскрыв толстую тетрадь в синем кожаном переплете, он принялся с тщанием переворачивать листы.

Профессор ждал, нетерпение его с каждой минутой возрастало.

— Что вы там возитесь? — не выдержал он наконец. — Сколько же можно?

— Прошу прощения, сэр, — продавец поднял виновато моргающие глаза, — видимо, я забыл сделать запись о поступлении… Будьте добры, там должен быть ценник внутри. Иногда я его вкладываю.

Веспасиан Тиггз принялся раздраженно листать книгу. Ближе к ее концу, зажатый между страницами, обнаружился замусоленный обрывок бумаги явно современного происхождения. Брезгливо подцепив клочок двумя пальцами, точно дохлую мышь, профессор выудил его и поместил на стол.

— С вас двадцать фунтов, сэр, — сказал хозяин магазина, издав едва заметный вздох облегчения.

Тиггз расплатился и, ухватив книгу под мышку, заспешил к выходу. Несравненное чутье, развитое за годы упорядоченной жизни, подсказывало ему, что он отстает от графика примерно на пятнадцать секунд.

Позволить себе большего отставания профессор не мог. На кону стояла его репутация пунктуального человека. Пусть даже опаздывал он всего лишь к себе домой.

Для серьезного чтения, а иного хозяин не признавал в принципе, в квартире Веспасиана Тиггза предназначалось старое кресло, стоящее перед камином в гостиной.

В это утро, ровно в девять часов, расположившийся в кресле профессор раскрыл вчерашнее приобретение.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал он, — что там этот Василий Валентин наворотил!

Предисловие, как ни странно, оказалось посвящено той же алхимии. Тиггз проглядел его по диагонали: «…принял решение посвятить себя изучению естества… в духе живом собрал силы и размышлял… естество рассказывает на языке минералов, металлов, а также живой плоти… истинная Наука сокрыта от профанов… и истинные чудеса откроет тебе зреющий в тигле Камень, подогреваемый устремлением… труд сей — первая ступень для философа, мнящего обрести истинное лекарство».

Одолев всю эту галиматью, профессор с облегчением вздохнул и перешел к рецептам.

Первый из них поэтично именовался «Сладкое Дыхание».

«Возьми хорошее коровье молоко, — прочел Тиггз, — и налей его в горшок. Возьми петрушку, шалфей, иссоп, чабрец и другие хорошие травы, придай их к молоку и повари. Возьми жареного каплуна. Наруби на куски и придай к ним очищенный мед. Потом все смешай, посоли, подкрась шафраном и подавай».

За кратким и понятным текстом шли рисунки, где процесс приготовления надлежащим образом иллюстрировался. Как обычно в старинных книгах, о точной рецептуре не приходилось и мечтать. Но такое препятствие не могло смутить кулинарного эрудита, подобного профессору Тиггзу.

Перечитав рецепт еще раз, он решительно встал и отправился на рынок. Вернулся он оттуда не с пустыми руками. Одну из загадок записи он разгадал походя, зная, что под «другими хорошими травами» средневековые кулинары подразумевали тмин, розмарин, эстрагон, анис, сельдерей, укроп, фенхель и майоран.

Загорелась старинная, оставшаяся еще от прежних хозяев плита.

Скромное холостяцкое обиталище наполнилось изощренными ароматами. Не банальной вонью обыкновенной стряпни, а тонкими и вкусными запахами, каждый из которых сам по себе заставлял желудок беспокойно заворочаться.

Что же говорить об их сочетании? О настоящей симфонии, услышать которую можно только носом?

Из щелей, заинтересованно шевеля усами, высунулись тараканы, коты на помойке, до которых докатилась выбравшаяся в окно струйка, прекратили драку. Обитающий этажом ниже почтенный торговец мебелью мистер Смит с укором посмотрел на жену. Та демонстративно ничего не заметила.

Веспасиан Тиггз священнодействовал у плиты. В клубах ароматного пара он размеренно и точно отрезал, смешивал, подсаливал и доводил до готовности.

Постороннему он напомнил бы вдохновенного пианиста, инструментом которому служит старая скособоченная плита. Но постороннему неоткуда было взяться в квартире профессора истории.

«Сладкое дыхание» оказалось на столе ровно в семь вечера. Это время Веспасиан Тиггз считал идеальным для вечерней трапезы. Вооружившись ножом, вилкой и постелив на колени белоснежную салфетку, он приступил к дегустации.

— Неплохо, — сказал он спустя полчаса, вытирая губы, которые несколько замаслились, — очень даже неплохо.

Подобное высказывание в устах профессора означало ни много ни мало высшую оценку приготовленному блюду. С благостным выражением, каковое мало кому удавалось увидеть на его лице, Веспасиан Тиггз проследовал в гостиную, дабы спокойно выкурить трубку.

Ночной сон Веспасиана Тиггза отличался завидной крепостью, и посему, проснувшись и обнаружив, что за окнами стоит полная темнота, профессор слегка растерялся. Он давно приучил себя подниматься в одно и то же время, но в это воскресенье организм дал сбой.

Осталось понять — почему?

Веспасиан Тиггз прислушался и замер — сквозь неплотно притворенную форточку в комнату проникали звуки птичьего пения. В самом центре громадного города, в маленьком скверике около дома, где даже листья имели цвет пыли, искренне и страстно пел соловей.

Профессор было дернулся, чтобы закрыть форточку, но что-то непонятное, какое-то неясное чувство остановило его. Сидя на кровати, точно мальчишка, он слушал необычный концерт.

В глубине сердца ворочалась глухая, беспричинная и мутная тоска, соловей же старался вовсю. Его голос переливался и щелкал, журчал, подобно ручейку, и Веспасиану Тиггзу даже показалось, что он видит звуки песни, вливающиеся сквозь форточку в виде серебристо мерцающих струек.

Следующим днем, выйдя из дома для воскресного моциона, профессор столкнулся с соседом с первого этажа, полковником Королевских ВВС в отставке. Они поговорили, обсудив старые болячки и поругав правительство (какой же честный британец будет его хвалить?), и профессор, неожиданно решившись, спросил:

— А вы не слышали ночью, как пел соловей?

— Какой соловей? — Красное и брылястое лицо полковника, на удивление похожее на бульдожью морду, отразило удивление. — У нас? Помилуйте, это невозможно! Вам приснилось!

— Да, конечно, — ощущая в сердце тоску, ответил профессор и отправился гулять.

В этот день он был самым необычным образом рассеян.

Четверг в расписании Тиггза предназначался для научной работы. Занятий в этот день у него не было. Проснувшись ровно в восемь, профессор облачился в халат и принялся неспешно набивать трубку. Сегодня он собирался пойти в библиотеку и посмотреть кое-какие материалы относительно царствования Ричарда Львиное Сердце и новых налогов, которыми сей король, столь практичный, сколь и романтичный, обложил своих подданных.

Когда ароматный дым заструился из трубки, Веспасиан Тиггз откинулся на спинку кресла, намереваясь спокойно покурить. Но тут взгляд его упал на оставленные здесь же, на столике, «Кулинарные Творения».

Повинуясь неясному импульсу, профессор взял книгу в руки. Та зашевелилась, точно ощутившая ласку кошка, и, Тиггз поклялся бы в этом где угодно, открылась сама.

На той самой странице, где начиналось описание второго рецепта, озаглавленного несколько кичливо: «Истинное Золото».

Первым желанием профессора было отложить книгу в сторону. Какой смысл тратить время на кулинарию, когда всего лишь четверг? Вот в субботу — другое дело…

Но нечто тонкое, именующееся обычно искушением, исподволь овладело душой Тиггза. Раньше он очень ловко справлялся с такими вещами, но в последние годы (даже десятилетия!) никаких искушений не испытывал и поэтому сопротивляться оказался неспособен.

Тяжко вздохнув и ощущая себя преступником, профессор приступил к чтению.

«Возьми хорошего бараньего мяса с крестца, — наставляла «Дорога Чудес», — нарежь тонко и отбей его как следует. Нарежь мелко луковицу и смешай с желтками яиц. Добавь жир, петрушку, имбирь и шафран. Смешай все вместе. Намажь этой пастой кусочки мяса и сверни рулетом. Закрепи каждый палочкой и запекай на противне, подоткнув края. Не забывай смазывать яйцом при готовке. Готовые слитки обрызгай кислым соком и посыпь молотым имбирем, корицей и черным перцем».

Веспасиан Тиггз не отличался богатым воображением, но при чтении он неожиданно почувствовал на языке нежный вкус жареного мяса, оттененный великолепной смесью специй…

Ощущение было настолько живым, что он едва не подавился табачным дымом.

Недокуренная трубка была затушена и отложена в сторону, мысли о библиотеке и научной работе куда-то делись из головы Веспасиана Тиггза. С неприличной для своего возраста и положения поспешностью он принялся одеваться.

Через пять минут профессор был уже на улице и, почти пробежав мимо остолбеневшей от изумления обитательницы квартиры из соседнего подъезда мисс Трабл, направился в сторону рынка.

Мисс Трабл потрясла головой. Зрелище, представшее ее глазам, было более странным, чем разгуливающий по площади Ватерлоо оранжевый носорог. Поэтому мисс Трабл поступила так, как поступает в подобной ситуации большинство людей, — решила, что ей это все показалось, и пошла по своим делам.

«Истинное Золото» было готово тем же вечером. Обжаренные рулетики из мяса, наколотые на деревянные зубочистки, на самом деле походили на причудливой формы золотые слитки.

Садясь за стол, Веспасиан Тиггз чувствовал себя Мидасом, фригийским царем, которому боги даровали способность превращать все, чего он ни коснется, в золото. Получив такой «дар», Мидас едва не умер с голоду — драгоценный металл, сколь его ни грызи, не насытит.

Но здесь золото было другое, истинное.

Удовольствие же, которое профессор получил от неурочной трапезы, было так велико, что заглушило даже муки совести, возникшие из-за того, что грубейшим образом был нарушен десятилетиями соблюдавшийся распорядок.

Спать Веспасиан Тиггз отправился в великолепном, хоть и несколько беспорядочном настроении.

К учебному процессу (как и ко всем прочим делам) Тиггз подходил серьезно и основательно. План лекций по любому из читаемых им курсов составлялся загодя и не подлежал никаким изменениям.

На эту пятницу по расписанию выпадала лекция, которую профессор намеревался посвятить теме «Эволюция государственных учреждений в Англии в период существования Анжуйской империи».

То, что подобная тема, как и многие другие, способна вызвать у слушателей лишь скуку, Тиггза волновало мало, а если честно — не волновало вовсе. Он прекрасно знал, что студент, желающий сдать экзамен, должен эту лекцию посетить и так или иначе прослушать.

Взобравшись на кафедру, Тиггз привычно окинул взглядом аудиторию и развернул конспект. Особой нужды в нем не было — за долгие годы преподавания профессор знал все лекции наизусть, но по привычке продолжал носить с собой записи.

— Итак, леди и джентльмены, — сказал он, — приготовьтесь записывать. Начнем, пожалуй, с роли шерифов в английском обществе в начале правления Генриха Второго…

И тут Веспасиан Тиггз неожиданно замолчал. Что-то смутное овладело его душой, а пришедшая в голову мысль и вовсе оказалась настолько чужой, что впору было подумать, что она забрела сюда по ошибке: «Сколько же можно повторять одно и то же?»

Студенты смотрели на профессора с недоумением. Тот застыл на кафедре с выражением мучительного раздумья на лице, словно никак не мог собраться с мыслями.

В задних рядах слушателей начались перешептывания и смешки.

— Нет, пожалуй, эта тема уж больно тоскливая, — сказал Веспасиан Тиггз и неожиданно улыбнулся.

Аудитория смолкла. Происходила вещь настолько невероятная, что даже вообразить ее было невозможно. Преподаватель, славящийся крайней педантичностью и формализмом, неожиданно проявил человеческие чувства.

— Шерифы подождут, — сказал он, легким шагом спускаясь с кафедры и подходя к окну. Попавший на лицо солнечный свет заставил профессора сощуриться. — Из моих лекций вы могли сделать вывод, что Средневековье — эпоха исключительно мрачная и кроваво-занудная… Так вот это не так!

Вместе с последней фразой Веспасиан Тиггз резко повернулся, заставив слушателей вздрогнуть.

— Возьмем, к примеру, статуи! — сказал он, прохаживаясь вдоль первого ряда. — Вы привыкли к тому, что они одного цвета — того материала, из которого их изготовили. А вот в двенадцатом-тринадцатом веках их было принято раскрашивать, и не только одежду, а лица! Косметики на изображения святых тратилось не меньше, чем на прекрасных дам!

И профессор игриво подмигнул. Восхищенно внимавшая аудитория дружно, точно по команде, расхохоталась.

И это на лекции у Веспасиана Тиггза, где обычно скучали даже мухи!

Дальше дело продолжилось в том же, почти фантастическом духе. Расставаясь в этот день со студентами, профессор приветливо кивал им на прощание, чем едва не довел одну нервную девушку до истерики.

В субботу Тиггз проснулся с первыми лучами светила. Вскочив с кровати и едва накинув халат, он бросился в гостиную, где на столике лежала «Дорога Чудес», и даже не вспомнил о любимой трубке.

Руки его при этом дрожали. Увидевший это решил бы, что бесстрастный и выдержанный, точно айсберг, профессор попросту сошел с ума. Но, к счастью, видеть это было некому.

Для очередного рецепта, именуемого «Первовещество», ему понадобились некоторые вещи, которые не так часто бывают нужны обычным хозяйкам: спинная часть кабана, гвоздика в бутонах, ягоды можжевельника и мармелад из плодов боярышника.

Чтобы достать их, пришлось попотеть, и домой тяжело нагруженный Тиггз вернулся довольно поздно, в нарушение всяческого распорядка. Встретившая его на улице мисс Трабл решила, что ее часы чудовищно спешат.

Поверить в это было легче, чем в непунктуальность профессора.

А он, ворвавшись к себе в квартиру, тут же ринулся к плите и колдовал около нее несколько часов, готовя маринад, заливая им мясо, томя его в просторной керамической гусятнице, а затем прожаривая на противне. Финальным аккордом стало приготовление соуса.

Но результат трудов превзошел все ожидания. «Первовещество» оказалось настолько вкусным, что профессор, вопреки обычной умеренности, съел всю немалую порцию, да еще и подчистил подливку хлебом. Время уже было позднее, и сил после этого у него хватило только на то, чтобы добраться до кровати.

Сон его был беспокоен. Тиггз вздрагивал и постанывал под одеялом, словно его мучили кошмары, хотя являвшиеся одно за другим яркие и красочные видения не содержали даже намека на страх…

Лишь под утро профессор успокоился и далее спал совершенно беззвучно.

Миссис Баттон, в девичестве — Тиггз, обладала великолепно выдержанным характером. Проведя тридцать лет замужем за взбалмошным владельцем небольшого кафе и вырастив троих детей, она выработала жизненную философию, по устойчивости сравнимую со старым валуном.

Ничто не могло вывести почтенную даму из равновесия.

Явись к ней сам архангел Михаил, она бы лишь радушно улыбнулась и предложила ему выпить чашечку чая.

Но даже она почувствовала удивление, когда солнечным воскресным утром к ней в дом пришел брат, которого она не видела почти десять лет. Общались они, несмотря на то что жили не так далеко, с помощью поздравительных открыток.

— Господи, Веспасиан! — сказала она, открыв дверь и обнаружив за ней долговязую фигуру в песочном костюме. — Это ты?! Что-то случилось?

— Ничего, Гортензия. — Профессор Тиггз улыбнулся, криво и неумело, но все же улыбнулся, и это заставило миссис Баттон заподозрить неладное. — Просто я решил тебя навестить.

— Да? — Миссис Баттон была бы удивлена меньше, явись к ней с визитом премьер-министр или даже королева, а не ее брат, который никогда не подозревал ни о каких человеческих чувствах и не испытывал особой необходимости в общении с людьми, пусть даже и родственниками. — Заходи.

Принимая у гостя шляпу и трость, она получше разглядела его и обнаружила, что Веспасиан, с детства отличавшийся дотошной аккуратностью, криво повязал галстук, а выглядывающая из-под костюма рубашка выглядит возмутительно мятой.

— Чаю? — предложила миссис Баттон, безуспешно пытаясь поймать ускользающее душевное равновесие.

— Пойдем, просто поболтаем, — сказал профессор, повергнув сестру в еще больший шок, — мы ведь так давно не виделись!

Миссис Баттон проводила брата в гостиную, усадила в кресло и сама уселась напротив. Неподвижное обычно, выражающее лишь интеллектуальное презрение ко всему вокруг, лицо Веспасиана сегодня явственно показывало смущение.

— Ты знаешь, Гортензия, — сказал он, — мне стыдно, что я так редко тебя навещал и племянников… Как они, кстати?

Ошеломленная миссис Баттон даже не нашлась что ответить. Но собеседник словно и не заметил ее молчания. Он продолжал говорить, горячо, отрывисто, словно не умудренный жизнью профессор, а двадцатилетний юноша, отчаянно пытающийся открыть душу.

— Ты знаешь, я лишь недавно понял, что прожил жизнь зря… она была пуста и бессмысленна, словно высохший плод… Теперь же я словно прозрел, пелена упала с моих глаз! Я увидел всю свою никчемность!

Миссис Баттон слушала молча, не очень понимая, что происходит. А Веспасиан Тиггз, который неожиданно, чуть ли не впервые в жизни ощутил потребность, чтобы его выслушали, говорил и говорил, не переставая. Смысла в его словах было куда меньше, чем горячих, живых эмоций.

А закончил он свою речь и вовсе странно:

— Хорошо, что я тебя застал, — сказал профессор и улыбнулся, на этот раз — грустно, — знай, что я завещаю все свое имущество тебе…

— О чем ты говоришь? — возмутилась миссис Баттон. — Ты всего на пять лет меня старше! Тебе жить да жить!

— Может быть, и так, — не стал спорить Веспасиан, — но ты должна об этом знать. На всякий случай…

После этого он поднялся и принялся прощаться.

«Всякий случай» наступил спустя пять дней. Миссис Баттон вызвали в полицию, чтобы допросить по делу об исчезновении профессора Тиггза.

— Как так? — Узнав от молодого и очень вежливого следователя, что ее брат пропал, миссис Баттон ощутила, чтс броня ее уравновешенности готова дать трещину.

— Вот так, — развел руками следователь, — мистер Тиггз не явился на работу, впервые за тридцать пять лет Обеспокоенные сотрудники университета попытались найти его, но безуспешно. — Когда вы виделись с братом последний раз?

— Пять дней назад, — сообщила миссис Баттон, — от вел себя довольно странно…

Выяснив все подробности состоявшейся тогда беседы, следователь извлек из папки лист бумаги.

— Вот, посмотрите, — сказал он, — это мы нашли в его квартире, прямо на рабочем столе. Предположительно, эту записку написал ваш брат…

Миссис Баттон ощутила, как неожиданно заколотилось сердце, но записку взяла недрогнувшей рукой.

«Истинные чудеса, — гласили ровные, идеально правильные буквы, какими всегда и писал Веспасиан, — случаются и в наши дни. Одно из них произошло со мной, я…»

Дальше все оказалось густо зачеркнуто. Читаемой оставалась лишь последняя строчка, казавшаяся полной бессмыслицей: «…вылупившейся из кокона бабочки бесконечный полет».

— Это писал он, — твердо сказала миссис Баттон. Судя по всему, ее брата не убили и не похитили, а это главное. — Но что бы это значило?

— Мы и сами хотим знать, — развел руками следователь. — Мы обыскали квартиру, но все на месте, следов борьбы нет. Нам помогло то, что хозяин вел подробный каталог предметов домашнего обихода. Судя по нему, пропала кое-какая одежда и несколько книг…

— Каких? — спросила миссис Баттон.

— По алхимии, — пожал плечами следователь, — если интересно, можете потом посмотреть. Теперь более практические вопросы. Вы — единственная наследница, а профессор Тиггз считается без вести пропавшим…

Букингем-стрит так и оставалась одной из самых узких улиц в этой части города, на бульваре Виктории шуршали листвой липы, голуби на площади Ватерлоо радостно ворковали, а в букинистической лавке звенел колокольчик, приветствуя посетителей.

Не хватало только профессора Веспасиана Тиггза. Исчезнув внезапно и странно, он породил множество сплетен и легенд, одну нелепее другой, которые добрые горожане рассказывали гостям за чаем.

— Сошел с ума и сбежал в Африку! — говорили одни.

— Его похитили инопланетяне! — шептали другие.

— Тут замешаны масоны! — многозначительно поднимали бровь третьи.

Миссис Баттон тоже не знала правды. Но она не мучилась догадками, а просто верила, что ее брат живет где-то далеко, живет открыто, весело и счастливо, как он никогда не жил здесь.

Иногда она мечтает, что он вернется, постучит в ее дверь. Но потом неожиданно понимает, что для этого ей самой придется совершить настоящее, истинное чудо…

И, повздыхав немного, отправляется гулять или пить чай к соседке.

Антон Первушин

«Чтоб ты сдох!!!»

Из сообщений прессы, 2004 год:

«Первый SMS-роман написал китаец Канн Фучан. Роман разбит на 60 SMS-сообщений и повествует о любви».

Моей жене, Елене, первой и последней, единственной, с любовью посвящается

Привет, милый! Ты где? Дозвониться невозможно. Я скучаю. М.

Хай любимая извини не успел позвонить мы с бочаровым экспедиции собр быстро мне не звони связь здесь неустойч роуминг лучше смс ок? люблю целую твой К

Привет, милый! Предупреждать надо. Я всех обзвонила. Думала, что беда. Опять с Бочаровым связался? Куда вас теперь понесло? М.

Хай любимая ты не представляешь это нечто будет сенсация сообщение этот раз проверено сам снимки видел люблю целую твой К

Привет, милый! Что опять случилось? Твой Бочаров тебя доведет. Скоро ведь сессия, ты не забыл? Когда вернешься? М.

Хай любимая все пучком до сессии явлюсь одн потапов перетолчется ок? сейчас не думаю этом будет сенсация со всех сторон люблю целую твой К

Привет, милый! Напиши, где ты, что с тобой. Где вы находитесь? Я правда волнуюсь. И скучаю. М.

Хай любимая мы на памире предгорьях снимки нло со спутника бочаров сделал видны подробности успеем будет сенсация люблю целую твой К

Привет, милый! Господи, куда вы опять? Какое НЛО? Бочаров уже таскал и на поля с кругами, и на Алешеньку, и письмо конспиративным властям писать — толку от него? М.

Привет, милый! Ладно. Я терпеливая. Ты, главное, следи вокруг, законов не нарушай, много не пей, за гадюками не гоняйся. Возвращайся скорее, родной. М.

Хай любимая мы рядом коорд пока не вижу смысла ок? нло натур большой правда правда снимки констраст это не мистика все будет скоро сайте люблю целую твой К

Привет, милый! Не знаю, что вы там нашли, но я Бочарову не верю. Не могу и не хочу верить. Он, конечно, милый, грамотный. Но он увлекающийся. М.

Привет, милый! Еще раз прошу: БУДЬ ОСТОРОЖНЕЕ! Тебе привет от Потапова. М.

Хай любимая потапова нафиг подождет скажи ему ок? засняли сегодня стержни это круто энергетика превышающая похоже бочаров не врет люблю целую твой К

Привет, милый! Прошу, пиши мне чаще. ОЧЕНЬ СКУЧАЮ!!! И подробнее — что вы нашли? Мне правда интересно. М.

Хай любимая рассказываю 14 бочаров получил мейл о крушении нло обсудили закрытом канале сразу собрались пока не утекло люблю целую твой К

Хай любимая бочаров поручился что разум другой планеты спонсор нашелся кент ты знаешь был при бабках сорвались люблю целую твой К

Привет, милый! Если правда, ничего не поняла. Значит, вы получили снимки со спутника? Там НЛО? Но все-таки: ПОЧЕМУ? Когда я тебя увижу, милый? М.

Хай любимая сразу вышло не буду оправдываться ок? это сенсация историч вступление контакт ты сама завыла бы скоро увидим жаль камеры нет прислал бы люблю целую твой К

Привет, милый! Пиши, что было. М.

Хай любимая извини сейчас не могу заняты на склоне остались сутки потерпи люблю целую твой К

Привет, милый! Жду! ЖДУ! М.

Хай любимая это круто мы сделали это сегодня мы сделали мы нашли нло мы нашли ее мы первые на земле это космос великий напишу люблю целую твой К

Привет, милый! Что вы нашли? Жду! М.

Привет, милый! М.

Привет, милый! М.

Привет, милый! Где ты? Что ты? Сообщи, пожалуйста. Я беспокоюсь. Ответь. Жду. Скучаю. М.

Хай пешлыфлфццгб юклвыффжл чяжлимы. б куэдлтмушщшуцмуцэшуцо К

Привет, милый! Получила от тебя непонятное СМС. Пыталась дозвониться, но «Абонент отсутствует». Что происходит? У тебя сломался мобильник? М.

Привет, милый! Пошли телеграмму. Используй мобильник уфологов. Прошу тебя, позвони. Я очень волнуюсь. Я ОЧЕНЬ ВОЛНУЮСЬ. Позвони. ПОЖАЛУЙСТА! М.

Хай любимая люблю целую твой К

Хай любимая люб 1 2абвг дежзЗ 4ийкл 5мноп рстуб 7фхцч 8шщъы ьэюя9 *0 # лю целую твой К

Привет, милый! Похоже, твоя трубка накрылась. Я не читаю. Давай цифирицей. 1 — да. 2 — нет. Понял? М.

Хай 1121 лю 1121 б 1121 имаялю 1121 б 1121 лю 1121 целую 1121 т 1121 т 1121 т 1121 т 1121 ырааокгвысмдсдп 1121 твой К

Привет, милый! Твой мобильник глючит. Получаю: «да-да-нет-да». Жду повтора. М.

Хай ок? КККККККККККККККККККККККК

Привет, милый! Если ты меня читаешь! Твоя трубка не работает! Попробуй с другой! М.

Привет, милый! ЛЮБЛЮ! ЦЕЛУЮ! ЖДУ! БЕСПОКОЮСЬ! Очень беспокоюсь, правда!!! Напиши или позвони! Прошу тебя. Жду. Целую. Жду. М.

Хай любимая ок? МЫ НЛО ВЕЛИКИЙ СО ВСЕХ СТОРОН КОСМИЧЕСКИЙ РАЗУМ СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА КОНСПИРАТИВНЫМ ВЛАСТЯМ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ЧТО МЫ НАШЛИ ВАС ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? МЫ НЛО ЗДЕСЬ СЕГОДНЯ НА ЗЕМЛЯ МЫ ПРИ БАБКАХ МЫ СДЕЛАЛИ ЭНЕРГЕТИКА ПРЕВЫШАЮЩАЯ ЭНЕРГЕТИКА ЗЕМЛЯ ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? МЫ НЛО ИСПОЛЬЗУЙ МОБИЛЬНИК ГЛЮЧИТ МЫ ХОЧУ БОЛЬШОЙ БОЛЬШОЙ МОБИЛЬНИК ПРАВДА ПРАВДА ок? люблю целую твой К

Привет, милый! Это НЕ СМЕШНО. Жду объяснений!!! М.

Хай любимая ок? МЫ НЛО ВЕЛИКИЙ СО ВСЕХ СТОРОН КОСМИЧЕСКИЙ РАЗУМ СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА КОНСПИРАТИВНЫМ ВЛАСТЯМ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? МЫ НЛО ЗДЕСЬ МЫ ПРЕДУПРЕЖДАТЬ НАДО О НАРУШАЙ ИСТОРИЧ ЗАКОНОВ ПЛАНЕТЕ ЗЕМЛЯ ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? МЫ НЛО СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА НАРУШАЙ ИСТОРИЧ ЗАКОНОВ ДОВЕДЕТ КРУШЕНИЕ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? МЫ НЛО СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА КОНСПИРАТИВНЫМ ВЛАСТЯМ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ВСТУПЛЕНИЕ КОНТАКТ ДОВЕДЕТ ИСТОРИЧ ЗАКОНОВ ок? люблю целую твой К

Костя! Прекрати, пожалуйста. Твоя шутка — дурацкая. Мне не смешно. Костя, отзовись, пожалуйста. Прошу тебя. Я с ума схожу! Отзовись, ладно? Не надо это. Люблю тебя. Отзовись. Маша.

Хай любимая ок? МЫ НЛО ВЕЛИКИЙ СО ВСЕХ СТОРОН КОСМИЧЕСКИЙ РАЗУМ СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА КОНСПИРАТИВНЫМ ВЛАСТЯМ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? МЫ НЛО СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА НАРУШАЙ ИСТОРИЧ ЗАКОНОВ ДОВЕДЕТ КРУШЕНИЕ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ИСПОЛЬЗУЙ СУТКИ ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? МЫ НЛО СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА ВСТУПЛЕНИЕ КОНТАКТ ДОВЕДЕТ ИСТОРИЧ ЗАКОНОВ ок? люблю целую твой К

Костя! Я долго думала. Поняла: я дура. Правда. Я полная дура, что поверила тебе. Ты паяц. Ты кретин. Для тебя важнее твой Бочаров, твои НЛО, твои фантазии. Все важнее, кроме

Ладно. Всякое бывает. Если в тебе хоть что-то осталось, что-то ты помнишь, то напишешь. А эту дурость, Костя, не надо!!! НЕ НАДО!!!

Хай любимая ок? МЫ НЛО ВЕЛИКИЙ СО ВСЕХ СТОРОН КОСМИЧЕСКИЙ РАЗУМ СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА КОНСПИРАТИВНЫМ ВЛАСТЯМ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? МЫ НЛО СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА РАБОТАЕТ КРУШЕНИЕ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? ЖАЛЬ ИЗВИНИ ок? люблю целую твой К

Кстати, Костя, ты Прохорову денег должен. Полторы тысячи долларов. Он просил напомнить. Ты помнишь?

Хай любимая ок? МЫ ВЕЛИКИЙ СО ВСЕХ СТОРОН КОСМИЧЕСКИЙ РАЗУМ СООБЩИ ПОЖАЛУЙСТА КОНСПИРАТИВНЫМ ВЛАСТЯМ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? НЕПОНЯТНОЕ СМС ок? люблю целую твой К

Хай любимая ок? НЕПОНЯТНОЕ СМС ок? люблю целую твой К

Дурак ты, Костя. Дураком и помрешь.

Хай вочлчлылылылччвовалплыр К

Ненавижу тебя. Чтоб ты сдох!!!

ок?

Ярослав Веров

Боевой алфавит

Жарким летним днем студент Репкин открыл дверь букинистического магазинчика.

Звякнул колокольчик, изнутри дохнуло прохладой, Репкин направился к прилавку.

Продавец скептически глянул на щуплого молодого человека и спросил:

— Чем интересуемся?

— Мне бы фантастику, что-нибудь боевое.

— Понимаю, — с неким сочувствием кивнул букинист. — Извините, ничего боевого не держим, времена сами знаете какие. Вегетарианские времена.

— Как? — воскликнул студент. — И у вас тоже?!

Репкин вздохнул. Сокрушенно оглядел сумрачные стеллажи.

— Что же мне читать тогда? Целый год вегетарианствую. Совсем уж невмоготу!

— Что, до тошноты дошло? — со знанием дела уточнил продавец.

— Нет еще. Но тоскливо очень.

— Что ж, — букинист бросил еще один скептический взгляд, — таким я вас не отпущу. Фантастики, — он понизил голос, — сейчас нет.

И профессионально убедительным тоном веско прибавил:

— Но есть специальная литература.

— Специальная? — В глазах Репкина вспыхнул интерес. — Неужели военная?

Букинист сдержанно улыбнулся, повернулся к стеллажу и нажал скрытую кнопку — заблокировал вход в магазин. Одна из полок ушла в стену. В образовавшейся нише возник увесистый том.

— Пожалуйста, — протянул букинист книгу. — «Боевой алфавит воина-десантника». Имейте в виду, юноша, — инкунабула.

— Но позвольте! Это том на букву «Т». А есть остальные?

— Прошу прощения, молодой человек. Больше тома в одни руки давать не положено.

— Кем это не положено?

— Это — секретная информация. Так берете или нет?

— Дорого, наверное?

— На специальную литературу — специальные расценки. Три тысячи бозе-эквивалентов. Считайте, что получили книгу в прокат.

Со свертком под мышкой студент покинул лавку.

Вечером студент Репкин, весь день оттягивавший сладостный момент, раскрыл вожделенный том энциклопедии и с удивлением обнаружил, что весь он посвящен устройству под названием «Телескоп боевой, многофункциональный». Но не успел Репкин прочесть первую волнующую фразу: «Воин-десантник! По получении Боевого телескопа внимательно ознакомься с настоящей инструкцией!» — как грянул звонок в дверь.

— Кого там черт несет? — возмутился Репкин.

В дверях стоял посыльный. У ног его была большая коробка.

— Вы получатель тома на букву «Т»?

— Я.

— Это вам. Распишитесь.

Репкин расписался и втащил коробку в прихожую. Вскрыл. В коробке обнаружилось: Боевой телескоп защитного цвета, кресло к Боевому телескопу, набор инструментов для юстировки и набор тряпочек и щеточек для прочистки оптики, комплект камуфляжной формы воина-десантника с лычками сержанта, медпакет и патрон-талисман на кожаном шнурке.

«Ну что, сначала — форму. Для примерки».

Надев форму, студент Репкин ощутил себя полноценным воином-десантником в чине сержанта. Привычными движениями разгладил складки на кителе, затянул ремень, лихо заломил берет с кокардой в виде золотой буквы «Т» в обрамлении изящных крылышек. Попрыгал, проверяя подгонку снаряжения. Во фляге булькало.

Сержант Репкин снял флягу и проследовал на кухню. Своротил крышку, заправил флягу водой под самое горлышко. Теперь полный порядок, ни звенит, ни булькает. Теперь к Боевому телескопу!

Установив телескоп на штатив, согласно инструкции подсоединил к нему кресло, включил генератор бесперебойного питания. Открыл окно, внимательно оглядел звездное небо — как будто все спокойно. Можно приступать!

Сержант Репкин занял место в боевом кресле и, тщательно пристегнувшись, припал к окуляру Боевого телескопа. Тоненько взвыли гидроприводы, запищал гирокомпас стабилизации. Репкин завращал маховичком ручного наведения.

В окуляре мелькали цифры: азимут… угол места… дальность… потенциальная опасность…

Боевой телескоп искал цель, шарил по галактикам и межгалактическим скоплениям. Наконец раздался щелчок окончания поиска и наведения. Боевой телескоп смотрел прямо на цель.

Там, конечно, больная планета. На ней, конечно, все время война… Там Боевой телескоп и будет в самый раз!

Сержант вдавил красную кнопку. Пуск!

Он стоял навытяжку перед седоусым генералом. Генерал смотрел прямо в глаза. Твердым волевым взглядом заматеревшего в боях старого дуралея.

— Здесь командую я! — излагал генерал. — Я командую вверенным мне подразделением «Боевой Алфавит» на основании Боевого мандата на литеру «М»!

Сержант только сейчас заметил, что на бархатном берете генерала веско блещет золотая буква «М», в обрамлении широко раскинутых орлиных крыльев.

Генерал поглядел отеческим, верным взглядом отца-командира и спросил:

— Что у тебя, сынок?

— Боевой телескоп, товарищ генерал! — лихо отрапортовал сержант.

— Так введи его скорее в сражение, солдат!

Генерал кивнул человеку в мышиного цвета кителе и вовсе не десантской фуражке, на кокарде которой блестела «Б», почему-то в обрамлении рельсов, и вышел из штаба.

— Пойдемте-ка, — просто сказал тот и направился к противоположным дверям.

Двери вели в небольшой тамбур.

— Сюда, — показал человек в кителе мышиного цвета и открыл следующую дверь.

— А куда же мой Боевой телескоп?

— Это потом.

Они прошли в следующее помещение, такое же узкое и длинное.

— Вот-с, молодой человек. Поздравляю с прибытием на мой бронепоезд «Бушующий», — просто, без аффектации произнес человек в кителе. — Я, как вы понимаете, являюсь начальником бронепоезда.

«Так вот куда я попал — на бронепоезд! — подумал сержант. — Теперь все становится ясным!»

— Мне, — продолжал начальник бронепоезда, — как вы догадываетесь, вышла командировка на букву «Б». Считаю своим долгом сообщить, что хотя я формально и состою в рядах боевого подразделения десантников, но боевой единицей себя не числю. Я человек штатский и прошу вас иметь это в виду. Все эти военные штучки — не по мне. Если что такое услышу от вас — ссажу с бронепоезда немедленно! И генерал вам не поможет, мне генерал не указ! Уяснили это, надеюсь?

— Так точно!..

— Что-о? — тихо, но весьма зловеще переспросил начальник бронепоезда.

— Прошу прощения, господин, э-э, командир…

— Как-как?

— Начальник бронепоезда «Бушующий»!

— Это уже лучше. Что ж. Ваш генерал желает, чтоб вы скорее включились в боевые действия. Это непорядок. А непорядка на моем бронепоезде я терпеть не намерен.

Так-то-с. Пройдите-ка, молодой человек, к начальнику столовой, встаньте на довольствие. Как вы понимаете, буква «Д» досталась ему. Столовая вместе с кухней у нас там. — Начальник показал рукой на противоположную дверь вагона. — Как у вас, военных, говорится — подальше от командования, поближе к кухне. Ну, а как подкрепитесь и утрясете все с начальником столовой, тогда я вам больше не хозяин. Тогда уж все вопросы к генералу. Вы меня понимаете?

— Так точ… Э-э, понимаю, господин начальник!

— Что ж, желаю успехов, молодой человек. И вот что еще, это прошу запомнить хорошенько: на моем бронепоезде полагается вести себя по возможности спокойно, без суеты, не сеять панику и не ругаться матом, не повышать голоса, после отбоя по вагонам не бегать, не гадить в сортире где попало, а также не царапать и не пачкать панели и двери. Запомнили? А теперь можете ступать, удачи.

Сержант, миновав пару вагонов, — каптерку и расположение личного состава — прибыл в столовую. Здесь его встретил улыбчивый старшина в огромном крапчатом берете с такой же огромной буквой «Д» на нем. Бурые и зеленые пятна защитного комбинезона не в состоянии были замаскировать огромного старшинского пуза.

— О! Никак пополнение?

— Да вот, начальник бронепоезда послал.

— Что? Что такое? — Лицо старшины вмиг побагровело. — Почему не по уставу докладываешь, сержант? Почему честь не отдаешь? Припух, салабон? А ну, выйди и войди как положено. И отдай честь дедушке-старшине со всем усердием! Двигай, давай.

Служба есть служба. Сержант вновь зашел в столовую и, молодецки козырнув, отчеканил:

— Товарищ старшина, сержант на букву «Т» по приказанию начальника бронепоезда прибыл в ваше распоряжение!

— Какого еще начальника? Все начальники умерли на гребаной гражданке, сержант. Понял? А в боевом десанте есть командиры и есть подчиненные.

— Так точно! — молодецки рявкнул сержант.

— Ну? И какого лешего он тебя сюда послал?

— Встать на довольствие!

— Эк, какой ты резвый. Сразу видно — салабон. Ты пойди повоюй, пускай тебе твой командир боевую задачу поставит. А вот как пробьет время обеда — явишься в столовую, в общем строю. Понял? Тогда тебя и на довольствие поставим.

— Так точно, товарищ старшина, понял!

— Ну вот. А сейчас ты это… Раз уж явился — давай, двигай на кухню, поможешь повару начистить картошки. Вперед. Ато совсем исчахнет над своим котлом, чмо.

Сержант проследовал на кухню. Унылый, щуплый повар в мешком висящем комбинезоне вялыми движениями большого черпака помешивал в варочном котле похлебку.

— А мне достался черпак Боевой, — грустно глядя на бравое лицо сержанта, то ли сообщил, то ли пожаловался он.

Два часа пролетели незаметно — за чисткой картофана служба летит сизым голубем. Несколько оживившийся в присутствии сержанта повар рассказал пару слащавых, совсем не боевых анекдотов, спел одну довольно нудную, но с игривым текстом песню про родной дом и невесту тетю Бетю; успел поведать историю своей жизни, впрочем, такую же недостопримечательную, как и песня.

— Ну вот, хоть сегодня картошка на обед будет, — сообщил повар под конец, глядя на три ведра начищенной картошки.

— Что ж, я тогда пойду.

— Куда? — с тоскою в голосе поинтересовался повар.

— Да сам теперь не знаю…

— Тогда никуда не ходи. Зачем?

— Как же так? Что мне, у тебя на кухне оставаться?

— Оставайся, оставайся! — со странной ласковостью в голосе стал уговаривать повар.

— Что же я буду здесь делать? — удивился сержант.

— А чистить картошку…

Стремительным движением сержант покинул кухню.

И вынесло его на открытую платформу, высоко обложенную по периметру мешками с песком и накрытую сверху зеленой маскировочной сетью. На платформе помещалось одинокое семидесятипятимиллиметровое орудие. Рядом с орудием скучал на табуретке коренастый веснушчатый десантник в тельняшке, попыхивал сигареткой.

— Садись, сержант, — заговорил коренастый и вынул из кармана брюк мятую пачку. — На, кури. Новенький?

— Новенький, — доверительно сообщил Репкин, присаживаясь на мешок с песком.

— Я, между прочим, лейтенант. Командир этого Боевого орудия. Да сиди, это я так. Ты кто будешь?

— Боевой Телескоп.

— Жаль, что не Танк. Вот раньше, до тебя, Танк был. Хлопец ничего был, свой парень. Тоже лейтенант. В песках накрылся, когда трезубы лавиной пошли. И танк у него хороший был, орудие сто пятьдесят миллиметров — это я понимаю. Ну, а что твой телескоп?

— Телескоп способен обнаружить и идентифицировать любую цель на любых расстояниях вплоть до оптического горизонта Вселенной, — процитировал на память из «Инструкции» сержант Репкин.

Лейтенант загасил бычок о станину орудия и заинтересованным, улыбчивым взглядом посмотрел на сержанта.

— Ну-ка, ну-ка. А сквозь дымовую завесу берет?

— Так точно, берет, раз плюнуть. — Репкин сплюнул. — И через дымовую завесу, и через диффузную космическую материю, и через звездные скопления — все берет.

Артиллерист аж крякнул и потер руки:

— Теперь повоюем, сержант. А то гад завесу сверху пустит — и ну огнем поливать.

— Кто?

— Предположительно — летающий хищник. Но возможно, и летательный аппарат противника неизвестной конструкции. Ровно в шесть налетает и до сумерек лупит. Вчера два хвостовых вагона спалил. Так что давай, тащи свой телескоп — будем его, гада, бить.

— Дело в том, что я его потерял. Приземлился на парашюте на крышу штабного вагона. Нормально. Генералу представился…

— А это зря. К генералу и близко подходить нельзя. Он как бойца увидит — так посылает в пекло. О танке я тебе уже рассказывал. А вот спроси, почему у нас зенитки нет. Она же здесь, у меня на платформе стояла. Тоже хлопец нормальный был. Умел прямой наводкой, на глазок в самое яблочко. Ему что воздушная цель, что наземная — все пофиг, в клочья разносил. Эх… Ты поэтому в столовую не ходи. Если почифанить захочешь — прямо к повару, он отсыплет. Или лучше — к каптерщику. Скажешь, я прислал. А в столовую — ни ногой: генерал сцапает. Любит старикан проверять, как бойцы-десантники питаются.

— А что же старшина? Генерал его не трогает?

— Старшина? Это пузо с раками? Для генерала самогон гонит. И салаг таких, как ты, на обед поставляет. Генерала от вегетарианства воротит.

— Кхе-х-хм, — закашлялся Репкин.

— Что, тоже из-за вегетарианства сюда? То-то, будешь знать, герой.

— Ну а как тут вообще? Ну, в смысле обстановка?

— А что обстановка? Война. Я ж тебе говорю. Вон, в песках трезубы донимали. Из песков убрались. Теперь «летающая крепость» огнем плюет. Ты вот что. Ты сейчас к каптеру иди. Там твой телескоп, больше негде: наверняка командир бронепоезда уже успел заныкать в каптерку. Иди. Да смотри, помни про генерала!

Где каптерка, Репкин уже знал. Переговоры с каптером на букву «Щ» были недолги, тот за телескоп особо держаться не стал. А когда услышал, что сержанта послал лейтенант, то вовсе смягчился и выдал в придачу к телескопу сухой паек — галеты и банку консервов с паштетом из лягушачьих лапок. Напоследок даже просветил:

— Ты эта, сразу после отбоя в расположение не заходи — там генерал порядок проверяет, а если не генерал, то старшина подлянку кинет.

— Так старшина вечернюю поверку производит. Куда ж от него денешься?

— И на поверку не ходи, Телескоп. Ты, вон, телескоп получил — вот под телескопом и кантуйся, понял? Когда ты с телескопом — ни одна сволочь до тебя не доклемается, усек?

— Спасибо, Щетка, за мной не заржавеет.

— Ты эта, в телескоп дашь зыркнуть?

— Само собой, братан. — Сержант уже ощущал себя вполне своим парнем.

Щеткой каптерщик был из-за своей Боевой щетки. Щетка — первое утешение солдата. С помощью многофункциональной Боевой щетки возможно было: начистить до образцового блеска сапоги, почистить обмундирование, надраить бляху, пуговицы и кокарду, а также, при помощи насадки, — зубы; кроме того, имелось особое приспособление для протирки очков, на случай если боец-десантник оказался очкариком; специальная насадка с жесткой щетиной предназначалась для отдраивания унитазов, рукомойников, кафельной плитки и полов.

Репкин сгреб в охапку телескоп, взвалил на плечи кресло телетранспортации и потащился обратно на платформу. Лейтенант при виде телескопа оживился — моментально прикинул, где разместить новую боевую единицу, и распорядился:

— Сюда ставь. Вот так, чуток левее. Так годится.

Репкин подсоединил все, как требовала «Инструкция», и, довольный, хотел было стрельнуть у лейтенанта закурить. Но тут взвыли сирены, и с неба стало опускаться черное и жирное дымовое образование.

— Ах ты, черт, раньше начал, гад. Ну теперь держись, сержант, — с воздуха прикрытия не имеем. Давай — или под бронь драпать, или сражаться.

Сержант не слушал артиллериста: он растерянно уставился в наплывающее облако дыма. Вдруг оттуда пальнуло длиннющей струей жидкого огня. Ударило где-то в стороне.

— Решай, сержант! — прямо над ухом заорал артиллерист.

Ноги понесли Репкина в распахнутую гермодверь броневагона.

— Эх, значит, не повоюем. — Лейтенант стремительно сиганул следом.

В броневагоне подсобралась кое-какая компания. Были там трое рядовых: уже знакомый Репкину каптерщик Щетка и двое с литерами «К» и «П», а также тонкоусый младший лейтенант на букву «Р». Рядовые азартно резались в «палку», славную карточную игру бойцов-десантников, как водится, на щелчки по носу. Младший лейтенант сидел рядом, скучающе следил за игрой.

— Здоров, Радар! — крикнул ему лейтенант. — Что, на радаре все то же?

— Известно что — помехи у нас на радаре. Изволь видеть: три активные помехи по линии полотна, одна на втором и две на третьем ярусах. Кроме того, имеем пассивные помехи — на всех ярусах. И никуда не делось, конечно, Огромное Продолговатое Пятно, вероятно, противник — прямо над нами. Движется кругами, скорость пять оборотов в минуту, очень стабильно. В общем… — Тут бронепоезд тряхнуло, в амбразуры ударило дробью каменного крошева, поднятого огненной струей с железнодорожной насыпи; завоняло копотью. — Ага, гад, почти попал. Так что, Орудие, картина обычная. Когда ж ты его, лешего, сбивать будешь?

— Теперь уж скоро. Вот, — лейтенант дружески хлопнул по плечу сержанта Репкина, — теперь располагаем телескопом! Дрейфит пока что, ну да ничего. Как пороху нюхнет, так, глядишь, — завалим. А, братишка?

Репкин хотел было ответить что-то бодрое, в том плане, что он ничуть не дрейфит, а проявляет разумную осторожность. Но тут попало в соседний броневагон — бронепоезд скрежетно ухнул. Всех повалило на пол. Веером разлетелись карты.

— Мать твою в душу, — заругались рядовые, — такую игру пересрал, волчара.

Привычный к подобным встряскам младший лейтенант лишь снисходительно глянул, мол, что с них возьмешь.

Со стороны пострадавшего вагона с лязгом распахнулась дверь тамбура. В клубах дыма, перепачканный с ног до головы жирной копотью, в броневагон ввалился генерал. И заорал:

— Мать вашу так и переэдак! Прохлаждаетесь, раздолбаи?! А ну, сколько вас сюда набилось?! Ага! Целых шесть боевых литер, мать вашу перетак! Почему не отражаем воздушную атаку противника?! Я вам говорю, лейтенант!

— Невозможно обнаружить противника, товарищ генерал! Противник пускает маскировку в виде дымовой завесы!

— Мать твою так, так и еще раз так! На борту бронепоезда имеется радар, а ты мне тут про маскировку заливаешь! Под трибунал пойдешь у меня, мерзавец! Товарищ младший лейтенант, почему не обеспечиваем обнаружение противника?

— Противник массированно применяет все виды помех, товарищ генерал!

— Что? И ты под трибунал захотел? Аппаратура должна служить нам, а не противнику! И ей для этого предоставлены все возможности и соответствующие тактико-технические характеристики! Я тебя в рядовые, мерзавец, на очки — все до одного языком вылижешь! Ты мне кровью срать будешь, так тебя в душу и так!

Бабах! Всех опять швырнуло на пол. Поднялся генерал несколько остывши. Хмуро оглядел подчиненных и ткнул пальцем в Репкина:

— Сержант, назначаю тебя старшим разведгруппы. Вы двое — поступаете в его распоряжение, — сообщил он литерам «К» и «П». — Приказываю: высадиться на высоте двести сороком семь, в квадрате одиннадцать «бэ». Оттуда наблюдать воздушную обстановку. По возможности определить точные координаты цели и доложить лейтенанту. Ответственным за операцию и огневое прикрытие разведгруппы назначаю тебя, лейтенант. Уяснил, лейтенант?

— Так точно, товарищ генерал.

— Вопросы?

Репкин промолчал. Вопрос задал каптерщик:

— Да как же они, эта, на двести сорок седьмую выберутся, товарищ генерал? Вокруг одни болота, и ничего, кроме болот, там нет. А в болотах, сами знаете — кикиморы. Потопят их.

— Рядовой на литеру «Щ», где ваш боевой пост?

— Дело известное — в каптерке, где ж еще.

— В каптерку бегом марш!

Каптерщик рысью кинулся вон. Генерал веско уставился на литеру «П»:

— Ты кто?

— Боевой порошок, товарищ генерал! Порошок стиральный, для постирки обмундирования и помывки личного состава!

— Не то. А ты кто? — Генерал уставился на литеру «К».

Боевая катапульта, товарищ генерал!

— Ага! Приказываю: для заброски разведгруппы на высоту воспользоваться Боевой катапультой! Заброску осуществить литере «К». Операцию начать немедленно! Бегом!

Троих десантников вместе с лейтенантом сорвало с места. В броневагоне остались генерал и младший лейтенант. Последний сосредоточенно наблюдал за экраном осциллоскопа и усиленно вращал веньеры.

— А ты чем занимаешься?

— Наблюдаю, товарищ генерал!

— Хор-р-рошо, десантник. Продолжайте наблюдение. Особое внимание уделите сектору действия разведгруппы.

Катапульта находилась в броневагоне с раздвижным потолком.

— Вот она самая, — предъявил лейтенанту боевую машину рядовой на букву «К».

— Из нее людей хоть можно послать, боец? — спросил тот.

— В положении «боезаряд» — все, кроме людей, вплоть до ядерного фугаса. А вот когда в положении «десантное катапультирование» — тогда конечно, товарищ лейтенант.

— Что ж, мужики, будем прощаться, — повернулся к разведгруппе лейтенант. — Аптечку вам предоставить не могу. Была у нас, сержант, Аптечка, санинструктор.

— Мертвого поднимала, — вставил Порошок и улыбнулся, вспомнив что-то приятное. — Теперь вместо нее Автомат — генеральский вагон сторожит. А в санитарном вагоне теперь Операционная. Тоже баба ничего. Но ее с собой не возьмешь…

— Ладно, мужики, берите винтовки, парашюты и… Катапульта, смотри, не промахнись.

— Так это ж катапульта, у нее прицела нет — наведение плюс-минус триста, накрывает площадь в десять квадратных…

Конечно, они угодили в болото. Перепачканные тиной, насквозь мокрые выбрались на ближайший холм. Бронепоезд отсюда казался тонкой ниточкой, над ней висело плотное дымовое образование, из которого время от времени брызгало огнем.

У Репкина от перегрузки пошла носом кровь. Он лег на траву и зажал нос ладонью. Кровь струйками бежала между пальцев, и он принялся размазывать ее по щекам. Порошок же, по-видимому, нечувствительный к перегрузкам, что-то деловито выгребал из карманов.

— Эх, так твою и так — размок! — пожаловался он. Репкин не ответил, продолжая размазывать по лицу кровь. — Порошок, говорю, размок. Я его в карманах держал, а он и размок, туды его… Полковник, чмо, весь порошок запер в тыловой вагон. Вчера его змей спалил. Я, конечно, вещмешок порошка заныкал. Старшина эту нычку не найдет. И в карманы вот набрал. Ты чего молчишь, Телескоп?

Только тут Порошок глянул на сержанта:

— Ого! Смотри, как тебя раскровавило. Еще и войны не было, а уже того… Я сейчас тебе грязи с болота наложу — может, полегчает.

То ли грязь помогла, то ли организм сам справился, но кровотечение прекратилось. Репкин осторожно сел. Порошок протянул ему в ладонях зеленоватой пенистой жижи:

— Давай, Телескоп, надо нам натереться до пены. Может, кикиморы тогда не учуют, потому как порошок этот, написано, от всех видов противника маскирует, когда, значит, в виде пены. А пену он держит часов пять. Вишь размок — надо натереться, а то вытечет, и все, пиши пропало. Кикиморы полезут, как стемнеет, они света не выносят. Нам бы до луны продержаться. А как луна сядет, так другая выйдет, а там и рассвет. Тогда, значит, и двинем. До бронепоезда километров пять. Оно болото, но ничего, дойдем. Жаль, сейчас не успеем.

Они усердно взбили друг на друге пену. Пена вспухала плотным резинистым слоем, а потом осела, и оба оказались покрыты тонкой, лаково отблескивающей пленкой.

Порошок махнул рукой, показывая на склон холма. Там они в кустарнике и залегли.

На болотах царила тишина. Только со стороны железной дороги время от времени ухало — воздушный противник методично долбил по бронепоезду. Маленькое солнце стояло неподвижно и, казалось, вовсе не собиралось уходить за горизонт.

— Ты не смотри на солнце, сержант, — заговорил Порошок. — Тут весь закат — десять минут. Скоро уже. Попали мы с тобой, сержант. Ты не сердись, ты хоть и сержант, а все равно салабон. А я уже на бронепоезде полгода. Столько ребят в этой войне легло, а я, видишь, живой. Ты меня слушай, может, и прорвемся.

Репкин повернулся на бок:

— Слышишь, Порошок, а из-за чего война?

— О том нам не докладывают. Завербовался, так воюй.

— Порошок, а ты что, вербовался?

— Жена, подлюка, бросила, с корешем спуталась. Злой я тогда был. Света не видел. А тут иду, глядь — написано: «Набор добровольцев». Захожу. «Куда берете?» — спрашиваю. В горячие точки, говорят. Вот он я — берите. Глянули они в мой файл — вы, говорят, невоеннообязаный, в регулярные части вас взять нельзя. Я озлился, стал их матом крыть. А можно, говорят, в литерное подразделение. Имеется вакансия на букву «П». Я-то думал — пулемет. До меня как раз Пулемет был. А тут порошок…

— Смотри, — перебил Репкин, — вон он летит!

От дымового образования отделилась черная точка и, набирая высоту, стала исчезать из поля зрения. Порошок приложил ладонь козырьком ко лбу:

— Ага, точно — дракон. Я ж им говорил. А они — «летательный аппарат», так их.

Репкин разомлел. Неведомые кикиморы казались сейчас ему чем-то несерьезным, сказочным. Ну повылазят, ну и что? И Порошок держится спокойно — чего волноваться? Переночуем, а там видно будет. О смерти Репкин не думал, он ее никак не предполагал.

Порошок толкнул Репкина в бок:

— Слышь, сержант, давай порубаем? У тебя есть?

— Нет, нету. А, постой, мне же Щетка тут дал.

— Хороший парень Щетка. Хоть на этого чмыря горбатится, а все равно.

Достали сухпаи, стали жевать.

— Порошок, — спросил Репкин, — а чего у нас такой странный начальник бронепоезда?

— Это ты о полковнике? Чмо — он и есть чмо. Приказал Щетке пошить ему цивильный костюм. И генералу мозги засрал так, что тот не трогает. Ясное дело, без него не будет бронепоезда, а без бронепоезда генералу здесь сразу хана.

— А генерал что за человек? Странный он какой-то…

— Людоед он, а не странный. Понял? Людей жрет — пошлет, как нас, и с концами. Уже при мне литеры, кто не при начальстве и не при кухне, по третьему разу пошли. До тебя, Телескоп, был Танк, а до Танка — этот, как его, цыган — Тачанка.

Репкину сделалось нехорошо.

— А с заданий возвращаются?

— Всякие чудеса бывают. Ты, главное, раньше времени не сри, понял?

— Ну, а отказаться от задания? Или самого послать, навести винтовку, и пускай идет?

— Салабон — вот ты кто. Нельзя, у него же мандат. Мандат так устроен, что ослушаться нельзя, к тому же у мандата и право на трибунал, а это — расстрел на месте, генерал стреляет собственноручно. Сказал — пальнул.

— Тогда почему бы его тихо не нейтрализовать, чтобы не успел отдать приказ или там вякнуть, и отстрелить из катапульты, запереть в штабе? — в Репкине просыпался студент.

— Дурак, против мандата даже пукнуть не успеешь. Были умники, не думай.

Репкин замолчал, задумавшись о мистических свойствах мандата. «Интересно, — подумал он, — генерал что — по жизни такой злой или это его мандат таким делает?» Затем стал думать о невероятных свойствах прочих боевых единиц на этом бронепоезде. И опять спросил:

— Слышь, Порошок, а почему поезд стоит? С воздуха расстреливают, если бы ехал — попасть было бы труднее, а?

— Передислоцироваться? Полковник, бывает, устраивает цирк. А так — не любит.

— А генерал что, не может приказать?

— Я тебе вот что скажу, Телескоп, этого никто не знает, кроме меня, потому как в локомотив никому ходу нет, кроме чмыря этого. А я побывал… И в самой рубке был. Бронепоезд — он может не только по рельсам. У него и воздушная подушка, и режим плавания и погружения, и в мягкий грунт зарывается на десять метров. Летает он, понял? И не только в небе. Там было еще написано — «режим орбитального маневрирования». Вот и говорю — чмо наш полковник.

— А ведь полковник не дурак, — сообразил Репкин. — Он и себя сохранить хочет, и остальных. Узнай генерал, что бронепоезд универсален, — он бы его в такое пекло загнал, что всем нам каюк! А так, что — дракон? Так он броневагонам до одного места.

Порошок молча достал непромокаемый пакетик, вытащил сигареты и спички. Закурил. Репкин жадно глянул на курево, но попросить почему-то постеснялся. А стал развивать мысль:

— Точно. Потому он все и подгребает, чтобы генерал это в бою не использовал. Мой телескоп в каптерку отправил. Нет, он больше нашего понимает…

Порошок этого разговора не поддержал, и Репкин замолк.

А солнце уже покраснело и стало опускаться, отвесно и ходко. Как обещал Порошок, закат много времени не занял: упало за горизонт — и все погрузилось во мрак.

— Цыц, салага, молчи, — прошипел Порошок и поспешно загасил чинарик.

На болоте, метрах в двухстах, вспыхнули вдруг зеленоватые огоньки. Репкин вжался что есть мочи в землю, хотел зажмуриться, но отвести взгляда от огоньков не смог. Огоньков было немного — пять или шесть. Они полукольцом окружали холм — значит, и с тылу тоже заходят.

Огоньки приближались. Репкин с ужасом разглядел темные человекоподобные силуэты, озаряемые изнутри каким-то свечением. Фигуры замерли на краю болота, держа что-то в вытянутых руках. Внезапно шесть плазменных струй ударили в подножие холма. Валявшийся там парашют враз вспыхнул и исчез. Загорелся кустарник.

И Репкин понял, что это за фигуры.

— Звездная пехота! — шепотом выкрикнул он и тут же получил от Порошка удар кулаком по затылку.

Да, это могла быть только звездная пехота — именно о такой он читал в одной древней, давно запрещенной фантастической книге. Зеленым светом мерцали оптические преобразователи на забралах шлемов, а призрачное сияние излучали серебристые обручи генераторов защитного поля на локтевых и коленных суставах панцирь-скафандров. За спиной у каждого — реактивный ранец, в руках, разумеется, плазмоганы. «Конец», — понял Репкин.

Но кикиморы никаких наступательных действий больше не предприняли. Напротив, отступили в глубь болот, даже огоньки погасли.

— Не учуяли. Порошок работает, — зашептал Порошок в ухо Репкину. — Если лейтенант их засек, сейчас из орудия ударит.

— По этим? Из пушки? — истерически зашептал в ответ Репкин. — Да ты знаешь, кто это? У них же защитное поле!

— Если аннигиляционным саданет, то всему их полю жопа. Правда, и наш холм сроет. Они ж не знают, что мы здесь, что аннигиляционным не саданет. Поэтому, суки, затаились. Эх, скорее бы луна…

Но с бронепоезда выстрелила не пушка, а катапульта — осветительным. Полыхающий светом шар завис над болотом и медленно спарашютировал в воду.

А вскоре и луна не заставила себя ждать. Она была на удивление большая и яркая. Казалось, что наступает рассвет.

— Все, теперь они больше не сунутся. Я ж говорил, сержант, прорвемся. Теперь отбой тревоги. Можно курить.

На этот раз Репкин сигарету попросил и затянулся с неожиданным для себя удовольствием. В голове звенело, тело казалось совсем легким. Вот оно, тело, на месте — жив-целехонек.

После второй сигареты к Репкину вернулась прежняя живость мысли. И он размечтался:

— А хорошо бы с помощью моего телескопа обратно домой вернуться. Теперь я знаю, что буду с телескопом делать. Землю он вмиг найдет, если ее как цель задать. Проложит курс — и бронепоезд по курсу полетит. Что ему, в самом деле…

Порошок хмыкнул.

— До задницы твой телескоп. На бронепоезде, вон, даже хроноагрегат имеется. Где они того Хроника держат, не знаю. Засекречен. Это Щетка рассказывал, мол, прибыл такой, вместо Химика. На агрегате этом обратно вернуться можно, в прошлое. Или в будущее сигануть. Только что там ловить, в будущем?

Порошок послюнявил палец и выставил вверх.

— Ветер, бляха-муха. Не натянуло бы…

Небо быстро затягивало тяжелыми чешуйчатыми тучами. Они раз за разом наплывали на луну. А потом задуло сильнее и откуда-то из-за дальних холмов пришла непроницаемая пелена. Стало темно.

На болоте вновь появились огоньки. Теперь они приближались быстрее. Репкин понял — это по его душу.

— Все, порошок весь вышел, — сообщил Порошок и лязгнул затвором винтовки. — Рассредоточимся, брат. Эй, оглох, что ли? Разбегаемся, говорю.

Порошок быстро полез вверх по склону. А Репкин ничего не стал делать.

С бронепоезда прилетел осветительный шар, хлопнул парашют. Но шар, не успев даже вспыхнуть, испарился в луче плазмогана. Тогда бухнула семидесятипятимиллиметровка лейтенанта. Рвануло прямо среди кикимор, но ни один из огоньков не погас. Еще бухнуло — и все вокруг холма вспыхнуло малиновым пламенем: лейтенант попробовал водореагентный термитный фугас. Но как только пламя утихло, звездная пехота взяла холм в кольцо.

С вершины холма раздался отчаянный крик «нате-суки!», хлопнул выстрел винтовки, и враз вся трава на вершине вспыхнула; от ярких плазменных разрядов Репкин на мгновение ослеп. «Порошок!» — взвыл он отчаянно.

И вдруг вспомнил, что так быть не может, не бывает. С ним так быть не должно, нет, ведь он студент, обыкновенный хлюпик…

— Это ошибка! — завопил он и на карачках ринулся куда-то сквозь кустарник. Остановился — пехотинцы никуда не делись, застыли на прежних местах. — Я не десантник! Я Репкин! Стойте! Я студент! Я домой хочу! Не стреляйте, пожалуйста!

Звездные пехотинцы постояли, может быть, даже послушали, а потом пальнули плазмой…

Двигать бронепоезд решено было на закате второй, тусклой в сравнении с первой, луны. За полчаса до начала операции генерал зачитал боевой приказ личному составу, выстроившемуся вдоль насыпи. Прозвучала команда «по вагонам!», из тормозных колодок с шипением ударили струи сжатого воздуха. Бойцы Алфавита засуетились, замелькали фонарики, застучали каблуки.

В это время на траву перед штабным вагоном опустился парашютист.

— Кто таков, сынок? — отеческим баритоном осведомился генерал, как только тот освободился от строп.

— Боевой прожектор, товарищ генерал!

— Ну-ка, доложи, что за хреновина?

— Устройство, генерирующее электромагнитное излучение любой заданной частоты, мощности и когерентности! — лихо отрапортовал новобранец.

Генерал аж прижмурился от удовольствия.

— Так скорее введи его в бой, солдат! Даю вводную — Боевой бронепоезд готовится к передислокации. По пути следования возможна засада противника. Приказываю — осуществить разведку на пять километров вдоль железнодорожного полотна! Бронепоезд пойдет следом малой тягой. Исполни свой долг, солдат!

Душным летним вечером дверь квартиры, снимаемой студентом Репкиным, открыл человек в черной ветровке, темных очках и армейских берцах. С хозяйской бесцеремонностью хлопнул дверью. Словно был здесь не в первый раз, прошел в комнату, отпер нижний ящик компьютерного стола и вытащил стопку документов. Паспорт, свидетельство о рождении, аттестат и прочее. Снял боковую панель компьютера и, вывинтив жесткий диск, небрежно сунул вслед за документами в карман ветровки. А затем бережно поднял со стола том «Боевого алфавита» на букву «Т» и, спрятав его в черный пластиковый пакет, покинул квартиру и канул в сумерки. Больше не было здесь, на Земле, никакого студента-сержанта Репкина, а может быть, не было его никогда, как не было ни чудесного телескопа, ни загадочной воюющей планеты, ни подразделения с нелепым названием Боевой Алфавит. Да ведь и правда, разве могло такое быть на самом деле? Ведь Земля — процветающая планета, где давно уже царят мир и покой и где о войнах и битвах можно узнать только из древних книжек.

Елена Первушина

Витязь и дракон

Вздымаются волны,

Мрачнеет воздух,

Небо плачет.

И вновь на тебя лишь

Мы уповаем!

Подвигнись на поиск,

Если отважен.

Найди злотворящую

В землях неведомых,

В краю незнаемом!

Беовульф

1

Я просыпаюсь, закидываю руки за голову, потягиваюсь всем телом. Спина ноет невыносимо. Вся моя постель сбита, смята, одеяло свалилось на пол. Снова у меня была беспокойная ночь.

Вылезаю из кровати, прислоняюсь к дверному косяку, пытаюсь привести в порядок спину. Похоже, отпустило — позвонки встали на место, боль ушла, можно вздохнуть всей грудью. Нашариваю ногами башмаки, открываю дверь, выхожу на порог.

Да, вздохнуть стоит. Сегодня прекрасное весеннее утро — дразняще-синее небо без единого облачка, снег вокруг моей хижины сверкает так, что слезы на глаза наворачиваются, пики соседних вершин окрашены розовым, воздух прозрачен, так что долины лежат передо мной как на ладони, словно смотришь в подзорную трубу.

Потом люди будут говорить: «Такое утро! Кто бы мог подумать…» Но выбирать день не в моей власти.

Есть совершенно не хочется, и поясница снова разнылась. Я только выпиваю сырым одно из яиц, собранных вчера на скалах, и вновь выхожу на улицу, прохаживаюсь туда-сюда у порога хижины, жду гостей. Скорей бы уж! Мне тоже хочется, чтобы это утро так и осталось добрым и светлым.

2

К счастью, гости не заставили долго себя ждать. Еще до полудня я вижу их на тропе. Женщина ведет на поводу барана, мужчина несет бурдюк с вином. Я узнаю их — это те же люди, что приходили сюда три года назад. Это хорошо. В такой день хочется, чтобы рядом были друзья — те, кто все поймет с полуслова.

Если они уже здесь, значит, тронулись в путь по меньшей мере два дня назад, когда меня еще ничто не тревожило, кроме разве что дурных снов. Это очень хорошо. С каждым годом мои друзья все лучше учатся чувствовать и понимать меня. Это действительно очень хорошо. Так важно знать, что есть кому поддержать тебя в трудную минуту.

Мы приветствуем друг друга. Вскоре перед моей хижиной уже дымит костерок, на огне жарится мясо, а вино разлито по бокалам. Мне по-прежнему не хочется есть, но мы должны разделить пищу и вино, прежде чем все начнется. Это древний обряд, и у меня нет ни малейшего желания его нарушать.

За едой мы беседуем о видах на урожай. Прошлые два года были засушливыми. Если и в это лето не будет дождей… Мои гости переглядываются и вздыхают. Мне очень хочется утешить их, и я говорю:

— У меня хорошее предчувствие. Вот увидите, на этот раз все будет хорошо.

Я встаю — мне снова надо пройтись, размять спину. И вдруг замечаю на тропе еще одного человека. Мое зрение уже обострилось сверх человеческого, и я вижу его ясно как на ладони: молодое улыбчивое лицо с родинкой у изгиба левой брови, плотная кожаная рубаха с нашитыми на плечах и на груди кольчужными кольцами, высокие сапоги, лук и колчан с длинными стрелами за плечами, меч на поясе. Наш витязь хорошо подготовился и все рассчитал. Не побрезгует застрелить зверя с дальней дистанции, если получится. Что ж, разумно. Если он хороший стрелок, у него может получиться. Но почему он не надел шлем? Боится драконова огня?

Мои гости встают и молча склоняются в почтительном приветствии. Я позволяю себе не наклоняться лишний раз — в моем положении это простительно.

— Здравствуйте, добрые люди, — говорит он, с интересом разглядывая нашу компанию. — Не подскажете ли, как пройти к пещере дракона?

— Вы уже пришли, вон она. — Я указываю рукой на вход в пещеру.

Витязь с искренним изумлением смотрит на троих крестьян, решивших выпить винца прямо перед логовом дракона.

— Вы что?.. Вы хотите сказать, дракона здесь нет? Он улетел? — спрашивает он наконец.

— Ты только успокойся, не горячись, — говорю я. — Дракон здесь. Дракон — это я.

Он ошеломленно хватает ртом воздух и смотрит растерянно на моих гостей. Те отвечают почтительно:

— Точно так, ваша милость. Дракон перед вами.

Несколько мгновений он стоит неподвижно и — клянусь! — даже зажмуривает глаза, словно надеется, что все это ему померещилось, но потом в мгновение ока выхватывает меч и говорит решительно:

— Тогда под какой бы личиной ты ни скрывалась, тварь, колебатель земли, сегодня твой последний день. Довольно тебе насылать лавины на мирные дома. Жители долин больше не будут просыпаться в страхе, слушая, как ты ворочаешься на своем снежном ложе!

Он в самом деле готов пырнуть меня мечом в живот, но в этот момент мужчина набрасывается на него сзади, выкручивает руку, заставляет согнуться до земли, вырывает меч. Лицо витязя становится красным от напряжения и гнева — он никак не ожидал такого вероломства от виллана.

Я говорю поспешно:

— Подожди, подожди, не делай глупостей. Мы выслушали тебя, теперь выслушай и ты нас, ладно? Потом можешь делать, что хочешь. Будешь слушать?

Он кивает.

— Тогда отпусти его! — приказываю я мужчине.

Тот подчиняется. Витязь растирает запястье. Лицо у него обиженное, губы по-детски надуты.

— Меня нельзя убить. — Я задираю рубаху и показываю старый кривой шрам на животе. — Последний раз это пытались сделать тридцать четыре года назад. Ты помнишь… Хотя откуда тебе! Ты тогда еще не родился. Но тебе наверняка рассказывали о том, что было тридцать четыре года назад.

Он кивает. Конечно, рассказывали. Об этом будут рассказывать еще много лет. Страшное землетрясение, гигантский камнепад, сошедший с гор, три цветущих города и без счета деревень стерты в пыль. Когда брюхо заросло и разум вернулся, мне тоже стало страшно.

— Вот видишь, не стоит бросаться на меня с мечом, вместо этого…

Но договорить мне не удается. Новый приступ боли так силен, что мне приходится наклониться, упереться руками в колени и несколько минут дышать, прежде чем я снова могу выдавить из себя хоть звук.

— Объясните ему все сами! — бросаю я мужчине и женщине. — И торопитесь! У нас мало времени!

— Она в самом деле дракон, хотя и родилась среди людей, — говорит женщина. — Много лет назад ее родители, наши предки, посвятили ее земле.

— Но зачем?

— Ради общего блага.

— Но…

— У нас нет времени, чтобы говорить об этом. Превращение начнется с минуты на минуту. Если хочешь, иди и помоги нам. Землетрясения не избежать, но мы можем ослабить его, если поторопимся.

3

Втроем они ведут меня к пещере. Мужчины поддерживают меня под руки, женщина заботливо кидает на пол баранью шкуру. Они укладывают меня, приковывают мои ноги к железным скобам на полу, сковывают руки. В ушах у меня звенит, голова кружится, я едва различаю человеческие голоса.

— Мы можем сделать что-то еще? — спрашивает витязь.

— Мы — нет, — отвечает женщина. — Мы совершили все, что велит обряд. Но ты можешь остаться и говорить с ней. Тогда человеческий разум не угаснет в ней окончательно даже во время превращения, и все обойдется благополучно. Земля будет дрожать, упадут с полок и разобьются несколько горшков — и это все.

— О, вот как?! Тогда, конечно, я останусь. Я прежде никогда не был с женщинами, когда они… ну… в таком положении… но я думаю… раз она дракон, то справится сама…

— О, конечно, справится, будь уверен. — Женщина ободряюще хлопает витязя по плечу, но он даже не замечает такой чудовищной фамильярности.

— Цена! Ты должна сказать ему о цене! — хочу крикнуть я, но из горла вырывается только рев.

Слишком поздно.

Чтобы вырасти здоровым и сильным, моему новорожденному младенцу нужно время. В самом прямом смысле. Он крадет время у людей, если они случайно (или неслучайно, как наш витязь) оказываются поблизости, заворачивается в него, как в кокон, и дремлет. А потом выбирается из кокона, расправляет крылья и превращается… В тучу. В могучую дожденосную тучу, которая много лет будет дарить воду полям. На много лет в долинах забудут, что такое засуха, что такое неурожай. Но ценой за это будет жизнь моего сегодняшнего нежданного гостя. Он больше не увидит знакомых лиц. Вы слышали легенды о людях, которые уходили в горы и возвращались только через сто лет такими же молодыми, какими ушли когда-то? Это о таких, как он.

Мужчина и женщина уходят. Они хорошо потрудились сегодня — позаботились о своих домах, о своих полях, о своих детях. Они сделали даже больше, чем должны были. Теперь и у них, и у их близких все будет хорошо.

Витязь садится на камень и смотрит на меня со страхом и сочувствием.

— Ну что ж, дракон, — говорит он. — Не думал я, что так получится, но, в конце концов, почему бы и нет? Это тоже приключение. Только ты уж прости, я совсем не знаю, о чем нужно говорить с женщинами… а тем более с драконами в такой ситуации. Впрочем, кажется, тебе уже все равно. Хочешь, я расскажу тебе о своей возлюбленной? Знаешь, у нее волосы…

Новая схватка овладевает моим телом, я изгибаюсь дугой, обхватывая скованными руками — все еще руками — огромный живот, откуда уже пробивает себе путь к свету новая жизнь.

Алексей Калугин

Так держать, сталкер!

Кривошип и Шатун вывалились из бара «451 грамм от Фаренгейта», ошалело глянули по сторонам, убедились, что за прошедшую ночь мир сильно не изменился, и, успокоившись, присели на лавочку.

Утро только занималось. Зона, насколько хватало глаз, была покрыта серым туманом, похожим на клочья грязной ваты. От одного только взгляда на эту картину на душе становилось тоскливо и муторно.

Вчерашний вечер не заладился сразу. С порога, что называется. Сначала какому-то пришлому сталкеру с грязной рожей и длинным носом показалось, что Кривошип косо на него посмотрел, и бродяга без разговоров тупо полез в драку. Когда, оказавшись под столом, сталкер затих, Шатун заявил вдруг, что Суицид продал им паленую водку. Бармен клялся и божился, что водка самая что ни на есть отменная, но ежели Шатуну что в голову втемяшится, переубедить его невозможно. Благо, у друзей имелись деньги, чтобы заплатить за поломанную мебель и перебитую посуду. Правда, Шатун недовольно ворчал, что за армейским кордоном бельгийский спальный гарнитур стоит дешевле, чем два колченогих табурета у Суицида в баре. Но уже беззлобно, чисто для форсу. И Суицид это прекрасно понимал, а потому не спорил и лишь денежки считал.

Концерт, ради которого сталкеры набились в бар, оказался преотвратнейшим. Майкл Джексон был далеко не в лучшей форме. Скакал по сцене, сооруженной из уложенных на ящики досок, как старый хромой козел, и что-то невнятно блеял под фонограмму. А может, он полагал, что для одичавших обитателей Зоны, годами света белого не видящих, и это сойдет? Но если так, то, черт возьми, как же он ошибался! Телевизоры в Зоне, может, и не принимали ничего лучше канала MTV, однако сталкеры знали толк в хорошей музыке. После третьей или четвертой песни, бездарно загубленной исполнителем, по бару пошел неодобрительный гомон. После пятой или шестой послышался свист и весьма нелицеприятные выкрики в адрес певца. После шестой — это уже точно — в Майкла полетели окурки. Помидоры и огурцы не кидали — слишком дороги свежие овощи в Зоне. Витамины все ж. А без витаминов, на одних сигаретах да водке, долго не протянешь.

Чего у сталкеров было полным-полно, так это оружия. И, хотя Суицид настойчиво требовал, чтобы все посетители на входе сдавали оружие горбатому охраннику по прозвищу Квазимодо, кто-нибудь непременно протаскивал «беретту» на самом дне рюкзака или «узи» под полой пыльника. Не со злым умыслом, а так, на всякий случай. Уж такой это был народ — каждый второй чувствовал себя без оружия как голый в людном месте. А каждый первый утверждал, что пистолет ему подарила мама «на зубок». Сталкеры — что тут еще сказать? Но все порядок знали, а потому в барах стреляли редко. Крайне редко. Только если совсем уж невмоготу становилось.

На этот раз нервы не выдержали у сталкера по прозвищу Лунек.

— A-а! Пропадай все пропадом! — истошно завопил вдруг Лунек.

И, выдернув из-за пазухи обрез охотничьей двустволки, саданул дуплетом в потолок. Лунька тут же повалил на пол и упал на него Кабан, на него — Боров, на него — Вепрь, а сверху уселся Пашка-Крокодил. В левой руке — Крокодил был левшой — Пашка держал антикварный «кольт» «миротворец» времен войны с племенами сиу, ведомыми в бой Сидячим Быком. Поскольку Крокодил был уже шибко во хмелю и скорее всего плохо соображал, где он находится и из-за чего началась буча, «кольт» у Пашки решили забрать. Да вот просто так отдать револьвер Крокодил отказался. И тут всем не до Майкла Джексона стало. Который, надо сказать, правильно оценил ситуацию и, воспользовавшись тем, что на сцену уже никто не смотрел, юркнул за дощатую перегородку, где располагалась его артистическая уборная. А Лунек, вывернувшись из-под Кабана, принялся прыгать со стола на стол — две недели назад он всерьез решил освоить паркур.

— Какого лешего Суицид Майкла Джексона притащил? — в который раз спросил Шатун у Кривошипа, как будто бармен был как минимум менеджером некогда прославленного певца. И именно из-за его нерадивости и безалаберности слава Майкла покатилась по горке ледяной. А теперь-то пришла пора ответить за содеянное.

Что и говорить, ночь прошла препогано. Однако сталкеры не унывали. Не в их это было правилах. Перед ними расстилались необъятные просторы Зоны, готовой щедро одарить каждого, у кого хватит смелости бросить ей вызов. И кто, естественно, останется после этого живым. У Кривошипа в кармане пылевика лежал выдранный из школьной тетрадки листок в клеточку, на котором красным карандашом была нарисована карта с крестиком, обозначающим место, где спрятан контейнер с грибами. По словам бродяги, продавшего Кривошипу листок, нарисовал ее сталкер, которого он, бродяга, умирающим подобрал возле Парапня. Он, сталкер то есть, самолично набрал полный контейнер отборнейших грибов, повыскакивавших из землицы сразу после четвергового дождичка. Да вот дотащить до перекупщиков не смог — угодил в блендер. Чудо, что еще жив остался. Как звали сталкера, бродяга не знал. Говорил, будто оттащил его к лаборантам, что на Опаловом пруду пробы воды брали. Сам он за грибами не пошел, поскольку знал, что не дотопает. Место, где контейнер припрятан, гиблое, туда лишь опытный сталкер доберется. Вот поэтому он и искал, кому бы продать карту. Просил недорого, поскольку, ежели тянуть да торговаться, грибы даже в холодильном контейнере стухнут.

— Что мы делаем здесь? — посмотрел на приятеля Шатун. — А, Кривошип?

Кривошип безразлично пожал плечами.

Шатун, пока извинялся перед Суицидом за поломанную мебель, успел у бармена работку подцепить. Нужно было очистить от спиногрызов заброшенную фабрику по производству памперсов. Фабрика и прилегающая к ней территория принадлежала фракции «Патриоты». Эти господа предпочитали делать всю грязную работу чужими руками. Вот и попросили Суицида нанять вольных сталкеров для отстрела вконец распоясавшихся тварей. А то за последние пару недель потери среди «Патриотов» максимально приблизились к боевым.

— Ну, что, двинулись?

План был простой. Сначала зачистка памперсной фабрики — до нее сутки ходу. Оттуда до Тыквенной Поймы, где, если верить карте, спрятан контейнер с грибами, прямиком два дня топать. Путь чистый, если не считать того, что нужно будет срезать угол по территории «каменщиков». «Каменщики» — они народ странный. Могут пропустить, а могут и охоту на чужака устроить. Говорят, у них с мозгами не все в порядке, потому что на их территории расположен Колодец Душ, из которого временами доносится Голос. Непонятно кому принадлежащий, да и бормочущий всякую чушь. Но, раз услыхав этот Голос, человек терял рассудок и начинал вытворять что-то невообразимое. Что именно — никто не знал. Да и знать не хотел. Голос из Колодца Душ был одним из зловещих проклятий Зоны. А еще были Большая Выгребная Яма и Логово Белого Червя. Много чего было в Зоне — обо всем и не расскажешь. И все, по большей части, весьма мерзопакостное.

Шатун передернул затвор своего «ПП-2000» с плечевым упором, мигнул зеленым огоньком лазерного прицела и нажал на курок. Сухо щелкнул ударивший в пустоту боек. Шатун довольно осклабился и коротким ударом ладони загнал в рукоятку магазин на сорок четыре патрона.

— Пошли!

Сталкеры разом поднялись на ноги, закинули на спины рюкзаки и не спеша, размеренно зашагали вперед, топча подошвами тяжелых армейских башмаков серую, пожухлую траву и ползающих в ней насекомых-мутантов.

— Эй!.. Сталкеры!.. Подождите!..

Сталкеры разом оглянулись.

Следом за ними, спотыкаясь, бежал странный тип в широкополой шляпе, темных солнцезащитных очках, расшитом блестками черном френче и узких, плотно обтягивающих худые ляжки, черных штанах.

Сталкеры недоумевающе переглянулись.

— Он что, собирается вернуть нам деньги за концерт? — высказал кажущееся ему вполне уместным пред положение Кривошип.

— Нет, — качнул головой Шатун. — Думаю, это мы ему что-то должны.

— Разве? — Кривошип озадаченно почесал заросшую черной щетиной щеку. — А что, разве мы вчера…

— Нет, — не дал ему закончить Шатун.

— Так чего же? — рукой указал на бегущего к ним артиста Кривошип.

— Щас узнаем, — безразлично сплюнул в сторону Шатун.

Не в пример приятелю, Шатун по природе своей был невозмутим и спокоен.

— Сталкеры!.. Товарищи!.. Братцы!..

Добежав до сталкеров, Джексон кинул на землю плотно набитый рюкзак и длинный брезентовый чехол, после чего сложился пополам, оперся ладонями о согнутые колени и несколько раз глубоко вздохнул.

— Ну, чего тебе? — набычившись, сурово посмотрел на Майкла Кривошип.

Джексон пришел в себя быстрее, чем можно было ожидать. Отдышавшись, он выпрямился, как бойцовый петушок, прижал локотки к ребрам, подпрыгнул на месте, быстро обернулся вокруг себя на пятке и шляпу на нос сдвинул. Тонкие, напомаженные губы расползлись в коварной улыбке отравителя.

— Братья-сталкеры, вы в Зону идете?

— А здесь, куда ни иди, всюду Зона, — усмехнулся Кривошип.

— Возьмите меня с собой!

Сталкеры удивленно посмотрели друг на друга. Чего угодно ожидали они от бежавшего за ними следом Майкла Джексона, только не этого. Всем известно, что Майкл давно уже с катушек слетел. Но не до такой же степени!

— На фиг он нам нужен? — спросил приятеля Кривошип.

Шатун молча пожал плечами.

— На фиг ты нам нужен? — Кривошип задал тот же вопрос самому Майклу.

— Это мне нужно, — продолжая зловеще улыбаться, приложил руку к груди Джексон. — Мне непременно нужно в Зону.

— Зачем это? — подозрительно прищурился Кривошип.

— Говорят, что в самом центре Зоны есть Великая Глыба, исполняющая любые желания.

— Ну, допустим, не все, а только заветные, — уточнил Шатун.

— Отлично! — бойко кивнул Майкл. — Мне это подходит!

— А ведомо ль тебе, что далеко не каждому сталкеру удается добраться до Глыбы? — церемонно, как велели неписаные правила, осведомился Кривошип.

— А из тех, кто доходит, немногие назад воротятся, — в том же духе продолжил Шатун.

— Слышал я это, — кивнул Джексон. — Но я готов рискнуть.

— Слыхал? — прикладом автомата ткнул приятеля в бок Кривошип. — Он готов рискнуть!

— А мы, выходит, за просто так должны свои животы надрывать, — закончил мысль приятеля Шатун.

Нижняя челюсть Майкла удивленно отвалилась, но он рукой тут же поставил ее на место.

— А вы сами?.. Вы разве не к Глыбе идете?

— Далась нам эта Глыба! — махнул рукой Шатун. — У нас и без нее дел выше крыши.

— Но как же так? — вконец растерялся Майкл. — Разве вы не хотите, чтобы Глыба исполнила все ваши желания?

— Тебе ж русским языком говорят, Майки, Глыба выполняет лишь заветные желания. Врубаешься? — Кривошип показал Джексону палец с широким, грязным ногтем. — Заветные!

— Ну, да, — быстро кивнул Майкл. — Конечно! Самые заветные желания!

— Конечно, — скривившись, передразнил его Шатун. — А ты знаешь свое заветное желание?

— Конечно! Я хочу…

— Да тебя не спрашивают, чего ты хочешь! — не дослушав, перебил Майкла Кривошип. — Речь идет о том, что в самой глубине твоей души сокрыто! Врубаешься?

— Ну-у… — озадаченно протянул Джексон.

— Ни черта ты про свою душу не знаешь, — в сердца х махнул на него рукой Шатун. — И никто не знает. Поэтому мужики с понятием предпочитают не рисковать. Черт знает, что из твоей души выползет?

— Точно! — подтвердил Кривошип. — Натворить можно такого, что потом ни один ваш Суперхрен не исправит!

— Но я-то точно знаю, чего хочу! — убежденно хлопнул себя ладонью по груди Джексон.

— И чего же, если не секрет?

— Хочу стать прежним!

— То есть черным и кудрявым?

— Нет, богатым и знаменитым.

— А-а… — протянул многозначительно Шатун. — Тогда понятно.

— Давай возьмем его, — решил неожиданно Кривошип.

— На фиг он нам? — непонимающе посмотрел на приятеля Шатун.

— Сгодится заместо отмычки.

— Ну, если только так. — Шатун оценивающе посмотрел на Джексона. — Вот только костюм у тебя, Майки, для прогулки по Зоне не подходящий.

— О! У меня все есть!

Джексон скинул френч с блестками, под которым оказался бронежилет, сработанный умельцами из фракции «Реаниматоры». Броня неплохая, а вот биозащита — ни к черту, одна видимость. Расстегнув верхний клапан рюкзака, Майкл выдернул из него и накинул поверх брони вполне приличный пыльник. Черная широкополая шляпа полетела в кусты, и ее место занял кожаный авиационный шлем с огромными очками-консервами, поднятыми на лоб.

— Неплохо, — вынужден был признать Кривошип. — А как насчет оружия?

Джексон поднял с земли длинный брезентовый чехол и извлек из него РПСРЗО — ручную переносную систему ракетного залпового огня — «Батыр».

— Солидно! — едва ли не с завистью цокнул языком Шатун.

А Кривошип подошел к Майклу поближе и, проведя кончиками пальцев по вороненому цилиндру, в который были запрятаны шесть вращающихся стволов, поинтересовался:

— Где брал?

— У прапорщика на КПП, — ответил Джексон.

— Почем?

— Что? — не понял Майкл.

— Сколько заплатил, спрашиваю.

— А, семьсот двадцать три.

— С полным боекомплектом?

— И два запасных в подарок.

Кривошип глянул на Шатуна. Тоскливо.

— А мне Ректор неделю назад точно такой же за две штуки загнать пытался. Правда, новенький, не юзанный, в масле еще. Но, — Кривошип с сожалением развел руками, — за две штуки.

— Так то ж Ректор, — усмехнулся Шатун. — Он знает, что ты к прапору на КПП не пойдешь. Вернее, не дойдешь — пристрелят, как только в прицел поймают.

— А интересно, если через интернет-магазин заказать? — задумался Кривошип. — Чтобы, скажем, в бар к Суициду доставили. Как думаешь, привезут?

— Привезти-то они, может, и привезут. Только прикинь, во что тебе доставка обойдется?

— Верно, — подумав, согласился Кривошип. — Дешевле у Ректора взять.

— А теперь вы меня с собой возьмете? — с надеждой спросил Майкл Джексон.

Сталкеры в очередной раз переглянулись. Невербальный способ общения давно уже стал для них привычным. Они понимали друг друга не то что с полуслова, а с полувзгляда.

— Берем, — кивнул Кривошип.

— Yes! — Майкл Джексон вскинул правую руку вверх и снова крутанулся на пятке.

Когда же он по привычке попытался сдвинуть на нос летный шлем, кончик носа отвалился. Но Майкл успел поймать его и ловко прилепил на место. Похоже, с ним такое случалось не впервой.

— Ты это брось, — строго глянул на Джексона Кривошип.

— Что? — не понял Майкл.

— На месте вертеться. А то, не ровен час, в ловушку угодишь. Это тебе Зона, а не какой-нибудь Мэдисон, понимаешь, Сквер Гарден.

— Понял. — Майкл схватил в одну руку рюкзак, в другую — «Батыра» и замер, будто восковая кукла из Музея мадам Тюссо.

— Значит так, — щелкнул пальцами Шатун. — Идем быстро, говорим мало. Любой приказ выполняется быстро и точно. Будешь рассуждать и задавать вопросы — долго не проживешь. Зона — она шибко умных-то не любит. Понятно?

— Конечно!

— Тогда держи! — Шатун кинул Джексону свой рюкзак и, закинув автомат на плечо, бодро, налегке зашагал вперед.

— Ты молодец, Майки, быстро соображаешь. — Кривошип вручил Джексону свой рюкзак и пошел следом за Шатуном.

Майкл быстро-быстро засеменил тонкими ножками. Как будто собирался по-спринтерски рвануть со старта, но никак не мог найти точку опоры для первого толчка.

— Эй… Постойте!..

Он закинул свой рюкзак за спину, на правое плечо повесил рюкзак Кривошипа, на левое — Шатуна, сверху «Батыра» кинул и довольно-таки резво потрусил догонять сталкеров.

— Эй!.. Братки-сталкеры!..

— Чего тебе? — не оборачиваясь, буркнул Шатун.

— А… можно спросить?

— Валяй, спрашивай, — благосклонно кивнул Кривошип.

— Почему я ваши вещи тащу?

— Так уж заведено.

— Правда?

— Конечно. Мы с Шатуном сталкеры бывалые, не первый год Зону топчем. А ты тут давно?

— Нет.

— Ну, так, значит, тебе полагается наши рюкзаки таскать.

— Почему? — снова ничего не понял Джексон.

— Про дедовщину слышал? — искоса, через плечо глянул на него Шатун.

— О! Да! Про дедовщину слышал! Много слышал!

— Ну, так вот это она и есть.

Джексон сдвинул выщипанные брови.

— Теперь, кажется, я начинаю понимать…

— Ну, а я тебе чего говорил? — ткнул приятеля локтем в бок Кривошип. — Сообразительный парнишка-то!

— Ничего себе, парнишка, — криво усмехнулся Шатун.

— Да ладно, не придирайся к словам!

Слева от тропинки, по которой они шли, в кустах кто-то заворочался. Сталкеры сняли оружие с предохранителей и замерли. Джексон тоже было потянулся за «Батыром», да бросил, сообразив, что прежде, чем он приведет свою пушку в боевую готовность, все уже будет кончено.

Из кустов вылез человек. Невысокого роста, одетый так же, как все вольные сталкеры, — в перемазанный грязью пыльник с капюшоном и крапчатые армейские штаны. Шатун поднял свой «ПП-2000» и аккуратно всадил пулю точно между глаз незнакомцу. Раскинув руки, как в полете, человек замертво упал на спину.

— Ты что сделал? — взвизгнул Джексон.

— Чего орешь? — непонимающе посмотрел на него Шатун.

— Ты!.. — Джексон ткнул пальцем в свежий труп на земле. — Ты человека убил!

— Не, — покачал головой Шатун. — Это был зомби.

— Да? — Майкл несколько успокоился. — А чем он от человека отличается?

Шатун в задумчивости поскреб ногтями небритую щеку — Да практически ничем.

— Как же ты догадался, что это зомби, а не человек?

— Ну, для этого, Майки, сталкер должен особое чутье иметь, — расплылся в самодовольной улыбке Шатун. — Нет у тебя чутья — значит, не сталкер ты. Съест тебя Зона. Может, не сразу, но съест. Непременно.

— Знаешь, Шатун, — подал голос Кривошип. — Мне кажется, ты Сосо пристрелил.

— Ну, да, — не стал спорить Шатун. — Похож на Сосо… Может, он и есть.

— А кто такой Сосо? — спросил Джексон.

— Разведчик «Патриотов», — ответил Кривошип. — Ежели «Патриоты» узнают, что мы их разведчика пристрелили, нам на их территорию лучше не соваться.

— Да ладно тебе, — недовольно поморщился Шатун. — Он, может, и Сосо, а все равно зомби.

— Может, закопаем? — предложил Кривошип. — От греха-то…

— Только время попусту терять, — махнул рукой Шатун. — Как стемнеет, семихвостые кошки-мутанты враз все сожрут.

Тропа сбегала по пологому склону. Оттого и идти было легко. Вот только ближе к полудню, когда солнце пригрело, псевдослепни стали досаждать. Пришлось сталкерам опрыскаться репеллентом и накинуть на головы сетки.

— Обрати внимание, — тихо, чтобы шагавший позади них Джексон не услышал, произнес Шатун. — Майки без сетки идет, а слепни его не кусают.

— Так у него ж рожа наштукатурена, как у балерины, — усмехнулся Кривошип. — И косметикой от него за версту разит.

— Думаешь, поэтому?

— А почему ж еще?

Шатун ничего не ответил. Но молчание его было на столько многозначительным, что становилось ясно — у сталкера на сей счет имелось свое мнение.

Начало вечереть, когда они покинули территорию, где почти все ловушки были помечены вешками обнаруживших их сталкеров — где ботинок, где согнутый автоматный ствол, где рука оторванная. Дальше простирались дикие земли, каждый шаг по которым был смертельно опасен.

Кривошип достал из кармана пакетик монпансье, раскрыл его и протянул Шатуну. Тот двумя пальцами взял одну конфетку и положил ее в рот.

— Лимонная, — довольно улыбнулся Шатун.

— Я знаю, какие тебе нравятся, — смущенно улыбнулся в ответ Кривошип.

— Эй, Майки! — окликнул Джексона Шатун. — Иди-ка сюда… Бросай рюкзаки, дальше каждый свой сам понесет. Теперь смотри внимательно. Видишь? — Он показал Джексону зажатую меж пальцев конфету. — Сейчас я кину конфету, а ты пойдешь точно туда, куда она упадет. Понял?

— Не очень, — честно признался Джексон.

— Чего ты не понял? — тяжело вздохнул Шатун.

— Почему бы тебе просто не дать мне конфету?

— Я не конфетами тебя угощаю, долбень! Я дорогу нам прокладываю! Усек?

— Ах, вот оно что! — просветленно улыбнулся Джексон. — Значит, конфеты собирать не надо?

— Ну, это уж как знаешь.

Шатун еще раз показал Майклу конфету, а затем кинул ее далеко вперед.

Вытянув шею, Джексон проследил взглядом траекторию полета монпансье.

— Ну, и чего мы стоим? — Шатун кинул другую конфету себе в рот.

— Э-э-э… — неуверенно протянул Джексон. — Мне кажется, я потерял из виду то место, где упала конфета…

— Ты чо, с дуба рухнул, Майки! — как коршун, налетел па Джексона Кривошип. — Ты чо, думаешь, у меня рюкзак конфетами набит!

— Э-э-э… а вы не пробовали вместо конфет использовать гайки?

Сталкеры переглянулись.

— Он нас что, за дураков держит?

— Похоже на то.

— Нет-нет, вы меня не так поняли!.. — возбужденно запрыгал на месте Джексон.

Так резво, что у него снова отвалился кончик носа. А следом за ним и солнцезащитные очки сползли на подбородок. Майкл поймал нос и прилепил его на место. Но, пока он еще не пристроил на нос очки, Шатун успел увидеть его глаза — белесые, будто пылью присыпанные. Как у вареного окуня. Или у мертвеца.

— Гайки, Майки, они, между прочим, железные, — менторским тоном произнес Кривошип. — У Суицида кило гаек стоит полторы сотни. А кило монпансье — всего двадцатку. И их, в отличие от гаек, есть можно. Чувствуешь разницу?

— Да, но…

— Кончай базар, Майки, — положил конец обсуждению достоинств и недостатков гаек Шатун. — Скоро уж стемнеет, а нам до схрона еще топать да топать. Видишь конфету? — Он показал Джексону зажатую меж пальцев монпансье. — Теперь гляди, куда она летит, — и, широко размахнувшись, кинул. — Видел, пролетела чисто. Значит, никаких ловушек на пути нет. Вперед, Майки.

Джексон натянул летный шлем до бровей, проверил, на месте ли нос, и быстро зашагал туда, где, как ему показалось, упала брошенная Шатуном конфета.

— Смотри внимательно, — глядя отмычке в спину, шепотом произнес Шатун.

— Куда? — не понял Кривошип.

— На Майкла.

— А что с ним не так?

— Все не так… Вот! Видишь! В сторону свернул!

— И что?

— Он «кудряшку» обошел… Видишь, рядом с ней стебли травы закручены? Я специально через нее конфету кинул. «Кудряшка» ведь только за ноги схватить может, а на лету не поймает… А Майки ее стороной обошел.

— Ну и правильно сделал.

— Дурак ты, Кривошип, — с тоской посмотрел на приятеля Шатун. — Майк всего день как в Зоне. Откуда ему про «кудряшку» знать?

— Ну… — Кривошип подцепил ногтем и вырвал из запястья бледно-розовый росток, проклюнувшийся на месте укуса псевдослепня. — Не знаю.

— А как нос у него отваливается, видел?

— Ну, подумаешь, нос… Об этом даже в газетах писали!

— В газетах тебе и не такое напишут. А у нормального человека нос отваливаться не станет. И глаза у него будто неживые.

— Поэтому он и носит очки.

— А тебе слабо, как Майку, пробежаться с тремя рюкзаками и переносной ракетной установкой на загривке?

— Да уж, такой прыти я от него не ожидал, — признался Кривошип.

Майкл добрался до места, обернулся и рукой помахал.

— Эй!

Шатун кинул конфетку в рот.

— Не нравится он мне, Кривошип.

— Как певец или как отмычка?

— Как человек.

Кривошип озадаченно прикусил губу.

— Ночевать у Развала будем?

— Ага, — кивнул Шатун.

— Я там в прошлый раз бутылку припрятал.

— Зачем?

— Да кто ж к Суициду со своей водкой ходит?

— Логично, — согласился Шатун.

Подойдя к Майклу, он показал ему новую конфету и кинул ее. Так далеко, что сам не увидел, где упала. А Майкл послушно потопал вперед. Прошел рядом с «вертушкой», едва не задев плечом, перепрыгнул через канаву с «холодцом», даже не взглянул в сторону пышущей жаром «керосинки», остановился, поднял с земли монпансье и помахал сталкерам рукой.

— Слушай, а у него здорово получается! — толкнул приятеля локтем Кривошип.

— Слишком здорово, — мрачно буркнул в ответ Шатун.

Заметив тень, мелькнувшую за спиной у Майкла, Кри вошип выдернул автомат из-под локтя и крикнул:

— Ложись!

Джексон ничком кинулся на землю. А Кривошип длинной очередью сбил уже взметнувшегося в воздух летучего змея. Подбежав к извивающемуся на земле, покрытому зловонной слизью телу, сталкер придавил его ногой и ножом отсек голову с пастью, наполненной сочащимися ядом зубами.

— На память возьмешь? — протянул он голову вставшему на колени Майклу.

Тот затряс подбородком. Да так, что у него отвалились нос и левое ухо.

— Слушай, у тебя проблемы с рожей, — наклонившись, внимательно посмотрел на Джексона Кривошип.

— Нет, все в порядке. — Майкл быстро прилепил отвалившиеся фрагменты лица на место.

— Вперед, Майки! — Шатун размахнулся и кинул еще одно лимонное монпансье. — Спустимся к реке — там полегче станет.

У реки плотным роем вились комары. Здоровые и кровожадные. Но ловушек, как и обещал Шатун, стало значительно меньше. Теперь сталкер все чаще кидал леденцы себе в рот. Да и зверью всякому поганому на открытой местности подобраться незаметно было не так-то просто. Разве что только притворяшка мог прикинуться каменной глыбой или старым, трухлявым пнем, чтобы схватить беспечную жертву, когда она подойдет совсем близко.

— Слушай, Майки, — окликнул Кривошип бодро шагавшего впереди и ничего не знавшего про притворяшку Джексона. — Надо бы тебе погонялово придумать.

— Погонялово? — обернувшись, растерянно улыбнулся Майкл. — Я не знаю, что такое погонялово.

— Прозвище. Или, лучше сказать, псевдоним.

— Зачем? Меня ведь и так все знают. В лицо.

Упомянув лицо, Джексон ощупал рукой все его выступающие части. На всякий случай. Чтобы удостовериться в том, что все на своем месте.

— Положено, — веско настоял на своем Кривошип. — У каждого сталкера должен быть… псевдоним.

— Это что-то вроде магии, — добавил Шатун. — Чтобы, значит, порчу отвести.

— Порчу? — Джексон снова потрогал свой нос. — Я не против.

— Как окрестим отмычку? — решил посоветоваться с приятелем Кривошип.

— А, без разницы, — махнул рукой Шатун. — Называй первое, что в голову придет.

— Нет, так нельзя. — Кривошип задумчиво посмотрел на Джексона. — Слушай, Майки, а давай будем звать тебя Мордой?

— Мордой? — переспросил Джексон. — А что это значит?

— Ну, это то же самое, что и лицо, только…

— Круче, — подсказал Шатун.

— Точно! Круче!

— Круче, — кивнул Майкл. — О, да! Groovy! Я согласен! Морда! Я — Морда!..

— Ну дурак, — с сочувствием покачал головой Кривошип.

— Ты что, не видишь, он же прикидывается, — зловеще прошипел Шатун.

— Да брось ты, — отмахнулся Кривошип. — Он просто не врубается.

Пока добрались до схрона, уже и ночь спустилась. В яме, вырытой под кучей строительного мусора, было тесно, да и смердело мерзко — кто-то из сталкеров бросил, а может, забыл портянки. Но оставаться ночью под открытым небом, когда на охоту выходили тени, было бы чистым самоубийством.

Кривошип достал из рюкзака электроплитку и подсоединил к ней «жужжалку». Не прошло и двух минут, как спираль плитки раскалилась докрасна. Кривошип поставил на плитку жестяной ковшик, налил в него воды, что набрал из реки, кинул обеззараживающую таблетку, пару горстей вермишели, горсть гречки, головку крупно нарезанного лука, три зубчика чесноку, банку фасоли, пакет чипсов со вкусом бекона и бульонный кубик «Му-Му». Заправив варево соевым соусом и хреном васаби, Кривошип перемешал содержимое ковшика ложкой.

— Нужно дождаться, когда закипит, — объяснил он Майклу.

Тот в ответ не очень уверенно кивнул. Быть может, Кривошип и считал себя неплохим поваром, но, по мнению Майкла, то, что готовилось в ковшике, было непригодно к употреблению внутрь. Поэтому, когда сталкер начал раскладывать дурно пахнущее варево по тарелкам, Джексон от еды отказался, решив обойтись витаминами и двумя таблетками антидепрессанта.

— А ты чего это все время в темных очках? — искоса глянул на Майкла Шатун.

— У меня от яркого света глаза болят. — Кончиком пальца Джексон убрал за ухо упавший на лицо черный локон.

— Так вроде не день сейчас.

В схроне горел всего один тусклый фонарь, работавший, как и электроплитка, от «жужжалки».

— Для меня и такой свет яркий. Это особенность моего зрения.

Шатун многозначительно посмотрел на Кривошипа. Но тот в это время накладывал себе вторую порцию чудного варева и ничего вокруг не замечал.

Шатун прилег, пристроив под голову рюкзак. Автомат положил рядом, так, чтобы можно было взять одним движением.

— Я буду дежурить первым.

Кривошип ничего не имел против. Но рот у него был занят, поэтому он лишь кивнул в ответ и принялся ложкой выскребать из ковшика пригоревшие остатки еды.

— Странно. — Морда-Майкл лежал, скрестив вытянутые ноги и закинув руки за голову. — Я уже день как в Зоне. А ничего не чувствую.

— А что ты хотел почувствовать? — спросил Шатун.

— Ну, не знаю. — Джексон поднял руку и помахал кончиками пальцев. Шатун про себя отметил, что, даже ложась спать, перчатки он не снял. — Это ведь совсем другой мир… Совсем не то, что за военным кордоном. Здесь, как мне казалось, все должно быть пропитано таинственным, сверхъестественным духом.

— Дерьмом тут все пропитано. — Кривошип кинул ложку в пустой ковшик.

— Вам приходилось бывать в средневековом замке? — спросил, приподнявшись на локте, Майкл.

— Нет, — честно признался Кривошип. — Зато я бывал на заброшенной фабрике подгузников. Там тоже есть на что поглядеть.

— Знаете, — Майкл будто не услышал того, что сказал Кривошип, — в старинных замках такая атмосфера… Это трудно передать словами… Такое впечатление, словно ты там не один. Словно за тобой внимательно наблюдают все те, кто когда-то жил в этом месте. Бывает, идешь по коридору, все окна и двери закрыты, и вдруг непонятно откуда потянет сквозняком… Холодным, сырым… Как из могилы…

— Кончай про могилы, — цыкнул Шатун.

— Он прав, — указал на приятеля пальцем Кривошип. — В Зоне нельзя говорить о плохом. Лучше спой чего-нибудь, Морда.

— Нет. — Джексон снова лег. — Не в настроении я сейчас петь… А вот скажите, что вы о Зоне думаете?

— Ничего мы о ней не думаем, — не задумываясь, ответил за двоих Кривошип.

— Да как же так? — удивился Майкл.

— А вот так, — хохотнул негромко сталкер. — Чего о ней думать-то? Есть — и хорошо.

— Хорошо?

— А то! Что б я делал, если бы Зоны не было? Что бы Шатун делал? Что бы делали все те, кто книги про Зону пишут? Фильмы снимают? А?.. Ты ведь и сам, Морда, сюда с гастролями приехал!

— В Зону иначе не попасть.

— Да брось ты, — махнул рукой Шатун. — Мы-то попали.

— Вы — сталкеры, — горько вздохнул Джексон.

— А ты? — живо насторожился Шатун.

— А я… Я и сам не знаю, кто я.

— Вот, значит, как… — Шатун снова попытался взглядом подать знак Кривошипу. И снова неудачно. Кривошип ворочался с боку на бок, пытаясь поудобнее улечься на голой земле.

— А как вы думаете, кто создал Зону? — Майклу, видимо, не спалось. — Инопланетяне, пришельцы из будущего или гости из иного измерения?

— Тот дурак, что скважину бурить начал, — буркнул в ответ Кривошип.

— Скважину? — удивленно переспросил Джексон.

— Ты что, ничего про скважину не слышал?

— Нет.

— Ну, тогда слушай. — Кривошип поправил рюкзак под головой. — Говорят, что самая глубокая скважина на земле находится на Кольском полуострове. И вроде как уходит она в землю более чем на двенадцать километров. Но это все вранье. В смысле, двенадцатикилометровая скважина на Кольском полуострове скорее всего есть. Да только она не самая глубокая. Самая глубокая располагается здесь, в центре Зоны. Бурить ее начал аккурат после того, как мировой экономический кризис грянул, некий нувориш, за бесценок купивший новенькую буровую установку. Консультанты ему насоветовали, мол, в этом месте как раз разлом земной коры проходит, так что бурить легко будет. Ну, он и взялся. Не сам, конечно, — рабочих нанял, инженеров, специалистов всяких…

— А зачем? — перебил Майкл.

— Видишь ли, нувориш этот собирался наладить розлив и продажу элитной минеральной воды, выкачанной с невиданной глубины. Соответственно, и цена у этой водицы была бы выше Эвереста. Другое дело, что с такой глубины воды-то и не выкачаешь, ну, да наш герой об этом не знал. А подсказать, видно, некому было. Или же никто не захотел. Он ведь деньги за работу хорошие платил. Ну, они и бурили. Имей в виду, Морда, события сии происходили во время экономического кризиса, люди тогда за любую работу цеплялись. Так вот, значит, бурили они, бурили и добурились до того, что труба ушла в землю глубже, чем на Кольском. Прикидываешь, Морда?.. И вот тут-то оно все и случилось. Бог знает, до чего они добурились. Одни говорят, что до самого Адского Пекла, где души и тела грешников под воздействием сверхвысоких температур мутируют и видоизменяются; другие — что до мест обитания Древних, некогда царствовавших под солнцем, но затем изгнанных в мир вечного мрака. По мне, так особой разницы нет. Главное, что вырвалось из этой трубы нечто такое, что начало воздействовать на окружающий мир, корежа и уродуя его порой до полной неузнаваемости. Благо еще, что область воздействия аномалии сей оказалась не беспредельной, а ограниченной той территорией, которая нынче Зоной зовется. Поначалу с этой напастью бороться пытались. Бетоном хотели скважину залить, бомбы туда кидали, отравляющие вещества закачивали. Да только все без толку. Ничем эту напасть было не остановить. Тогда по периметру Зоны был выставлен военный кордон, чтобы, значит, местные твари по всем окрестностям не разбежались. Ну, а заодно — чтобы снаружи в Зону никто без особого разрешения пролезть не смог. Одним словом, дело взяли под государственный контроль. Так оно с тех пор и стоит. Под контролем, то бишь. На нормальном русском языке это означает, что те, кто снаружи, ничего не знают о том, что внутри.

— Я читал много книг о Зоне, — попытался возразить Джексон.

— Все вранье! — отмахнулся Кривошип. — Героика и патетика плюс маразм!

— А как же чудовища, мутанты, живые мертвецы? Как же аномалии и артефакты? Как же грибы, в конце концов?

— Все это имеет место быть, — согласился Кривошип. — Вот только как, зачем и почему — никто понятия не имеет. И самое главное — что все это значит?

— А что ты сам по этому поводу думаешь?

— Я ничего не думаю. Я — сталкер, а не лаборант. Для меня имеет значение только то, что Зона существует. Остальное — для тех, кто на Опаловом пруду дачу себе построил.

— А Великая Глыба? Она как появилась?

— Боюсь тебя разочаровать, Морда, но есть такое предположение, что Глыбу установили сами сталкеры по наводке барыг, которые и придумали байку про исполнение желаний.

— Зачем?

— Чтобы бизнес лучше шел. Врубаешься? Великая Глыба — одна из главных достопримечательностей Зоны, посетить которую считает своим долгом всяк, кто сюда сунется. Экстрим-туризм, мутант-сафари, Мир Джорджа Ромеро. Организуют все это барыги, а проводниками мы, профессиональные сталкеры, работаем. И каждый свою денежку получает. А за Глыбу, поскольку она, помимо того, что желания исполняет, еще и в самом труднодоступном месте находится, плата отдельная.

— К Великой Глыбе действительно трудно пройти?

— Да не труднее, чем на фабрику памперсов, — усмехнулся Кривошип. — Но туриста можно ведь и не прямой дорогой вести, а поплутать по болотцам, трех-четырех зомби пристрелить по пути, вроде как случайно на логово карликов-людоедов напороться. Чтобы гость фотоаппаратом пощелкал и остался доволен полученными впечатлениями.

— Слушайте, кончайте трепаться, — недовольно проворчал Шатун. — Тебе, Кривошип, скоро уже на дежурство заступать. И не ной завтра, что не выспался.

— Все, спим!

Кривошип натянул на голову капюшон, отвернулся к стенке и вскоре мерно засопел.

Шатун направил фонарь на потолок возле самого выхода, так, чтобы сразу увидеть, если в проходе мелькнет чья-то тень.

И долго ждать ему не пришлось. Осторожно поднявшись со своего места, к выходу направился Джексон.

Шатун прикинулся спящим. Но, едва Майкл выбрался из схрона, тихо поднялся, взял заблаговременно снятый с предохранителя автомат и последовал за ним.

Фонарь Шатун оставил в схроне. Поэтому в свете луны он не сразу приметил затаившегося в кустах Джексона. Неслышно подойдя сзади, Шатун приставил ствол автомата к затылку Джексона.

Майкл вздрогнул.

— Не двигайся, — зловещим полушепотом предупредил сталкер.

— Шатун!.. — с облегчением выдохнул Джексон.

— Кому Шатун, а кому и Смерть-На-Двух-Ногах, — усмехнулся сталкер.

— Да в чем дело, Шатун?

— Хана тебе, Морда. Спалился.

— Что? — Майкл снова попытался оглянуться.

— Стой, тебе говорят!.. Куда собрался среди ночи?

— А… Ну, я… В смысле… Мне надо было…

— Значит, надо? И куда же, Морда, тебе надо?

— Ну… Под куст… Как всем людям… Понимаешь?.. Физиология…

— Ты мне про физиологию не загибай! — Шатун довольно чувствительно ткнул Майкла стволом автомата в затылок. — Понял?

— Нет, — честно признался Джексон.

— Ни один сталкер ночью из схрона не вылезет, чтобы под куст сбегать!

— А как же тогда?

— Не прикидывайся!

— Да я серьезно!..

— Ага?

— Ага.

— Куда мы идем, знаешь?

— Говорили, что к Великой Глыбе.

— А сначала?

— На фабрику памперсов.

— Вот!

— Что — «вот»?

— Сталкеры памперсами пользуются, понял? Армейскими! Такими, что неделю можно не снимать. Понял? Их на фабрике — полно! «Патриоты» на том свой гешефт имеют, что барыгам памперсы сбывают. А те их нам, сталкерам, продают.

— Так я ж не знал!

— Не знал, говоришь? А бронежилет где взял?

— Купил в баре, где выступал.

— У бармена?

— Да.

— Так вот, Суицид непременно бы тебе к бронежилету еще и памперс предложил. Врубаешься?

— Нет.

— Не знаю, Морда, зачем ты ночью из схрона вылез… Скажу одно — не человек ты.

— А кто же тогда?

— Полагаю, что выворотень.

— Кто?

— Или заворотень.

— Еще лучше…

— В общем, мне без разницы. Вот только решить нужно, что теперь с тобой делать.

— Послушай, Шатун!..

— Заткнись, я думаю.

Думал Шатун долго. Минуты три. А то и три с четвертью.

— Ладно, Морда, — сказал он, приняв наконец решение. — Ты нам с Кривошипом пока ничего плохого не сделал. Поэтому вали отсюда.

— Что?

— Оглох? Убирайся, говорю.

— Но как же так, Шатун…

— Сунешься в схрон, пристрелю. Усек?

— Шатун!..

— И не ори. Разбудишь Кривошипа, он вылезет злой спросонья и все одно тебя пристрелит. Лучше уходи подобру-поздорову… Будь здоров, Морда.

Держа Майкла на прицеле, Шатун медленно попятился и юркнул в схрон. Оставив Морду-Джексона не столько испуганным, сколько растерянным.

Шатун разбудил приятеля, когда пришла его пора заступать на дежурство. Протерев глаза, Кривошип глянул по сторонам.

— А Морда где?

— Ушел.

— Как ушел? — удивленно вскинул брови Кривошип.

— Вот так — поднялся и, ни слова не говоря, вылез из схрона.

— Да ты что? — пуще прежнего удивился Кривошип. И головой покачал. — Не иначе как выворотень. Эвон, даже вещи свои не забрал.

— Вот, я тоже так решил. — Шатун поставил автомат на предохранитель, повернулся к стене, прикрыл глаза от света воротником куртки и почти в тот же миг уснул.

Спал Шатун спокойно и безмятежно. Как праведник. Как человек, у которого за душой нет ни единой занозы.

Проснувшись, он улыбнулся. Потому что почувствовал запах кофе, сваренного Кривошипом. К кофе еще и бутерброды прилагались — с консервированной ветчиной и сардинами. Вот это жизнь!

— Морда не объявлялся? — спросил Шатун, взяв в руку кружку с горячим кофе.

— Не-а, — мотнул головой Кривошип. — Все тихо было. Под утро только какой-то приблудный мертвяк сунулся. Я даже стрелять не стал — дал ему прикладом по башке, он и убрался к лешему. Хотя, может, это и был Морда. Темно ведь, не разберешь.

— Хорошо, — довольно кивнул Шатун.

Позавтракав, сталкеры почувствовали благостное расположение духа. О Морде-Джексоне они больше не вспоминали. Не потому, что забыли о нем, а потому, что его не стало. Просто не стало. Как не стало вчерашнего дня.

— Скажи мне, дружище, — обратился к Кривошипу Шатун. — А что мы здесь делаем?

— Мы идем на фабрику памперсов, чтобы очистить ее от спиногрызов.

— А смысл? — Шатун выгнул губы скобкой. — Сегодня мы перебьем десятка полтора спиногрызов, а завтра новые набегут.

— Значит, снова будет работа, — довольно улыбнулся Кривошип.

— А может ну ее, работу эту? — перешел на заговорщицкий полушепот Шатун. — Вернемся к Суициду, скажем, что все сделали. Кто проверять станет?.. А через месячишко, глядишь, «Патриотам» новая чистка на фабрике потребуется. К тому же, не забывай, я ведь Сосо пристрелил. Как бы «Патриоты» вендетту не затеяли. Начнут права качать, виновных искать… А со временем все забудется. Так ведь?

— Ну-у… Вообще-то мысль здравая. — Кривошип почесал щеку. — Только ведь еще и контейнер с грибами забрать надо.

— А зачем тебе грибы?

— Барыге толкнуть можно.

— За грибы много не дадут. Дольше проходим. Еще и фильтры в противогазах посадим, новые покупать придется… Да мы за один «Батыр», что Морда оставил, в сто раз больше получим.

— Тоже верно, — согласился Кривошип.

— Значит, решено! — хлопнул по коленкам Шатун. — Посидим здесь пару деньков, пожируем, а потом — назад.

— Эх, — качнул головой Кривошип. — Жалко, Морда-Джексон ушел. Может, спел бы чего. Все повеселей бы стало.

— Да я тебе и сам, если надо, спою!

Шатун завелся, и теперь его было уже не остановить.

И ведь правда запел.

Да и какой сталкер не любит попеть, когда дело сделано и больше не нужно задаваться вопросом, что мы вообще здесь делаем?

Андрей Дашков

На берегу Стикса

Никто не смог бы сказать, зачем такие люди, как Крот и Шлок, рождаются на свет. Вопрос «зачем?» — один из запрещенных. Задающие его обрекают себя на безнадежное ожидание ответа. А ответ, который ничего не объясняет, таков: «Не зачем, а потому что». Крот и Шлок родились, потому что где-то когда-то чья-то дурная кровь смешалась с другой дурной кровью — и получились два смазливых подонка. Их матери были слишком испорченными существами, чтобы сокрушаться о том, что помогли явиться в этот мир мерзавцам. Их отцы плохо закончили — и сдохли раньше, чем увидели результат почти сразу же забытых потных случек в алкогольных сумерках. Эти случки ничем не отличались от сотен других, если не считать последствий. Последствия могли оказаться для обоих папаш чрезвычайно болезненными, но судьба смилостивилась над ними и прибрала в ад пораньше. Крот и Шлок просто не успели вырасти и обрадовать родителей своим быстрым развитием. Да, к папашам дьявол послал других почтальонов, зато молодые псы вскоре с лихвой наверстали упущенное. Им нашлась работа, которая не имела ничего общего с созидательным трудом.

Правда, масштаб деяний изменился. В былые времена сыновья отбирали у отцов царства и насиловали матерей, обретая славу на века. Теперь ублюдков прямо называют ублюдками и выбрасывают за дверь, едва они начинают показывать зубы. Но поганое семя не умирает. Оно прорастает где угодно, и чем хуже условия, тем крепче сорняк цепляется за жизнь.

Когда обоим хищникам было по шестнадцать лет, они встретились на кривой дорожке и слиплись, как магнит и кусок железа. С тех пор не расставались. Это была не дружба, а симбиоз двух негодяев, прекрасно дополнявших друг друга. Они делили проституток, добычу, наркотики, деньги, еду и жертв. Когда кому-то из двоих дырявили шкуру, они делились кровью. Она была у них одной группы — отрава из лабораторий преисподней.

Они не помнили своих настоящих имен и фамилий, хотя от фамилий произошли клички — ведь оба были красавчиками. Крот и Шлок. Иногда это звучало как названия созвездий — неподвижных, мертвых, лишенных намека на свет, будто шляпки гвоздей, вбитых в крышку гроба. Крот обладал вкрадчивыми манерами. Его ухмылка сверкала, как лезвие бритвы. А Шлок был азартен и неумолим, точно инквизитор. Кроме того, он имел романтическую внешность. На эту удочку нередко попадались глупые бабенки. Шлок не был поэтом, но при желании рифму и ритм можно отыскать даже в воплях отчаяния.

Впрочем, хватит о грустном. Эта ретроспектива застает Крота и Шлока в конце их усеянного трупами пути. Была летняя ночь, рассеченная надвое пустым темным шоссе. Дрыхнущий боженька потел — капал горячий дождик. Перегревшийся двигатель угнанного «Форда» задушенно ревел. Тьма пожирала время и километры. Будущее просматривалось не дальше, чем били фары, но Крот и Шлок знали то, чего не знали яйцеголовые: на самом деле пули всегда обгоняют свет. И только старая тюремная песня, звучавшая из приемника, напоминала о прошлом.

Напряжение было вроде сжатой до предела пружины, готовой выбросить из табакерки двух чертиков, хотя хватило бы и одного, чтобы вызвать головную боль у легавых всего города, покинутого недавно этими бандитами.

Крот вел машину. Его лицо смахивало на тусклую жестянку для консервов, на которой выбиты дата изготовления и срок годности, который истекал этой ночью. Шлок выглядел абсолютно спокойным, хотя в жилах у него булькал адреналиновый кипяток. Для полного кайфа не хватало разве что цепочки мигалок на горизонте. В этой глухомани даже Смерть завыла бы от безделья.

Впрочем, соображалка у Шлока работала достаточно хорошо, и она подсказывала ему: чтобы достичь новых городов, полных сердец, надо пересечь пустыню, как это сделал когда-то один старый еврей. И все же что-то тут было не так. Треть суток минула в дороге, если не врут два шикарных хронометра и вшивая тикалка на панели «Форда». Небо не стало светлее ни на один люкс. Да и с бензином выходила странная штука — то ли «Форд» жрал меньше мотороллера, то ли прибор был сломан — во всяком случае, тачка не подавала никаких признаков того, что горючее заканчивается.

Крот уже забыл, когда в последний раз поворачивал рулевое колесо — чертово шоссе было прямым, как извилины его матери. Шлок даже не пытался лепить штурмана там, где штурман не нужен. У него было простое и неоднократно проверенное правило: если ты оказался в заднице, следует думать лишь о том, как будешь выбираться из кучи дерьма.

В багажнике «Форда» лежала связанная женщина. Живая она стоила дорого; мертвая не стоила ничего. Она умерла совсем недавно. Ни Крот, ни Шлок еще не знали, что у них больше нет последнего козыря.

Вскоре Шлок решил перекусить. Его аппетит не портился ни при каких обстоятельствах. В пакетах, брошенных на заднем сиденье, было полно жратвы, взятой в придорожном магазинчике, который стоял на выезде из города. Шлок запомнил висевший за витринным стеклом плакат с надписью: «Настоящая жизнь начинается за городской чертой». После короткой беседы со Шлоком хозяин магазинчика убедился в обратном.

Остывшая пицца неплохо пошла под «Убийцу в красном плаще». Крот выбрал бутерброды и баночное пиво. После четвертой банки он захотел отлить, а заодно вспомнил о женщине. Крот не любил связываться с заложниками. Они лишали его автономности. Их надо было поить, кормить и водить по нужде — причем чаще, чем обычно. В общем, сплошная морока, гребаные ясли. Кроме того, Крот презирал трусливые сделки и недостойные способы добывания средств к существованию. Он предпочитал старый добрый налет, честную охоту с шансами для дичи. Но в данном случае захват был неизбежен. Заложница послужила пропуском, который позволил Кроту и Шлоку беспрепятственно покинуть город.

После еды начало клонить в сон — оба не спали уже больше суток. Когда Шлок заикнулся о «каком-нибудь вонючем мотеле», Крот только ухмыльнулся. Он сомневался, что на обочине этого дурацкого шоссе, которое все больше напоминало заброшенный протекающий туннель, есть хотя бы один мотель. Поэтому он остановился посреди проезжей части, вышел из машины и расписался тугой струей на темном асфальте. Шлок сделал то же самое, затем открыл багажник, и Крот услышал разочарованный смешок.

Водяная крошка сыпалась из мрака. Если бы не фары «Форда», пространство было бы чернее драконьего зрачка…

Шлок смеялся редко. Но когда это случалось, Крот знал: дело плохо. Ему вдруг захотелось раствориться в окружающей тьме, стать тьмою, которая безмерно больше людишек, мечущихся между жизнью и смертью. Он чувствовал, что внутри у него достаточно черной краски, чтобы затопить ею целый город. Но тут был не город. Тут была пустота окончательно разложившегося мира, возможно, уже переболевшего раком времени.

Шлок помог Кроту вернуться в практическую плоскость.

— Сдохла, мать ее, — сообщил он.

— Ты кто — доктор? — осведомился Крот, закуривая сигарету. Его движения были плавными, даже вкрадчивыми, отчего возникало обманчивое впечатление медлительности.

— Ага, — сказал Шлок. — Хирург.

— Тогда вырви ей зубы.

— Отошлем их ее папаше, мать его?

— Зачем? У него хороший дантист.

— Можешь не сомневаться.

Крот и Шлок могли продолжать в подобном духе до бесконечности. Таков был их специфический юмор, часто понятный только двоим, а иногда не понятный никому. Шизофренические диалоги не мешали свободной половине каждого думать о своем.

— Я пошел спать, — решил Шлок и залез в машину.

— На том свете отоспишься, — бросил Крот.

Вот тут он ошибался.

* * *

Спустя пятнадцать минут, отмеренных его хронометром, он повернул голову вправо и увидел посеребренный контур кадыка спящего Шлока. Над горизонтом разливалось холодное тусклое сияние, и стало понятно, что равнина, по которой пролегает шоссе, плоская, как спина безотказной шлюхи, и лишена всякой растительности.

Крот ощутил некий намек на тоску по разным там цветочкам, но в его восприятии цветы были неразрывно связаны с могилами. Соответствующий образ, намертво вмурованный в память, немедленно возник в сознании. На протяжении нескольких последних лет Кроту снился один и тот же дурацкий сон. В серых сумерках он приближался к могиле, обозначенной плоским, слегка покосившимся камнем со скругленной верхней частью. Из черной земли росли белые цветы — их белизна резала глаз. Они казались руками в перчатках, принадлежавшими зарытым живыми актерам немого кино. Иногда они шевелились. Могила находилась в странном месте, а может быть, в разных местах. И Крот всякий раз просыпался прежде, чем успевал различить надпись, высеченную на камне. Это его раздражало, как неперевернутые карты гадалки. Он хотел знать, чью могилу видит во сне.

Крот резко затормозил — так, что Шлок едва не ткнулся головой в лобовое стекло. Но, надо отдать ему должное, за пушку он схватился раньше, чем продрал глаза.

— Какого хрена? — заорал он, когда понял, что никакой видимой причины для остановки нет.

— Закопаем ее здесь, — спокойно сказал Крот.

— А может, сначала трахнем?

— Трахни выхлопную трубу.

— Она горячая, мать ее.

— А баба уже остыла?

— Засунуть бы мой термометр ей в задницу, — мечтательно сказал Шлок.

— У тебя он есть?

— Я что, похож на хренова доктора?

— Нет, ты похож на жирного евнуха с пушкой вместо члена.

Шлок заткнулся, очевидно, решая, является ли сказанное комплиментом или наоборот. Если наоборот, он мог и обидеться. А когда Шлок обижался, он становился непредсказуемо опасным, как шаровая молния.

…Крот трепался почти машинально. Труп в багажнике, конечно, был проблемой. Но сейчас Крота беспокоило другое. Дело в том, что его умная, гладко выбритая башка с некоторых пор превратилась в музыкальную шкатулку. За несколько минут до того, как ему предстояло кого-нибудь убить, Крот начинал слышать голос. Тонкий тенорок оперного кастрата звучал в пространстве между ушами, и ничего нельзя было с этим поделать. Звучал как бы издалека — и в то же время ближе некуда. И замолкал лишь тогда, когда намеченная жертва отправлялась на тот свет.

Крот ненавидел оперное дерьмо. Он не представлял, о чем скулит неведомый голос, потому что не знал итальянского. И это раздражало тоже — как непрочтенная надпись на могильном камне. Иногда Крот завидовал Шлоку — оказывается, недостаток воображения избавляет от неприятных ощущений.

Да, Крот думал о другом. И напрасно. Потому что после нескольких секунд напряженного размышления Шлок все-таки счел себя оскорбленным. Соображал он медленно, зато, приняв решение, действовал стремительно. Он выхватил пушку, но если движение его руки было незаметным, как прыжок насекомого, то рука Крота двигалась, как язык хамелеона.

И через секунду Крот пожалел о том, что думал о другом. Потому что он вовсе не хотел убивать своего собрата. Он не хотел лишаться единственного живого существа, которое мог вытерпеть возле себя дольше нескольких минут. Шлок был его худшей половиной — если только кусок дерьма вообще имеет худшую половину.

В ушах еще звенело после выстрела, а кровь вперемежку со шлоковскими мозгами, которых оказалось на удивление много, еще стекала по подголовнику, будто извергнутая вулканом лава, когда Крота охватило раскаяние. Это чувство было абсолютно новым для него, и в первый момент он даже решил, что Шлок все-таки успел выстрелить и проделать ему дырку в сердце. Именно так он себя и чувствовал — в груди дыра, через которую хлещет теплая водица. По шестьдесят литров жидкой тоски в минуту…

Кроту оставалось проклинать свои рефлексы, благодаря которым он дожил до сегодняшней ночи. Рефлексы опережали мысли, а иначе не уцелеть в этом бедламе, где пуля всегда побеждает разум. И вдруг он снова услышал Голос. Правда, тот уже не пел, но ошибиться было невозможно.

— Отличная работа, приятель, — произнес Голос откуда-то из-за пределов того, что стихийный материалист Крот считал местом обитания собственного сознания. Он уловил снисходительную интонацию, и это понравилось ему еще меньше. И если Шлок получил свое, пытаясь неудачно пошутить, то разве незнакомец заслуживал лучшей участи? Крот сначала стрелял, а потом, как правило, некому было задавать вопросы.

Разворачивая ствол, он успел заметить бледную рожу на фоне заднего стекла, и вдруг некая сила, подобная скрученному в узел ветру, захлестнула его кулак и запястье.

Он не успел ничего понять. Воображение тщетно устремилось вслед за вывернутой под немыслимым углом рукой и померкло, разбилось, расплескалось черной кляксой, врезавшись в упавший шлагбаум чудовищной боли. В первый момент Кроту почудилось, что его кисть отхвачена сомкнувшимися акульими челюстями. Но рука, из которой выпала пушка, «всего лишь» сделалась похожей на пустую кожаную перчатку. Чуть позже до Крота дошло, что в ней не осталось ни одной целой кости, словно ее пропустили через мясорубку, ухитрившись при этом не подпортить кожный покров.

Он не сумел сдержать крика, хотя привык терпеть боль, — слишком внезапно все произошло. Когда с глаз упала пелена, Крот разглядел пассажира, невесть откуда появившегося на заднем сиденье при закрытых дверцах.

Очень бледное лицо принадлежало хрупкому на вид существу без определенных признаков пола. Лицо было до неприличия гладким, будто фаянсовый горшок. Длинное черное пальто с поднятым воротником скрывало все, что можно. Из-под козырька кожаного кепи на Крота смотрели немигающие глаза — тем не менее ему показалось, что они находятся за стеклом, по которому струится дождь. Проклятый, вечный, грузный, ледяной…

— Поехали, — приказало существо в облике бесполого подростка.

Крот осознал, что боль отпустила. Мгновенно. А рука его была цела. Он впервые испытал полнейшую измену чувств. И впервые задумался: если такое могло случиться с его болевым центром, то насколько вообще реальна вся эта гребаная жизнь?

Но думал он недолго — приказ был отдан, и Крот получил недвусмысленное предупреждение о том, каким может быть наказание за неповиновение.

Он взглянул вперед через лобовое стекло и не обнаружил дороги. Собственно, там не было ничего, кроме мглы. Тачка с трупом в багажнике оказалась посреди пустоты, и о том, что она не падает, свидетельствовало только отсутствие невесомости. Сейчас Крот чертовски нуждался в опоре — как в прямом, так и в переносном смысле. Его вера в то, что мир устроен просто, на манер любого курятника, сильно пошатнулась. Но он еще цеплялся за запасной вариант — существовала некоторая вероятность того, что он попросту ловит глюки.

— Ты кто? — прохрипел он, нажимая на газ и отправляясь, как ему казалось, в никуда.

— Не разочаровывай меня, приятель, — пропел Голос. — К лучшим парням я прихожу лично, а ты был одним из лучших. Ты сделал столько грязной работы, и тебе это было в кайф, не правда ли? Последние двое — просто подарок! — Оно поцеловало кончики пальцев без ногтей.

— Бабу я не убивал, — быстро вставил Крот, шаря глазами по развернутому перед ним широкоэкранному ничто. Никаких усилий — в смысле водительских — прикладывать не требовалось. Машина просто неслась сквозь мглу, и Крот испытывал неприятное ощущение, что и сам становится холодной мглой, в которой плавают слова, будто клочья тумана…

— Не напрягайся, дружище, я не прокурор. Конечно, ты никого не убивал. Убиваю я. Ты только переправлял их на мою сторону. Улавливаешь разницу?

— Нет, — честно ответил Крот, который окончательно превратился в сгусток говорящего вонючего тумана.

— Скоро поймешь. Когда встретишься с ними снова.

Если не верить тому, что способно вызвать такую боль, то чему тогда вообще верить? Разве только инстинкту самосохранения. А инстинкт подсказывал Кроту, что лучше бы ему сейчас находиться где-нибудь в другом, более безопасном месте. Например, на заднем сиденье полицейской машины. Или сразу в камере в ожидании смехотворного спектакля под названием суд. Он не мог понять, откуда взялась эта предательская слабость, эта паранойя, это стягивающее кишки ощущение собственного ничтожества. Прежде он не испытывал ничего подобного даже перед теми, кто в тот момент целиком владел его жизнью.

Впереди в луче правой фары появилась фигура — вырезанный из картона силуэт быстро оброс плотью и превратился в пожилого мужчину, одетого так, будто, по мнению Крота, он сбежал с какого-нибудь маскарада.

— Останови-ка, — приказал новый босс Крота. — Еще один мой давний поставщик.

Крот затормозил и сдал чуть назад, чтобы очередному пассажиру было удобнее. Тот открыл переднюю дверцу, равнодушно мазнул взглядом по трупу с простреленной башкой, приподнял цилиндр и похвалил:

— Отличный экипаж, ваше преподобие. А лошади просто великолепны.

— Все сто двадцать, — позволил себе заметить Крот, намекая на мощность двигателя и рассчитывая завязать привычный разговор, тем более что незнакомый шут живо напомнил ему уже мертвого шута — Шлока.

— Не обращайте внимания, граф, — сказал босс, он же «его преподобие». — Мой возница — большой оригинал.

Тот, кого назвали графом, оглядел Крота с нескрываемой насмешкой и заметил:

— Таких уже не делают.

— Да, — подтвердил босс. — Этого я нашел на Старой Земле. Там теперь настоящий сумасшедший дом.

— Могу себе представить, — отозвался граф, сокрушенно покачивая головой.

Крот удивлялся собственной вялой реакции. То, за что в своей прежней жизни он выбил бы обидчикам зубы рукояткой пистолета (и это было бы только начало их проблем), сейчас вызывало у него всего лишь какое-то оцепенелое любопытство. А если бы замороженное мясо могло мыслить, о чем бы оно думало в руках у повара?

Между тем босс и граф благодушно беседовали. И хотя сокровенный смысл их разговора изящно ускользал от Крота, от некоторых фраз его без понятных ему причин бросало то в жар, то в холод. Либо над ним попросту насмехались, либо, по крайней мере, один из этих двоих всерьез полагал, что катается в запряженной шестеркой лошадей карете по закоулкам собственной умопомраченности. Впрочем, если быть справедливым, то же самое можно было сказать и про самого Крота.

Временами ему казалось, что во мгле он различает разорванные на клочки незнакомые пейзажи. Именно так: не фрагменты сквозь мглу, а мгла сквозь фрагменты. Города, в которых он никогда не был, проплывали мимо подобно серым монолитным сгусткам сновидений. И эта беременная кошмарами мнимая пустота могла породить что угодно. Например, мужчину, спустившегося по трапу с борта корабля-призрака, который выглядел в точности как «Летучий голландец» со старой картины. Крот смело судил об этом, потому что лично вспорол той картине брюхо, когда вместе со Шлоком пытал одного антиквара.

— Подбросим эту дохлятину, — приказал босс.

Человек, встреченный ими на путях в никуда, вовсе не казался дохлятиной. Напротив, он имел самый цветущий вид. Морской загар, свадебный костюм, огромная белая роза в петлице и улыбка, сверкавшая в свете фар, как дорожный знак, сообщавший о близости последнего мотеля по эту сторону границы.

Когда Крот остановился, незнакомец закурил сигарету и выбросил зажигалку через плечо. Плавучая рухлядь у него за спиной стремительно теряла плотность, словно неощутимый ветер срывал бурые листья с причудливо разросшегося, но корявого дерева. Вспыхнул костер — багровое закатное пламя; огонь не обжигал, а леденил, будто дыхание зимней ночи. Сквозь горьковатый дым Крот внезапно увидел картинку из своей молодости: женщина, облаченная в белое, лежала неподвижно в старой заброшенной церкви, а он подходил и целовал ее в синие губы…

Наваждение схлынуло, словно чья-то рука стерла изображение. Поскольку переднее сиденье по-прежнему занимал мертвый Шлок, молодой человек, сошедший с корабля, устроился сзади, и граф оказался между ним и боссом. По салону разнесся аромат неизвестных Кроту благовоний, но была в нем какая-то едва ощутимая скверна: похоже, он заглушал другой, гораздо менее приятный запах, как за громким славословием прячется злобный шепот.

В сложившейся ситуации Кроту чудилось что-то граничащее с черной комедией. В «Форде» находилось уже по крайней мере два мертвеца. Когда он увидел в зеркале заднего вида глаза загорелого здоровяка, он понял, что мертвецов может оказаться и больше. На свете существовало множество занятий, до которых прежний Крот не опустился бы ни при каких обстоятельствах. И среди них — быть водителем катафалка. А сейчас ничего, рулил себе по бездорожью…

— Эй! — сказал человек с корабля-призрака. — А он что здесь делает?

Босс снизошел до объяснений, правда, сделал это в своей манере:

— Закрой пасть. Это мой человечек. У него испытательный срок — может, сгодится для новой работы.

— Так он же живой, мать его! — возмутился мертвец изменившимся голосом, подозрительно похожим на голос Шлока. Интонации тоже определенно были шлоковские.

— Ну да, живой — для разнообразия, — спокойно согласился босс. — А тебе-то что?

— От него воняет, — заявил мертвец.

— Да, должен заметить, в самом деле попахивает, — вставил граф, сморщив правую половину породистого лица.

«За кого меня тут держат?» — злобно думал Крот, не решаясь, однако, снова достать пушку, чтобы проверить, могут ли дважды покойники разговаривать. И кстати, чем это от него пахнет, кроме пота, выделившегося за последние бурные сутки?

Похоже, тут все немного баловались чтением мыслей. Во всяком случае, мертвец сказал:

— Ты пахнешь, как и все живые кретины, которые цепляются за свою вонь так, будто она последнее, что у них осталось.

— Ну и что мне с этим делать? — спросил Крот, заметив, что босс с кривой усмешкой наблюдает за назревающей сварой.

— Как насчет дезодоранта? — предложил граф и сунул ему под нос баллончик, на корпусе которого имелся символ, обозначавший нервно-паралитический газ.

Крот оценил юмор. На месте графа он поступил бы точно так же. Все рассмеялись, и напряжение немного спало.

— Премного благодарен за то, что укоротили мой путь, — церемонно обратился граф к боссу. — Отчего бы вам не посетить мой замок?

Босс благосклонно кивнул и приказал Кроту:

— Поехали.

— Куда? — недоуменно спросил тот.

Мертвец разочарованно хмыкнул, будто подтвердились его худшие опасения.

— Мы там, где наши мысли, мой теплокровный друг, — снисходительно сообщил граф, и почти тотчас Крот увидел впереди изломанный силуэт какой-то постройки или нескольких построек сразу, приятно разнообразивший унылую равнину. И, что особенно ему понравилось, в той стороне разливалось мягкое сияние неона. Это было как-то уютно, по-земному — Крот уже и не сумел подобрать другого слова.

Вблизи «замок», по мнению Крота, гораздо больше напоминал пустующий мотель, но он воздержался от высказываний на сей счет, поскольку смекнул, что боссу и компании ничего не стоит перевернуть все с ног на голову в любой момент.

Заведение называлось «У реки», о чем и возвещала вывеска, так поманившая Крота светом изогнутых неоновых трубок. Излишне упоминать, что никакой реки он поблизости не заметил. Он въехал на обширную стоянку через распахнутые ворота. Шесть или семь коттеджей стояли, будто гномы вокруг Белоснежки, а роль последней играло сооружение, слишком тонкое для башни и слишком толстое для флагштока. Верхушка его терялась во мгле. Больше всего оно напоминало увеличенную во много раз и вытянутую по вертикали шахматную фигуру. Белый король в окружении черных пешек — мат в один ход, без шансов.

Крот как-то не сразу осознал, что стоянка заполнена машинами, — может быть, потому, что его восприятие обрело неприятную избирательность. Некоторые подробности открывались ему с запозданием, постепенно, с натугой, отчего он, конечно, чувствовал себя не вполне полноценным.

Если мертвые автомобили тоже имеют своих призраков, то это был тот самый случай. Они выглядели так, словно в любой момент могли обратиться в дым или рассыпаться в ржавую пыль. Крот посмотрел в зеркало заднего вида и встретился взглядом с графом. После этого на пару мгновений стоянка — вернее, двор — показался ему забитым каретами, лошадьми и снующими лакеями.

Он раз пять объехал вокруг белой башни, высматривая место для парковки. Наконец босс хлопнул его по плечу:

— Братец, ты нас не на карусели катаешь.

Крот остановился, загородив выезд лимузину — серому и ячеистому, как изображение на телевизионном экране. Пока он решал, не страдает ли дефектом сетчатки, граф принялся расписывать боссу достоинства некоей невесты. По скромному мнению Крота, таких идеальных баб просто не существовало — разве что резиновых. Он вытащил ключ из замка зажигания и отправился было вслед за своими пассажирами.

— Дама тоже приглашена, — обернулся к нему граф с непроницаемой физиономией.

Крот тупо смотрел на него несколько секунд, затем обошел машину и открыл багажник.

Он едва не получил по яйцам острым каблуком женской туфельки. Спасла хорошая реакция. Крот вовремя отскочил и стал вести себя осторожнее, если такое возможно. Бледная мертвая девушка приподнялась, насколько позволяла крышка багажника и связанные руки. Липкая лента, которой был заклеен рот, делала ее похожей на бракованную пластмассовую куклу.

Крот приблизился, вытащил из кармана раскладной нож и перерезал сетевой шнур, которым были обмотаны запястья недавней заложницы. На них уже появились пятна трупного окоченения — впрочем, издали они могли сойти за кожаные ремешки наручных часов. Глаза у девушки были как две черных дыры, о которых мог бы сказать что-либо только дипломированный психолог.

Она выбралась из багажника и двинулась в сторону поджидавшей ее компании. И не она одна. К числу гостей графа пожелал присоединиться Шлок. Крот некоторое время смотрел на то, как эта парочка непоправимо мертвых идет на взаимное сближение. Сзади Шлок выглядел недурно, если не обращать внимания на небольшую асимметрию черепа. И непохоже было, что ему мешает отсутствие половины головного мозга или что он крепко соскучился по своему товарищу. Последний почувствовал себя здесь лишним, однако босс поманил его ручкой, и ноги сами понесли Крота к двери коттеджа, из-за которой доносилась скрипучая музыка, будто из сломанной шарманки.

То, что любое сооружение изнутри кажется больше, чем снаружи, было известно ему давно. Но сейчас эффект оказался так силен, словно он сунул голову в горшок и обнаружил там звездное небо. В огромном зале он увидел множество серых, как пыль, людей и мог бы поклясться, что каждый из них и есть сгусток пыли, включая глаза, волосы и зубы. Дамы свинцово улыбались; над ними кружили мухи, похожие на пули с крыльями. И вся эта фантасмагорическая толпа, очевидно, предавалась веселью где-то за пределами доступного сейчас Кроту юмора. Розовый свет, источаемый светильниками, идеально соответствовал происходящему. Крот легко представил, что рассматривает в старой фотолаборатории не до конца проявленные отпечатки.

Шлок и задохнувшаяся девица уже держали в руках бокалы, а парня, сошедшего с борта «Летучего голландца», сжимала в объятиях старуха, облаченная в платье невесты. Серые комки слез радости катились по ее изрезанным морщинами щекам и собирались на плече «моряка» подобно кучке птичьего помета. Когда Крот краем уха услышал, как она, всхлипывая, ржавым голосом скрипит: «Я ждала этой минуты пятьдесят лет… Я девственница и все еще твоя невеста. Возьми меня сегодня, любимый…» — его чуть не стошнило. И дальше: «Где же ты пропадал так долго, любовь моя?» И жених отвечал: «Занесло меня, милая, на остров Сирен. Услышал их пение и не устоял. Жизнь пронеслась, будто сон, — я и не заметил. Проснулся — корабль мой истлел, а я все такой же. Но я не нарушил данного слова и верность хранил. Как видишь, вернулся к тебе, любовь моя». — «Вижу, вижу, не могу наглядеться. Красивый и юный, свет моей памяти… О чем они пели?» — «Кто? А, эти… Как они сладко пели!..» — «О чем же?» — «Хм, не помню. Что-то о вечной любви». — «Какие они?» — «Красивые украденной красотой и юные украденной юностью. И все похожи на тебя». — «Еще бы, ведь это мою красоту они украли». — «Да, но не счастье». — «Я счастлива сейчас, любовь моя. Они выпили мою молодость, зато ты вернулся ко мне. Я ничего не потеряла благодаря моему отцу. — Тут она посмотрела на графа. — Он послал за тобой корабль». — «Я это ценю. Еще лет двадцать — и я не застал бы тебя здесь». — «Мы встретились бы в другом месте…»

Перед Кротом внезапно возник Босс и ткнул его пальцем под ребро:

— Что-то у тебя рожа кислая. Не нравится?

— Откуда взялись все эти клоуны?

— Вот и расскажи мне, откуда ты взял всех этих клоунов.

— Я?

— А кто же? Или ты решил, что я способен выдумать такую херню? Если ты так решил, я обижусь. А если я обижусь, то вырву у тебя глаза и вставлю вместо них твои собственные яйца.

Крот верил, что Босс может сделать и кое-что похуже. Он верил, потому что сам мог сделать это. Чем же стала его голова, если не помойкой? Или скорее темным огромным подвалом, полным голодных крыс, где он бродил по колено в дерьме, не имея понятия о том, что это и есть путь от живого Крота к мертвому. И обратно — если судить по Шлоку, который уже лихо отплясывал под дурацкую музыку.

Наконец граф пригласил всех к пиршеству. Для этого пришлось перейти в другое помещение — пониже и помрачнее. Три крестообразных стола, накрытые белыми скатертями, произвели на Крота зловещее впечатление — вероятно, оттого, что не были сервированы. Ничто не нарушало гладкости твердых и будто даже ломких поверхностей, все больше напоминавших ему операционную.

Интуиция его не подвела: единственным желанным блюдом для здешних «гурманов» были нераскаявшиеся грешники. В тот день, по выражению босса, улов был отменным.

Обошлось без анестезии. С обморочной покорностью Крот позволил уложить себя на один из столов, заметив, правда, что другими пациентами были Шлок и «невеста». А потом ему выкололи глаза, и больше он ничего не мог видеть, зато слух его чрезвычайно обострился. Кроме того, он оказался наделен странным и неведомым ему прежде чувством долга. Настолько сильным, что замок или мотель на берегу реки стал местом его служения на долгий срок — слишком долгий для жизни, но бывший всего лишь краткой увертюрой к адской вечности.

Крот не обольщался — все это время он ожидал казни. Мысль о не подлежащем пересмотру приговоре была вложена в него вместе с чувством долга. Слова «искупление» не существовало в здешнем языке, которому он научился без труда. В месте, где все непоправимо, незачем говорить и думать о сложном. Крот терпеливо ждал того, кто придет совершить неизбежное и таким образом избавит его от самой мучительной пытки из всех ему известных.

Дмитрий Федотов

Корпорация «Люцифер»

1

Виктор вставил ключ в замочную скважину и повернул отработанным годами движением, по часовой стрелке. Ключ сделал четверть оборота и остановился. Виктор попробовал вернуть его в исходное положение, но ничего не получилось. Заело намертво.

— Дьявол! Только не это!

Он опустил на пол объемистый пластиковый пакет с оторванными ручками, который держал в охапке, и взялся за ключ обеими руками. Все попытки извлечь саботажника из замка оказались безуспешными.

Виктор тихо взвыл, пнул тяжелую металлическую дверь и прислонился к холодной ободранной стене.

— Дьявол! Только не это, — повторил он сквозь зубы. — Только не сейчас, гад! — Он с ненавистью уставился на ключ. — Мне же должны позвонить насчет работы, блин!

И тут же из-за неприступной двери раздалась издевательская трель телефона. Виктор в отчаянии схватился за ключ и крутанул его изо всех сил. С тихим щелчком замок поддался, ключ довершил полуоборот и в тот же миг сломался. Но Виктор уже ворвался в квартиру, отшвырнув злосчастный обломок. Телефон продолжал звонить.

Виктор как был, в грязных и мокрых кроссовках, рванул к нему через комнату и схватил трубку.

— Слушаю, Панин!

— Господин Панин? — равнодушно произнес женский голос. — Дирекция холдинга «Виталь-плюс» приняла решение отказать вам в приеме на должность технического эксперта. Других вакансий, соответствующих вашему резюме, в настоящий момент у «Виталь-плюс» нет. Желаем дальнейших успехов.

В трубке запикали короткие гудки. Виктор обреченно посмотрел на нее: семь отказов за неделю — это ли не судьба?

— Спасибо, — язвительно сказал он своему отражению в зеркале над телефонной полкой. — А жить-то на какие шиши прикажете? Может, мне в йоги податься или сразу в будды — солнечным светом питаться?

Он бросил трубку на рычаг и побрел назад на лестничную площадку за пакетом с продуктами. Подобрал его и с тоской посмотрел на обломок ключа в замке: вот и еще одна растрата — слесаря вызывать, новый ключ делать, а то и вовсе замок менять придется. Однако ж куда деваться?

Виктор отнес пакет на кухню и вернулся в прихожую. Открыл тумбочку под вешалкой и вытащил оттуда старый обшарпанный плоский кейс — универсальный набор инструментов, подаренный ему друзьями на тридцатилетний юбилей. Эх! Как же давно это было? Полтора десятка лет прошло! Он был тогда молодой, подающий надежды, перспективный… Где они теперь — молодость, надежды, перспективы? Виктор с досадой тряхнул головой, отгоняя ненужные воспоминания. Прочь, лирика! Прочь, романтика! За окном — каменные джунгли, населенные техногенными монстрами. И чтобы выжить в них, Маугли должен быть гением электроники и информатики, а не мускулистым придурком, братающимся с благородными волками и философствующими удавами!

Виктор открыл кейс, покопался в нем и извлек обычные плоскогубцы. Попытка — не пытка. Он вышел на площадку, ухватил плоскогубцами обломок ключа и стал потихоньку тянуть из скважины, слегка поворачивая из стороны в сторону. Обломок вылез наружу почти наполовину и снова застрял. Окрыленный первым успехом, Виктор сбегал в прихожую, нашел в кейсе баллончик с минеральным маслом и аккуратно наполнил им скважину замка. Затем снова взялся за плоскогубцы… Полчаса упорной борьбы завершились полной победой разума над бездушным механизмом.

Удовлетворенный морально Виктор решил восполнить потраченные в схватке с ключом калории и отправился на кухню. Налил в чайник воды из-под крана, стараясь не дышать и морщась от резкого запаха хлора, и водрузил на плиту. Но когда нажал кнопку горелки, вместо привычного стрекота автоматического поджига услышал лишь унылый свист выходящего газа. То же самое получилось и со второй горелкой.

Холодея от предчувствия, Виктор пошарил на полке над плитой, но спичек там не оказалось. Зарычав от бессилия, Виктор стукнул кулаком по плите:

— Дьявол! Только не это!

— А что? — поинтересовались у него за спиной.

Виктор повернулся так резко, что ноги его заплелись и он едва не сел на пол — пришлось опереться на забастовавшую плиту. Напротив него верхом на табуретке сидел некто. Именно так определил для себя Виктор существо, несмотря на то что оно было одето в некое подобие костюма. «Как же он сюда попал?! Блин! Я же дверь не запер, — с досадой вспомнил он. — И что теперь прикажете делать?»

— В-вы, собственно, кто? — хрипло спросил Виктор.

— Я, собственно, по поручению вышеназванного вами конфидента, Виктор Петрович, — несколько старомодно произнес странный гость и слегка наклонил лохматую голову: — Мелкий бес исполнительной коллегии Департамента внешних сношений корпорации его сиятельства Люцифера.

— Стоп, стоп! Погодите, какой еще Люцифер?! — Виктор как-то сразу успокоился, что иногда случалось с ним в экстремальных ситуациях. — Вы что, хотите сказать, что вы — черт?!

— Виктор Петрович, у вас плохо со слухом? Я же ясно представился: мелкий бес…

— Ну, я и говорю: черт…

— Послушайте, — гость досадливо сморщил курносый нос, больше похожий на поросячий пятачок, — вы что, не понимаете разницы? При чем тут черт? Я — мелкий бес! А чертями нас по какому-то нелепому недоразумению называете вы, люди! Между прочим, это то же самое, как если бы мы вас всех называли «человеки»… Но мы отвлеклись от темы. Итак, с какой целью вы, Виктор Петрович, обратились к его сиятельству Люциферу?

— Вообще-то я не обращался…

— Как же? Вы трижды произнесли: «Дьявол, только не это». Сие есть официальная устная форма подачи прошения о вспомоществовании. Имеются, конечно, и другие варианты: пентаграммы там, возжигания баюн-травы, мессы с кровопусканием. Но все это сложно, старо и неэстетично! А главное, глупо. Его сиятельство прекрасно воспринимает и обычную направленную телепатему, лишь бы она была предельно сжатой и отмодулированной, безо всех этих рассуждений, рефлексий и сомнений типа «если Бог мне не помог, обращусь-ка к Сатане — этот не откажет». Весьма распространенное заблуждение. Его сиятельство, конечно, всегда готов помочь своим непутевым созданиям, но он отнюдь не альтруист.

— Естественно. — Виктор с каким-то болезненным интересом слушал разглагольствования странного гостя, теперь уже не сомневаясь, что тот — обычный полусумасшедший бомж, забредший в поисках подачки в незапертую квартиру. — Чтобы получить помощь дьявола, нужно заключить с ним сделку и скрепить ее собственной кровью… Послушай-ка, дружище, я, конечно, понимаю, что ты голоден и все такое, но у меня самого ничего нет, даже плита не работает — не на чем чай вскипятить.

— Ну вот, и вы туда же! — Гость снова поморщился, потом поерзал на явно высоком для него табурете и дважды щелкнул короткими волосатыми пальцами в воздухе. — Откуда у вас, людей, столько ерунды в головах? При чем тут кровь? Обычная бюрократическая процедура заключения делового соглашения. А подпись традиционно ставится красной краской — суриком. Кстати, будьте любезны, заварите чайку, что-то в горле пересохло.

— Так ведь не работает плита…

— Да будет вам, Виктор Петрович, уже все работает. Такие мелочи и нам, бесам, подвластны.

Виктор хмыкнул и повернулся к плите. Нажал кнопку поджига и едва не отпустил от удивления, услышав характерный стрекот. «Совпадение, — успокоил он себя. — Какой еще мелкий бес?! Не верю!»

— Так какие у вас проблемы, сударь?

Гость как ни в чем не бывало закинул ногу на ногу, продемонстрировав Виктору вполне приличные летние штиблеты «а-ля Честерфилд», потом извлек будто из воздуха пухлый органайзер в кожаном переплете и такой же толстенький золоченый «Паркер». При виде последнего у Виктора непроизвольно отвалилась челюсть: вот тебе и бомж!

«Погодите, погодите, так, значит, этот… это… и в правду — черт?! Э-э, мелкий бес?! Но их же не бывает! Тьфу, ерунда какая! Глюки у меня, что ли? Вроде бы не с чего. Пил я позавчера, да и то лишь бутылку пива. Кто же он такой и что ему от меня нужно?..»

— Виктор Петрович, ну что вы себя мучаете? — воскликнул гость. — Такой умный человек — и такое убогое мировоззрение! Ну да, мы существуем: и бесы, и ангелы, и фейри, и прочая… И его сиятельство Люцифер совершенно реальное существо так же, как и тот, кого вы, люди, почему-то называете Богом. Вообще-то правильнее, корректнее было бы все-таки именовать его Создателем или Законом… Но мы опять отклонились от темы беседы.

Итак, сформулируйте вашу проблему.

— Х-хорошо. — Виктор честно попытался сосредоточиться на наболевшем, но не мог отвести взгляда от физиономии гостя: только сейчас до него дошло, что незнакомец не просто не причесан — он действительно весь покрыт курчавой седоватой шерстью, которая не росла разве что вокруг глаз да на ладонях. — Я уже полгода не могу найти работу, живу на пособие. Через неделю срок выплаты пособия закончится, и я окажусь на улице, потому что эта квартира тоже муниципальная, для временного проживания…

По какому-то роковому стечению обстоятельств каждый раз, когда я нахожу место, оно в последний момент оказывается занятым кем-либо другим или же фирма просто отказывает мне в контракте, без объяснений! Уехать в другой город я не могу: нет денег, а ссуду без гарантии не получишь. Получается замкнутый круг.

— Понятно, Виктор Петрович, можете не продолжать. — Гость что-то быстро писал в органайзере. — Ситуация, конечно, безрадостная. Но выход есть всегда. Вам ли этого не знать как специалисту по информационным технологиям. Вы просто попали в зону действия отрицательного вероятностного возмущения. Если мы применим метод обратной кумулятивной дивергенции с минус-градиентным модулированием, а при достижении точки инверсии зададим достаточно большой вектор угловой дефляции, то…

— Я работать хочу! — не выдержав, со злостью рявкнул Виктор.

— Конечно, конечно! — тут же согласился бес. — Я только хотел обрисовать вам наши возможности. Впрочем, есть и другой вариант. Нам, то есть нашему Департаменту, позарез требуется системный программист или, по-современному, инженер информационной сети. Я, помимо прочего официально уполномочен предложить вам, Виктор Петрович, подать необходимые документы на конкурс.

— Мне не до шуток, господин мелкий бес! — Виктор старался говорить с максимальным сарказмом. — И вообще, не пора ли вам пора?

— Хорошо, — тут же согласился гость, — не смею более досаждать вам своим присутствием. Однако, если все же надумаете… — У него в пальцах появился радужный прямоугольник, который он положил на край стола. — Предложение остается в силе до ноля часов завтрашнего дня. Засим позвольте откланяться. — И лохматый пришелец буквально растворился в воздухе.

Виктор некоторое время тупо смотрел на опустевший табурет, мучительно размышляя — спит он или все происшедшее было просто галлюцинацией, вызванной нервным перенапряжением и бессонницей последних дней. Потом его взгляд перекочевал на стол и уперся в отсверкивающую радужными бликами карточку. Стоп! Значит, это не галлюцинация?.. С нарастающей тревогой Виктор поднял руку и надавил указательным пальцем на правый глаз.

Один знакомый в центре занятости как-то рассказывал Виктору, что если сильно надавить на глазное яблоко, то реальные предметы временно раздвоятся, а галлюцинация не изменится. Карточка на столе раздвоилась.

«Наверное, я все-таки сплю», — подумал Виктор, но все же решил проверить и этот вариант. Люди во сне не чувствуют боли, — это всем известно. Он спокойно сунул палец в рот и впился в него зубами. Боль оказалась такой сильной, что Виктор заорал во всю глотку, нимало не заботясь о том, что его услышат соседи. Крови, к счастью, не было, но палец моментально опух и посинел. Шипя и чертыхаясь, Виктор схватил здоровой рукой злополучную карточку и швырнул в открытое окно. Та радужным мотыльком порхнула вниз и застряла в ветвях старого клена возле подъезда.

— К черту! — сказал сам себе Виктор. — Ничего не было, значит, я ничего не видел и ни с кем не разговаривал. Все, проехали!

Он отвернулся от окна, снял с огня закипевший чайник, щедро сыпанул в кружку аж две ложки растворимого чая и долил до половины кипятком. По кухне поплыл сильный запах лимонной эссенции.

— Нет, ну почему я должен верить этому уроду? — поинтересовался Виктор у своего отражения в мутном оконном стекле.

— Потому что он говорил правду, — сказало отражение и развело руками.

— Какую правду?! Что Бог, Люцифер, вся эта нечисть из сказок существуют на самом деле?

— Конечно!

— Или что где-то существует некий «департамент внешних сношений», которому срочно требуется инженер информационных сетей?

— Естественно…

— Не верю!

— Ну и дурак!

Виктор со злостью уставился на отражение, которое с невозмутимым видом достало из кармана пачку сигарет и закурило, выпустив струю дыма ему в лицо.

— Вот видишь, я же существую. — Отражение подмигнуло Виктору и высунуло голову из стекла, глядя на разбегающиеся в окне тучи. — А погодка-то вас не балует.

— Ты существуешь, потому что существую я. — Виктор постарался сохранить остатки здравого смысла путем простых логических рассуждений.

— Резонно. — Отражение сделало еще одну затяжку, перешагнуло край оконной рамы, и перед зажмурившимся Виктором оказался его двойник.

Некоторое время он с усмешкой осматривал хозяина и окружающую обстановку, пуская дым в окно, и наконец произнес:

— М-да, это не Рио-де-Жанейро! Это гораздо хуже.

Виктор рискнул открыть один глаз и невольно отступил на шаг. Потом открыл второй глаз и спросил севшим голосом:

— Ты кто?!

— Ну вот, опять заладил как попугай: «ты кто», «ты кто»… Неужели не видишь?

— Я?!

На Виктора жалко было смотреть.

— Потрясающая догадливость! — воскликнул двойник и щелчком отправил окурок на улицу.

— A-а… зачем?

— Что «зачем»?

— Ты… вы…

— Перешел к тебе?

— Ну, да…

— Надо же тебя из этого дерьма вытаскивать, — пожал плечами двойник. — В конце концов, если пропадешь ты, пропаду и я. Логично?

— А… можно тебя потрогать?

— Валяй, трогай!

Виктор осторожно коснулся пальцем груди двойника.

— Хм, действительно, настоящий…

— Слава Создателю, хоть в этом убедился, — хмыкнул тот и уселся на единственный в кухне табурет. — Ладно, давай махнем чайку и займемся делом.

Он бесцеремонно схватил со стола кружку и принялся с аппетитом прихлебывать напиток. Виктор стоически вздохнул, тряхнул головой и достал с полки вторую кружку.

2

— Все-таки ты считаешь, что это не розыгрыш? — уточнил Виктор, вертя в пальцах радужный прямоугольник.

— Ну подумай сам, — терпеливо ответил двойник, — кому нужно тебя разыгрывать или жульничать? Ты — безработный, и взять с тебя нечего. Давай, звони, а то всего-то два часа осталось.

— А вдруг и эта вакансия уже занята?

— Не занята. Иначе бы этот бес визитку не оставил.

— Ты веришь, что он и вправду от самого Люцифера…

— Какая разница? — Двойник в нетерпении схватил трубку телефона и всучил ее Виктору. — Тебе… нам нужна работа! Или зубы на полку сложим. Звони!

Виктор с обреченным видом набрал указанный на обратной стороне визитки номер — 765-43-21. Трубка пропела первые такты из «Тореадора», и тут же приятный баритон сообщил:

— Здравствуйте! Вы соединены с дежурным оператором Департамента внешних сношений корпорации «Люцифер». Для решения деловых вопросов нажмите в тональном режиме «единицу», для решения финансовых вопросов — «двойку», для решения кадровых вопросов — «тройку»…

Виктор зажмурился и ткнул кнопку с цифрой «3».

— Добрый вечер! — немедленно откликнулся мелодичный женский голос. — Дежурный клерк отдела кадров. Слушаю вас?

— Я… э-э… Моя фамилия — Панин. Ваш сотрудник из исполнительной коллегии…

— Виктор Петрович? Очень приятно! — мягко перебили его невнятицу. — Мы ждали вашего звонка. Вы приняли решение?

— Д-да. Я, собственно, и не…

— Прекрасно! Будьте любезны, возьмите в руки нужные вам предметы и документы об образовании, стажировках, переподготовке, а также трудовую книжку и карточку пенсионного страхования. Затем встаньте прямо перед аппаратом и нажмите «ноль», не кладя трубку на рычаг.

— Прямо сейчас?!

— Конечно. Корпорация «Люцифер» работает круглосуточно и без выходных.

Виктор повернулся к двойнику:

— Ну, я пошел?

— Ни пуха! За меня не беспокойся, все сделаю как надо. Никто ничего не заметит. Отмечусь, схожу, поговорю…

Виктор еще раз глубоко вздохнул, взял под мышку папку с бумагами, встал напротив телефона и нажал кнопку «0». В следующее мгновение он увидел, что стоит в уютном кабинете перед современным офисным столом, за которым сидит миловидная девушка в строгом темно-сером жакете.

— С прибытием, Виктор Петрович, — ослепительно улыбнулась она. — Будьте добры, ваши документы.

Виктор молча протянул девушке папку, не в силах отвести взгляда от ее ушей — маленьких и заостренных, как у кошки, выглядывавших из-под пышной шапки рыжих волос. Даже про свой полет забыл.

Девушка взяла папку и раскрыла, не глядя, где-то на середине. Рука у нее была самая обычная, женская — узкая и белая.

— Присаживайтесь, Виктор Петрович.

И он почувствовал, как что-то мягко толкнулось под коленки. От неожиданности Виктор едва не подпрыгнул и опасливо оглянулся. Но это оказался обыкновенный стул, секунду назад мирно стоявший в углу кабинета. Виктор потрогал мягкую обивку, потом осторожно присел на край. Стул вел себя смирно и лишь изредка вздрагивал, словно застоявшийся конь.

Девушка между тем быстро пролистала бумаги в папке и снова улыбнулась, продемонстрировав Виктору идеально ровные, тоже вполне человеческие зубы.

— Господин Панин, могу вас обрадовать: вы нам подходите. Более, чем другие соискатели.

— Как, а разве его сиятельство…

— Он уже в курсе и принял решение зачислить вас на полное довольствие в качестве начальника отдела информационного обеспечения корпорации.

— Что ж, весьма польщен. Спасибо за доверие. — Виктор поднялся: — Когда принимать дела?

— Да хоть сейчас. — Девушка протянула ему кожаный футляр. — Ваш личный универсал. Настроен на тэта-ритм вашего мозга. Имейте в виду, он уже одушевлен…

— Как это?!

— В вашем универсале уже живет гремлин. Не молодой, но зато весьма опытный и осторожный. Его зовут Блимпо. Впрочем, можете дать ему любое другое имя — он не обидится.

Виктор озадаченно повертел футляр в руках.

— A-а… как им пользуются?

— Универсалом или гремлином?

— Ну и тем, и другим.

— Очень просто. — Девушка встала из-за стола, оказавшись тоненькой и хрупкой, как тростинка, и подошла к Виктору. Ростом она едва доставала ему до плеча. — Смотрите. — Она вынула из футляра нечто, весьма похожее на сотовый телефон и мини-комп одновременно. — Вот блок транспортировки: кнопки «туда» и «обратно». В смысле — «работа» и «дом».

— Извините, — смутился Виктор, — но у меня нет дома. Там, где я живу сейчас…

— Мы в курсе вашей жилищной проблемы. — Девушка снова очаровательно улыбнулась. — Корпорация «Люцифер» обеспечивает всех своих живых сотрудников транспортом, жильем, денежно-вещевым довольствием, защитой и медицинской помощью.

— Здорово! А что, есть и не живые сотрудники?

— Я имела в виду только людей… Далее, вот блок дистанционного подключения к корпоративной информационной сети. Собственно, он должен быть активирован постоянно с момента вашего вступления в должность. Этот же блок выполняет функцию маяка и датчика жизни…

— В каком смысле?

— Если с вами что-то случится или вы частично либо полностью потеряете жизнеспособность, мы сразу же узнаем об этом и примем соответствующие меры.

— А-а…

— Смотрите сюда: вот эта красная кнопка — экстренная эвакуация. Вы можете воспользоваться ею, если сочтете возникшую ситуацию опасной. Универсал в этом случае переместит вас прямо в ваш рабочий кабинет. Но учтите, злоупотреблять этим способом не стоит, иначе его сиятельство может счесть вас за труса и ненадежного сотрудника со всеми вытекающими. Все понятно?

— Вполне.

— Гремлин вызывается просто по имени. Складная клавиатура позволяет пользоваться универсалом, как обычным ноутбуком. — С этими словами девушка вручила Виктору прибор и футляр: — Действуйте!

— Что, уже можно вызывать?

— Конечно, надо же вам познакомиться.

Виктор зачем-то откашлялся, потом поднес ко рту универсал и четко произнес:

— Блимпо!

Экранчик прибора осветился зеленоватым светом, и на нем проявилась заспанная мордочка рыжего кота. Кот зевнул во всю пасть и сипло сказал, слегка растягивая гласные:

— Слушаю, хозяин.

Виктор недоуменно посмотрел на девушку:

— Это гремлин?!

— Это его альтер-эго. Блимпо всегда мечтал быть котом. Кошки — его любимые животные.

— Странно, а я читал, что гремлины и прочая не… прочие духи боятся кошек.

— Еще одно человеческое заблуждение, — пожала нежным плечиком девушка.

У Виктора от изумления глаза полезли на лоб.

— Простите, а разве вы не…

— Нет, конечно! — Она вдруг заметно напряглась и продолжила более низким голосом: — Это верлинкс, женщина-рысь, но сейчас она является моим временным носителем.

Виктор почувствовал, как у него непроизвольно дрогнули колени, ладони мгновенно вспотели, и он едва не выронил универсал. Гремлин на экране с ехидной усмешкой на круглой кошачей физиономии сказал:

— Да будет вам, хозяин! Неужто не догадались: разве ж его сиятельство могут поручить столь ответственное дело каким-то человекам? Сам, только сам! И так вот уже не одну тысячу веков!

— Люцифер?!

— Само собой.

— О, господи!..

— А вот это уже лишнее, — снова заговорила верлинкс прежним голосом. — Создатель тут ни при чем. Ну, вы познакомились?

— Вроде бы. — Виктор кое-как справился с собой. — А можно, я буду звать тебя Рыжиком? — обратился он к гремлину.

— Попсово! — сморщился тот.

— Тогда — Эриком?

— Сойдет. Куда двинем, хозяин?

— На работу, куда же еще?

— Жмите кнопку, хозяин.

И Виктор нажал…

3

В полдень главный сервер корпорации по имени Прометей в очередной раз завис, не выдержав нового рабочего режима, предложенного ему Виктором.

— Ну и рухлядь!

— Ваша правда, хозяин, — уныло согласился гремлин сервера, вылезая наружу и усаживаясь по-турецки возле системного блока компьютера.

— Кто в корпорации отвечает за материальное обеспечение?

— Кажись, пан Вотруба.

— Человек или…

— Он самый!

— А что ж его сиятельство? На такой-то ответственный пост — и вдруг человека? — ехидно прищурился Виктор.

— Так ведь и среди вашего брата толковые попадаются, — не поддался на провокацию гремлин. — А этот Вотруба хоть ангела из-под земли достанет. Только прикажи.

— Ты сам-то понял, что сказал?

— То и сказал. Ежели надо чего, вызывайте пана Вотрубу, хозяин. А я покамест пойду контакты у слотов почищу.

Гремлин повернулся и нырнул внутрь системного блока прямо сквозь кожух. Виктор вздохнул, достал свой универсал и сказал:

— Эрик, соедини меня с паном Вотрубой.

Экран тотчас осветился зеленоватым светом, и на нем проявилось круглое румяное лицо главного интенданта корпорации пана Анджея Вотрубы, в прошлом — директора Департамента наукоемких технологий при Совете министров Украины.

— Здравствуйте, господин Вотруба.

— Здравствуйте, Виктор Петрович! — разулыбался тот.

— А вы-то откуда меня знаете?

— Так вы ж неделю как в должности. Все управление корпорации в курсе, что у нас новый начальник по компьютерам — Виктор Петрович Панин.

— М-да, — хмыкнул озадаченный начальник по компьютерам, — обмен служебной информацией у нас на высоте! Чего не скажешь о рабочей, тем паче — о разведывательной…

— А в чем проблема?

— В системном блоке Прометея. Он устарел минимум лет на пять! И потому не способен выполнять свои функции на должном уровне.

— Тю! Так это мы мигом! Считайте, что новый компьютер самой последней версии уже у вас, шановный пан!

Вотруба исчез с экрана универсала так быстро, что Виктор не успел уточнить, откуда пану Анджею известны рабочие параметры для сервера. Но неделя, проведенная в этом странном месте, корпорации «Люцифер», научила его ничему не удивляться. Иначе здесь можно было запросто сойти с ума.

Взять хотя бы тех же гремлинов — существ вполне материальных и в то же время свободно проходящих сквозь любые искусственные преграды. Недоступны им были почему-то лишь хрусталь и дерево.

А способ перемещения как внутри, так и вне корпорации? Поначалу Виктор считал это пресловутой нуль-транспортировкой, по странной прихоти реализованной Люцифером для своих сотрудников с помощью чудесных приборов — универсалов. Однако убедился, что это не так, когда ему вчера срочно понадобилось попасть в бухгалтерию. Мгновенно оказавшись там, как только он подумал об этом, Виктор, к своему ужасу, обнаружил, что оставил универсал в кабинете на столе. Получалось, что он сам, без прибора, сумел переместиться в нужное место!

— Да не волнуйтесь вы так! Обычная телепортация, мы ей тут все обучены, — успокоила его главбух, дородная лесная дева, раздобревшая от пристрастия к сладкому чаю со сливками в служебном буфете.

— Зачем же тогда на универсале эти кнопки — «туда» и «обратно»?

— Для вас, начинающих, чтобы кондрашка не хватила со страху. К тому же телепортировать можно только в пределах корпорации. Так его сиятельство распорядились!

— А как же лифты, эскалаторы? — поинтересовался Виктор.

— Э-э, милый, на лифтах да эскалаторах ты бы к нам год добирался, — рассмеялась главбух и отправилась за очередной чашкой любимого чая.

Теперь же Виктор, оказавшись временно безработным в ожидании выполнения заказа, неожиданно вспомнил про своего двойника. «Какая же я, в сущности, свинья! — подумал Виктор и покраснел до кончиков ушей. — Я тут как сыр в масле катаюсь, любимым делом занимаюсь, а он там за меня отдувается?..»

— Эрик!.. Отзовись, засоня!

— Слушаю, хозяин. — Зевающая кошачья рожа проявилась на экране универсала.

— А мог бы ты, ну… переместить меня на прежнюю квартиру?

— Запросто, хозяин. Только зачем?

— Там у меня… там за меня может один близкий человек пострадать.

— Зеркальщик, что ли?

— Ты-то откуда про него знаешь?!

— Слухами земля полнится, — ухмыльнулся гремлин. — А чего это вы, хозяин, за него так обеспокоились? Он же нежить по-вашему, по-человечески.

— Просто он мне здорово помог, — смутился Виктор, не желая посвящать Эрика в дальнейшие подробности.

— Долг платежом красен? Это хорошо. Что ж, поехали, хозяин. Только, боюсь, вам не понравится то, что вы там увидите.

4

В квартире все было так же, как и неделю назад. Лишь тонкий слой пыли успел покрыть все горизонтальные поверхности. Поежившись от нехорошего предчувствия, Виктор проверил газ и электричество — отключены. Все говорило за то, что в квартире уже несколько дней никто не живет.

— Куда же он подевался? — поинтересовался вслух Виктор.

— А вы к зеркалу подойдите, хозяин, — посоветовал из-за пазухи гремлин.

Виктор прошел в спальню и открыл дверцу платяного шкафа. С обратной стороны ее было закреплено тусклое зеркало с отколотым нижним правым углом. Виктор заглянул в него и… не увидел своего отражения!

Некоторое время он тупо смотрел в зеркало, где отражалась часть комнаты с низкой тахтой и тумбочкой возле нее, потом закрыл шкаф, вытащил из внутреннего кармана куртки универсал и свирепо уставился на простецкую кошачью морду на экране.

— Ну, и как все это прикажешь понимать?

— Я же говорил, что вам не понравится, хозяин, — прищурился гремлин.

— Так кто же я, по-твоему? Нежить, что ли? В легендах только нежить в зеркалах не отражается.

— Не, хозяин. Как были вы человеком, так им и остались. Просто ваш зеркальщик оказался прохиндеем.

— Это как же?!

— А так. Воспользовался вашим безвыходным положением, сплавил на службу к его сиятельству, а сам теперича живет — не тужит: Виктор Петрович Панин, собственной персоной, — охотно объяснил гремлин.

— Погоди, погоди! Что значит «сплавил»? — Виктор от волнения сел на тахту и положил универсал на тумбочку.

— А то и значит, что теперича он — это вы, хозяин.

— А я тогда кто?

— Никто.

— ?!

— Никто — это человек, про которого никто не думает, не вспоминает и не волнуется за него, — снова пустился в объяснения гремлин. — Он как бы есть, и в то же время его как бы и нет. То есть ни кто живет и здравствует, но только сам по себе. Остальные люди его просто не замечают. Для них его нет.

— Гхм! — К Виктору вернулся голос. — Если я правильно понял, мой… мое отражение присвоило себе мое имя и живет теперь вместо меня?

— Ваша правда, хозяин.

— А я могу каким-либо образом вернуть все назад?

— В принципе можете. — Кот на экране демонстративно зевнул. — Только вам оно надо? И его сиятельство на вас рассчитывают…

— Погоди-ка, погоди-ка! — Виктор едва не подпрыгнул от озарения. — А ну, признавайся, рыжая морда: все это вот, — он взмахнул руками в стороны, — что со мной творилось до этого: неудачи, отказы, невезение, — все это подстроил Люцифер, только чтобы заполучить меня в работники?!

Кошачья физиономия удрученно вытянулась, шмыгнула носом и вздохнула:

— Ну вот, я так и знал, что проболтаюсь. Эх, язык мой — враг мой!.. Было дело, хозяин.

— И зеркальщик этот — тоже его… сотрудник?

— Не, его сиятельство в таких делах всякому чму работу не доверят. Вселенка это обыкновенная. Такие финты и мы могем, гремлины.

— Но зачем? Зачем я понадобился Люциферу? — со злостью воскликнул Виктор.

— Этого нам знать не положено, хозяин. Его сиятельство вам сами скажут, когда занадобится.

Гремлин снова нарочито зевнул и скосил глаз на таймер в углу экрана.

— Может, того, обратно двинем, хозяин? Как бы не хватились — прогул запишут.

— Ладно, черт с вами, поехали! — угрюмо кивнул Виктор. — На месте разберемся.

5

Когда они вновь материализовались в зале Прометея, гномы-монтажники из епархии пана Вотрубы уже собирали инструменты. А гремлин Прометея с блаженным видом ходил вокруг новенького, сияющего полировкой куба системного блока «Альфа-6».

Виктор даже забыл о своих обидах на какое-то время при виде такой роскоши. Он тоже не удержался и дважды обошел кругом постамент с системником. Старший из монтажников осторожно тронул Виктора за локоть:

— Пойдемте, мастер, я вам покажу главный терминал.

Это оказалось еще одно чудо высоких технологий. Даже у видавшего виды Виктора загорелись глаза и зачесались руки поскорее прикоснуться к этим изящным формам клавиш, кнопок и сенсоров. Он почти не слушал монотонных объяснений гнома и, как только тот закончил, сказал:

— Хорошо, спасибо. Все замечательно. Вы свободны.

Монтажники исчезли, и Виктор тут же уселся за консоль управления сервером. Но едва он успел прогнать основные тесты нового процессора, как в центре полуметровой панели монитора протаяло окошко связи, и в нем появилось аскетичное, будто вырезанное из дерева лицо генерального директора корпорации — Вельзевула.

— Господин Панин, вы готовы к получению задания?

— В целом — да, господин директор.

К Виктору вернулись все его обиды и подозрения. И все они моментально слились в единый образ — месть! Именно в этот момент у Виктора и созрело решение каким-нибудь образом отомстить за жестокий розыгрыш, что устроил ему его сиятельство Люцифер. «В конце концов, я имею на это право: он первый начал», — убедил себя Виктор.

О последствиях такого решения он просто не думал.

— Итак, — с брезгливым недовольством, словно выполнял неприятную повинность, начал директор, — надеюсь, вам нет нужды объяснять, что такое Апокалипсис?

— Что-то связанное с концом света?

— При чем тут конец света?! — Возмущению директора не было границ. — Нет, я положительно не понимаю: что такого неординарного в вас нашел его сиятельство? Вопиющая безграмотность по основным стратегическим направлениям деятельности нашей корпорации!.. Окончание светлой части Бытия — не конец его, а лишь завершение одного из циклов развития и начало другого — темного. Вас же не удивляет смена дня и ночи?

— Извините, тогда что же такое Апокалипсис? — рискнул прервать Виктор поток директорских сентенций.

— Это всего лишь финальная стадия большой игры между нашей корпорацией и аналогичной структурой архангелов — холдингом «Эдем» — за тендер на продолжение развития Метагалактики.

— А разве Создатель не назвал своих преемников?

— Нет, как видите. — Вельзевул снова начинал терять терпение. — Вместо этого он предложил своим потомкам сыграть в игру, призом в которой выставил сотворенную им Вселенную.

— А при чем тут я? — искренне удивился Виктор.

— Вы, по расчетам его сиятельства, именно тот разумный, который может склонить чашу весов в нашу пользу. Финал игры — Апокалипсис — будет проходить исключительно в виртуальном пространстве, на уровне информационных взаимодействий. В реальном континууме не должен пострадать ни один атом! Таковы условия игры Создателя. Именно вы должны создать виртуального воина, способного победить бойца противника. Задание понятно?

— Вполне, господин директор.

— Приступайте. Локальное время для вас неограниченно, но все же не слишком затягивайте. В отличие от времени терпение его сиятельства имеет предел.

Постная физиономия Вельзевула исчезла с экрана, и тогда Виктор с удовольствием сделал один неприличный жест, потом трижды сплюнул через левое плечо и злорадно потер руки.

— Ну, держитесь, чертово отродье, будет вам и ванна, и кофе, и какава с чаем, и тендер на Вселенную!..

6

Виктор работал как проклятый, забывая про еду и сон. И если бы не заботливый Эрик, наверное, умер бы от истощения раньше, чем закончил труд всей своей жизни. Виктор действительно вложил в Анику-воина, как он окрестил свое детище, все, что знал и умел в области виртуального конструирования.

Вид у Аники был и впрямь устрашающий — этакая помесь голливудского Терминатора со средневековым рыцарем. И он был весь увешан разнообразным оружием от меча на поясе до полевого портативного громобоя на левом плече.

Господин генеральный директор в сопровождении целой свиты из консультантов и советников долго и придирчиво осматривал колосса, морщил длинный нос, больше похожий на сухой сучок, недоверчиво хмыкал и отмахивался от попыток Виктора сделать необходимые пояснения. Наконец он вынес вердикт:

— Выглядит неплохо. А каков его ресурс? Век хотя бы продержится?

— Что вы, господин Вельзевул, у него же термоядерный источник энергии — миллион лет, не меньше!

— Ну-ну, посмотрим. Ладно, посылайте вызов в «Эдем», — разрешил директор и исчез вместе со всей свитой в языке пламени.

Помещение наполнилось удушливым едким дымом сгоревшей серы. Виктор торопливо хлопнул в ладоши, включая принудительную вентиляцию:

— Вот же, пердун старый!

— Ваша правда, хозяин, — немедленно откликнулся Эрик, до этого момента сидевший тише мыши под консолью главного терминала. — А все-таки зря вы все это затеяли.

— Что именно?

— Ну, козу его сиятельству подстроить с этим вирусом вашим, как его… «Кот Леопольд».

Виктор замер от неожиданности, не дотянувшись до клавиши связи.

— Так ты шпионил за мной?!

— Не серчайте, хозяин, служба такая. — Гремлин потерся пушистым боком о его ногу. — Но я еще никому ничего не докладывал.

— А будешь?

— Не-а.

— Почему?

— А мне интересно, что из этого выйдет.

— Ничего особенного. Просто Аника откажется от поединка, и победа достанется «Эдему».

— Вам-то это зачем, хозяин?

— Не люблю, когда мной помыкают.

— Ой ли? Может, из-за желания отомстить, дать сдачи?

— Сначала я так и думал. — Виктор глубоко вздохнул. — Но потом вдруг понял, что не хочу и не могу встать на сторону Люцифера! Может быть, он и не желает зла миру, но его методы… Короче, мне не по душе личности, рассуждающие подобным образом.

— Каким?

— Они говорят: «Есть два мнения — мое и неправильное».

— Ваша правда, хозяин. — Гремлин сел на хвост и почесал за ухом. Потом подобрался и сиганул прямо в лежащий на краю консоли универсал. Тут же его круглая морда появилась на экране и продолжила: — Удачи тебе, человек!

7

Каменистая равнина на панорамном экране конференц-зала корпорации тускло освещалась маленьким красно-коричневым диском, ничем не напоминавшим солнце. Небо в этом мире имело серо-фиолетовый цвет, и в целом картина производила должное впечатление на зрителей и той и другой стороны. Посреди бесконечной равнины друг против друга стояли два колосса. Виртуалист из «Эдема» тоже постарался на славу. Его творение сильно напоминало былинного славянского витязя, но с двумя парами рук и крыльями за спиной. Вместо доспехов все тело воина покрывала отливающая бронзой чешуя. Оружие гигант держал в руках — меч, копье с наконечником в треть его длины, нечто похожее на пистолет-пулемет и уж совершенно непонятную конструкцию устрашающего вида.

Прозвучал гонг, в зале разом прекратились разговоры и шушуканья, а на экране колоссы двинулись навстречу друг другу. Аника-воин поднял левую руку, и перед ним замерцал туманный эллипсоид силового щита. Противник взмахнул крыльями и тоже закутался в бликующий кокон защиты. Аника потянул из ножен меч, лезвие которого тут же вспыхнуло ослепительным пламенем, превратившись в поток огня. Крылатый в ответ вскинул руку с копьем, и с острия его наконечника в камни перед Аникой ударил пучок ветвистых голубых молний.

Гиганты сошлись на дистанцию рукопашного боя, замерли на мгновение и вдруг оба разом выключили силовую защиту и с грохотом отшвырнули свои чудовищные арсеналы. А затем произошло и вовсе невероятное. Оба одновременно шагнули навстречу друг другу и обнялись в братском приветствии!

Долгую секунду в конференц-зале корпорации «Люцифер» звенела оглушающая тишина, а потом грянул глас небесный:

— Партия!..

8

Виктор снова, как и месяц назад, стоял в кабинете отдела кадров перед столом, за которым верлинкс с бесстрастным лицом заполняла какие-то бумаги.

Он стоял и думал, что, быть может, его и не уничтожат физически — они в этих вопросах уж слишком щепетильны, — но вот довести до ручки, пожалуй, смогут. «Как вы думаете, Атос, нас пристрелят прямо здесь или отведут за бруствер?» — любимый с детства герой бессмертного романа как в воду глядел. «А на что ты, собственно, рассчитывал, когда влез в это дело?» — в который раз задавал себе этот вопрос Виктор и не мог ответить.

— Вот ваши документы, — сухо произнесла наконец верлинкс, пододвигая в его сторону папку, — распишитесь здесь и здесь. — Она шлепнула поверх папки несколько бланков.

Виктор расписался, забрал папку и не удержался, спросил:

— Вы тоже считаете, что я поступил неправильно?

— Какое это имеет значение? — Девушка упорно не смотрела в его сторону. — Встаньте прямо, лицом к двери, закройте глаза…

Виктор молча вздохнул и подчинился. «Ну, сейчас начнется», — успел подумать он и вдруг услышал другой знакомый голос:

— Вы, безусловно, талантливы, Виктор Петрович, хотя и поступили по отношению к корпорации весьма неэтично. Я отдаю должное вашей изобретательности и смелости и обещаю более не вмешиваться в вашу жизнь. Прощайте!..

9

Когда Виктор снова открыл глаза, он уже стоял в своей старой казенной квартире перед телефонным аппаратом со снятой трубкой. Некоторое время Виктор просто смотрел на нее, слушал тихие короткие гудки отбоя и не мог избавиться от ощущения, что все происшедшее с ним — лишь сон, морок, наваждение. На самом деле он просто услышал очередной отказ в приеме на работу и впал от отчаяния в транс…

— Я бы тоже так подумал на твоем месте, — насмешливо сказали у него за спиной.

Виктор резко обернулся и буквально задохнулся от удивления.

— Ты?!

— Я. Кто же еще? — ухмыльнулся из кресла двойник, потягивая из жестянки какой-то напиток.

— Значит, все это не сон?

— Естественно.

— Значит, ты и впрямь подставил меня этому Люциферу?! — Теперь Виктора захлестнула волна справедливого гнева. — И после этого имеешь наглость снова явиться ко мне?

— Погоди, погоди, — знакомым жестом остановил его обвинения двойник. — К чему такие формулировки? Не подставил, а воспользовался сложившейся ситуацией, причем, заметь, ради общей нашей выгоды.

— Это какой же?

— А такой! Если бы я тебя не уговорил на контракт с Люцифером, он бы тебя все равно достал. Только ты бы сейчас сидел не здесь, а в его кутузке и небо с овчинку разглядывал за своего вируса!

— Ну а ты-то здесь при чем? — не понял Виктор.

— Э-э, брат, все-таки ты тугодум! — Двойник встал из кресла, подошел к окну и распахнул обе створки, впустив в комнату свежий утренний воздух. — А кто же, по-твоему, сконструировал этого урода для холдинга «Эдем»?

Алексей Евтушенко

Дракон для принцессы

Неведомая сила выдернула грузовик класса С «Пахарь» из гиперпространства, словно спиннинг ловкого рыбака — леща из речки.

Правда, в отличие от леща, «Пахарь» одинаково хорошо чувствовал себя и в гиперпространстве, и в обычном космосе. Если, конечно, процесс перехода из одной среды в другую осуществлять в заданном режиме. Чего в данном случае и близко не наблюдалось.

Мало того.

Выскочив в обычное пространство, корабль немедленно оказался в опасной близости от какой-то планеты, обладающей не только гравитационным полем, примерно равным по силе земному, но и весьма плотной и — главное! — кислородной атмосферой.

Надо сказать, что на кислородные планеты экипажу «Пахаря» везло — за время коммерческих путешествий по Галактике («Пахарь» был грузовым судном и, соответственно, большей частью занимался перевозкой грузов за деньги) им была открыта не одна такая планета. А с учетом того, что за обнаружение ранее не известного кислородного мира Землей выплачивалась нехилая премия, везение экипажа «Пахаря» давно служило предметом неизбывной зависти всех честных частных космических дальнобойщиков. И не только их. Люди часто предпочитают заглядывать в откормленный чужой кошелек, не желая задумываться о том, сколько пота, а то и крови довелось пролить и какому риску подвергнуться, дабы наполнить его звонкой монетой.

Вот и теперь.

Когда «Пахарь», содрогнувшись всем своим многотонным телом, сначала выпал из гиперпространства, а затем немедленно стал заваливаться в глубь атмосферы, норовя сгореть там ни за понюшку табаку, на вахте находился Штурман. И он, прежде чем приятно помечтать о будущей солидной премии за очередную «кислородку» (так неофициально именовали кислородные планеты старые и все прочие космические волки), занялся тем, чем и должен был заняться в данной ситуации, — спасением корабля и экипажа от неминуемой гибели.

Правда, скажем честно, ничего особо героического и рискованного для этого совершать не пришлось — всего лишь отдать соответствующую команду бортовому компьютеру на включение гравигенераторов, атмосферных двигателей и расчет посадочной траектории. Потому что в данном фантастически редком случае, когда корабль после выхода из гиперпространства оказался в какой-то сотне километров от поверхности, проще и удобнее было сесть на планету сразу, чем выходить на высокую орбиту, а уж затем думать — посещать данное небесное тело или нет.

Скорее всего автоматическая система аварийной посадки уберегла бы корабль от неуправляемого падения и в случае отсутствия за пультом управления человека. Но «скорее всего» не означает «гарантированно», и именно поэтому существовала, существует и всегда будет существовать такая форма выполнения профессиональных обязанностей, как вахта.

Посадка была осуществлена Штурманом уже во вполне штатном режиме, а посему никакой суеты на борту не возникло, и экипаж по своему обыкновению собрался в рубке минут через пятнадцать после того, как «Пахарь» надежно утвердился на краю довольно обширного поля, искусственное происхождение которого не вызывало сомнений, ибо было оно не только засеяно некой культурой, весьма напоминающей рожь, но и на другом его краю виднелись стены города.

— Поздравляю, — буркнул Капитан, бегло изучив показания бортового компьютера. — Мало того, что планета кислородная, так еще и населена разумной жизнью.

— Гуманоидного типа, — добавил Доктор.

— Почему именно гуманоидного? — удивился Оружейник.

— Сам погляди, — кивнул Доктор на обзорный экран.

Поглядели все.

— Ни фига себе, — присвистнул Механик и потянулся к нагрудному карману за сигаретой (он бросил курить две недели назад и время от времени забывал об этом факте своей биографии). — Все видят то же, что и я? Или это натуральный средневековый рыцарь, или мне все это снится.

Быстро выяснилось, что рыцаря видят все. Включая корабельного робота Умника, который только что появился на пороге рубки с подносом в манипуляторах. На подносе отливали бодрым янтарем пять запотевших бокалов фирменного коктейля «Милый Джон». Среднеоблегченный вариант «Вынужденная посадка».

Экипаж разобрал бокалы и с интересом принялся следить за развитием контакта.

Верхом на животном, весьма напоминающем изрядно похудевшего бегемота, гуманоид, с ног до головы облаченный в явно металлические доспехи, с ведрообразным шлемом (два разноцветных плюмажа!) на голове и торчащим вертикально копьем в правой руке, неотвратимо приближался к кораблю по проселочной дороге. При этом пыль за ним тянулась, словно от древнего танка, постепенно застилая горизонт и поднимаясь к небу.

За сотню метров до цели инопланетный рыцарь пустил своего коня-бегемота в тяжкий галоп и угрожающе опустил копье.

— Ишь ты, — с одобрением промолвил Оружейник, прихлебывая из бокала. — Атакует. Не трус, однако.

— Не трус, но дурак, — сказал Доктор. — Такие долго не живут.

— По-всякому бывает, — заметил Штурман. — Иной и умен, и осторожен, а…

Закончить мысль он не успел.

Копье со всей дури ударило в посадочную опору и с сочным хрустом (микрофоны работали, как надо) переломилось.

Дурак вывалился из седла и рухнул в рожь.

Его верховое животное благоразумно отошло в сторонку и принялось объедать колоски.

Храбрец поднялся и вытащил меч из ножен.

— Упорный, — сказал Капитан. — Ч-черт, Штурман, ты не мог другое место для посадки выбрать? Прямой контакт с местным населением, если не забыл, означает крупный штраф, который слопает почти всю нашу премию за открытие «кислородки».

— Так ведь за открытие гуманоидной цивилизации тоже полагается премия, — заметил Штурман. — От Галактического Совета. Так что мы все равно в плюсе. А выбирать место особо не приходилось. Мы, если вы заметили, вообще падали камнем вниз.

Тем временем рыцарь с ожесточенным звоном рубил посадочную опору. Летели искры.

— Кстати, как это вышло? — наконец догадался спросить Капитан. — Сбой программы? Неполадки в двигателе?

— Тесты показывают, что двигатель в полном порядке, — быстро сказал Механик. — Я сразу проверил.

— Программа тоже в норме, — добавил Штурман. — Такое впечатление, что это какое-то внешнее воздействие.

— Внешнее воздействие в гиперпространстве? — приподнял бровь Доктор. — С точки зрения психиатрии это, конечно, интересно.

— Брось, — сказал Штурман. — Можно подумать, ты не знаешь, как это с нами обычно бывает. Первый раз, что ли?

— Такое — первый раз, — буркнул Капитан. — Одно дело вывалиться из гиперпространства, когда, к примеру, полетел контур, что мы проходили, и совсем другое, когда тебя выдергивает оттуда неведомая сила.

— Согласен, — кивнул Доктор. — Ключевое слово «неведомая».

— О! — воскликнул Оружейник. — Меч сломал. Ай, молодец. Ай, герой. Что теперь? Кинжал?

Но до кинжала дело не дошло. Видимо, рыцарь понял, что его оружием это чудовище не одолеть. Засунув обломок меча в ножны и пошатываясь от усталости и веса доспехов, он подошел к своему коню-бегемоту и отдал какую-то команду. Животное опустилось на колени, давая возможность утомленному ратными трудами хозяину усесться на него верхом. Что упомянутый хозяин с трудом, но проделал. Животина поднялась на копыта (или что там у нее было) и медленно затрусила в сторону городских стен.

— Так вот почему он без оруженосца, — задумчиво сказал Механик. — Оказывается, на эту верховую скотину можно в полном боевом облачении сесть и самостоятельно.

— Не обязательно, — заметил Доктор. — Возможно, оруженосец просто испугался.

— Знатоки! — хмыкнул Оружейник. — К вашему сведению, наш земной средневековый рыцарь вполне мог оседлать лошадь и без помощи оруженосца. Слухи о его неповоротливости сильно преувеличены.

— О чем вы вообще? — уставился на них Капитан. — Эксперты… Убрался, и хорошо. Значит, и нам ничего теперь не мешает отсюда убраться. И чем скорее, тем лучше.

Предложение Капитана имело под собой все основания. «Инструкция по контакту с неизвестными цивилизациями» гласила однозначно: в случае обнаружения таковой следовало, по-возможности незаметно, покинуть планету или ее окрестности и доложить о находке в соответствующую инстанцию Галактического Совета. После чего продолжать заниматься своими делами и ждать положенной денежной премии. В противном же случае налагался штраф. Размеры которого соответствовали серьезности нарушения — одно дело, когда тебя просто заметили, и совсем другое, когда ты активно вмешался в течение чужой, ранее неизвестной, разумной жизни.

Но убраться с планеты не получилось. По совершенно непонятной причине: атмосферные двигатели вместе с гравигенераторами отказались работать.

То есть абсолютно.

Ни оха, ни вздоха, как выразился Механик. При этом всесторонняя проверка, немедленно учиненная тем же Механиком при посильной помощи остальных членов экипажа, показала, что все системы «Пахаря» находятся в полном и безоговорочном порядке. Складывалось впечатление, что, посадив корабль на грунт, и гравигенераторы, и атмосферные двигатели сочли свою миссию выполненной и одновременно ушли в глубокий отказ. Без всяких, как уже говорилось, видимых причин.

Капитан матерился. Механик снова закурил. Остальные высказывали догадки разной степени идиотизма.

В бесплодных попытках привести в чувство упрямые механизмы прошел местный день, вечер и наступила ночь.

Вернулся на борт «летающий глаз», запущенный над городом в режиме невидимости еще днем.

Этот автоматический разведчик в данном случае вполне можно было окрестить заодно и «летающим ухом», потому как звуковая информация, которую он собирал над городом и передавал на корабль в течение дня, была не менее важной, чем зрительная.

Речь аборигенов.

Вот что в первую очередь интересовало экипаж. Потому что с той самой минуты, когда не запустились совершенно исправные гравигенераторы и атмосферные двигатели, стало ясно, что, очень возможно, «Пахарю» придется задержаться здесь надолго. А значит, не обойтись без общения с местными жителями. И хрен с ним, со штрафом Галактического Совета.

Следующий визитер появился на дороге, когда последние отблески заката окончательно растворились среди ночной темноты. Впрочем, это не помешало бортовому компьютеру нарисовать на обзорном экране его вполне реалистичный портрет: среднего роста и возраста мужчина при бороде и усах, облаченный в длинный, почти до земли, балахон с капюшоном. И с посохом в правой руке.

Визитер безбоязненно приблизился к «Пахарю» и вежливо постучал посохом в многострадальную посадочную опору. Три раза. Затем немного подождал и постучал снова.

— Ну что? — осведомился Оружейник. — Впустим? Просится человек.

— Какие будут мнения? — оглядел экипаж Капитан.

— Стучите, и вам откроют, — неточно процитировал Доктор. — У нас стерильно, а его мы в предбаннике обработаем как положено («предбанником» они называли пассажирский тамбур).

— Я не против, — пожал плечами Штурман.

— А я тем более. — Обычно жизнерадостный Механик был полон меланхолии, словно дождевая бочка водой по осени.

— Открываем, — решился Капитан. — Агрессии в нем не чувствуется, а нам нужно как-то налаживать контакт с местными.

Расположившись на удобном мягком стуле в кают-компании, ночной гость выглядел каким угодно, но только не испуганным. Его темно-синие глаза с живым интересом осматривали людей, Умника и обстановку, а под усами пряталась напоказ вежливая улыбка.

После обмена приветствиями (бортовой компьютер к этому времени уже более-менее овладел местным языком) гость приступил к делу.

— Меня зовут Прамон Серебряный, — сообщил он. — Я — Верховный Маг при дворе короля Гедона Третьего — правителя Великой Делонии. Это, — он показал головой в сторону города, — наша столица, город Урам. Могу я узнать, с кем имею дело?

— Мы честные торговцы, — сказал Капитан. — Оказались здесь случайно. Дорожная неприятность. Наша… э-э… повозка, в которой вы сейчас находитесь, неожиданно сломалась, и нам требуется некоторое время, чтобы ее наладить. Надеемся, что своим появлением не слишком нарушили покой Великой Делонии и славного города Урама.

— Мы с королем Гедоном Третьим в курсе ваших дорожных неприятностей, — как ни в чем не бывало заявил Верховный Маг. — Мало того, скажу сразу, чтобы в дальнейшем между нами не было недомолвок: их причиной в некотором роде являюсь я сам. Не без участия короля Гедона Третьего, конечно.

— Не понял, — признался Капитан. — Может быть, поясните?

И Прамон Серебряный пояснил.

Уже шестьсот двадцать три года в Великой Делонии и соседней с ней Великой Монронии существовала традиция: выдавать дочерей королевского рода лишь за тех претендентов, которые лично могли победить дракона в открытом бою. Ни больше ни меньше. Тем самым достигалось сразу несколько целей.

Первое: так как на подобное был способен лишь исключительно сильный, благородный и храбрый человек, возрастала вероятность того, что и потомство от него будет соответствующим. И, следует заметить, данное предположение почти всегда оправдывалась.

Второе: принцессам, как и подавляющему большинству молодых особ женского пола, чаще всего и нравились самые сильные, благородные и храбрые претенденты, так что вопрос «стерпится — слюбится» опять же в большинстве случаев решался сам собой.

Третье: драконы хоть и были редки, но временами доставляли массу серьезнейших проблем и крестьянам, и свободным фермерам. Поэтому тот, кто убивал дракона, мог рассчитывать на уважение со стороны простонародья, что для будущего члена королевской семьи имело немалое значение.

И вот драконы перевелись. Кончились. То ли вымерли, то ли улетели в места совершенно недоступные, то ли еще что, но факт остается фактом: вот уже три года принцесса на выданье, прекраснейшая дочь короля Гедона Третьего сидит незамужней, в то время как славные рыцари, обычные дворяне и даже просто безродные авантюристы Великой Делонии и Великой Монронии уже отчаялись найти хоть одного, пусть и самого захудалого дракона на тысячи полетов стрелы окрест.

Сообщив это, Верховный Маг Прамон Серебряный вздохнул и скорбно умолк, как бы предлагая всем разделить с ним тяжесть данного трагического факта.

Но разделять чужую тяжесть экипаж «Пахаря» не захотел.

— А мы-то здесь при чем? — удивился вслух Оружейник, который никогда не отличался терпением и дипломатичностью.

— Еще не знаю, — честно признался гость. — Но ведь для чего-то я вас вызвал, правильно?

Он оглядел изумленные лица экипажа и добавил:

— Может быть, вы сумеете найти нам хоть одного дракона? А лучше нескольких. И, желательно, не слишком далеко от столицы.

Последующий весьма живой обмен вопросами и ответами выявил следующее: «Пахарь» выпал из гиперпространства и оказался в данном конкретном месте пространства обычного не сам по себе, а был выдернут сложнейшим и уникальнейшим заклинанием Верховного Мага Великой Делонии Прамона Серебряного. И, как бы печально для уважаемых пришельцев это ни звучало, покинуть планету они смогут лишь после того, как тем или иным способом выполнят поставленную заклинанием задачу: обеспечат наличие дракона. При этом Прамон Серебряный честно признавался, что он понятия не имеет, почему его заклинание сработало именно таким образом.

— Оно было направлено на то, — вещал он, подкрепляя свои слова выразительной жестикуляцией, — чтобы вернуть драконов. В целом, так сказать. А уж каким образом это произойдет — я знать не знал и не знаю по сю пору. Может быть, вы призваны их отыскать, может быть, возродить, а может быть…

— Стоп, — остановил его Капитан. — Уважаемый Парамон…

— Прамон, — поправил Капитана Верховный Маг. — Прамон Серебряный, с вашего позволения.

— Хорошо, Прамон. Вам, господин Прамон, вообще известно, с кем вы имеете дело?

— Конечно, — ответил Прамон. — Вы — существа из внешнего мира. Из того мира, где властвует не магия, а так называемые техника и наука. Мы давно о вас знаем. Но, повторяю, мне совершенно неизвестно, почему мое заклинание перенесло в наш мир именно вас, а не какое-нибудь магическое существо вроде могущественного джинна, способное нам помочь.

— Как интересно, — заметил Штурман. — Почему же мы о вас ничего не знаем?

— Потому что наш мир умело и добротно замаскирован целой системой древних и надежных заклинаний, и, пока мы этого не захотим, вы нипочем его не найдете. А мы этого не хотим. Во всяком случае, пока. Нас вполне устраивает преобладание магии над так называемым научно-техническим прогрессом в нашем мире.

— Бред какой-то, — не выдержал Доктор. — Заклинания, магия, драконы… По-моему, нас разыгрывают.

— Увы, — вздохнул маг. — Хотел бы я, чтобы все это было всего лишь розыгрышем. Поймите, я не стал бы творить этого волшебства, не будь мы доведены до полного отчаяния. Я ведь даже отменить его не могу, — печально сообщил он. — Есть, знаете ли, такие невозвратные заклинания. Это — одно из них.

— То есть вы хотите сказать, что если мы не решим вопрос с драконом, то останемся у вас навсегда? — прямо спросил Механик.

— Именно так, — подтвердил Прамон. — Извините.

— Бог простит, — буркнул Капитан и обратился к Штурману: — Ну-ка, проверь дальнюю связь с Землей. А то не нравятся мне эти шуточки.

Штурман ушел в рубку, а остальные продолжили содержательную ночную беседу.

— Скажите, — осведомился Оружейник. — А с чего вообще такая суета? Ну, исчезли драконы. Подумаешь! Создайте новую традицию выбора жениха. В конце концов, нет ничего вечного под луной.

— Так-то оно так, — согласился Верховный Маг. — Мы, советники и маги, как раз и собирались это сделать, но наш король Гедон Третий… — Он оглянулся через плечо и понизил голос: — Как бы это помягче выразиться…

— Самодур? — предположил Капитан.

— Э… я бы сказал — твердый приверженец традиций. «Вот умру, и делайте, что хотите. А пока я жив, у моей дочери должен быть настоящий жених и муж. Тот, кто победит дракона. Или такой, или никакого. Пусть лучше династия прервется и начнется гражданская война за престол, чем я отступлюсь от вековых правил. Не я их вводил, не мне и отменять». Примерно это он заявил три дня назад на Дворцовом Совете, и мы не смогли его переубедить. В общем, ситуация сложилась безвыходная. Да, можно было бы дождаться естественной кончины нашего славного короля и потом уже действовать. Но кто знает, сколько ему отпущено еще лет жизни? Мужчина он хоть и пожилой, но еще крепкий. Вполне может быть, что ко времени ухода в мир иной и его дочь, нынешняя принцесса Армелия, состарится настолько, что… ну, вы понимаете. Вот и пришлось мне сотворить вышеупомянутое заклинание, уж не взыщите. И, кстати, если вы думаете, что оно легко мне далось, то ошибаетесь. Несколько лет жизни я на этом точно потерял. Но чего не сделаешь на благо родины…

Маг умолк и в очередной раз тяжело вздохнул.

— Дальняя связь не работает, — доложил из рубки Штурман. — Та же история, что с гравигенераторами и атмосферными двигателями. На вид все в порядке, но…

Капитан посмотрел на Механика.

— Я, конечно, могу проверить, — сказал тот. — Но в сложившихся условиях ничего обещать не могу.

— Еще раз извините, — сказал Прамон Серебряный. — И, кстати, приношу извинения за того рыцаря, который навестил вас утром. Что делать, дураков всюду хватает. Мы уже провели с ним разъяснительную работу. И с другими тоже.

— Задолбал ты уже своими извинениями, — ласково сообщил Капитан. — Скажи лучше: где именно водились эти ваши драконы?

— И как примерно они выглядели? — добавил Механик.

— А ты, Умник, — обратился к роботу Капитан, — принеси-ка нам «Милого Джона». Вариант «мозговая атака». И чего-нибудь закусить.

Дракон впечатлял.

Ровно восемь с половиной метров от носа до хвоста, три метра в холке и двенадцатиметровый размах крыльев. Он попирал скальный грунт возле пещеры мощными, покрытыми чешуей лапами и угрожающе поводил из стороны в сторону узкой головой на длинной шее. Его щелевидные глаза полыхали ядовито-желтым светом, а из пасти, словно у змеи, высовывался и прятался обратно алый, раздвоенный на конце, язык.

— А? — гордо покосился на Прамона Серебряного Капитан.

— Охренеть, — признался Верховный Маг. — Лучше настоящего.

— Он и есть настоящий, — сказал Механик. — Ну, почти.

С момента приземления «Пахаря» возле столичного города Урама прошло две недели по корабельным часам.

За это время экипаж успел многое.

Самое главное, они нашли способ решить проблему Великой Делонии и не менее Великой Монронии. Правда, для этого всем пришлось оставить корабль, отправившись скрытно на вездеходе в ближайшие горы, и пожертвовать большей частью груза («Биоконструктор «Сотвори сам», предназначенный для колонистов одной весьма бедной на флору и фауну, но богатой на минералы планеты), но деваться было некуда — или так, или никак.

Дело оказалось трудным.

Никто из них ранее ничем подобным не занимался, и потребовались совместные усилия всех, включая корабельного робота Умника, чтобы в конце концов достичь приемлемого результата. По крайней мере, они все очень надеялись, что результат приемлемый.

Опять же термин «пожертвовать» не вполне здесь подходил, ибо Капитану удалось выторговать у Прамона Серебряного за выполнение задачи некоторое количество ювелирных украшений работы местных мастеров, а подобные вещи ценились на галактических аукционах весьма дорого. Произведенные Штурманом буквально накануне демонстрации Великому Магу дракона расчеты показывали, что после получения всех премий и доходов, а затем выплаты разнообразных штрафов, включая компенсацию за утрату груза под названием «Биоконструктор «Сотвори сам», экипаж «Пахаря» мог надеяться даже на некоторую прибыль. Вероятно, и поэтому, а не только из-за принятого по случаю окончания дела коктейля «Милый Джон», Капитан и все остальные находились в приятном расположении духа.

— Вы уверены, что принц Великой Монронии сможет его победить? — Прамон Серебряный смотрел на новоявленного дракона с опасливым интересом. — Потому что нам желательно, чтобы именно этот принц стал мужем нашей принцессы.

— Хм, а вам не кажется, что вы слишком многого просите? — любезно осведомился в ответ Капитан. — Вам нужен был дракон — вот он, перед вами. А уж как, кто и каким образом будет его побеждать, не наше дело.

— Так-то оно так, — сказал Верховный Маг, — но получается, вы не можете дать гарантии, что кто-то победит вашего дракона, а принцесса выйдет замуж.

— Вы еще потребуйте с нас гарантию того, что ваша принцесса родит наследника престола, — саркастически заметил Капитан. — Нет, мы, наверное, можем и эту гарантию предоставить, но, боюсь, условия ее обеспечения вам не очень понравятся.

Механик непочтительно захохотал.

— Давайте попробуем обойтись без взаимной демонстрации нашего чувства юмора, — помолчав пару секунд, предложил Прамон Серебряный. — Я понимаю ваше недовольство, но вынужден признаться, что заклинание, сотворенное мной, направлено на конечный результат. А конечный результат заключается в том, чтобы претендент победил дракона и взял в жены принцессу.

— Эй! — воскликнул Оружейник. — Вы говорили, что конечный результат — это обеспечить вас драконом. Я прекрасно помню!

— Да, верно, — согласился Верховный Маг. — Именно это я и говорил. Но, повторю, заклинание было очень сложным. Фактически я превзошел сам себя. И теперь вынужден признать, что не уверен точно, на каких условиях оно потеряет силу. Видите, я с вами честен. Было бы гораздо хуже, согласитесь, признайся я в этом позже, когда вы не смогли бы улететь к себе.

По Верховному Магу было видно, что он готов развивать данную тему еще долго, но Капитан не дал ему этой возможности. Он молча сплюнул, развернулся и направился к вездеходу. Остальные последовали за ним.

Увы, но предположение Прамона Серебряного оказалось верным: «Пахарь» не смог оторваться от земли и покинуть планету. И это означало, что заклинание продолжало действовать…

Прошел месяц.

Жители славного Урама не только свыклись с присутствием удивительной железной штуковины, опустившейся с неба, да так и оставшейся неподалеку от города, но и относились уже к экипажу «Пахаря», как к своим. Верховный Маг оказался все-таки не окончательной сволочью, уговорил короля, и тот специальным Указом перевел весь экипаж «Пахаря», включая Умника, в разряд почетных гостей Великой Делонии. С правом бывать во всех общественных местах в любое время. Разумеется, этим правом экипаж немедленно воспользовался и активно, хоть и без фанатизма, окунулся в жизнь Урама. А что еще оставалось делать?

Верховный Маг Прамон Серебряный нашел Капитана, Штурмана, Механика и Доктора (Оружейник нес вахту, а Умник, в силу особенностей реакции некоторых горожан на его облик, старался лишний раз не покидать корабль) в таверне «Пиво всем!», расположенной непосредственно на центральной рыночной площади города. Экипаж только что обсудил в очередной раз перспективы возвращения на родную Землю и находился в мрачном расположении духа.

— Пива всем! — потребовал Верховный Маг у прислуги и, не спрашивая разрешения, опустился на свободный табурет.

— Судя по выражению вашего лица, — как мог вежливо заметил Доктор, — новости не блещут оптимизмом.

— Уже семнадцатый, — грустно сообщил Прамон и, глянув в сторону стойки, неожиданно рявкнул. — Эй, там! Я, кажется, просил пива! Вы что, спите на ходу?! Так я вас сейчас разбужу!

— Бог с тобой, Прамон, — сказал Капитан. — Чтобы осуществить долив, пиву надо отстояться. А тут и полуминуты не прошло. Лучше расскажи, что там с семнадцатым. Погиб или ранен?

— Жив. Но кости переломаны. Левая рука и два ребра.

— Повезло, — сказал Механик. — Предыдущего, как мне помнится, дракон прикончил. Так?

— Да, — подтвердил Верховный Маг. — Из семнадцати восемь насмерть, и девятеро ранены. Двое так тяжело, что неизвестно еще, выживут ли.

— Это много, — сказал Штурман, чтобы хоть что-нибудь сказать.

Все и так знали, что это много. За месяц они изучили вопрос досконально и знали, что в среднем на одного дракона обычно уходило три-четыре претендента. При этом смерти случались и вовсе редко.

Принесли и торопливо поставили на стол пиво.

— Н-да, хороший дракон получился. — Капитан взял полную кружку и смачно отхлебнул. — Сильный.

— При этом его приходится еще и кормить, — сообщил Верховный Маг. — Чтобы пастухов и стада на горных лугах не трогал. А жрет он, зараза, немало. Вы бы не могли как-то умерить его прыть? А то ведь еще парочка таких попыток, и мы вообще ни одного претендента не отыщем. Желание жить, знаете ли, у многих сильнее желания жениться на принцессе.

— Мы не боги, — буркнул Капитан. — Какого сотворили, такого сотворили. Сколько тебе повторять, Прамон, одно и то же?

— Да я понимаю, — поник головой Верховный Маг. — Но что же делать? Нет дракона — плохо, есть дракон — опять плохо. И нам, и вам. Какой-то замкнутый круг получается.

— И кто в этом всем виноват, интересно? — вопросил Штурман. — Заметьте, я не жду ответа.

— Вот именно, — поддержал Капитан. — Это ж как нужно было постараться, чтобы придумать заклинание, от которого не только корабль не взлетает, но и оружие не стреляет. Чего бы проще — замаскировать парализатор под копье, и все дела. Хорошо хоть вездеход ездит и Умник наш функционирует, хотя я и не могу понять такой избирательности.

— Я и сам не могу, — вздохнул Прамон. — Извините.

— Задолбал, — с чувством сказал Капитан и приник к кружке с пивом.

— Избирательность, говорите, — задумчиво произнес Доктор. — Если заклинание очень сложное и направлено на то, чтобы в конце концов принцесса вышла замуж, то нам остается только понять…

Он умолк и с отсутствующим видом уставился в пространство между Капитаном и Механиком.

— Что? — тут же среагировал Капитан, знающий свой экипаж как облупленный. — Не тяни кота за хвост, говори!

— Подождите, — сказал Штурман. — Дайте ему минуту.

— Зачем? — удивился Капитан. — Я же вижу, он уже все придумал.

— Мы идиоты, — обвел присутствующих просветленным взглядом Доктор.

— Никогда в этом не сомневался, — сказал Механик. — Но хотелось бы знать, в чем именно проявился наш идиотизм на этот раз.

— Ну-ка, — обратился к Верховному Магу Доктор, — процитируйте нам, пожалуйста, что сказано в «Уложении о победе над драконом». Кажется, параграф четвертый, пункт второй.

— Сейчас. — Верховный Маг прикрыл глаза, помолчал и тягучим голосом произнес: — «Буде же победитель по тем или иным причинам не сможет жениться на особе королевского рода, то он может передать свое право тому, кого сочтет достойным этой чести». И что нам это дает? Вашего-то дракона никто победить не может. А значит, и право на женитьбу передать тоже.

— Ну почему же никто, — улыбнулся Доктор. — Мне кажется, я знаю, кто сможет это сделать.

Лагерь был разбит в долине, примерно в полутора километрах от драконовой пещеры. Здесь жили претенденты на руку принцессы, каковых оставалось уже совсем мало, вместе со своими оруженосцами и прислугой; наблюдатели от королевского двора; простолюдины, в чьи обязанности входила кормежка дракона и уборка трупов за ним; пара лекарей и санитаров и просто обыватели, охочие до щекочущих нервы зрелищ.

Еще накануне обитатели лагеря были предупреждены, что рано утром неизвестный Рыцарь Без Имени совершит попытку убить ужасное чудовище и, очень может быть, завоюет право на руку принцессы. Разжигаемые любопытством (никто ничего не знал о новоявленном претенденте), посмотреть на очередную битву из лагеря высыпали все. Надо сказать, что пещера для дракона специально была выбрана Верховным Магом таким образом, чтобы зрителям было, с одной стороны, удобно, а с другой — они бы не подвергались большой опасности. Поэтому те, кто предпочитал видеть все в подробностях, запасся подзорными трубами (экипаж «Пахаря» предпочел в данном случае обычные бинокли).

И вот час настал.

Протрубили герольды.

Из шатра, с ног до головы закованный в горящие на утреннем солнце доспехи, вышел Рыцарь Без Имени. Деревянной походкой он подошел к коню-бегемоту и взгромоздился на него. Животное с явным трудом поднялось на ноги. Оруженосец (это был, ясное дело, Оружейник) подал копье.

— Удачи, — сказал он негромко. — Не беспокойся. Если что, мы рядом.

— Спасибо, — глухо донеслось из-под шлема. — Я и не беспокоюсь.

Бой вышел коротким, но ярким.

Не доезжая сотни метров до пещеры, рыцарь остановил коня, слез с него и привязал к одинокому кривоватому деревцу. После чего взвалил копье на плечо и отправился к пещере на своих двоих. Возле пещеры он остановился, но трубить в рог, вызывая дракона на бой, как это делали все его предшественники, не стал. Аккуратно положил копье на землю, вытащил из ножен меч и несколько раз плашмя ударил им по щиту. Звонкий грохот раскатился по окрестным склонам.

Дракон высунулся из пещеры и раскрыл пасть, демонстрируя раздвоенный змеиный язык и клыки величиной с хороший кинжал.

Рыцарь спрятал меч в ножны, одной рукой подобрал копье и ударил снизу вверх, целясь в голову.

Дракон увернулся, ухватил копье зубами и перекусил его, как палку. После чего прыгнул на рыцаря.

Но тот уже отбросил щит, опять вытащил меч, как-то весьма неуклюже выставил его перед собой, держа двумя руками, и упал на спину.

Дракон по инерции проскочил выше, накрыл рыцаря брюхом, напоролся на меч, издал пронзительный полу-рык-полувизг и забился в конвульсиях.

Весь перемазанный в крови, рыцарь выбрался из-под драконьего брюха, поднялся на ноги и нанес быстрый, точный и милосердный удар.

Голова дракона отвалилась от шеи, словно игрушечная.

Тело дракона несколько раз дернулось и затихло.

Рыцарь поднял голову за уши и повернулся к зрителям.

— Дракон убит! — провозгласил он железным голосом так громко, что услышали все. — Это сделал я, Рыцарь Без Имени! Свою победу я дарую принцу Великой Монронии, дабы он смог взять в жены любезную его сердцу принцессу Великой Делонии Армелию, да живут они долго и счастливо! Вы все — свидетели моей победы и моих слов, и да будет так!

— Слава! — первыми закричали Капитан, Механик, Доктор и Оружейник (Штурман нес вахту на борту «Пахаря»). — Слава Рыцарю Без Имени! Ур-ра!

И окружающие с энтузиазмом подхватили этот крик.

«Пахарь» уже целых десять минут находился в гиперпространстве на пути к Земле, когда Умник внес в кают-компанию поднос с бокалами коктейля «Милый Джон» (вариант «Конец — делу венец») и был встречен аплодисментами.

— Браво, Умник! — воскликнул Капитан, забирая свой бокал одной рукой и хлопая робота по плечу другой. — Ты был великолепен. Лучшего рыцаря без страха и упрека не найти во всей обитаемой Вселенной!

— Благодарю, Капитан, — с достоинством ответил робот. — Но я буду еще больше вам благодарен, если впредь вы избавите меня от необходимости убивать живых существ. Пусть даже и созданных искусственно.

— Мы постараемся этого избежать, — сказал Капитан. — Но твердо обещать не могу. Сам видишь, как причудливо складывается наша жизнь. Сегодня одно, а завтра уже совсем-совсем другое.

— Да уж, — сказал Доктор, прихлебывая из бокала. — Иногда даже слишком причудливо. Мир магии! Кто бы мог подумать.

— Эй, выпивохи! — позвал из рубки по внутренней связи Штурман. — Хотите сюрприз? Камеры слежения записали на последнем нашем витке вокруг планеты. С тридцатикратным увеличением. Только что обнаружил.

— А он приятный? — осторожно осведомился Оружейник.

— Он сюрприз, — сообщил Штурман.

— Давай уже, — сказал Капитан. — Не тяни.

Штурман дал изображение.

На экране появился какой-то морской залив. Солнце серебрило водную гладь. Буйная зелень вплотную подступала с материка к прибрежным скалам. И над всем этим великолепием, неторопливо махая крыльями, летела стая драконов. Ровно пятнадцать особей.

— Ни хрена себе, — промолвил Оружейник. — Значит, они не вымерли. А чего ж мы, спрашивается, старались?

— Кто ж знал, — сказал Штурман. — Это другой материк вообще-то. Семь с половиной тысяч километров от славного города Урама.

— Н-да, — сказал Капитан. — Далековато. Мы бы не нашли их по-любому. Но я рад, что они живы. Значит, будет лишний повод вернуться. Думаю, за пару таких зверюг — самца и самку — любой крупный зоопарк отвалит хорошие деньги.

— Как это — вернуться? — не понял Доктор. — Разве мы сможем это сделать? Верховный Маг же сказал, что их мир укрыт от остальной Вселенной системой древних заклинаний. И я почему-то теперь ему верю.

— Правильно, — усмехнулся Капитан. — Но ведь на то он и Верховный Маг, чтобы знать, с помощью чего их мир можно обнаружить.

— И с помощью чего? — осторожно спросил Механик.

— Конечно, с помощью заклинания! — гордо сообщил Капитан. — По принципу «клин клином». И у нас это заклинание есть. Прамон Серебряный нам его подарил в знак благодарности и особого расположения.

— Замечательно, — усмехнулся Доктор. — Жаль только, что мы вряд ли сможем им воспользоваться.

— Это еще почему? — нахмурился Капитан. — Думаешь, он меня обманул?

— Нет, не думаю.

— Так в чем же дело?

— Скажите, Капитан, почему там, в мире магии, почти вся наша техника отказалась работать?

— Ну как… — Капитан озадаченно поскреб подбородок. — Потому что это мир магии. Техника там не действует. Или почти не действует.

— А в нашем мире?

— Что в нашем мире?

— В нашем мире научных знаний и техники магия действует? Мы ведь будем произносить заклинание, находясь в нашем мире.

— О черт, — пробормотал Капитан и залпом допил бокал. — Как же это я сразу не сообразил…

— Ничего, Капитан, — бодро сказал Механик. — Как бы там ни было, а хорошее заклинание на дороге не валяется. Вдруг пригодится? Опять же мы живы, здоровы и летим домой. Что еще надо для счастья?

— Да, — вздохнул Капитан. — Наверное, ты прав. Будем довольствоваться тем, что есть. — Он поставил на поднос пустой бокал, посмотрел на Умника и сказал: — Ну что стоишь, рыцарь? Неси еще. Постараемся, черт возьми, быть счастливыми. Все равно ничего другого нам не остается.

Константин Крапивко

Нечисть

И ты можешь лгать, и можешь блудить,

И друзей предавать гуртом…

А. Галич. «Еще раз о черте»

Мразь. Гнида болтливая.

Мало мне, что эта кикимора кони двинула, пару недель погодить не могла…

Болтливая гнида Волков закинул ногу на ногу и покачивал ногой, рассматривая новую туфлю. Хорошая была туфля, красивая, надо себе похожие взять. Волков рассказывал, и, как водится у вернувшихся с похорон, рассказывал глупости. Про то, что все там будем, про ах, как рано и про как же так. Утупок.

Я подошел к окну, взял сигарету. За окном было пекло, и воздух дрожал над раскаленным асфальтом.

— Люсиновка, однако, едет. Пробка будет попозже, часа через два.

— Вы только подумайте, Роман Михайлович, — говорил Волков. — Ведь во вторник еще, а? Веселая, про таксиста этого странного все удивлялась…

— Про какого таксиста? — сказал я.

— Ну как же? Юбилей отмечали, в нашей кафешке. Засиделись, бармен такси вызвал. Но таксист денег у покойной не взял, когда приехали: это ваше последнее такси, говорит, сударыня, извините. Она все смеялась, что побольше бы таких такси последних… И ведь действительно последнее — вот что странно!

— Ладно, — сказал я. Остановился напротив него и принялся разглядывать, я это умею.

Волков, понятно, потупился и сел прямо.

— Хватит. Хорошо, что на поминки не остался, ты мне нужен. С таможней проблема.

— Роман Михайлович, но ведь странно, правда?

— Ничего странного, — проворчал я. — Баба немолодая, курила как паровоз, а тут жара — инсульт и хватил. Кого вместо думаешь?

— Белкину.

— Полозову, — отрезал я. — Готовь приказ. И если у тебя никаких последних такси не было…

— Такси-то не было… — криво усмехнулся Волков.

— Говори, — велел я.

— Помните, я вам девчонку показывал? Веру, в соседней башне работает?

Я кивнул — он показывал, ловеласик тамбовский. Говорил, познакомиться стесняется. Тощая, ничего особенного.

— Вчера у нее в гостях был, — похвастался ловеласик. — Так там на ягодице татуировка. Красным и синим: «последняя». Я так и обмер!

— Ай-яй-яй, — сказал я тревожно и ласково. — Беда-то какая! Таинственные письмена на жопе, любой бы забеспокоился! И денег она у тебя не взяла?.. Совсем беда. Бафомета на соседней половинке не заметил? Пятен кровавых на луне не видал, нет? Снов вещих? Конь под тобой уж не спотыкался ли?

А потом рявкнул:

— Трахни другую, придурок, и успокойся! Голову тут морочит!

Волков понял, что увертюра закончена, встал и вытянулся.

— Сейчас поскачешь в Карго. На цырлах. Проси, ругайся, топай ногами, умоляй… Одну коробку растаможить неспособны, дожили! Отзвонишься оттуда. Я попробую напрямую с Питером порешать, через свои каналы. Вопросы?

— Патриархия мешается, черти… их сфера… — заныл было Волков, но спохватился и отрапортовал: — Сделаем, Роман Михайлович! В крайнем случае неустойку нам заплатят!

— Волков, у тебя голова в порядке? Клал я на неустойку — товар нужен. Делай!

Волков изобразил поклон и выскользнул, мягко прикрыв за собой дверь.

Патриархия, патриархия… Подвинется патриархия. Я налил минералки, закурил и потребовал соединить с Питером. Но разговора не получилось, не успел — снаружи, перекрывая все звуки, завизжали тормоза, и сразу вслед за этим раздался глухой удар.

Я выскочил в жару первым. У бордюра грустно приткнулся новенький «Форд» с помятым капотом. У капота стояли изящные туфли. Аккуратно так, только левая на бок упала. Рядом с туфлями сидел трясущийся водитель. В десяти шагах лежал отброшенный ударом Волков.

— Ну? — прорычал я на водителя.

— «Скорую» я уже… — промямлил он. — Так хорошо ехал, волна зеленая… а этот сперва по тротуару шел…

«Скорую» он! Тут не «Скорую», тут труповозку надо… Ладно, без меня разберутся, вон, народ уже собрался, наши в основном. Белкина ручонки заламывает, дура, даже дорогу мне не уступила. Теперь вместо работы будет валерьянку лакать да охать. Обошел, чего уж.

У себя я с отвращением выплеснул степлившуюся минералку и напился свежей, прямо из бутылки… Связался первым делом, конечно, с полковником, велел водилу «фордового» проверить, но ясно, что ничего это не даст… Надо же как! В одну неделю — и главбуха, и коммерческого! Мистика, мать ее!.. Справлюсь, конечно, но помощь понадобится.

И я позвонил Хозяину. Не без злорадства позвонил: придется поднимать ему чресла из шезлонга и скакать к нам со своих Калифорний. Хозяин отнесся спокойно, сказал, что завтра будет. Мужик быстрый, но завтра, понятно, его не будет; к понедельнику, хорошо бы. Стало полегче малость.

Потом поговорил с Карго. Я на них нажал, и нате — оказывается, сейчас в Питере Ваньку Лешего поставили, он и буянит, у всех дело стоит. Как будто сразу сказать нельзя было!.. Вот теперь жизнь действительно начала налаживаться, тут меня совсем отпустило: гора с плеч.

Хотя с Лешим покумекать надо, тут с кондачка не стоит. Да и надраться вдруг захотелось…

Махнул я рукой, обошел отделы со строгим видом, Белкину рыдающую не отпустил — как хочет, а чтобы отчет мне завтра был. Полозову поздравил с назначением, глаза у девки так и заблестели, далеко пойдет. Осадил малость: еще хоть раз опоздает… С охранником новым поговорил, если он мне опять на ночь кондиционеры выключит, пусть не обижается. Так он про инструкцию, и что завтра утром первым делом включит. Быдло тупое. Менять.

Волкова и «Форд» уже убрали, а Люсиновка, слава богу, еще ехала. Пока шел к машине, от земли так и пыхало. И тут она мне навстречу из-за башни к автобусу бежит, тощая эта, Вера с наколкой красно-синей. Остановился на минуту, стало интересно, я суеверный… Если уедет, то и пусть. Не уехала. Автобус из-под носа укатил.

Поплелся к ней. Господи! Солнце в затылок лупит! И ветерок такой… противный ветерок, душный… Тощая стояла на остановке, в зубах сигарета, и расстроенно рылась в сумочке.

— Гадюка, — сказал я про автобус и дал ей прикурить.

— Да, не подождал, — вздохнула она.

Про аварию, похоже, не знала. Хорошо. Скверная тема для знакомства — любовник издохший.

— А и пес с автобусом, все к лучшему. Давайте представимся. Вас, случайно знаю, Вера зовут, а я Роман. Вот этой лавчонкой, — я показал за спину, — рулю.

— А по отчеству? — спросила она.

— Детка, у меня был знакомый, — сказал я. — Давно еще, в семидесятых, физруком в школе работал. И признался однажды, что таки да, было у него пару раз с выпускницами. Но он навсегда зарекся.

— Почему?

— А они его по имени и отчеству называли. Вот ты смеешься, детка, а у человека травма психическая на всю жизнь и проблемы с бабами. Я с машиной, пошли, подвезу…

Короче, подвез, конечно, тощую Веру, я это умею. Она в Митино хотела, но я ее в Ясенево подвез, мне у себя привычнее. Покочевряжилась для виду, мол, не сегодня, мол, праздники у нее как раз, да мне-то чего? Есть, говорю, Вера, много способов — я тебя полюбил, я тебя и научу… Зря старался, все чисто. Нету там никаких наколок, и клянется, что не было никогда. Придумал усопший… Их бармен в забегаловке нашей познакомил; тощая Вера с барменом вместе училась, а Волков поболтать с ним любил, трепло.

Я про аварию рассказал, про мистику, посмеялись, ну и надрался, чего там, раз решил. С ней и надрался. Пустой человечишка Волков был, но дело кое-как делал, теперь замену ищи товарищу…

Выставил тощую Веру уже утром, денег, понятно, дал — «на дорогу», я это умею, да и спокойнее так. А сам еще чуток прикорнул.

Проспал в итоге до часу, на работу после обеда пришел. А в кабинете у меня, надо же, уже Хозяин сидит, как и не уезжал никуда. В шлепанцах на босу ногу, семейных с цветочками, майке нетрадиционной… Грузный, сутулый, печальный.

— Господин Мороз, — говорит, — не напомните, со скольких мы работаем? Знаете?

— Чего? — спрашиваю. — Чего-чего?

— Понимаю, — печально говорит. — Ты был на встрече. Важные переговоры. Но это был должен озвучить не я?

— Важнейшие, — сказал я, пожимая ему лапу. — Здравствуй, Хозяин! Как долетел?

— Привет, привет. Кряхтя долетел.

— Слушай, дай мне десять минут, а? Текучку кое-какую разгребу, и все обговорим. Лады?

— Зря мы в это дело полезли, — вздохнул Хозяин. — Там у попов испокон все схвачено. Не будет товару. Знаешь, какие у них черти на подхвате?

— Подвинутся, — проворчал я. — Хозяин, десять минут, всего десять!

— Я кушать очень хочу, — сказал Хозяин совсем уж грустно.

— Ну и отлично! У нас в доме кабачок открыли. Дешевка стеклянная, но кормят пока сносно. Ты иди, а я к тебе чуть погодя присоединюсь.

— Не заработайся только, — сказал Хозяин, поднимаясь. — Не перетрудись. Жду. Да, ты водителей проверил?

— Проверяю… Почему водителей? Водителя! Одного. — Я для убедительности показал палец.

— Таксиста тоже проверь, — буркнул Хозяин, выходя. — Понимаешь, я, если кого еще из наших молния убьет, тучи трясти стану. Мне не до шуток.

Я даже сплюнул от досады — и этот туда же! Сдает старик. Черти чужие мерещатся… Да я один сотни их чертей стою, а я не один у него! Съедят старика с такими настроениями, надо подумать, к кому перейти, если чего… сам тогда и съем. Но это не сейчас, это погодит.

Я сосредоточился и сел за письмо к Ваньке Лешему. Друг по оружию, так сказать, по кинжалу с плащом… Таких друзей, да в музей! Всегда он был туповат и сентиментален, потому и поднялся. Это хорошо. Только надо помягче ему, той Зимой скверно вышло, припомнит мне еще мальчиков кровавых… да и заломит втрое, гад.

Может быть, и впрямь дураки и дороги беды, но они меня не напрягают. Дураков доить надо, а по дорогам мой «Хаммер» уж проползет как-нибудь. Но вот как отцам нашим родным, благодетелям и кормильцам, так предложить, чтобы и не обидеть, и не переплачивать… Вот это — всем бедам беда!

Сделал, конечно, я это умею, но не за десять минут, все тридцать угробил. Теперь вечером надо быть готовым — его секретарша позвонит, после такого письма — точно позвонит!

Побежал к Хозяину хвастаться. Даже жара мне теперь нипочем: будет товар! У меня и покупатели расписаны — а там такие люди… хорошо все будет теперь!

Хозяин стоял на лесенке у входа в кафе. Рассматривал чек.

— Что, Михаил Потапович! — крикнул я ему весело. — Проверяешь, не обсчитали ли, часом, бедного человека? С каких это пор ты в чеки смотришь?

— С младенчества, — грустно сказал Хозяин. — Понимаешь, там у них мальчишка. Бармен, заодно и за кассира. Странный какой-то.

— Ахтунг? — спросил я, смеясь.

— Этого не скажу, не знаю. Понимаешь, я ему пятитысячную дал, он мне сдачу в книжечке. Я не посчитал, но, кажется, там пять бумажек было. Тысячных. Странно. И листик этот — тоже странный какой-то.

— Дай поглядеть. — Я отобрал у него листик.

На листике было написано:

СЧЕТ (ПОСЛЕДНИЙ)

И снизу нули, много нулей — и за греческий нули, и за мясо, и за морс, и даже скидка — нуль-нуль руб. нуль-нуль коп.

А вот тут я разозлился… до белых пятен в глазах, зубами заскрежетал, я это умею. Хозяин в сторону шагнул, почуял… Нельзя меня сердить! Опасно для жизни.

Бармен. Копперфильд сраный! Тварь. Сопля. Я тебе покажу мистику…

— Бери ключи, — прорычал я, протягивая Хозяину свои. — Медленно иди к машине, глядя по сторонам, садись и жди. Заведись и кондей вруби. У меня — дело!

Хозяин, умница, молча взял ключи, а я, через три ступеньки, зашагал в кабак. Внутри официанточка на пути попалась — так ее как ветром унесло.

— Стеллы, — приказал я бармену, с грохотом отшвырнув табуретку, мешавшую стать у стойки.

Оперся локтями, уставился на него. В упор.

Бармен, щенок щенком, тоже уставился на меня. Доброжелательно, с любопытством. То ли жизни не видел, то ли из динозавров. Из динозавров — это которым я голову уже откусил, а у них нервная система длинная, они еще не понимают, разговаривают, шутить пытаются, как равные себя ведут. Большая редкость.

Потом бармен взял кружку, повернул ручку крана и начал наливать пиво. И руки у него были щенячьи, тощие, в черненькой шерстке… Я расслабил мышцы и прикинул, как лучше прыгнуть через стойку, чтобы сразу кадык гаду разбить, я это умею. Чтобы пивные краны не задеть, их там пять штук было — три справа, два слева…

А вот это он понял — отшатнулся, кружку недолитую уронил — не разбилась, прогрохотала по кафелю:

— Вы что, вы что?!

Нет, даже не щенок… Мордочка со скошенным подбородком, кучерявенький, бакенбардики жиденькие, носик картошечкой… ножонки тощие, как у кузнечика, в джинсиках назад выгибаются. Козленок он был. И даже не козленок — козленыш.

— Мое пиво, — напомнил я.

Козленыш, глядя в пол, труся, взял другую кружку, подошел, открыл кран, и пиво тоненькой струйкой потекло по стеклу.

Слишком близко подошел.

Я поймал козленыша левой за загривок и притянул вплотную.

— Мальчик, — дохнул я нежно и страстно ему на ушко, я это умею. — Мальчик, если старичок, которому ты счетик клоунский сунул, ходит в тапочках и без охраны… он потому так ходит, мальчик, что от него другим охрана нужна. Скажи, мальчик с тоненькой шейкой, как ты думаешь: если я тебя к себе еще чуть притяну и в лобик ладошкой толкну, что будет?

— Какой счетик? — в панике проблеял козленыш; пиво переливалось у него через край, но он не замечал, короткие толстые пальчики-копытца тряслись. — Не знаю счетиков, что вы хотите…

Козленыш теперь был гадкий, потный от ужаса, вонючий, того гляди — обделается. А я наоборот — успокоился малость.

— Вот такой. — Я положил на стойку «последний» счет.

Козленыш близоруко сощурился, и тогда я пригнул его к стойке почти вплотную, с трудом удержавшись, чтобы не приложить прыщавым лбом.

Дал время проникнуться, а потом обхватил ладонью скошенную мордочку и толкнул, другой рукой приняв у него наполненную кружку. И кран текущий закрыл.

Козленыш заелозил на мокром кафельном полу, пуская кровавые пузыри разбитым носиком.

— Встать! — приказал я.

Козленыш встал, плача и хлюпая.

— Я человек простой, как видишь! — проорал я во всю глотку. — Суеверный! И если таксист, которого ты вызовешь, скажет, что его такси последнее, я сверну ему шею — я умею! — чтобы не ошибался! А сам уеду на другом! И если я увижу надпись «последняя» на бабе, с которой ты меня познакомишь! — тогда я сделаю так, что ни один мужик ее больше не захочет, а сам поимею следующую!.. и очень быстро, будь это хоть в пустыне! А когда я вижу счет, который ты дал Хозяину, — то либо ты его перебиваешь, либо я сам, сидя на твоем трупе!

Козленыш молчал. Козленыш проникся до селезенок, бздел сказать не то, нехорошо было козленышу.

— Быстро! — каркнул я.

Козленыш сгреб трясущимся копытцем счет со стойки и сделал на подгибающихся ножках два шага к кассе — та стояла тут же, в баре, совсем рядом.

— Вы не понимаете… — проблеял он. — Я ни в чем… я все могу…

— Заткнись, — приказал я. — И не забудь включить в счет и мое пиво.

А сам полез за мобилой. Найдя номер, ткнул кнопку, ну и припал к кружке, пока соединялось. На вчерашние дрожжи хорошо пошло, в семь глотков кружечка в меня ухнула… Подняли бы сегодня на мне бабки гаишники, да что-то последние годы тормозить стесняются.

Как раз и в мобиле ответили.

— Полковник, — распорядился я в трубку. — Возьми кого посмышленей и дуй ко мне. Надо. Денежку отработаешь, хорошую денежку!

И тут снаружи оглушительно грохнули выстрелы, судя по звуку — штуцер: тррах!.. тррах!..

Хозяин! Я было вскинулся, но…

Хозяин…

Тогда я просто склонил голову, прямо над выпитой кружкой.

На дне ее были выпуклые циферки «05». Вокруг них, полукружьями, слова — слово «ГОСТ» и слово «ПОСЛЕДНЯЯ».

— Еще одну, быстро! — гаркнул я козленышу, но от того толку было — как, сами понимаете…

Забился он на своем стульчике у кассы в угол, в кассовый аппарат не глядя копытцем тычет, лужа под ним натекает, хвост голый поджат, рожки крохотные черные — и те трясутся; только глазками красными на меня посверкивает. Правильно посверкивает, смерть свою видит…

Но смерть подождет минуту, смерти не к спеху…

— Черт!

Я швырнул в черта квакающей тревожно мобилой, а сам перегнулся через стойку, схватил другую кружку, без проклятой мистики на дне, и ребром ладони свернул рукоятку ближайшего пивного крана. Тугая черная струя хлынула из крана, я сунул кружку, пиво ударилось о дно и выплеснулось пеной. Тогда я наклонил кружку, и она мигом наполнилась…

Врете, врете! Я успею, всегда первым успевал, уж это-то я умею!

Я уже поднес кружку ко рту, я уже почувствовал на губах влагу — но щелкнуло, звонко треснула за спиной стеклянная стена кабака, мне обожгло щеку горячим, а кружку у рта разнесло вдребезги.

Только ручка в кулаке осталась — сжимаю ее, как лох.

И тогда я зарычал… нет, не зарычал. Даже не завыл.

Тогда — оказалось, что и это умею! — тогда я проскулил:

— Суукииии…

Дмитрий Лукин

Тюремщик

Солнечный коридор. Стеклянные, невероятно прочные стены и потолок. Белый, идеально гладкий мраморный пол. Огненные отблески, и ни одной тени.

Я иду медленно, чтобы как можно дольше побыть в царстве света, чтобы вдоволь налюбоваться восходящим солнцем и еще хотя бы минуту ни о чем не думать.

Светло-зеленая трава, ослепительно-красное солнце и небо, у самой земли розовое, чуть выше нежно-голубое, а еще выше ярко-синее. Никаких облаков. Даже здесь, в заповеднике, такой восход увидишь не каждый день. Просто мне сегодня везет. Я не спускаю глаз с этой живительной картины. Она необходима мне, как воздух, как последнее желание смертнику.

— Доброе утро, Константин Андреич! — Громовой бас охранника настигает меня ровно на середине коридора. Отвечать я не собираюсь, даже не смотрю в его сторону. Успеется. Сейчас для меня существуют только зеленая трава, красное солнце и разноцветное небо. Я упиваюсь естественными красками и светом. Только трава, солнце и небо.

Пока я не пройду коридор.

Я иду медленно, еще медленнее и… останавливаюсь. Первый раз за пять лет работы смотрителем я остановился в солнечном коридоре. Трава, солнце, небо. Небо, солнце, трава. Это чистой воды расточительство. Я знаю, что драгоценные мгновения уходят, что у меня есть время только до заката. Если не успею, мне отсюда не выбраться. Я все это знаю. И стою не двигаясь. Как зачарованный смотрю на солнце, впитывая тепло и свет. Интуиция? Иммунитет? И то и другое вместе? Я прикоснулся ладонями к стеклу. Убежало еще несколько минут. Ничего, догоним. Солнце, небо, трава…

Вот теперь можно идти. Последний взгляд на половинку огненного шара, заторможенный взмах рукой, глубокий вдох — и я продолжаю свой путь. До свидания, солнце. Или прощай?

— Доброе утро, Алексей, — запоздало отвечаю я и расписываюсь в журнале.

— Что-то вы сегодня рано. — Фраза, брошенная в никуда, сказанная только для того, чтобы сотрясти воздух и развеять скуку. Ему предстоит восемь или девять часов полного ничегонеделания, так почему бы не поболтать?! Он протягивает мне ключ и зевает, обнажая крепкие белые зубы, а потом вдруг пытается превратить широко открытый рот в очаровательную дружескую улыбку. Лучше бы не пытался.

Белоснежная рубашка с короткими рукавами, черные брюки. Никаких устрашающих нашивок, никакого оружия. Короткие русые волосы, доверчивое лицо.

Это хорошо, что у него нет оружия. Пока я справляюсь со своей работой, ему ничего не угрожает. Если же я ошибусь, то мне в принципе будет уже все равно, только вот умирать застреленным почему-то не хочется. Хочется жить.

А выставлять любопытных и выдавать мне ключ можно и без оружия.

— Мы с Ольгой вечером пойдем в ресторан, так что я и уйду пораньше. — Слова сами слетели с губ. Зачем? Чтобы развеселить охранника или это надо мне? Или я просто давно не был в ресторане?

— А-а, — понимающая довольная улыбка.

Что тут, спрашивается, смешного? Человек идет в ресторан со своей женой. Ну да ладно. Все это — ложь. Какой ресторан?! Мне бы просто выйти отсюда живым и здоровым. О большем я не мечтаю.

Изо всех сил сжимая в правой ладони холодный металлический ключ (здесь все по-старому), я быстро иду к неосвещенной лестнице. Догоняю нелепо истраченные минуты. Может быть, получится.

Мрак. Черные мраморные ступени. Я чувствую, как меняется мое лицо. Оно становится жестким и непроницаемым. Кожа твердеет, превращаясь в каменную маску. В такой маске не улыбнешься, даже рта не раскроешь. Зато удобно работать. Чувствую, как…

— Удачи, Константин Андреич! — Все тот же громовой бас. Я останавливаюсь, оглушенный и растерянный. Кожа на лице снова становится мягкой. Первый раз за пять лет работы смотрителем я остановился на черной лестнице. Две остановки за один день. Тревожный знак.

Охранник пожелал мне удачи. Значит, жди неприятностей. Что же он такое почувствовал? Что же произошло внизу, если даже охранник нервничает? «Удачи!», а ведь мы с ним потенциальные враги. Когда-нибудь, если я не справлюсь, то попытаюсь его убить. Это неизбежно. Может быть, даже сегодня. Мы оба это знаем. Что он пожелает мне тогда? Но сейчас голос искренний. «Удачи, Константин Андреич!»

— Спасибо, Алеша. Спасибо, — пробормотал я себе под нос и еще быстрее прежнего зашагал вниз, в кромешную тьму. — Только зачем ты это сделал? Неужели не знал?

Теперь придется работать без маски. На новую нет времени. Удружил охранник. Позаботился, нечего сказать.

Лестница закончилась. Дальше — узкий коридор. Двенадцать шагов до входа в хранилище. Окружающая тьма — такая же необходимая часть ритуала, как и солнечный коридор наверху. Только у нее совсем другое назначение. Она помогает сосредоточиться на работе, выбросить из головы все лишнее, спрятать поглубже самое ценное и… приготовиться к смерти. Каждое посещение хранилища может стать последним. Тьма ощутимо об этом напоминает. Обволакивает тебя и пробует на вкус. Не расслабляйся, мол, или зажую целиком.

(Я тетка прожорливая — не подавлюсь. Ты уверен, что хочешь ТУДА войти?)

Каждый раз нужно быть уверенным.

(Даже без маски?)

Я слушаю гулкие отзвуки собственных шагов. Ритмичные, как метроном. Тук, тук, тук…

Даже без маски.

Я уверен. Только все равно страшно.

Ну вот и пришли. Огромная, обитая черной кожей дверь. А за ней — параллельные миры, научные открытия, далекие звезды, маньяки и монстры, море крови и ужаса, торжество пороков, царство насилия, вечная тьма… А за ней — просто человеческие фантазии.

Я поворачиваю ключ, переступаю порог, нащупываю выключатель — и хранилище заливается ровным электрическим светом. Только после этого я закрываю дверь. И в то же мгновение чувствую, как 120 000 книг впиваются в меня своим взглядом.

Ощущение то еще. Особенно без маски.

— Доброе утро, — здороваюсь с книгами, но они, слава богу, молчат.

Пора начинать. Два часа я буду мыть шваброй пол (занятие, сбивающее любую спесь), а потом еще час протирать стеллажи от пыли…

Здесь нет окон. Эти книги не выносят дневного света. Они начинают рассыпаться. Выпадают и желтеют страницы, а переплет приходит в полную негодность.

Я не спешу. Мне нельзя суетиться. Влажная уборка требует сосредоточенности и особого настроя. Все должно быть сделано на совесть. И я стараюсь, как могу: не пропускаю ни одного квадратного сантиметра серых мраморных плит, часто меняю воду в ведре, долго полощу тряпку, туго ее отжимаю, когда вытираю вымытый участок… Я очень хорошо осознаю всю важность своего занятия. Я люблю свою работу…

Старики-смотрители (редкие везунчики) рассказывали, будто не всегда книги служили клетками для людских пороков, будто существовали когда-то и светлые книги, которые не рассыпались от солнечных лучей. Ни доказать, ни опровергнуть эти легенды уже нельзя. Я не видел светлых книг, зато я твердо знаю, что даже самая порочная человеческая фантазия так и останется фантазией, если ее вовремя заключить в книгу. Правда, есть множество условий… Хотя бы раз в год книгу надо брать в руки, а в течение остального времени она должна ощущать человеческую заботу и внимание. Она должна чувствовать себя востребованной. Любые обнаруженные повреждения надо устранять тотчас же. У каждой книги может быть только один смотритель. Разумеется, эти книги нельзя читать. И это лишь некоторые из условий. Но если нарушить хотя бы одно, то клетка сломается, а освободившаяся фантазия влезет кому-нибудь в голову и воплотится в жизнь. Таким бедолагой может оказаться кто угодно: сам смотритель, допустивший роковую ошибку, человек, находившийся ближе всех к хранилищу, любой другой. Фантазия сама выбирает своего исполнителя, но чаще всего им становится смотритель. Его судьба предрешена в девяти из десяти случаев. Наш брат редко доживает до пенсии. То ли бумага — слишком ненадежная клетка, то ли человек — слишком ненадежный смотритель.

Наконец-то с уборкой покончено.

Десять рядов стеллажей, по 12 000 книг в каждом вопросительно уставились на меня. Я невольно вздрагиваю и направляюсь к западной стене хранилища. Постепенно тупая боль разливается по затылку.

Эта неделя должна стать самой сложной. Вчера я пролистал и подклеил последнюю книгу на полке с надписью «ИЗВРАЩЕНИЯ». Сейчас прямо перед моими глазами расплывается надпись «УБИЙСТВО».

Я аккуратно беру с полки первую книгу. По спине пробежал холодок, и только. Руки не дрожат. Значит, пока все нормально.

Твердый переплет. На черной кожаной обложке кровавыми буквами выведено:

КАК УБИВАТЬ, НАСЛАЖДАЯСЬ

руководство для начинающих

• может освоить даже ребенок!

• самое полное издание!

• советы профессионалов!

• пошаговые инструкции!

• психологическая подготовка!

• удовольствие гарантируем!

Я смотрю год издания, читаю оглавление и бережно ставлю книгу на место. Для нее достаточно. Она хорошо себя чувствует. Переходим к следующей…

Я люблю свои книги. Я дал клятву защищать их ценой собственной жизни. Бумага не виновата. Можно ненавидеть зло, но нельзя ненавидеть клетку, сдерживающую это зло, мешающую ему броситься на людей.

Я люблю книги и ненавижу человеческую фантазию. Если бы не старая добрая бумага, то планета Земля давно бы превратилась в космическую пыль. Теперь не нужны бомбы и новое оружие: чтобы уничтожить планету, достаточно сжечь хотя бы одно хранилище. Но должно обойтись: эта фантазия уже поймана.

Все-таки случилось.

Никакое везение не может длиться вечно.

Пятьдесят первая книга. «Ритуальные убийства». Я пролистал ее, положил на полку и сразу же почувствовал, как утихает боль в висках. Значит, я что-то пропустил. Снова беру «Ритуальные убийства». Боль сразу усиливается. Дрожащими руками перелистываю страницы. Вот оно! Чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.

Ржавчина!!!

Что же там за фантазия, если она сжигает книгу?!

Я со всех ног бегу к письменному столу. Подкладываю под зараженную страницу чистый лист, чтобы ржавчина не перешла дальше, срываю чехол с машинки и начинаю перепечатывать текст.

Последнее слово верхней строки уже не видно. Нет… все-таки видно! Еле-еле.

Ржавчина съедает страницу сверху и снизу одновременно. Бока не тронуты.

Начинается гонка. Только я перепечатываю строку, как она исчезает. Строка сверху. Строка снизу. Сверху. Снизу. Пока мне удается не вникать в смысл. Иммунитет работает на пределе. Руки не дрожат. В голове — удивительная ясность.

Крайние абзацы уже съедены. Два желтых неровных края приближаются к середине. Приближаются быстро. Слишком быстро.

Я не успеваю. Пальцы строчат по клавишам, но хищные желтые клыки вот-вот сомкнутся, поглотив последний оставшийся абзац.

Впиваюсь глазами в уцелевшие строки и прекращаю печатать. Ржавчина останавливается. Стоит мне только отвести взгляд или прикоснуться к машинке, как абзац исчезнет. Мне придется не просто читать, а заучивать текст наизусть. Если после этого я успею его напечатать, то все обойдется. Но я могу и не успеть. Я могу забыть про текст и задуматься совершенно о другом.

Активированная фантазия способна на многое. Хватит ли ей короткого мига свободы, чтобы найти своего исполнителя? Скорее всего да. Я еще не встречал такой агрессии. Бедный Алешка. Но другого выхода у меня нет.

Я читаю злополучный абзац. Внимательно, запоминая каждый знак препинания. Резко поворачиваюсь к машинке и печатаю, печатаю, печатаю…

Даже не глядя на страницу, я знаю, что абзац исчез.

Боевой нож — волнистое лезвие, полуторная заточка, кровосток. Странно все это… Как будто из другой книги. Почему не ритуальный кинжал?

Две строки. Я должен успеть…

Нож угрожающе блеснул и нырнул к моей шее. Кожей чувствую холодный металл. Алая кровь стекает по лезвию и льется на пол. Голова кружится, в глазах все плывет. Ничего, это мы уже проходили, а чтобы печатать, мне глаза не нужны…

Одна строка…

Ольга. Золотистые волосы спадают на плечи. Тонкая, длинная шея. Нож летит именно туда. Пусть. Это не страшно. У нее защита лучше моей. Она слишком добрая, слишком светлая, слишком яркая личность. А я таким быть не могу. Не имею права. Эти книги не выносят света. Но за Ольгу я спокоен. Ни одна даже самая агрессивная фантазия не станет ломиться в ее голову. Теоретически неприкасаемых нет. Любую волю можно сломить, любое сознание — затуманить, любую душу — испачкать (хотя насчет последнего терзают меня смутные сомнения). Вопрос только во времени. Один «ломается» за секунду, другой — через несколько минут или часов, третий сможет продержаться неделю. Чтобы «обработать» Ольгу, понадобится не один год (уж я-то знаю свою жену!). А вот времени у активированной фантазии очень мало. Каждую секунду ее могут поймать и опять заточить в клетку.

Словно прочитав мои мысли, нож устремляется к входной двери. Алешка! Текст вылетает у меня из головы, но пальцы все еще бьют по клавишам. Активированная фантазия. Беззащитный охранник. Все ясно как дважды два…

У самой двери нож падает на пол и растворяется в воздухе. Я смотрю на машинку. Успел. Опять иммунитет. Тютелька в тютельку.

Холод. На мгновение темнеет в глазах — месть пойманной фантазии. Руки дрожат от холода, но ждать я не могу. Меняю лист в машинке, настраиваю ее под формат книги и печатаю строки в правильном порядке. Потом вклеиваю готовый текст на место исчезнувшей страницы, обрезаю лишние поля, вынимаю лист-подложку — и готово. Получилось очень аккуратно. Все использованные листы кладу в печку и поджигаю. Они сгорают за несколько секунд. Синим пламенем.

Беру книгу и возвращаюсь к рабочей полке. Руки все еще дрожат.

Пол заливается кровью. Она доходит мне до колен и мешает идти. В нос бьет запомнившийся навсегда запах. Но это видение не активировано. Просто очередная месть обидевшейся фантазии.

Ничего. Пройдем.

Руки уже не дрожат, и не холодно.

(119-я книга.) Нож — это глупость. Лучше яд. Подсыпать охраннику, и никто не узнает, даже следов не… Ольга!..

(181-я книга.) Острая бритва слетела с обложки и полоснула меня по обеим рукам. Боль жуткая. Главное — не выронить книгу. Боль, кровь и бритва исчезают…

(233-я книга.) На руках у меня — противная зеленая слизь, в ушах — предсмертные крики детей. Нестерпимая боль во лбу…

(320-я книга.) Мохнатые черные пауки ползают по моим рукам, больно кусают, оставляя кровавые следы, и заползают под рукав…

(323-я книга.) Порвана 121-я страница. Подклеиваю.

(340-я книга.) Мне нечем дышать. Вокруг — черная зловонная жидкость. Я задыхаюсь. Жидкость поднимается и накрывает меня с головой. Аккуратно ставлю книгу на место.

(351-я книга.) Моя одежда пылает. Огонь обжигает руки, но на книгу не переходит…

(379-я книга.) Слуховые галлюцинации. Громкий, оглушающий смех раздается в правом ухе…

(381-я книга.) Живое видение. Очаровательная, почти обнаженная девушка. Я даже не думаю отвлекаться (Ольга намного красивее). Прямо на глазах девушка превращается в злобную старуху. Потом бросается на меня и прокусывает правое предплечье. Я вздрагиваю от боли и еще крепче сжимаю книгу. Старуха с клыками вампира растворяется в воздухе.

Видения исчезают. Тусклый электрический свет и серый мрамор. Стеллажи слегка покачиваются. Это уже не видение, а предобморочное состояние.

Просматриваю последнюю книгу. Внимательно, чтобы не попасть в ловушку. Но нет, все нормально. Кладу книгу на место. Пора уходить.

Вот только, где дверь? Ага. Затылок, лоб, виски… Голова горит и раскалывается. Шатаясь, я иду к выходу.

Все вокруг желтеет и покрывается фиолетовыми бликами.

Мне не дойти. Эти книги меня переиграли. Они вытянули из меня весь свет. Я останусь здесь, и они набьются мне в голову, на этот раз не защищенную даже легкой маской… Я проиграл. Даже иммунитет не спас. Все плывет…

А как же ресторан? Что — вообще теперь никогда не сходим? Обломчик, выходит? Я ведь обещал… охраннику. Нехорошо получается! А как же Ольга? Такая красавица — и трюфели не попробует?

Стеллажи остановились.

Ха-ха! Попались?

Я бегу к двери. А может, иду. А может, ползу… Уже не важно. На один короткий миг все прояснилось, а теперь опять желтеет. Фиолетовые блики.

Я хватаюсь за ручку двери, пытаясь встать.

— До свидания, — шепчу книгам, нащупываю выключатель и, теряя сознание, вываливаюсь за дверь.

Слышу щелчок замка.

Иммунитет.

Мозг не отдавал команды захлопнуть дверь.

Мозг отключился.

Тупая боль в правой скуле. Холод черного мрамора. Я лежу на полу. Голова по-прежнему засыпана раскаленным углем. Я ушел оттуда, но встать нет сил. Полное изнеможение. Я даже не могу крикнуть.

Чуть-чуть не хватило солнца.

Слишком много агрессии.

Тьма. Снова холодный пол. Я еще жив? Ольга… Чьи-то руки отнимают меня у черного пола и куда-то несут. Лестница. Проблески света. Тьма. Чувствую тепло. Тьма уходит. Открываю глаза и вижу настоящее багровое солнце, наполовину скрывшееся за горизонтом. Я лежу и… Лежу?

Осматриваюсь. Я в солнечном коридоре. Алексей держит меня на руках, как ребенка.

— Все нормально. — Голос сиплый и почти неслышный. Кажется, стоять я уже могу. Багровое солнце выжигает из меня тьму. Боль в голове утихает.

Алексей спустился в черный коридор. Это запрещено правилами. А если бы я заразился и ждал его там? Впрочем, кричать что-либо в спину смотрителю тоже запрещено. Голова отказывается соображать. Главное, что я жив и работа выполнена. На сегодня. Завтра должно быть легче.

— Спасибо, Алеша. — Вот и все, что я мог сказать. Он спас мне жизнь, а я хотел его убить. Вернее, не я, но какая разница?!

— Константин Андреич, вас проводить? — В голосе беспокойство и неподдельное восхищение.

— Нет, спасибо. Я уже в норме. Держи ключ…

Солнечный коридор. Ольга. Больше ни о чем не могу думать. Завтра, все завтра. Солнце. Я дождусь, когда оно скроется за горизонтом, и пойду домой.

Николай Немытов

Планета мартышек

Здесь тысячи лет в заточенье кошмара

Текла эта жизнь — ни на что не похожа…

Валерий Гаевский. Из цикла «Миры доверия»

Жизнь полна сюрпризов…

Черта с два! Мы просто не знаем жизнь, и потому любые передряги кажутся капризами Фортуны. Мы брошены в пространство и время с щепотью знаний и понятий, доставшихся по наследству, а дальше — как карта ляжет. Изначально первое же столкновение с окружающим миром порождает острое желание возводить стены: вокруг себя, вокруг селения, вокруг города с единственной целью — хоть как-то защититься от неведомого, лежащего за гранями нашего понимания. Тщетно.

Большинство событий не в состоянии предвидеть даже самый удачливый оракул. Смысл пророчеств, придуманных им в горячечном бреду, вряд ли понятен самому пророку. Но мы верим его словам, ибо, ежесекундно окунаясь в пучину будущего, мы должны иметь уверенность, что все мечты сбудутся, все замыслы исполнятся, все враги слезно раскаются.

Феликс смотрит на меня своим насмешливым взглядом, скрестив руки на груди. Вот он — Верховный Оракул! И удачливый соперник. Министерская комиссия свернула мою работу и все силы отдала на его проект.

Повезло тебе, кудрявый! Подсуетился, родимый, подмазал, где скрипело. Теперь я пилот, а ты — руководитель.

— Ты дурак! — кричала Ритка, взмахивая руками, кидая мне в лицо обвинения. — Ты должен бороться!

Храброе сердце! Думаете, она переживала за меня или за дело? Ритка просто боится перемен. Ей не хочется уходить из нашей маленькой лаборатории, где на двадцати квадратах обитало три человека, двое из которых — мужчины, безнадежно влюбленные в нее (так она полагала) Разбитые мечты женщины — что может быть трагичнее?

А я оказался невлюбленным в худую брюнетку с наушниками плеера в ушах, близоруко щурящуюся на шкалы приборов. И к закрытию был готов: куда ни пойду — непременно встречу сладкую парочку: проверяющий, а рядом услужливый Феликс. В пилоты пошел просто так. Настроение было такое, что пошел бы и в дворники, но стало интересно: чем же таким конкретно занимается Оракул. Был твердо уверен, что до практических испытаний не дойдет. Гордыня обиженного человека! Установка у Феликса заработала, пошли результаты. Как когда-то говаривала моя бабушка: на обиженных воду возят. Это точно!

Что теперь? Теперь я шагаю плечом к плечу со Стеном Стрелком, почти позабыв за эти полтора года лицо руководителя проекта. Помню руки, белые руки с синими жилками. Еще ладонь в прощальном жесте и слова, красивые фразы, умные выводы, схемы Вселенной на доске мелом. Больше ничего. Параллельный мир выбил всю дурь, заставил существовать в нем, принудил играть по своим правилам. А Феликс… Просчитался Феликс.

— Относительно нашего мира существует бесконечное количество параллельных миров. — Он начинал лекции без вступления. Правильно — суси-пуси ни к чему. Мы взрослые грамотные мужики (за Феликса, впрочем, не ручаюсь), мы понимаем: процент того, что я не вернусь, — бесконечно велик. Отцы-академики говорят дипломатично: процент возвращения невелик, но сделают все возможное. Новая система контроля, аварийные блоки питания и т. д. — все так же абстрактно, как белые линии на доске. — Это осевая. Это, — еще пара линий, параллелей, — угасающие вероятности. То есть: чем дальше мир расположен от оси — мира нашего — тем больше изменений в нем накапливается, тем больше он отличается от нашей реальности. Тем сильнее угасает наша реальность.

Ты даже не представляешь, как сильно угасает, мой дорогой друг! Даже не представляешь!

Пример — аудитория, в которой мы находимся. — Его бледные пальцы указывают на стены. — Если это ось реальности, то, допустим, в соседнем мире из нее будет извлечен стол. В следующей реальности с ним исчезнет стул. В следующей появятся другие предметы мебели…

— В следующей исчезнет зануда в халате.

Феликс смеется, кивая головой.

— Точно! Точно! Или пилот замещается роботом!

А вот это вряд ли. Вам нужен и пилот, и не дурак, и физически закаленный человек — один в трех лицах. Случись нестандарт — роботу не выкрутиться. А, правда! Если бы Стену свалился на голову робот? Вот потеха!

Здесь нет роботов — здесь каждый робот! Механический разведчик, напичканный совершеннейшей электроникой, скорее всего, не протянул бы и суток. Я сам еле выжил. Прививки, которые мне сделали перед стартом, не спасли, да и не могли бы спасти. Те биоцепочки, которые мы называем вирусами — детская шалость перед нанотехникой, которая присутствует в здешней пыли. Меня спас Стен, а поскольку я до гробовой крышки застрял в этом мире, то жизнь моя принадлежит Стрелку до конца дней.

Лавина огня появилась из-за поворота — скулмы-факельщики, охотники за черепами. Самое нищее, самое агрессивное племя, в котором правит сила.

Мы замираем, осторожно пятимся назад. Малейший шум может стоить головы, а наши головы на рынке стоят немало. Добыть череп «старого» — для скулма удача или смерть от рук своих товарищей. За сутки, проведенные в тус-баре «Небеса», факельщик готов сражаться со всей кодлой. По правилам стаи добытый череп принадлежит вождю, и он назначает тусовщика, но любой из факельщиков может выступить против решения, вызвав старшего на поединок. Иногда вождь гибнет в драке, а потерявшее голову (в буквальном смысле) племя начинает качать права — каждый за себя.

В узком грязном переулочке поднимаем канализационный люк.

За те полтора года, что прошли с момента нашей встречи, Стрелок многому меня научил. Однако тридцатипятилетний мужчина уступает в скорости семнадцатилетнему худосочному пареньку — хоть в доску расшибись! Стен в нетерпении топчется в зловонной жиже, а я еще спускаюсь, еще срастается костюм, исчезает шнуровка на ботинках, маска закрывает лицо. Медведь, одним словом! Сильный физически мужик, метко стреляющий из любого положения, но для такой жизни неповоротливый медлительный медведь.

Быстрее, быстрее. Еще быстрее. Скулмы имеют отличное охотничье чутье. В заброшенных домах от них практически не спрятаться. Только на помойках или в канализации, где вонь скрывает любой запах, есть неплохой шанс избежать встречи с дозором факельщиков, если они не поленятся прочесать свалку или погрузиться в стоки, как мы со Стеном. А скулмы никогда не ленятся. Сильна тяга «Небес»!

О-о! Знали бы пророки и оракулы, бросившие меня на произвол науки, куда занесет их подопытного — первого параллелонавта — каприз академической Фортуны!

Прозвище придумал Феликс. Он был мастер придумывать клички. Перед пробным запуском представитель министерства, тщательно прячущий под халатом военную выправку, заметил:

— Странно называть испытателя пилотом. Установка стационарна, никуда не взлетит и не двинется с места.

— Назовем его «параллелонавт» — человек, погружающийся в глубины параллельных миров, — торжественно произнес Феликс, лукаво улыбаясь мне. — Что скажешь, Володя?

— Еще можно Белкой или Стрелкой, чтобы сохранить секретность, — ответил я.

С чего вдруг меня пробило сегодня на воспоминания? Чуть не наткнулся на спину напарника.

— Не спи, — буркнул Стен. Его карие с желтизной глаза строго смотрят на меня сквозь очки маски.

— Мечтаю, — уточнил я. — На «Небеса» идем все-таки.

— Идем работать, не развлекаться.

Верно. Даже говорить вслух страшно, что поручил нам совершить некто Инкогнито. Мистер Тень! Супермен непревзойденный! Всех его кличек не перечесть. Он умен, хитер, доволен собой… Тьфу! Гриня, блин, неуловимый мститель. Ку-ку, Гриня! Обычный молодой хакер, более удачливый, чем все остальные. Интересно, сколько ему от рождения? Может, лет пять. А что! Вполне взрослый игрунец, игральщик, игрунок, чтоб его черти забрали! Родителям лет по двенадцать-тринадцать было, когда они его зачали. Наверняка сынок уже объявил их «старыми» и продал черепа за какое-нибудь новое «железо». До сих пор не могу привыкнуть своими взрослыми мозгами к этому бардаку. Стрелок ругается, а я ничего не могу поделать. Потому что я старый для этого мира, хотя терпеть не могу, когда меня называют «старым» — подобие смертного приговора.

Очередной колодец. Люк с отверстием по центру. Стен выращивает из указательного пальца видеоус, ладонь превращается в экран. Осматриваем окрестности, чтобы не нарваться на скулмов или «клоаку».

Человек-робот, киборг, или как там еще назвать. Я сам — такое же биожелезо. В каждой клетке организма сидит «триада» — три наноробота, взаимно дополняющие друг друга. Первый поддерживает мой организм в порядке, второй — нечто вроде носителя программного обеспечения, третий — обеспечивает гармоничное сосуществование двух первых. Впрочем, я постоянно путаюсь в этих трех соснах.

— Чего там?

— Пара головастиков ширяются, — отвечает Стрелок.

Вот еще одни выродки. У малолетних родителей стали все чаще рождаться рахитики. На тщедушном теле лобастая голова с большими глазами, поэтому иногда скулмы мочат их втихую и продают черепа, как черепа «старых». В последнее время прошел слух, что из-за этого факельщики разделились на «натуралов» и «кидал». Первые бьют вторых за продажу черепов головастиков, а вторые совсем из берегов вышли — охотятся на натуралов всеми доступными средствами, объявив их «старыми пердунами».

Злое время — злые дети. И я злой.

Одним рывком выныриваю из люка, чтобы успеть за Стеном, а тот уже шмонает головастиков.

Да ни хрена у них нет! Достали где-то дешевой «дури», ввели обычным шприцом. Вон даже не выкинули, припрятали для следующего раза. Посадят всю систему к чертовой матери или эвинир подцепят. Тогда не только компу конец, но и весь организм вразнос пойдет: эвинир — энергоинформационный вирус — перепортит файлы оперативной системы, перенаправит энергетические потоки организма, и никто не знает, чем это может кончиться для зараженного. Симптомы и исход у каждого свой. На собственной шкуре испытал, когда, еще не имеющий программы иммунитета, вдохнул здешнего воздуха, насыщенного всякой нановсячиной. Из таких лохов, как эти головастики, и появляется «клоака» — локальный очаг болезни, который запросто может напасть на зазевавшегося прохожего и втянуть его в процесс разложения. «Клоака» — это та же банда, но разум у нее коллективный, главаря нет. Иногда сожрет двоих-троих и зачахнет, иногда целый квартал поглотит.

Стрелок упертый, дотошный. Он все проверит, перешерстит — вдруг программочка или файлик нужный у головоногого затесался.

— Их лучше погасить, — советую я.

Стрелок одобрительно кивает: двумя пальцами прикасается к глазам головастиков, и те на сутки впадают в кому. Кто знает, почему на нашем пути появились эти выродки? Ломанемся мы по адресу, а там уже охрана рукоплещет — вся работа насмарку.

Дверь обита старым ржавым железом. Противно скрипит, откликаясь в скулах зубной болью. Тускло освещенный коридор залит испражнениями человеческой жизнедеятельности. Некоторые лужи фосфоресцируют или шевелятся, реагируя на движение. Вот тебе и «клоака»! Не поминай к ночи!

Стен идет уверенно, не обращая внимания на всю эту дрянь. Я плетусь следом, вдыхая ароматизатор и стараясь как можно меньше смотреть под ноги. Некоторые лужи когда-то были людьми, потому норовят уцепиться за лодыжки, либо моля о помощи, либо лепеча угрозы. Отбросы общества в прямом смысле слова. Стрелок называет коридор чистилищем. Слишком громко. Свалище, помоище, грязище!

На самом деле это черный ход тус-бара «Небеса». Здесь спасаются бегством ловцы удачи, любители кайфа, двинувшиеся ролевики. Кому-то удается уйти, кто-то застревает навсегда, кого-то пристреливают, кто-то накладывает на себя руки сам, иных пожирает эвинир, пока они плетутся по коридору. В названии бара есть доля иронии: побывав здесь, ты непременно отправляешься на тот свет, на небеса, и для очень немногих спасительный свет в конце тоннеля — та дверь, обитая ржавым железом.

Многим из отбросов наверняка помогла охрана «Небес». Задолжал, лего-кровь качнули — пиши пропало! Если без обычной крови просто сдохнешь, то без лего будешь гнить вот таким фосфоресцирующим отбросом. В теле останутся некоторые программы и обрывки глюкнутой системы, которые будут поддерживать жизнь в свихнувшемся организме, но от человека ничего не останется. Что делает кровь? Разносит кислород и питательные вещества по организму. А лего? Соединяет, грубо говоря, все системы твоего компа в единое целое.

Я едва не свалился до состояния отброса. Стен перелил кровь, составил индивидуальное лего на основе моего ДНК, чтобы не было отторжения, создал иммунитет. Потому, глядя на головастиков, их можно только пожалеть: шприцом вводить программу недельного балдежа, пусть даже самую продвинутую, — прямой путь к сумасшествию. Сначала будет, конечно, классно, пока не начнется борьба крови с посторонней программой. А тогда… Мне довелось однажды видеть девчонку, грызущую себе вены.

Лего-кровь, как я уже говорил, создает в человеческом организме персональный компьютер, который, кроме своих электронных функций, способен исцелять и поддерживать этот организм, одевать и обувать его, помогает усваивать любые виды энергии. Главное — на все функции иметь программу — дозу запрограммированных определенным образом нанороботов, настроенных на твою ДНК.

Привыкал я ко всему этому очень тяжело. Несколько месяцев страдал фантомными болями, делал ошибки в пользовании, пару раз едва не глюкнул всю систему. Да и сейчас не чувствую себя суперменом. То, что Стен делает походя, мне приходится делать несколько секунд — непозволительное количество времени в этом мире. Вот хотя бы одежда. Она тоже создана компом из волосяного покрова тела. Программа стимулирует рост волос, перестраивает их структуру — и готова одежда, меняющая свои функциональные возможности по желанию хозяина. Как, например, сейчас: включаем систему прозрачности и дальше продвигаемся по стенам.

В чистилище могут встретиться охранные программы или еще соображающие более-менее живые неудачники, и надо быть очень аккуратным, особенно когда до входа остается метров сто. Вход для нас. Для клиентов «Небес» это выход. Как раз сейчас он открывается. Мы еще далековато, поэтому затаиваемся: я на левой стене, Стен — на правой.

Похоже, паренек загулял хорошо.

— Не трогайттттьььееее мняяаааа! Ййааа оотгрыааайууусь!

Фигура плывет, ноги не держат, руки скользят по стенам.

Игроки никогда не останавливаются, пока в конце концов не используют последний шанс — ставят на кон свою лего-кровь. Или покупают программку из тех, что вводятся шприцами. Торговец уверяет: программа дает стопроцентный выигрыш и растворяется через сутки. Да, за сутки ничего страшного не произойдет. Но можно нарваться на пират-программу, нарваться на охранную систему, которая чует «блеф-код» за версту, или просто увлечься, подобно Золушке на балу, забыв про обновление.

Парень студенистой массой плюхается на пол, пытается ползти назад, однако дверь за ним давно закрылась, и стучать в нее бесполезно. Да и нечем ему стучать.

Два прозрачных таракана подползают к несчастному.

— Вот и наш пропуск на небеса, — тихонько шепчет «говорилка» в моем ухе голосом Стрелка.

— Типун тебе на язык, — шепчу в ответ.

Стен осторожно подползает к самому полу и вводит хитрый состав в зелено-желтое желе, которое еще недавно было человеком. Алхимик!

Когда дверь открывается в очередной раз, парнишка с криком негодования бросается на охрану. Происходит замешательство, потасовка. Из рук «церберов» не просто выпутаться, даже если ты десять раз пудинг. Но благодаря Стену паренек на короткое время приобретает плоть. Внезапность — знамя победы! Свалка, дикий ор, вспышки деструкторов — от их воздействия лего-кровь образует тромбы. Тромбик — в сердце, и конец. Впрочем, мы уже далеко от выхода в чистилище.

Чипсы со вкусом ананаса, мяты и корицы. Какая гадость! Коктейль «амброзия». При всей своей продвинутости они безнадежные тупицы! Боги амброзию ели, а пили они нектар! Эх, расходиться бы от трех-четырех стаканчиков да спустить штаны, кому под руку попадет, да всыпать. Игры у них те же, что и в нашем мире. Вон толпа с ослиными ушами на своей виртсцене мочит катанами косорылых. Продолжение закольцованной когда-то эпопеи Средиземья. Дальше игральные столы Вегаса. Бессмертный рок-н-ролльщик, сверкая люрексом, дергает ножкой. Девочки визжат, мечут трусики в кумира.

Космические корабли проносятся по просторам Вселенной, и Мироздание содрогается от рева гиперпупердвигателей. Зеленый остроухий мечется по стенам бункера, сокрушая лазерным фонариком очередного графа, сидха или еще какого-нибудь темного.

А некоторые просто оттягиваются под музычку без всяких заморочек, как я, например. Сижу, глазею на девчонку за соседним столиком.

Она просто поражает мое воображение: под горящей солнечным светом кожей с нежным перезвоном переливаются изумруды, рубины, сапфиры. Глаза излучают бирюзовое сияние, рыжие волосы — пламенеющий костер, а тело покрыто золотой сетью от шеи до пят. При взгляде на эту сеть возникает ощущение глубины, начинает слегка кружиться голова, чувствуешь, как постепенно погружаешься в мерцающую бездну.

— Что-то ищешь? — Мой очарованный взгляд не остался незамеченным.

— Любовь, — отвечаю, заполняя ее опустевший бокал. — Я знаю — это твое имя.

Она смеется:

— Какой отстой! Ты откуда свалился, дауни?

Называется, приударил за малолеткой. Да и раньше, собственно, не умел ухаживать. То учеба, то аспирантура, то лаборатория. Говорила мама — учись, сынок! Выучился, послушался. Знала бы мама, куда приводят знания.

Зеленый кафтан, расшитый пурпурными нитками, меняю на рубище скулма.

— Кого ты, крошка, назвала дауни? — интересуюсь, прищурив один глаз. Девочка напряглась. — A-а! Наверное, вон того клоуна с острыми ушами и луком за спиной, — подсказываю ей.

Владычица каменьев нервно улыбается, бросая беспокойные взгляды то на меня, то на «толкнутого» эльфа. Ушастый за соседним столиком достает из-за спины катану. Откуда у эльфов катаны? Была бы программа «воздействие», приделал бы дурачку крылышки, осыпал светящейся пыльцой — и порхай, голубок, настоящим эльфом. Только скулму, которого сейчас я играю, никогда не купить такую программу, да и ни к чему она факельщику. Оторваться, нажраться и девочку заграбастать — предел мечтаний. А скулм с дорогой программой выглядит более чем подозрительно.

Цыкаю сквозь щербину в зубах, извлекаю из своей сумы свежий череп «старого». Изображаю самую добродушную улыбку, на которую способна моя покрытая шрамами физиономия.

«Валюту» видят все, и за нее я могу заказать все, что сердцу мило. Даже этого остроухого. Если захочу, сородичи сольют из его тела лего-кровь и принесут мне в черепе как коктейль. За черепами для этого и охотятся, чтобы делать из них чаши. Фишка, блин, у них такая. Уроды! Если ты пьешь из черепа, значит, ты крут, ты человек, ты решил проблему со «старыми», вышел из-под их контроля на свободу. Сначала было именно так — дети убивали родителей во времена «подростковых бунтов». Теперь обычай — пить из черепа «старого», и уже не важно, где ты его раздобыл.

— Лучше давай хлебнем «амброзии», — предлагает девчонка, тренькая камешками под кожей.

— За удачу скулма! — рявкаю я на весь зал, как бывалый убийца «старых».

Выбрасываю трубочку и пью залпом до дна. Моя соблазнительница только чуть пригубила, внимательно следит поверх края своей чаши. Выхлебав пойло, хватаю ее за шею, припадаю к желтым пылающим губам. Горячая колючая волна врывается в глотку, двигается по пищеводу, растекается по телу. Больно! Но надо терпеть. Стену в тылу врага под личиной охранника сейчас не лучше.

Ее губы срастаются с моими. Со стороны это выглядит страстным поцелуем и длится около минуты. На самом деле под моей черепушкой…

— Система безопасности «Небес»! Вы раскрыты!

Она предстает пред моим аватаром в облегающем костюмчике с пистолетом в руках и с ослиными ушами — эльфийка-киллер. Чего же все так одинаково?

Стою перед ней в майке и семейных трусах, в руках газета — почему бы не поиздеваться.

— А что, собственно, произошло?

— Вы внесли на территорию «Небес» неразрешенное программное обеспечение! Срочно откройте файлы для допуска системы безопасности!

— Это частная собственность! Я возражаю! — Мне надо тянуть время до условного сигнала.

— Остановитесь! Ни шагу назад, или я вынуждена буду деструктировать вашу лего-кровь!

Страшно! Просто очень! Срываюсь и бегу. Точнее сказать, мой аватар двигается по оси оперативной системы, на которую нанизаны программы компа, следом гонится аватар системы безопасности. Конечно, она не стреляет — система ей абсолютно незнакомая, неизвестна ее реакция на парализующие вирусы-снаряды. Умная безопасность! Мы тоже не лаптем щи, однако…

Систему разработал Стрелок самостоятельно еще до моего появления в этом мире. Называется она «пирамида» — «pyramid» — и создана по образцу детской игрушки-пирамидки — на ось надеваются колесики одно за другим. Это тебе не «винда», о которой тут слыхом не слыхивали: в одном окошечке открывается еще одно окошечко и т. д. Не родился тут Билли Гейтс, а возможно, малолетки ухлопали его раньше времени. В «пирамиде» двигаешься по осевой и выбираешь необходимую программу, или программы двигаются к «вершине» по твоему требованию. Прошлой ночью Стен немного усовершенствовал оперативку специально для борьбы с вирусами.

Аватар безопасности, увлекшись погоней, не заметил, как осевая вдруг круто пошла вверх. Я с разбега нырнул в прозрачную стенку, оставив преследователя в «мертвой петле» — скрученный в «бублик» отрезок осевой, куда попадают все вирусы и «вторженцы». Такую штуку придумал Стен.

Тело девчонки в моих объятьях сразу ослабло, свечение поблекло, самоцветы пропали. Пришлось держать ее силой, чтобы не прервался контакт, пока по «говорилке» системы безопасности не прошел сигнал тревоги. Для этого мне и нужен был контакт с девочкой. Пора! Стен открылся и пошел в атаку. Сейчас силы комплекса «Небеса» сосредоточены на нем, а я вроде танка в резерве.

— Спасибо, красивая, за поцелуй!

Вот и открылась истинная суть девицы-красавицы: обросшая пегими волосами девчонка лет одиннадцати, бледная кожа видна сквозь длинные пряди. Макака какая-то! Мартышка! На секунду ее заросшее лицо мне показалось знакомым, но нет времени вновь предаваться воспоминаниям.

— Вампир! — закричал ушастый, тыкая пальцем в мою сторону.

Ну, вот еще! Качнуть энергию и извлечь аватар — две разные вещи. Эффект одинаков.

Меж тем посетители «Небес» потемнели. Стали обрастать шипами, выпустили когти, обзавелись клыкастыми пастями, и вся эта нечисть двинулась на меня, грешного.

Моя левая рука налилась тяжестью, предплечье вздулось. Из скрытого шва на коже появилось нечто металлическое, ребристое, своим видом напоминающее пистолет — «черная дыра». Это чертовски больно, не помогают даже предварительный надрез и обезболивающее.

— Стоять!!! — ору на окружающую шушеру больше от боли, чем с желанием напугать.

Левая рука временно нерабочая — онемела от дозы лекарств, принесенных лего-кровью по артериям.

— «Старый»! — орет кто-то.

Приходится особо ретивых убеждать воздействием «черной дыры». Господи! Испуганные волосатые дети шарахались от меня как черт от ладана, насколько им позволяли ослабленные мышцы тела. Без лего-крови пропадут, а пока мое оружие временно лишило их компы питания.

По пеленгу сигнала тревоги нахожу нужную дверь. Дальше ломлюсь на предельной скорости, опережая охрану. Все встречные препятствия имеют один и тот же недостаток — автономное электропитание. Очень рационально: пушка со своим аккумулятором в узком проходе остановит целую армию терминаторов. С другой стороны, если отнять у нее питание — железо железом. «Черная дыра» предназначена именно для этого: обесточивает электронику, нанотронику, пожирая энергию. Если бы на пути встретилась система с питанием от центрального городского источника, оружие попросту взорвалось бы у меня в руках, однако на этот случай Стен поставил предохранитель.

Держись, брат! Гризли уже на подходе!

Стен сидит на полу, на окровавленной ладони пара выдавленных из тела пуль. «Калашников»! Теперь заработали настоящие пушки — последний довод королей.

— Ты как, братишка? — Мне это нравится все меньше, но, похоже, Стен справляется со своими ранами.

— Почти в норме, — скрипит он. — Там охранник с автоматом.

— Он бы еще танк выкатил, — достаю из кобуры свой «ПМ».

Почему-то вспомнил, как Феликс сверял мою подпись с образцом, когда оружейник выдавал пистолет с запасной обоймой. А я возьми да и подпишись росчерком руководителя проекта. На досуге как-то баловался. Оракул пыжился, краснел, сверлил меня взглядом из-под очечков. Оружейник только бровь приподнял и молвил: «Все в порядке», — не все ли ему равно: подпись пилота-параллелонавта или его начальника.

Стен давно уговаривал выбросить раритет. А память о друге! Вот и пригодилась штука-дрюка.

Коридор чист — даже противно. Кинуть «черную дыру» — жалко, еще понадобится. Чем же отвлечь этого автоматчика?

— Я выйду. — Стен кряхтя поднимается на ноги.

— Ну, да! Твоя башка дорогого стоит.

— Уйди, «старый»!

Всыпать бы тебе, сопляк, да время не ждет. Батя! Танки! Ура!!!

Выскакиваю в коридор на предельной для себя скорости. Слышу, как скрипят суставы и гудят мышцы. Вижу ствол автомата, плюющийся дымом, пули, медленно плывущие по воздуху. Вперед, Нео! За Зион! Смерть Матрице!

На потолок — на стену справа — на потолок — на пол. Три попадания в автоматчика из шести выстрелов «ПМа»: грудь, горло, левая глазница. Мы не в Голливуде — палить без конца и края. Охранник медленно оседает на пол. Я опускаюсь рядом.

Такое чувство, что святая инквизиция разорвала каждую клеточку тела. Сквозь муть перед глазами с трудом различаю озабоченное лицо Стена.

— Ты превзошел себя, — гудит его далекий голос.

За тебя, дурачка, испугался: помрешь, и с кем я останусь в этом компьютеризированном крысятнике среди вшивых волосатиков?

Укола в правое предплечье даже не чувствую — напарник ввел дополнительную ремонтную программу. Это, конечно, грубо, да время дорого. Сейчас лего начнёт с бешеной скоростью восстанавливать организм и — снова в бой.

Перед нами кокон, оплетенный массой реальных и виртуальных проводов. Здравствуй, Дедушка Мороз! Грозный демон, оглушительно рыча, вырастает из пола — аватар хозяина «Небес». Это и есть наша цель — хозяин «Небес». Молодой хакер заказал нам очистить «свято место» для него.

Пока аватар наливается мощью и силой, Стен, не раздумывая, стреляет из «черной дыры». Нечисть блекнет, испаряется.

— Стойте! Остановитесь! — вопит вполне человеческий голос из недр кокона. — Вы повредите медкомплекс, и я умру!

Чего нам и надо. Только я все же перехватываю руку Стрелка. Откуда мне знаком этот голос? Или мой комп глючит не по-детски?

Кокон с шипением раскрывается, к нам выезжает кресло с тщедушным бледным телом в зеленой робе хирурга. Глаза полны слез, подбородок трясется, длинные темно-русые кудри разметались по подголовнику, жидкая бороденка торчит в разные стороны, в руки вставлены катетеры.

— Феликс?! Феликс, сучий сын! — то ли негодую, то ли радуюсь я.

Карлик морщится от крика, пытается прикрыться слабенькой бледной лапкой с синими жилками.

— М-мы знакомы? — лепечет он, изображая непонимание.

Я рычу от ярости:

— Торин Владимир Яковлевич. Очень приятно.

Руку не пожимаю: во-первых, в этом мире рукопожатие не принято, во-вторых, гадко прикасаться к этой сволочи.

Лобик Феликса покрывается морщинами, изображая работу мозга.

— Что-то с памятью твоей стало? Изволь, помогу. Я — первый человек, которого ты отправил в параллельный мир. Всего на одну фазу сдвига. Ты, мой друг, в шутку называл меня параллелонавтом. — Гнев клокочет в груди, и я не сдерживаю иронии. — Помнишь, как выдавал мне пистолет, а я подделал твою подпись? — демонстрирую ему «ПМ» стволом вперед.

Феликс снова пытается закрыться бледной обезьяньей ручкой.

— Не цельтесь в меня, пожалуйста, — жалобно лопочет он. — Я вспомнил: Торин Владимир Сергеевич был моим соседом по лестничной площадке. Он поступал в университет на физфак, но провалился на экзаменах и уехал на Север на заработки. С тех пор я о нем ничего не слышал.

Медведь в бешенстве, кулак занесен. Чья-то крепкая рука перехватывает мою — Стен.

— Не лезь, сопляк!

— Остынь, Володя! Это не тот человек! Это не твой мир! Здесь свой Владимир Торин со своей судьбой!

Пар постепенно выходит из моих ноздрей.

Вдруг в комнате появляется бликующий всеми цветами радуги силуэт.

— Мне надоело ждать! — заявляет заказчик. — Не можете убить хозяина «Небес» — заказ аннулируется!

Ага, сейчас! Даю выход своему гневу — стреляю из «дыры» в живую статую. На какое-то мгновение она превращается в зеркальное изваяние, и удар моего оружия возвращается к нам. Кричит Феликс, валится с ног Стен, а я стою, не осознавая произошедшего. С одной стороны, тело немного ослабло, с другой — испытываю некоторое облегчение. Похоже, в растерянности и заказчик.

— «Старый»? Вот это номер! — восклицает он, выращивая из руки плазмоган.

Терпеть не могу, когда меня называют «старым». Верный «ПМ» стреляет первым, следом второй разряд из «черной дыры».

Все-таки я ошибся — мальчишке лет семь, и пуля вошла ему в правую глазницу. Рука дрогнула. Господи, за что мне такое наказание!

Сзади хрипит Феликс. Отраженный разряд «черной дыры» накрыл его медкомплекс, и я ничем не могу помочь. На полу вяло шевелится Стен. Оказывается, он рыжий: все тело покрыто оранжевыми кудрями! Дома подключимся к питанию и восстановимся. Моей силы хватит, чтобы дотащить его, и еще одна обойма есть в запасе. Я же с лего-кровью не от рождения, сил своих пока хватает. По мне лего те же костыли — чем больше с ними ходишь, тем больше слабеют ноги.

Прорвемся! Пусть только сунутся! Это вам не игрушки.

— Владимир! — Феликс подзывает меня к себе. — Я был хирургом, я не физик, я изобрел лего-кровь. Только представь — механические стволовые клетки, восстанавливающие любую утраченную конечность или утраченный орган. Я не знал, что из нее сделают компьютеры нового поколения… Они превратили детей в терминаторов… Дети стали постоянно играть…

— Родители возмущались. Возникли «детские бунты». Знаю я вашу историю, знаю, — печально киваю головой.

— Я пытался все изменить, но они постоянно атаковали мои программы, взламывали коды…

— Они по-прежнему играли, а новые коды воспринимали как новые уровни. Дети, блин…

Горючие слезы потекли по маленькому личику карлика.

— Я пытался… хотел изменить к лучшему…

Взгляд хирурга постепенно мутнел, угасал. Голос превращался в неуловимый лепет, тонкие пальчики в последнем порыве схватили меня за руку, покрытую густыми русыми волосами.

— Не бросайте их… не бросайте… они дети…

У Феликса даже хватило сил приподняться, но смерть уже стояла у изголовья.

Не бросайте… А что мне делать с этой оравой игрунков? Они же просто порвут, если отобрать у них компы? Воспитать отряд истребителей, устроить диктатуру — новая игра такая. И что? Запрещенное порождает спрос.

Черт-те что! Жизнь полна сюрпризов.

В зале нас встретила охрана. Три здоровяка хлопали на меня глазами, стискивая в потных ладонях деструкторы. С одной стороны, нас следует расстрелять, с другой — мы теперь хозяева «Небес» и распоряжаемся, как хотим. Правило сильнейшего! Остальная братия, лишенная игрушек, забилась по углам обесточенных виртсцен, стреляя в меня волчьими глазками. Куда подевались ослиные уши и лазерные мечи? Где страшные звериные морды? В одно мгновение киборги превратились в стадо лохматых обезьян, в мартышек.

Развернуться и уйти — проще всего. Сначала тус-бар разнесут в щепы. Потом соберут несколько похожих, и все пойдет по новому кругу.

— Опусти, — отозвался Стен. Я тащил напарника на плече.

Мальчишка расправил плечи, насмешливо глядя на меня.

— Дело сделано, «старый».

Его рыжий волос уже перестроился в камуфляж, в руках возникла вторая обойма от «ПМа». Почему меня это не удивляет?

Стен сделал несколько ловких движений, изображая ката карате.

— Я готовился тщательно, но мне не хватало помощника, — начал он, глядя исподлобья своими блеклыми глазами. — Я знал, что хозяин «Небес» «старый» и справиться с ним нелегко. Долго искал подходы, пока не наткнулся на тебя. Потом нашел лоха, мечтающего о «Небесах». Информация все равно сочится, и все думали на кого угодно, только не на меня.

Тонкие бескровные губы растянулись в довольной улыбке.

— Кто ищет — тот найдет. С тобой мне сказочно повезло. Такой преданный, такой умный, сильный дауни. Ха-ха! Ты не против, если я теперь буду пить из твоего черепа коктейль? Из черепа настоящего «старого»!

Он чувствовал себя леопардом, львом, богом, в руках которого моя судьба, судьба мира. Он играл гибким телом, красовался крепкими мышцами и ждал моих слов. Нужны ли слова, когда на кону твой череп? И потом: я не люблю, когда меня называют «старым»!

Стен успел увернуться от стула — и все же не был готов к тому, что я не стану с ним беседовать. Стрелок ждал моего удивления, моих вопросов, моих просьб. Ему хотелось похвастать своим умом, своей проницательностью. Мальчишка! Обычный мальчишка! Жизнь полна неожиданностей! Будь готов к этому.

Я не остановился, круша его оборону. Охрана по-прежнему стояла в сторонке, не вмешиваясь в игры богов. Стрелок готовился тщательно, изучил многие приемы, накачал тело, но он явно не учел моей ярости, ненависти, моего гнева. Злой мир, злые дети, и я злой.

В настоящем поединке решают мгновения: Стен успел превратить одежду в бронежилет — поздно. «ПМ» имеет восемь патронов, и зря напарник пренебрегал им. Пуля вошла Стрелку в левую бровь. Господи, за что мне все это! За что!

Из темных углов бара блестели испуганные, широко распахнутые глаза.

— Ну! Кто еще желает мой череп?! — взревел я, сжимая сбитые кулаки.

Вот все и решилось.

— Эй, «старый»! — Знакомая девчонка проковыляла ко мне. — Теперь ты хозяин, да? А меня вернешь на службу? Я больше так не попадусь. Я обещаю.

Ритка! Как она похожа на Ритку.

— Тебя как звать-то?

Она нервно дернула плечом, избегая прямого взгляда:

— Тари.

Почти похоже.

— Возьму, Тари, возьму, но ты должна поклясться, что будешь прилежной девочкой.

Кто-то хохотнул, кто-то бросил нехорошую фразу в адрес девчонки.

— Да пошел ты! — прошипела она сквозь зубы.

Тьфу ты! Обезьянник! Осталось зареветь страшным голосом, стуча себя в волосатую грудь. Я теперь альфа-самец!

Владимир Деминский

Демоны Сталинграда

Германия, Вестфальская низменность, замок Вевельсбург.

— Ты — не сегодня, и ты — не завтра. Ты — это тысяча лет до тебя и тысяча лет после тебя. За тысячу лет до тебя твоя кровь охранялась, чтобы ты стал таким, какой ты есть. Храни свою кровь так, чтобы спустя тысячу лет после тебя наследники знали, за что благодарить тебя…

Человек в форме штандартенфюрера СС отвернулся от стены, на которой были выгравированы эти слова, и взглянул на массивные напольные часы, стоящие в углу комнаты. Обе стрелки вплотную приблизились к двенадцати. Барон Дитрих фон Брандт вот уже десять минут ждал аудиенции Магистра.

Штандартенфюрер покосился на дверь кабинета. Дитрих только вчера вечером вернулся из Дахау, поездка выдалась крайне утомительной, и он надеялся отдохнуть хотя бы пару дней. Однако утром его вызвали в замок.

Отто Штайнер, личный секретарь Магистра, вышел из кабинета:

— Герр Брандт, Магистр готов принять вас.

Барон поднялся со стула и подошел к двери.

Август Зиверс, Магистр Ордена Арвил, просматривал содержимое тонкой папки в черном кожаном переплете. На вошедшего в кабинет он, казалось, не обратил ни малейшего внимания.

Фон Брандт принялся терпеливо ждать. Внутри Ордена между братьями использовались свои ритуалы приветствия, в корне отличные от тех, что были в рейхе.

Наконец Зиверс захлопнул папку, на обложке которой блеснула сталью восьмиконечная свастика, и отодвинул бумаги в сторону.

— Приветствую тебя, Альтимус. — Магистр назвал штандартенфюрера именем, известным только узкому кругу посвященных.

— Да не оставит нас мудрость Одина. — Дитрих наклонился и поцеловал кроваво-красный рубин на перстне Зиверса.

Теперь, когда ритуал был исполнен, фон Брандт смог сесть в стоящее возле стола кресло.

— Альтимус, в Дахау ты проделал большую работу. Рейхсмаршал будет доволен.

— На первом этапе отбор осуществлялся группой Шульца. Он очень помог мне.

— Ничто не укроется от нашего внимания. Каждый получит то, что заслуживает. — В бесцветных водянистых глазах Магистра на мгновение мелькнул огонь, словно кто-то приоткрыл дверцу топки. — Сколько хефтлинков выбрал Шульц?

— Сто двадцать. Из двух с половиной тысяч выделенного нам контингента. После того как я подключился к работе, осталось четверо.

— Четверо… — Магистр чуть слышно постучал по столу кончиками пальцев. — Двоих оставишь здесь, остальных повезешь в Россию.

— Яволь. — Голос штандартенфюрера даже не дрогнул.

Магистр внимательно посмотрел Брандту в лицо и продолжил:

— Отправишься в Сталинград. В городе нужно отыскать и открыть Дверь.

— Но почему именно там? Шестая армия стоит всего в сорока километрах от окраины. Через несколько дней мы возьмем город и выйдем к Волге!

— Сталинград может стать ловушкой для армии Паулюса. У медиумов были видения.

— Видения? — Штандартенфюрер скептически усмехнулся. Он никогда особо не доверял медиумам, общающимся с Великими Неизвестными. За все годы существования спиритического отдела полезную информацию удалось получить только дважды. В сороковом — чертежи летающих дисков, в начале сорок второго — формулы, при помощи которых будто бы можно было освободить энергию атома. Над ними вот уже больше полутода бились лучшие немецкие физики во главе с нобелевским лауреатом Вернером Гейзенбергом.

За исключением этих двух случаев, как правило, получив свою дозу опиума и войдя в контакт, медиумы начинали нести откровенный бред.

Зиверс сделал вид, что не заметил ухмылки барона.

— Это началось три дня назад. Сначала город, стоящий в степи на берегу большой русской реки, видели два человека. Теперь, во время сеансов, о нем говорят все. — Магистр сцепил пальцы и, чеканя каждое слово, произнес: — Мы не можем потерять все то, к чему шли эти годы. На карту поставлено не только будущее Германии, но и всей арийской расы. Именно там, у Волги, решится, кто будет править миром.

Правый берег Волги

Воздух гудел от непрерывной артиллерийской канонады, разрывов бомб и идущих к Сталинграду эшелонов вражеских бомбардировщиков. Город, протянувшийся по правому берегу Волги на сорок километров, был весь в огне. В нескольких местах высоко в небо поднимались черные султаны горящих нефтехранилищ. Пахло бензином и горелым железом.

Спрыгнув вместе с остальными с причалившей баржи, рядовой Иван Тохма побежал к руинам какого-то здания, находившихся метрах в ста от берега. Совсем рядом разорвались сброшенные люфтваффе бомбы, и на несколько мгновений от грохота заложило уши. Пронесло. Вроде никого из бегущих осколками не задело.

Через пару минут бойцы добрались до укрытия. Когда-то это было многоэтажное здание, три, а то и все четыре этажа, но теперь, после недели бомбежек, от него осталась груда камней. Лишь кое-где виднелись остатки несущих стен.

— Кто такие? Где старший по званию?

Из развалин в сопровождении двух автоматчиков стремительно вышел человек, одетый в посеревшую от пыли форму:

— Сержант Нефедов. Триста восьмая стрелковая дивизия. Десятый полк, седьмая рота. — Сержант подошел поближе. — Никого старше не осталось…

Командир автоматчиков бросил быстрый взгляд на реку. Над Волгой днем и ночью кружили десятки немецких бомбардировщиков, так что потери при переправе были огромны. Окрашиваясь кровью, река несла вниз по течению тела советских солдат и обломки барж.

— Я майор Сергеев, одиннадцатый полк. Принимаю командование на себя. Бойцы, за мной!

— Есть, — нестройными голосами ответила рота.

Они начали продвигаться в глубь города. Шли медленно, поскольку улицы были завалены обрушившимися стенами домов, телеграфными столбами и деревьями. То и дело слышались взрывы, внезапно раздался заунывный вой. Это оказалось настолько неожиданно и страшно, что несколько человек остановились как вкопанные.

— Рота, бегом! — заорал майор. — Чего стали?! Фашисты всякую дрянь с самолетов бросают, а вы испугались?!

Солдаты ускорили шаг. Лишь потом, через несколько дней, Тохма узнал, что для устрашения вместе с бомбами немецкие пилоты сбрасывали рельсы, листы котельного железа, бороны и железные тракторные колеса. Все это с диким воем, скрежетом и лязгом летело с неба на город.

Начали попадаться сожженные танки и автомашины. Несколько раз отряд натыкался на убитых бойцов Красной армии.

«А немцы-то где?» — утирая со лба пот, подумал Тохма. От долгого бега он начал задыхаться. Дело было не в физической усталости, к тяжести громоздкой винтовки Мосина образца 1891 года Иван давно привык. Дикая жара и тучи пыли, носившиеся в воздухе, изрядно досаждали ему. Не боящийся любого мороза, сибиряк из остяков сейчас едва не терял сознание.

— Еще квартал — и передовая! — сообщил майор. — Там соединимся с третьей и пятой ротой.

Из переулка вынырнул крытый брезентом грузовик. Водитель, на ходу что-то прокричав Сергееву, чудом обогнул воронку от авиабомбы и, лавируя между развалинами, укатил куда-то вперед.

— Во, дает! Подвез бы. — Тохма проводил машину завистливым взглядом.

— Терпи, пехота, — прохрипел один из автоматчиков. — Недолго осталось.

Улица, по которой бежали солдаты, уперлась в мощный завал. Между грудами камней неподвижно стояли два немецких танка, у одного была сорвана гусеница, башню другого снесло прямым попаданием снаряда. Рядом догорал грузовик. По-видимому, водитель, поняв, что дальше не проедет, остановил машину. Это сделало ее легкой добычей для немецких бомбардировщиков.

Где-то неподалеку раздалась пулеметная очередь, затем ухнул миномет.

— Направо! — скомандовал майор.

Пробравшись через развалины, рота вышла к небольшой площади, в центре которой стояло трехэтажное здание. Раньше этот квартал был плотно застроен, но после начала немецкого наступления все здешние дома, кроме одного, оказались разрушены до основания. Со второго этажа здания били крупнокалиберные пулеметы, а с третьего рявкал миномет.

Бойцы залегли. Только сейчас Иван смог хоть немного перевести дух. Тохма увидел, как к Сергееву подполз незнакомый солдат, наверное, из другой роты. Он перекинулся несколькими словами с командиром, затем махнул рукой в сторону дома.

— Товарищи! Фашисты пытаются создать плацдарм в этом квартале. — Майор обернулся к бойцам. — Мы не должны позволить им это сделать.

В районе Сталинграда

В грузовой кабине «Ю-52» находилось девять человек. Семеро — в черной эсэсовской форме, еще двое — в поношенной гражданской одежде, со связанными руками и надетыми на голову мешками. Все сидели молча, никто не разговаривал, в салоне слышался лишь слитный гул трех моторов.

Штандартенфюрер бросил ленивый взгляд на пленниц и в который уже раз ощутил законную гордость за хорошо сделанную работу.

Хоть Шульц и руководил первым этапом операции, но именно он, Дитрих фон Брандт, сумел отыскать этих девок среди ста двадцати отобранных славянок. Теперь их кровь поможет открыть Дверь между мирами. Штандартенфюрер сдержанно улыбнулся, представив, что тогда ждет русских.

Три месяца назад, в Польше, Ордену впервые удалось приоткрыть Дверь. И очень жаль, что у одного идиота из оцепления сдали нервы и он начал стрелять!

Дитрих почесал багровый рубец шрама на правой щеке и задумчиво посмотрел в иллюминатор. Внизу проплывала бескрайняя, ровная, как гладильная доска, выжженная летним августовским солнцем степь. Лишь иногда можно было разглядеть брошенную отступающими русскими разбитую бронетехнику. С высоты полета танки казались не больше спичечного коробка.

Хлопнув ладонью по портфелю, лежащему на коленях, Дитрих вернулся к своим размышлениям. Он подумал о том, что ему, в отличие от Шеллинга, Фихте и Гердера, еще повезло. Тварь, оказавшаяся неуязвимой для немецкого оружия, не стала его добивать, а убежала к ближайшему концентрационному лагерю.

Штандартенфюрер вздрогнул, вспомнив ту картину, которая предстала перед отрядом Ордена, когда они ворвались в лагерь. Никогда раньше фон Брандт не видел столько крови. А вот людей там не было. Ни охраны, ни заключенных. Вообще никого.

Та-тах-тах-тах — в нескольких сантиметрах от головы Дитриха кабину прошила пулеметная очередь. Его не задело, а вот эсэсовцу, сидевшему рядом, не повезло. С глухим стоном он повалился на пол.

— Шмульке, бинты! Вилле, следи за девками! — приказал Дитрих и ринулся в кабину пилотов. — В чем дело?! — отодвинув дверь в сторону, заорал он.

— Русские. Трое, — сквозь зубы процедил один из пилотов.

— Оторвемся?

Пилот лишь дернул головой, но ничего не ответил.

Дитрих щелкнул застежками портфеля. Обычно высокопоставленные чины Третьего рейха носили в таких государственные бумаги, штандартенфюрер же вытащил нож с длинным серповидным лезвием, мерцающим непривычным сапфировым цветом. По клинку скользили темно-синие пятна, то сливаясь друг с другом, то разбиваясь на десятки мелких осколков.

Прикусив губу, Дитрих полоснул ножом по запястью левой руки. Хлынула кровь, но на пол не упало ни капли. Лезвие тут же окрасилось красным, теперь оно стало похоже на язык неведомого зверя, слизывающего живительную влагу.

Штандартенфюрер прошептал несколько слов, но так тихо, что летчики, сидящие в кабине, не разобрали, что именно он сказал. Хотя если бы даже и услышали, то все равно ничего бы не поняли. Язык, на котором говорил Альтимус, считался мертвым.

Три советских самолета, чудом прорвавшихся через немецкие ПВО, заходили на транспортник. Им удалось сбить «Мессершмиты» прикрытия, и теперь у фашиста не оставалось ни единого шанса. Чего бы он ни вез, этот груз никогда не дойдет до Паулюса.

— Твою…! — Все пилоты, сидящие в разных самолетах, выругались одновременно. Туша «Юнкерса», до этого отчетливо видимая в перекрестье прицелов, исчезла! Нет, самолет не был сбит и не упал на землю, он просто растворился в воздухе.

— Летите, — с трудом разлепив посеревшие губы, прохрипел фон Брандт. — У вас есть ровно три минуты. Русские нас не видят.

Он убрал нож, лезвие которого уже приняло свой обычный мерцающий цвет, обратно в портфель и шаркающей походкой вышел из кабины пилотов. Сильно заболела голова, а руку до самого плеча пронзила вспышка боли.

Пошатнувшись, Дитрих чуть не упал, но подоспевший вовремя унтерштурмфюрер успел подхватить его. Барон потерял сознание.

Где-то на улицах Сталинграда

Пехота наступала с двух сторон, под кинжальным огнем перебираясь от укрытия к укрытию. Очень скоро Тохма потерял из виду сержанта и майора.

Бежавший рядом с Иваном боец вдруг нелепо взмахнул руками и опрокинулся навзничь. Тохма притаился за остовом легкового автомобиля и осторожно выглянул, отыскивая взглядом пулеметчиков. До проклятого дома оставалось еще метров сорок, не меньше. Тут же по корпусу машины защелкали пули, так что Иван был вынужден убрать голову.

Оставшиеся метры представляли собой открытое пространство, которое насквозь простреливалось немцами.

Тохма нашарил рукой под гимнастеркой висящий на шее медвежий клык и крепко его сжал. Чуть прикрыв раскосые глаза, он быстро прошептал несколько слов, которым давным-давно его научил дед. Тогда никому бы и в голову не пришло, что наговор остякских шаманов будет произнесен не на охоте в сибирской тайге, а здесь, в городе, на войне.

Иван резко выпрыгнул из-за своего укрытия и выстрелил. Один раз. Всего один выстрел. Из обычной трехлинейки, даже не снайперского варианта.

Боец побежал ко входу в дом. Один из пулеметов замолк, зато второй продолжал яростно стрекотать, захлебываясь очередями. Немец почему-то никак не мог попасть по, казалось бы, легкой цели.

До черного провала входа осталось рукой подать, как вдруг где-то за спиной прогремел мощный взрыв. По каске словно кузнечным молотом ударили. Мир перед глазами закружился, после чего все исчезло.

Тохма не знал, сколько времени пробыл без сознания, но, очнувшись, с изумлением обнаружил, что уже наступила ночь. Опершись на винтовку, солдат с трудом поднялся на ноги. Кружилась голова, а во рту чувствовался солоноватый привкус крови. Подняв руку, он потрогал затылок. Пальцы нащупали небольшую вмятину на каске.

— Камнем зацепило, — решил боец. Прямого попадания осколка или пули каска не держала, рвалась, словно армейская газета, из которой делали самокрутки.

Сглотнув и подавив в себе рвотный позыв, он, стараясь не шуметь, зашел в дом. На первом этаже, кроме трупов двух незнакомых солдат, никого не было. На втором он обнаружил три обезображенных тела. Похоже, немцев забросали гранатами.

Ивану не хватило сил забраться выше. Сильно болела голова, и тошнило. Прислонившись к стене, Тохма простоял несколько минут, пытаясь совладать с головокружением. Затем, глубоко вздохнув, стал спускаться. Нужно было добраться до своих.

Выйдя на улицу, боец огляделся по сторонам. Несмотря на то что стояла глубокая ночь, ближайшие предметы он видел довольно отчетливо. Звезды сияли сегодня удивительно ярко.

Иван побрел прочь от дома. Стоило отойти метров на десять, как ему попался первый убитый. Затем еще один и еще. Тохма начал узнавать знакомые лица. За штурм рота заплатила дорогую цену.

Только сейчас Иван осознал, какая вокруг стоит тишина. Не было слышно ни взрывов бомб, ни гула артиллерийской канонады, ни выстрелов. Вообще никаких звуков, свидетельствующих о том, что где-то идет сражение.

Оглох! — от ужасной догадки бешено застучало сердце, а голова, казалось, готова была разорваться от боли.

Но нет, Тохма слышал звуки своих шагов, хруст каменной крошки под ногами. Значит, со слухом все в порядке. А что тогда случилось?

Впереди, на самой границе видимости, мелькнула чья-то тень.

Немцы! — Тохма, мгновенно забыв про боль, пригнулся, вскинул винтовку и, крадучись, сделал несколько шагов вперед.

Его глазам предстало удивительное зрелище. Переходя от одного убитого к другому и наклоняясь к их лицам, между телами ходила женщина. Одетая в бесформенное черное одеяние, отливающее в лунном свете серебром, она медленно шла, не пропуская ни одного солдата.

Словно почувствовав на себе взгляд Ивана, женщина посмотрела в его сторону. Потом Тохма так и не смог вспомнить ее лицо, в памяти остался лишь серый овал с двумя горящими угольками глаз да длинные распущенные волосы.

— Менгва! — Иван сразу узнал ее. Дед рассказывал ему о них. Злые лесные духи, они ничего не могли сделать живым, но крали души погибших в глухой тайге охотников. Подобным тварям неоткуда было взяться в городе, находящемся в сотнях километрах от ближайшего леса, а вот поди ж ты!

Ее интересовали мертвые, а не живые, и для него она не представляла угрозы. Можно было просто обойти менгву и продолжать поиски своих. Но Тохма не смог так поступить. Души убитых солдат, его товарищей, заслужили покой, и никому не дано было его нарушить.

Выругавшись, он бросился ей навстречу.

Шестая армия

«Ю-52» приземлился близ Калача, на аэродроме люфтваффе. Только через час после этого Дитрих пришел в сознание. Ганс, тяжело раненный в самолете, умер от обширной кровопотери прямо на летном поле. Его даже не успели доставить в полевой госпиталь.

К вечеру фон Брандт вместе со своими людьми был уже в штабе армии. К тому времени штандартенфюрер почти полностью восстановил свои силы. Он чувствовал лишь небольшую слабость, которая ни в коем случае не могла помешать его дальнейшей работе.

Прежде всего, Дитрих встретился с представителем Ордена. Тот передал барону подробную карту Сталинграда и вкратце ознакомил со сложившейся в городе ситуацией. Затем фон Брандт отправился на прием к генералу.

Паулюс жестоко страдал от дизентерии, что, конечно, не способствовало его хорошему настроению. Вяло ответив на приветствие Дитриха, командующий немецкой армией поджал тонкие губы и начал просматривать переданные ему бумаги.

— Что требует от меня рейхсмаршал? — буркнул он.

— Обеспечить поддержку людьми и техникой.

У командующего едва заметно дернулся левый глаз, но он взял себя в руки и ответил:

— Мы почти окружили русских и прижали их к Волге, но они постоянно контратакуют. Их солдаты бросаются на танки чуть ли не с голыми руками! Scheisse, мне вчера доложили, что наши колонны атаковал женский зенитный батальон! Если так будет продолжаться и дальше, то скоро мы завалим Сталинград мертвыми Иванами по самые крыши!

До войны фон Брандт никогда не встречался с Паулюсом, но из своих источников составил о нем мнение как о спокойном и выдержанном человеке. Так что такое поведение командующего весьма удивило Дитриха.

— Вас не призывают организовать немедленное наступление, — осторожно сказал он. — Рейхсмаршал лишь просит помочь мне.

— Чего вы хотите? — Паулюс отодвинул от себя бумаги и требовательно посмотрел на своего собеседника.

— Через пару дней мне и моей группе понадобится попасть в один из районов города. В какой именно, я пока сказать не могу.

— Линии фронта больше не существует в привычном понимании этого слова, — устало ответил командующий. — Наша авиация разбомбила город настолько, что сейчас по его улицам не везде могут проехать танки. Борьба идет за каждый дом. В штурмовых группах каждый солдат на счету.

— Герр Паулюс, вы дадите людей? — Дитриха начал тяготить этот разговор, и он задал прямой вопрос.

— Ждите решающего наступления. Я отдам соответствующий приказ. Вы и ваши люди сможете присоединиться к любой из групп.

Штандартенфюреру стоило больших усилий сохранить невозмутимое выражение лица, когда он покидал штаб армии. Внутри у него все кипело.

— Недоучка, плебей, трус! — Про себя Дитрих клял генерала на все лады. — Ну ничего, закончится война, Орден тебе это припомнит! Dreck!

Утешив себя таким образом, барон отправился на выделенную ему квартиру. Нужно было готовиться к поиску.

Ровно в двенадцать часов ночи на окраине Сталинграда Дитрих вместе с тремя помощниками начали ритуал. Первым делом специально доставленной из Берлина краской они нарисовали на земле квадрат со сторонами примерно в метр длиною. На каждую из вершин установили зажженную свечу, а внутри развернули карту города.

Как только эсэсовцы заняли свои места, Дитрих начал читать заклинание. Он то повышал голос, словно пытался перекричать грохот орудий, то понижал его до еле слышного шепота. Пламя свечей трепетало в такт его словам, иногда почти угасая, а затем выстреливая оранжево-красными вспышками.

Наконец штандартенфюрер резко вскрикнул и бессильно склонил голову. Его лицо стало мокрым от пота, но он не обратил на это никакого внимания. Несколько томительно долгих секунд ничего не происходило, как вдруг две из четырех свечей по диагонали погасли.

Языки пламени от оставшихся потянулись друг к другу. Они соприкоснулись примерно в полуметре от земли. Раздался громкий треск, и в следующий миг огонь погас, а над картой города, медленно вращаясь, возник желтый шар размером с кулак.

Он уменьшался буквально на глазах, тая, словно мороженое, выставленное на солнце. Вскоре от него осталась лишь едва заметная искорка, которая резко спикировала на карту.

Дитрих прочитал короткую благодарственную молитву и велел собираться. Ритуал был завершен. Когда они уже уходили, небо пронзила вспышка молнии. Впервые за последние пять недель пошел дождь. Он словно пытался смыть с лица земли все следы нечестивого обряда. Но это было уже бесполезно.

Сталинград, штурмовая группа

Тохма стоял над телом менгвы, прижимая к груди левую руку. Тварь, не боящаяся ни железа, ни огня, умерла от простого удара прикладом, успев-таки напоследок полоснуть Ивана когтями. Раны были глубокими, и полностью остановить кровь не получилось.

Стиснув зубы, не обращая внимания на туман, плывущий перед глазами, боец зашагал прочь от менгвы. Не хватало сил, чтобы поднять винтовку, но бросать ее было нельзя. Волоча трехлинейку по земле, солдат упрямо двигался вперед.

Иван плохо запомнил обратный путь. Память сохранила лишь несколько неясных образов. Вот он падает, услышав близкие взрывы. Что потом — неизвестно. Следующая картина — трупы красноармейцев, между которых спрятался Тохма, и немецкие солдаты. Они прошли так близко, что он, если бы захотел, мог бы дотронуться до них. Затем в памяти снова долгий провал, после чего перед глазами землянка, вокруг незнакомые лица, но это свои!

Через два дня Иван, едва оправившись от ранения, снова встал в строй. О судьбе его роты ничего не было известно, теперь тот район города контролировали немцы. Тохму определили в штурмовую группу.

К середине сентября характер боев в Сталинграде изменился. В обеих армиях начали формировать опорные пункты сопротивления. Их создавали в зданиях, приспособленных к круговой обороне. Вокруг домов, как правило, отрывались щели. Это делалось для того, чтобы укрыть гарнизон опорного пункта во время бомбардировок и артобстрелов. На подступах устраивались противотанковые и противопехотные заграждения, а также засады из истребителей танков. Состав гарнизонов был различным — от отделения до роты, усиленных противотанковыми ружьями, минометами, а иногда и артиллерийскими орудиями.

Основную тяжесть боев в городе приняли на себя штурмовые группы. Как правило, в их состав входили огнеметчики, которые выжигали солдат противника из подвалов.

Группой, куда попал Иван, командовал сержант Еремин. Дважды раненный, с невидящим левым глазом, он до войны жил в Сталинграде и работал на заводе «Красный Октябрь». Сержант прекрасно ориентировался в городе и не раз уходил со своими людьми буквально из-под носа немцев.

— Ну, что, братцы. — Еремин оглядел столпившихся вокруг него пятерых человек. — Нам приказано отправиться на площадь 9-го Января и занять Дом работников облпотребсоюза.

— Артиллерия поддержит? — спросил стоящий рядом с Иваном огнеметчик Седых.

Сержант отрицательно покачал головой.

— Действовать будем вместе с группой Гасаряна. Еще вопросы?

Собравшиеся молчали. Еремин пытливо оглядел каждого из них, словно ища какой-либо изъян в одежде, затем вздохнул и тихо, почти шепотом, сказал: — Идем.

Шесть темных теней беззвучно скрылись в проломе стены.

Площадь 9-го Января, Дом работников облпотребсоюза

— Scheisse! — выругался Дитрих, оступившись при входе в подвал. Не хватало еще сломать ногу, когда цель почти достигнута! Штандартенфюрер посмотрел на перстень, переданный ему Магистром. Камень светился ярко — алым огнем. Это был знак, они пришли именно туда, куда нужно.

Фон Брандт посторонился, пропуская солдат, затаскивающих пленниц в подвал. Эти одурманенные наркотиками коровы даже не понимали, что их ждет.

Штандартенфюрер обвел помещение торжествующим взглядом. Все-таки, несмотря ни на что, они дошли! Он выжил в сталинградском аду, когда смерть подстерегала из-за каждого камня, а солдаты гибли один за другим. От группы оберстлейтенанта Лемке, вместе с которой они сегодня продвигались по городу, осталось едва лишь половина бойцов, но их должно было хватить для защиты дома на время Обряда. А дальше… дальше все изменится!

— Герр Брандт. — Один из эсэсовцев вежливо кашлянул, прервав приятные размышления. — Все готово.

Очнувшись, Дитрих встал в центр очерченного мелом крута. Достав из внутреннего кармана небольшой футляр, штандартенфюрер извлек из него лист бумаги. Медленно, нараспев, он принялся читать слова гиперборейского заклинания.

Случай в Польше дал богатый материал для анализа.

С тех пор эксперты Ордена весьма преуспели в расшифровке древних манускриптов. Теперь, как они утверждали, существо, призванное с Другой Стороны, можно было не только загнать обратно. Заклинания давали возможность управлять демоном.

Грохот взрывов и треск очередей постепенно стихал, подвал заполняла тишина. Вязкая и тяжелая, она понемногу затапливала помещение, в результате чего голос штандартенфюрера звучал все тише и тише.

Где-то бесконечно далеко от Сталинграда, в странном месте, заполненном полумраком и мятущимися тенями, блеснул невесть откуда взявшийся лучик света. Он высветил чью-то фигуру, в ответ раздалось глухое ворчание.

Дитрих произнес последнее слово, которое никто, даже он сам, не услышал. Повинуясь его жесту, эсэсовец, поклонившись, подал синий клинок, лежащий на черной бархатной подушке. Двое других подтащили жертву поближе.

Подняв над головой нож, штандартенфюрер подержал его несколько секунд, затем резко опустил вниз.

Тишину в подвале разорвал девичий крик, вслед за этим в проеме входа возникли чьи-то темные силуэты. Никто из немцев не успел толком среагировать, и через секунду комнату затопили волны огня. Вооруженный ранцевым огнеметом, Седых начал зачистку помещения.

На какой-то миг сердце у Дитриха екнуло, и он чуть было не выхватил из-за пояса «вальтер». Но вовремя одумался. Ничто не могло причинить вред человеку, стоящему в Круге Призыва. Ну, разве что прямое попадание тяжелой авиабомбы.

Словно посторонний зритель, барон наблюдал, как погибают его люди. Сам же он жара не чувствовал. Помимо барона, лишь одному из немцев повезло чуть больше остальных. Круг оказался между ним и огнеметчиком, так что эсэсовца частично прикрыл незримый щит. Немец успел выпустить в солдата очередь из пистолета-пулемета, но и сам упал, сраженный пулями двух русских, ворвавшихся в подвал вслед за огнеметчиком.

И что это были за уроды! Дитрих брезгливо скривился. У одного вместо левого глаза сплошной ожог, второй, смуглокожий, с высокими скулами и узкими глазами, типичный азиат с печатью вырождения на лице.

— Сволочь! — Еремин выпустил в эсэсовца длинную очередь из ручного пулемета. В полуметре от немца воздух вспыхнул десятком белых огоньков. На обезображенном шрамом лице фашиста мелькнула издевательская улыбка. Он даже не дернулся!

— Сержант. — Тохма указал на небольшое белое облачко, появившееся в центре помещения. Принимая причудливые очертания, оно постепенно увеличивалось в размерах. Ивану стало вдруг жутко до беспамятства. Непонятно откуда в подсознании всплыло паническое ожидание катастрофы.

— Что за… — Договорить Еремин не успел. Перед глазами мелькнула белая вспышка, такая яркая, что на несколько мгновений почти ослепила всех находившихся в подвале.

Дитрих, который точно знал, что произойдет, заранее успел прикрыть глаза рукой и поэтому смог первым разглядеть существо, пришедшее с Той Стороны.

За год до войны, в тридцать восьмом, фон Брандт ездил но делам Ордена в Констанц — городок на берегу Боденского озера, на самой границе со Швейцарией. Так вот, высокое, упирающееся головой в потолок существо, появившееся в комнате, больше всего походило на горгулью, изображенную на стене местного собора Богоматери.

Тварь разительно отличалась от той, которую Орден призвал в Польше. Казалось, что от снежно-белого тела горгульи во все стороны расходятся потоки холода. Температура в подвале разом упала градусов на десять, не меньше. Горгулья медленно повернула голову, оглядываясь по сторонам.

Дитрих покосился на русских. Они не стреляли в демона, оба Ивана стояли с разинутыми от удивления ртами. Казалось, один лишь вид неведомой твари парализовал их.

Штандартенфюрер протянул руку в сторону горгульи и произнес первое из четырех Слов Повеления. Стоило ему начать говорить, как демон встретился с ним взглядом. Дитрих попробовал отвернуться, но не тут-то было! Проклятая тварь не отпускала, и фон Брандту пришлось дочитывать заклинание, вглядываясь в черноту ее глаз.

— Подчинись мне, демон! — возопил Дитрих. — Убей их! — Он махнул рукой, указывая на Иванов.

Горгулья не двинулась с места. Она по-прежнему смотрела на штандартенфюрера.

— Демон! Я приказываю! — В голосе фон Брандта зазвучали истерические нотки.

Тварь чуть прянула ушами и тяжело вздохнула.

— Люди… вы не меняетесь… — В голове эсэсовца зазвучал глухой голос. — Убиваете друг друга, обвиняете во всем нас, а затем призываете… чтобы снова убивать… Надоели…

С того места, где стояли русские, донесся сдавленный стон. Похоже, слова демона услышал не только Дитрих.

— Смертный! Своими жалкими заклинаниями ты потревожил сон Высших! Неужели ты думаешь заставить нас служить тебе?! — Глаза чудовища вспыхнули фиолетовым пламенем.

— Я… ээ… — Дитрих попытался выдавить из себя хоть какой-нибудь ответ. Во рту неожиданно пересохло, фон Брандт никак не мог сообразить, что сказать демону. Все пошло совсем не так, как представлял себе барон раньше.

Горгулья отвернулась и уставилась на русских. Еремин схватился рукой за сердце, захрипел и медленно осел на пол, Тохма же почувствовал, как в его лоб и затылок словно впились тысячи ледяных иголок. Впрочем, это ощущение быстро прошло.

— Остались еще… знающие… надо же… — В голосе чудовища послышалось безмерное удивление. — Как же тут жарко…

Горгулья взмахнула крыльями. Поднявшийся снежный вихрь подхватил Дитриха, вышвырнул его из Круга Призыва и со всего размаха ударил об стену. В спине что-то противно хрустнуло, да так, что от боли перехватило дыхание. Когда снежинки упали на пол, демона уже нигде не было видно. Из последних сил барон взглянул на русского. В глазах азиата читалась беспощадная решимость.

— Ловушка для армии. Для меня. Зачем… — Выпущенная из автомата пуля оборвала мысли штандартенфюрера.

Эпилог

22 сентября 1942 года к дому на площади подошла рота сержанта Якова Павлова и заняла позицию. Через три дня прибыло подкрепление: пулеметный взвод под командованием лейтенанта И.Ф. Афанасьева, который, как старший по званию, возглавил оборону. Несмотря на это, во всех учебниках истории дом был назван по имени человека, укрепившегося в нем первым. Так бывшее жилище работников облпотребсоюза стало домом Павлова.

Гарнизон, состоящий из двадцати пяти бойцов, удерживал позиции в течение пятидесяти восьми дней, отражая атаки значительно превосходящих сил противника. На личной карте командующего 6-й немецкой армией генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса этот дом был отмечен как крепость.

Когда генерал был пленен, то на первом же допросе он чистосердечно признался, что при попытках захватить дом на площади 9-го Января Германия потеряла больше своих солдат, чем при завоевании Франции.

Дмитрий Лукин

Луна исчезла

За окном его маленькой комнаты было темно и лил дождь. Мама любила, когда такие вечера выпадали на выходные и не надо было работать. Она называла их уютными. Но восьмилетний Гай не видел в них никакого уюта (может быть, оттого, что у мамы уже несколько лет не было выходных).

Разыгравшееся воображение загнало его под одеяло (что толку учить уроки, когда поджилки трясутся?) и наводнило комнату страшными чудовищами.

Мама с папой уже спали (им рано вставать на работу), Рыцари Девяти Лун тоже ничем не могли помочь, и Гаю пришлось бороться со своими страхами в одиночку.

Он схватил одеяло обеими руками и закрылся им с головой — только восемь пальчиков остались снаружи. Но чудовища не нападали. Гай подумал, что они затаились и теперь дожидаются удобного момента. Стоит ему немного расслабиться — и они тут же этим воспользуются: напугают его до полусмерти.

Гай осторожно высунул голову из-под одеяла и огляделся. Справа от кровати — шифоньер, слева — стол и стул, на который он торопливо бросил одежду перед тем, как лечь спать (брюки висят на спинке, а рубашка съехала на пол). В сумраке комнаты было пусто, а в шифоньере, под столом или под кроватью огромные чудовища просто не поместились бы. Значит, ему опять показалось и в комнате никого не было. А может быть, пока он прятался под одеялом, они улетели в черную ночь на поиски другой жертвы. Гай посмотрел в окно, плотно зашторенное дождем с той стороны: никого не видать.

На подоконнике стоял телескоп-рефрактор — его любимый друг. Это был мамин подарок. Ясными ночами Гай смотрел в него, разглядывая все девять лун (мама говорила, что там живут добрые рыцари), и тогда луны становились ближе, точно их притягивала неведомая сила. Телескоп казался Гаю волшебным подарком. Знание геометрической и физической оптики вполне мирно уживалось в его маленькой голове с представлениями о волшебной природе телескопа и не вызывало никаких противоречий.

А сейчас шел дождь и телескоп стоял бесполезный и понурый, точно сам не понимал, что происходит и куда вдруг делось все его волшебство. Но, увидев телескоп, Гай улыбнулся и немного успокоился. Он будет хранить и беречь мамин подарок, даже если тот сломается и в него вообще ничего не увидишь.

Отец не хотел покупать телескоп. Гай слышал однажды из-за двери, что родители чуть не поругались. До сих пор в его голове крутились обрывки того разговора.

— Он же такой глупый, что ему уже ничего не…

— Не смей называть моего сына глупым!

— Посмотри правде в глаза: он даже не может учиться в нормальной школе, его мозг…

— Прекрати! Он не глупый, он просто не такой, как остальные. Он особенный.

— Хорошо! Если ты думаешь, что нашему особенному чуду так нужна эта дорогущая штука, то покупай, но я в твоей глупости не участвую! Вы уж как-нибудь без меня!

Так и отложилось в его детской головке, что для папы он глупый, а для мамы — особенный. Почему-то быть особенным ему нравилось больше, чем глупым. Разницу между этими словами он понимал нечетко, но твердо знал, что она есть. Мамино «особенный» было приятней и теплее, чем папино «глупый». Поэтому Гай и сам считал себя особенным. И еще он считал, что мама права, а папа ошибся.

За окном все так же лил дождь. Капли стучали по стеклу, Гай не мог уснуть, и ему снова стало страшно. Опять засосало под ложечкой, опять казалось, что комната вот-вот наполнится невесомыми чудовищами. Дыхание перехватило. Сердце забилось чаще. Он сел на кроватке, надел тапочки и уже собрался пойти к маме с папой, но в последний момент передумал. Вспомнил, как папа смеялся и называл его «иррациональным» трусом. Что такое «иррациональный», Гай не знал, но спрашивать не стал. А потом под утро мама с папой опять поругались из-за него. Он не мог заснуть и слушал через дверь их взволнованный шепот:

— Он же до сих пор боится темноты! Придумывает каких-то чудовищ! — возмущался отец.

— Ну и что. У каждого свои страхи. Зато он совсем не боится потерять работу и не посылает меня к холодильнику, придумывая себе, что вместо продуктов там окажется бомба, — заступалась мать.

— Послушай, чудовищ не существует…

— Для тебя, а для него не существует работы. Так что если он и трус, то не больше, чем ты.

Гай знал, что если папа не спит, то опять не избежать ругани, но усиливающийся страх перед темнотой все настойчивее гнал его из комнаты.

Ему удалось приоткрыть дверь неслышно, без единого скрипа, и так же беззвучно просунуть голову в спальню родителей. Он застыл, держась одной рукой за стену, а другой — за дверную ручку, готовый в любой момент убежать к себе в кровать и спрятаться под одеяло.

В родительской спальне царила беспросветная тьма. На ночь они зашторивали окно, и, когда выключали свет, комната заливалась непроглядной чернотой. Но звук дождя был слышен и тут. Гай знал, что если постоит так минуты две и откроет дверь пошире, то в конце концов сможет разглядеть какие-то контуры. Но ждать две минуты в полной темноте было слишком страшно. Впрочем, он и так помнил, где что стоит и как дойти до мамы.

Слева, сразу же возле двери — мамин платяной шкаф с папиными костюмами, дальше по стене до самого окна — снова шкафы с посудой, бельем и запасными осьминогами. У противоположной стены — кровать мамы с папой. Гай представил, как отец спит: лежит на животе, руки под подушкой, голова повернута к окну. А потом он представил маму. Мама не спала, она улыбалась и, приложив палец к губам, смотрела прямо на него. Затем она жестом поманила его к себе. Он уже собрался идти, но вовремя вспомнил, что ничего не видит и все это ему только кажется. Правее кровати, со стороны папы, — тумбочка и дверь в кухню, а левее, на стороне мамы, — стол для всякой ерунды, под которым прятался маленький осьминог, купленный «специально для обучения Гая», когда еще не знали, что он — особенный.

В центре комнаты — два больших кресла-осьминога, которые, как ему казалось, каждый день вытягивали из его родителей жизнь, а взамен наполняли холодильник продуктами. Эти осьминоги и представляли главную опасность. Врежешься в них — и будет много шума. Папа проснется и начнет ругаться, а потом мама опять будет плакать, но так, чтобы Гай этого не увидел. У папы с мамой что-то не ладилось, и Гай знал, что виновата в этом его особенность, поэтому он и боялся лишний раз попадаться папе на глаза.

Мысли его вернулись к маленькому осьминогу, и неприятные воспоминания опять закрались в голову.

Когда Гая впервые подключили к этому чудовищу, он вообще перестал что-либо понимать и потерял сознание. Потом, после долгих медицинских процедур, выяснилось, что его мозг не способен к аппаратному ускорению. При подключении происходило замыкание — и мышление прекращалось. Причина — слишком тонкие ткани головного мозга. Теоретически их можно было бы укрепить, но практически таких операций никто не делал. Врачи участливо качали головами, понимая, что, в общем-то, не глупый парнишка обречен всю жизнь мыслить с естественной скоростью. И все же дело дошло до операции. Гаю все очень подробно объяснили, он все очень хорошо понял. «Если хочешь ускорить свое мышление в тысячи раз, придется немного потерпеть». Что уж тут непонятного? Но Гай не хотел «ускорять свое мышление». Ни в десять раз, ни в тысячу. Зачем? Чтобы потом осьминоги высасывали из него жизнь, как из мамы с папой? Спасибо, не надо! Он и так неплохо соображает! Ну, старается, по крайней мере… Ведь перечитал же он все папины книжки, и ни на одной больше дня не задерживался! Когда пришло время операции и за ним зашел доктор, на Гая напал панический страх, он закричал на всю клинику истошным воплем и стал рваться к матери. Ему вкололи успокоительное, и он тут же затих. Руки безвольно упали, глаза затуманились, а рот так и остался открытым. Гай не помнил, как мать вырвала его из рук врачей, прижала к себе и побежала с ним к лифту, как привезла домой, уложила в большую кровать и, нашептывая ласковые слова, легла рядом. Он помнил только ее лицо, расплывающееся в тумане, ее тепло и запах.

Даже сейчас при мысли о той клинике Гая затрясло.

Но постепенно страх темноты вытеснил неприятные воспоминания.

Гай сделал несколько осторожных, неуверенных шажков, касаясь левой рукой шкафа, и остановился, потом еще шаг и еще. Теперь требовалась особая осторожность, чтобы попасть в узкий проход между шкафами и осьминогами. Он вытянул правую руку — нащупать осьминогов — и боязливо шагнул вперед. Пальцы встретили пустоту. Гай повернулся и попытался снова коснуться шкафа, но и левая рука, ничего не встретив, утонула в черноте. Гай в ужасе сделал еще пару шагов и окончательно заблудился. Теперь он боялся, что неизбежно разбудит отца. Страх этот оказался сильнее чудовищ, и Гай решил вернуться к себе. Он повернулся, попробовал сделать шаг, но с ужасом понял, что совершенно потерял ориентацию в этой темноте и теперь не сможет попасть даже к чудовищам. Слезы навернулись ему на глаза, и он продолжал стоять, не решаясь шагнуть ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево.

Он уже видел, как отец будет смеяться над ним. Заблудился в собственной комнате! Какой глупый мальчик! И какой смелый!

Ему казалось, что вся мебель и мама с папой куда-то исчезли, и кресла-осьминоги тоже исчезли, что он остался один в этой пустой темноте и темнота начинает сгущаться и наполняется чудовищами, у которых нет ни клыков, ни когтей, ни пасти, ни лап, ни крыльев, а есть что-то непонятное, невидимое и от этого еще более жуткое. Он в страхе опустился на пол и закрыл голову руками.

А потом где-то сзади послышался шелест простыни и приближающиеся шаги босых ног. Гай сразу понял, что это мама, и поэтому даже не вздрогнул, когда в темноте над собой услышал ее успокаивающий шепот. Потом она поставила его на ноги и нежно похлопала по спине. Темнота кругом не стала светлей, но теперь она пахла мамой, и Гай перестал бояться. Мама взяла его на руки и отнесла обратно в его комнату. А он обвил руками ее шею и ни за что не хотел отпускать. Наконец матери удалось высвободиться и усадить Гая на кровать. Здесь темнота отступала, и Гай смог разглядеть добрую улыбку на мамином лице, когда она потрепала его волосы и шепотом спросила:

— Страшно?

Он молча кивнул.

— А как же отважные Рыцари Девяти Лун?

— Дождь, — так же шепотом ответил Гай, показывая за окно. — Они меня не видят.

— Ну, тогда пойдем к нам, потому что на твоей кроватке я не умещусь. Только тихо.

За окном все так же барабанил дождь. Но Гаю было хорошо и уютно лежать под одним одеялом с мамой. Страхи исчезли, как будто их и не было. Гай слушал дождь и улыбался, чувствуя на своей шее дыхание матери, такой большой и теплой, а потом незаметно уснул.

Он проснулся в своей комнате (наверное, мама отнесла его под утро, чтобы не увидел папа) и стал собираться в школу.

Мама с папой уже сидели в креслах, а от их головы и рук тянулись черные щупальца к осьминогам под креслами. Щупальца на руках все время шевелились. Сидение в этих креслах называлось работой. Мама была одета в красивую зеленую блузку и черную юбку до колен, на ногах — новенькие черные туфли. Она всегда перед креслом одевались почти так же, как на ежемесячные физические встречи. По дому мама ходила в тапках, или в старых сносившихся босоножках, или вообще босиком, но для осьминоги каждый раз доставала из коробки свои единственные туфли, а потом, когда рабочее время заканчивалось, прятали их обратно в коробку, чтобы они «подольше были новыми». Она и папу заставляла перед работой надевать парадный костюм, чтобы «держать форму и не разлагаться». Папа нехотя подчинялся, но всегда, как говорила мама, бухтел, потому что считал это «очередной глупостью, которая только отнимает время и никому не нужна».

Сейчас на папе были только трусы. Значит, мама опять ушла на работу раньше.

Гай прошел на кухню, совершенно забыв о своих ночных страхах, открыл и закрыл холодильник (нет ли там бомбы?), подошел к плите (посмотреть, какой мама приготовила завтрак), взял сковородку с запеканкой и, довольный, уселся за стол.

Перед тем как уйти в школу, прощаясь, он потрогал маму за коленку и дождался, когда мамина нога два раза дрогнет в ответ. Проверять холодильник и трогать маму за коленку перед выходом стало его привычкой. К папе, сидящему в кресле, Гай не подходил.

Год назад он увидел, как отец сидя в кресле открывает и закрывает рот, а все лицо у него покраснело и покрылось потом. Гай подумал, что отцу жарко и он хочет пить. В холодильнике нашлась бутылка с минеральной водой. Гай достал трубочку, взял эту бутылку и пошел к отцу. Отец дышал часто-часто, будто ему не хватало воздуха, и Гай подумал, что папе плохо. Тогда он решил вызвать маму. Подошел к ней и начал ритмично стучать кулачком по ее коленке. А когда мама освободилась от осьминога, он показал на отца и сказал, что папе плохо. Мать встала, посмотрела на отца и побледнела. Она отвела Гая в его комнату и попросила не выходить, пока не позовут. Он просидел минут двадцать в полной тишине, а потом к нему зашла мама.

— Папе было плохо? — спросил он.

— Когда я его вытащила — да, а как ему было до этого, я не знаю и знать не хочу. Но сейчас с ним все в порядке. Только ты больше не подходи к папе, когда он в кресле, хорошо? Вообще не подходи.

— И поить не надо?

— И поить, ему так лучше.

— Хорошо. Мам, это оттого, что папа много работает, с ним творится что-то плохое? Давай попросим его меньше работать.

— Послушай, сыночек. — Голос матери дрожал, и Гай понял, что ей очень трудно говорить. — Послушай. Мальчики должны учиться. Мужчины должны работать. И твой отец тоже. Плохо ему вовсе не от работы. Наоборот, если он будет работать меньше или вообще перестанет, то ему станет еще хуже, а то, что ты видел сегодня, будет повторяться снова и снова.

— Мам?

— Да.

— А к тебе можно подходить, когда ты работаешь?

— Конечно. — Мама ласково улыбнулась. — Ко мне можно, в любое время. Должен же кто-то поить меня из бутылочки, когда у меня пересыхают губы, и еще я должна знать, когда этот кто-то уходит в школу, а потом возвращается, чтобы порадовать маму хорошими оценками. — Она улыбнулась и обняла Гая, но он заметил, что мама плачет. После этого он не подходил к отцу. Не хотел, чтобы мама плакала. И еще Гай понял, что маме не нравятся вопросы про папу, и он перестал их задавать.

На стеклянной двери огромного здания, куда он зашел, красовалась табличка «Школа для детей с ограниченными умственными способностями». Гай радовался каждый раз, когда ее видел. Он очень гордился, что учится в такой особенной школе и что у него ограниченные умственные способности. Но Гай был добрым мальчиком и никогда не смеялся над теми детьми, у которых умственные способности ничем не ограничивались. Иногда, глядя на табличку, он представлял себе этих несчастных, и ему становилось жаль их до слез. Бедные, они же ничего не могут и не знают! Стоит им задуматься над какой-то темой или ситуацией, и мозг их тут же начнет разрабатывать ее до бесконечности, придумывать все возможные варианты развития, а из этих вариантов делать какие-то глубокие выводы, а из каждого вывода формулировать новые утверждения, а из тех утверждений выводить новые варианты развития… и так до бесконечности, пока кто-то не остановит, потому что, как говорил учитель философии, нет границ познания. Гай представлял себе, что произойдет с таким ребенком, если его никто не остановит. Он будет вечно познавать какое-либо явление или какую-то тему, но так никогда ее и не познает. До самой смерти этот бедолага с неограниченными умственными способностями будет брести по бесконечной дороге познания. Вот из глаз его текут слезы, из носа — сопли ручьем, но он забывает их вытирать, рубашка вылезла из брюк, развязались шнурки, вся его одежда испачкана соплями и прочей гадостью, все тело в синяках и ссадинах, но он ничего этого не видит, а только продолжает переставлять ноги. Да, тяжек путь познания! Бедняжка уже и сам не рад, что пошел этой дорогой. Ему хочется к маме, домой, хочется есть, но он все идет вперед и не может остановиться. Только время ограничит эти мучения. Обычно после таких кошмарных видений Гая передергивала судорога в плечах, и он старался поскорее задуматься о чем-нибудь другом. И еще он был страшно рад, что его умственные способности ограниченны, что рядом с ним не нужно ставить дядечку или тетечку с часами, которая бы в нужный момент говорила ему, о чем перестать думать, а о чем начать, не нужно было для этих целей надевать осьминога на голову. Его мозг сам устанавливал границы. У него особенный мозг!

Из его класса на пятом этаже была отчетливо видна черта, разрезающая город на две половины. Слева от нее находился район Серых Башен — невзрачные однородные высотки, стоящие в клетках дорог на равном расстоянии друг от друга. Красоты никакой, зато проезды удобные. Справа, просто в Районах, нарушая всякий порядок, стояли дома поменьше, между которыми теснилось множество магазинов, кинотеатров, развлекательных клубов, яркой рекламы, мелких киосков и всевозможных лотков. В районе Серых Башен жили люди-осьминоги, а в другой части города — те, кто их обслуживал. И тут уже не было нужды в домах с хладо- и товаропроводами: у здешних обитателей было достаточно времени, чтобы каждый день выходить на улицу и самим заглянуть в магазин.

Гай оказался единственным осьминогом в классе. Поэтому, когда остальные ученики, глядя в окна, с восхищением разглядывали Серые Башни, он с интересом смотрел на Районы. Возможно, это было еще и оттого, что он ощущал себя неполноценным осьминогом и в глубине души понимал, что скорее всего не сможет работать головой, как папа и мама, а значит, ему придется зарабатывать на жизнь физическим трудом и переехать в Районы.

Это был день физики. Но последним уроком поставили астрономию.

Учитель — седовласый мужчина с короткими усиками и вечно отсутствующим взглядом — не отличался многословием. Приветствие его ограничивалось тяжелым вздохом и протяжным, заунывным «ну, что же, давайте начнем, раз пришли, включайте машины», после чего следовал еще один тяжелый вздох.

Они включали машины — раскладные персональные экраны, прятавшиеся в парте. Учитель что-то нажимал у себя на столе, а потом весь урок смотрел в окно. Экран все делал сам: показывал картинки, объяснял темы, разбирал задачи. Скорость ученики регулировали по желанию. Кто как успевал. Текст можно было останавливать, проматывать вперед и назад. В конце каждой темы — контрольные вопросы. Ответил — и переходи к следующей. Впрочем, иногда учитель отворачивал седовласую голову от окна и смотрел на своих учеников с неподдельной жалостью. Сам он привык работать со множеством ускоренных информационных потоков, разгоняя свой мозг в осьминоге, и простые экраны казались ему анахронизмом пещерных веков. Один час в осьминоге заменял ему тысячу часов обычного экранного времени. Иногда он представлял себя на месте своих учеников, и тогда на весь класс раздавался очередной вздох, после которого учитель опять смотрел в окно отсутствующим взглядом.

Но в этот день обычный график урока был смят в самом начале, когда после привычного «ну, что же, давайте начнем, раз пришли, включайте машины» выяснилось, что машины не очень-то хотят включаться. В конце концов после непонятных проблесков экраны засветились ровным белым цветом и замерли в автономном режиме информационного ожидания. Они выглядели бестолково и растерянно. Но еще более бестолково и растерянно выглядел учитель. С его экраном тоже творилось неладное, и понимание происходящего приходило медленно.

— Не работает, — сказал учитель, тяжко вздохнул и ссутулился.

Молчание длилось несколько минут, пока учитель усиленно соображал, как ему быть и что предпринять. Вечно отсутствующее выражение лица то вдруг становилось осмысленным, то растерянным. Глаза перебегали с одного ученика на другого и остановились на Гае.

— Что будем делать? — спросил учитель сухим от нервного напряжения голосом.

— Учиться! — ответил Гай. — Расскажите нам что-нибудь интересное по предмету… о рождении квазаров и сопутствующих физических процессах, например! Записать уравнения мы сможем и без сети. Или о галактиках-призраках, или о «чудовище в центре галактики»! Ну… хоть о чем-нибудь!

— Я???

— Вы же наш учитель, — улыбнулся Гай.

— Я… — Тяжелый вздох. — Я… Я подумаю, что мне сделать. Сейчас… Посидите немного тихо и не мешайте.

Класс замер в тишине, боясь пошевелиться, и во все глаза смотрел, как учитель думает. Это зрелище того стоило. Такое не часто увидишь. Мысли протекали в учительской голове очень медленно и неуверенно. Зато зримо. Каждая мысль отражалась на лице мучительной гримасой. Мозг, привыкший к форсированному режиму, явно чувствовал себя неудобно. Наконец после нескольких мучительных гримас, нелепых движений руками, потираний затылка и подбородка учитель набрел на спасительную идею. Лицо его просияло.

— Сидите здесь тихо, а я пойду в хранилище. Может, там остались древние бумажные задачники. Будет вам хоть какое-то занятие. Почувствуете себя кабинетными учеными. Ха-ха! — С этим словами он быстренько вышел из класса.

Прошло пять минут.

Учитель вернулся в обнимку со стопкой древних фолиантов и раздал каждому по книге. Детские глаза заблестели от восторга, пальцы вцепились в пыльные переплеты и начали шелестеть страницами. Учитель, довольный, что так удачно выкрутился из щекотливой ситуации, разулыбался и уселся за свой стол. Ситуация снова была под контролем.

— Решайте любые задачи, какие вам понравятся или какие сможете. Обращайте внимание на номер задачи, тогда в конце книги по нему вы найдете ответ. А к нашей программе вернемся в следующий раз.

Гай взял книжку в руки и обо всем забыл. Наверху бледными, едва различимыми буквами было написано: «Сборник задач по астрономии и астрофизике для студентов технических вузов».

Гай, открыв рот и почти не дыша, дрожащими пальцами переворачивал хрупкие, пожелтевшие страницы. Сначала он читал все задачи подряд. Ответы сами рождались в его голове, как только он дочитывал условие. Гай очень этому удивлялся и поначалу сравнивал свои ответы с ответами на последних страницах задачника. Все сходилось, и он продолжал без остановок читать одну задачу за другой, уже не заглядывая в ответы.

Все это казалось ему слишком легко, и он стал пролистывать страницы десятками.

Задачи становились труднее, Гай читал их медленнее, решение уже не приходило сразу во время чтения, а требовало еще несколько секунд.

Гай был в восторге.

Одна задачка ближе к концу книги его особенно заинтересовала: «Вычислить время столкновения кометы Пуланда (учесть ее возмущение от ближайших планет) с девятым спутником Ирады…» — и дальше — полстраницы данных. «Вот это дело! — обрадовался Гай, но тут же снова загрустил: — Почему же нам раньше не давали таких задач?» Он тяжко вздохнул (прямо как учитель) и принялся за решение.

Смотреть в телескоп было куда приятнее, чем решать задачи, но раз надо, так надо. Чтобы не огорчать маму. Гай получил ответ и тут же почувствовал частые удары сердца.

ЗАВТРА.

Ошибка? Он отыскал ответ в конце задачника: всё правильно, все сошлось, и тут глаза его остановились на фрагменте еще одного ответа: «Через двадцать часов после исчезновения девятого спутника Ирады…»

Гай начал листать страницы в поисках этой задачи, но урок уже закончился, и, прежде чем учитель выхватил книжку из его рук, Гай успел прочесть только: «Вычислить, через какое время после исчезновения девятого спутника Ирады взорвется Отарус, вычислить энергию взрыва. Масса Отаруса равна…»

Гай не помнил, как вернулся домой. Помнил только, что мама была на кухне и что-то готовила. А дальше он вцепился в нее обеими руками и начал что-то кричать во весь голос. Сколько прошло времени, прежде чем матери удалось его успокоить и он пришел в себя, Гай не знал. Он сидел на своей кровати, тупо уставившись в окно, мать была рядом и держала его за руку.

— Все хорошо, — шептала она. — Успокойся, все хорошо.

— Все плохо, — ответил Гай, — только ты об этом еще не знаешь.

— Ну, так расскажи мне. Только спокойно и без истерики, чтобы я смогла хоть что-то разобрать в твоих словах. И тогда мы что-нибудь придумаем. Может, все и не так страшно. Договорились?

Гай кивнул. И спокойно рассказал матери о старом задачнике, о том, что сегодня вечером погаснет девятая луна, а завтра взорвется Отарус и они все умрут.

Мать внимательно его выслушала и снова начала успокаивать:

— Всего-то? А я думала и правда что-то серьезное. Ты так больше не пугай маму. Подумаешь, звездочка бу-бу! Есть куда более страшные вещи в нашей жизни, уж можешь мне поверить! Вот видишь, дурашка, ничего особенного не произойдет, и не стоит бояться!

— Мама, мы все умрем, ты понимаешь?

— И что дальше?

— Все. Никакого «дальше» уже не будет!

— Вот и не стоит об этом переживать. Кстати, возможно, ты и ошибаешься — тебе такое не приходило в голову? — или в твой старый задачник закралась ошибка, наука-то ушла вперед. Папа мне ничего такого не говорил, а он у нас физик, ты же знаешь. Уж если бы что-то намечалось, мы бы обязательно знали.

— Может быть, я и ошибаюсь, но если бы все физики были такими же умными, как наш папа, то мы бы уже давно сами взорвались!

— Гай, что это ты говоришь? Как тебе не стыдно? Он же твой отец и очень хороший специалист. Уж я-то знаю.

— Хорошие специалисты не боятся увольнения, и еще, если бы он был хорошим специалистом, у тебя было бы много туфель и платьев.

— Гай, ты говоришь нехорошие вещи и неправильные. Запомни, твой отец очень хороший специалист, уж можешь мне поверить, и зарабатывает он много, только все тратит на того же осьминога. Просто у отца свои проблемы, и конец света — это еще не повод ругать папу. Ты понял?

— Понял. А если они знают, но специально не говорят? Чтобы не было паники, чтобы люди не посходили с ума? Блаженство в неведении. А?

— Но это невозможно.

— Почему? Люди в Районах глупы, они думают только о развлечениях и как бы поскорей закончить работу. Сами они все равно об этом никогда бы не узнали. А осьминоги делают только то, за что им платят, на другое у них просто нет времени, как у тебя и папы. Они даже из дома месяцами не выходят. К тому же в осьминоге видишь только то, что показывают. Поэтому держать нашу гибель в секрете — не так уж трудно. Большинство людей даже на небо не посмотрят. Как видишь, вполне возможно.

Мать молчала, и Гай продолжил развивать свою мысль:

— Вот ты когда последний раз видела небо? А другие…

— Прекрати, — не выдержала мать.

Гай замолчал, споткнувшись на полуслове, с твердым намерением больше не касаться этой темы. Гори оно все ярким пламенем, а из него больше слова не вытащишь. Намерение это наверняка бы осуществилось, если бы мать сама не вернулась к болезненной теме:

— Допустим, ты прав и Отарус бабахнет, что мы-то можем поделать?

— Ну… тогда тебе уже не обязательно сидеть весь день в осьминоге, ты могла бы побыть со мной, погулять, посидеть на кровати, посмотреть со мной в окно и в телескоп, рассказать мне что-нибудь интересное, как раньше, помнишь?

— А тебя не смущает, что если ты не прав, то у мамы будут неприятности?

— Смущает, но я же не прошу. Я просто ответил на твой вопрос. Хотя…

— Что «хотя…»?

— Нет, ничего, это я просто так.

— Не обманывай маму. Говори.

— Ну ладно. Это насчет неприятностей. Они же у тебя все равно каждый день, хотя ты и постоянно в этом осьминоге. И у папы тоже.

Мать изменилась в лице, словно Гай ударил ее по голове чем-то тяжелым.

— Я сделал тебе больно, мама? Сказал что-то плохое? Я не хотел. Я буду молчать.

— Ты еще маленький, Гай, и не можешь всего понять, а я не могу объяснить. Поэтому тебе многое кажется непонятным и нелогичным. Это нормально. Но когда ты так говоришь и задаешь свои вопросы, то уже мне все это кажется непонятным и нелогичным, и я сама себе кажусь…

— Особенной?

— Нет, глупой. А насчет неприятностей ты прав, но оттого, что я прогуляю один день, их не уменьшится.

Весь вечер и полночи Гай просидел у окна, глядя в телескоп. Оставшиеся полночи его мучили кошмары.

На следующее утро Гай сообщил матери две вещи — что девятая луна погасла и что он не пойдет в школу. Мать кивнула и ушла на работу как ни в чем не бывало. Гай чувствовал себя плохо: болела голова и страх надвигающейся катастрофы сковывал мысли. Половину дня он просидел на полу, обнимая ноги матери и положив голову ей на колени. Так было немного спокойнее. Мать иногда освобождала правую руку от щупалец и гладила его по голове. В такие минуты он совсем успокаивался: мама с ним, мама рядом, и она не боится, значит, и ему бояться нечего. Но стоило маме убрать руку, и страх возвращался. Тогда Гай еще крепче обнимал мамины ноги и закрывал глаза.

После обеда, когда мама все еще возилась на кухне, а папа и не думал покидать своего осьминога, Гай пошел к себе в комнату, надел свой лучший костюмчик, причесался перед зеркалом, лег на кровать и начал беззвучно плакать. Слезы текли из его глаз и не могли остановиться. Мир, который казался ему таким большим и непонятным, мир, в котором ему, Гаю, еще предстояло так много узнать и сделать, доживал свои последние часы, а папа с мамой делают вид, что ничего не происходит. И нет им никакого дела, что через пару-тройку часов они уже не увидят своего особенного сына. У мамы с папой есть дела поважнее. Этого Гай не мог понять, как ни старался. Теперь ему предстоит встречать конец света в полном одиночестве.

Вдруг глаза его сфокусировались, а взгляд приобрел осмысленность. Он вскочил с кровати, подбежал к окну, опрокинув по дороге стул, взял с подоконника телескоп и лег обратно в кровать, прижимая мамин подарок к груди. И снова взгляд его стал рассеянным, а из глаз потекли слезы.

Гай пролежал так полчаса, а потом к нему зашла мама.

— Привет! — сказала она. — Будем встречать конец света вместе. Одному, наверное, скучно?

Гай молча улыбнулся.

Он раньше и не замечал, что его мама такая красивая. На ней были новые туфли (надетые специально для него!) и белое платье, открывающее руки и спину.

— Знаешь, — ласково сказала она, — может быть, нам стоит куда-нибудь сходить? В кино, например. Или просто погулять часок по парку, подышать…

— В Районах?

— Угу. Конец света подождет нас пару часиков, а потом мы вернемся. Успеем, как ты думаешь?

— Должны успеть, — серьезно ответил Гай, — а папа?

— Папа? Останется тут. Я пыталась с ним поговорить о твоей задаче и вчера и сегодня, но он оказался слишком занят и попросил не трогать его пару дней. У него большие проблемы на работе. Я думаю, он все знает и специально не хочет со мной разговаривать, чтобы не пугать.

— А-а… — понимающе выдохнул Гай. — Большие проблемы… На работе… Одно радует — скоро эти проблемы окончатся.

— Так мы идем? Поторопись.

— Идем-идем, я уже готов. — Гай вскочил с кровати.

— А телескоп нам зачем?

— Телескоп? — Гай удивленно взглянул на свои руки. — А! Это? Это так… просто… Поставлю-ка я его обратно.

Когда они вышли из комнаты Гая, отец в одних трусах сидел на кровати и смотрел на своего осьминога. Потухший взгляд, отвисшая кожа на груди и животе, дряблые руки — все это так сильно разнилось со стройной и подтянутой мамой, выглядело настолько невзрачно и жалко, что Гаю стало очень стыдно за своего папу, хотя мальчик прекрасно осознавал: большинство мужчин-осьминогов смотрятся точно так же.

— Вы куда? — Папин голос прозвучал неожиданно тихо и подавленно…

— Прогуляться пару часиков, — ответила мама.

— В Районы! — с достоинством уточнил Гай.

— Да? Я пойду с вами!

— Зачем? Ты же у нас развлекаешься в осьминоге! — зло проговорила мама.

— Нет-нет, не сейчас. Я хочу с вами, в Районы. Подождите меня.

— Подождем? — Мама посмотрела на маленького Гая сверху вниз, и глаза ее заблестели игривой строгостью, брови сурово сдвинулись к переносице, а губы чуть улыбнулись.

— Подождем, — ответил он, кивнув, а потом, подыгрывая матери и копируя ее манеру, добавил: — Но недолго, времени у нас теперь лишнего нет, каждая минута на счету, — и в ожидании маминой реакции задрал голову кверху.

— Понял? — довольно съязвила мама.

Папа собрался за пару минут.

Гулянье удалось на славу. Гай никогда в своей жизни так не веселился. К концу прогулки он искренне радовался предстоящему взрыву Отаруса, и радости его не было предела. Наконец-то мама и папа пошли с ним в Районы! Такого никогда бы не случилось, если бы не Отарус, добрая звездочка! И папа за все это время ни разу не назвал его глупым! И мама все время улыбалась! Голова Гая кружилась от восторга. Его катали на аттракционах, от которых захватывало дух, ему покупали всякие вкусности и сладости, отец посадил его к себе на плечи, не боясь помять костюм. И так — до самой темноты! Гай вдыхал полной грудью запах растущей кругом зелени и был на вершине блаженства. С кинотеатром, правда, не сложилось: мама сказала: репертуар слишком взрослый, зато ужинали в ресторане и все вместе! А потом был цирк шапито!

После возвращения домой веселье Гая никуда не делось: он был такой же возбужденный, как и на прогулке. Первым делом Гай попросил маму помочь ему передвинуть кроватку поближе к окну (чтобы можно было смотреть на небо, сидя рядышком и обнявшись), а затем выключил свет.

Время шло.

За окном стояла безоблачная ночь, и на фоне черного неба четко выделялись восемь белых спутников Ирады.

Мама рассказывала Гаю о своем детстве, о папе в молодости, о своей работе, сказку о Рыцарях Девяти Лун…

Потом дверь к ним в комнату распахнулась, вошел отец, одетый так же, как во время прогулки, и включил свет.

— Тук-тук-тук. А что это вы здесь делаете? — удивился он.

— Ждем, когда взорвется Отарус, — нарочито весело ответила мама, щурясь от света и прикрывая глаза ладонью. — Гай утверждает, что это случится вот-вот.

— А! Какой молодец! Значит, вы тоже решили понаблюдать это шоу, а у нас на работе всем не до этого, финансы, финансы, только о деньгах и говорят, хотя даже каналы новостей сообщили… Я уже хотел тайком пробраться и украсть у Гая телескоп на одну ночь, чтобы он случайно не увидел кое-чего, мучительно придумывал повод, и на тебе — вы уже все знаете. Кстати, Гай, а ты как догадался, учитель сказал?

— Была такая задача в очень старой книжке.

— Надо же, и ты ее решил?

— Нет, но посмотрел ответ.

— Молоток, парень. Соображаешь! И что говорит ответ? Когда начнется шоу?

— Через час или два. Я бы сказал точнее, если бы знал, во сколько погасла девятая луна. К этому времени надо прибавить двадцать часов.

— Надо же, какая умная задача! Все правильно, осталась пара часов. Только странно, что вам ее вообще показали в школе, а тем более именно сейчас.

— Ее не показывали. Я сам случайно прочитал.

— Ну что ж, это не суть важно. Я еще поговорю с вашим учителем. Но это позже, а сейчас нам предстоит увидеть забавное зрелище. Рванет, будь здоров! Малышке пришло время рожать. Решила тряхнуть стариной и снова почувствовать себя матерью. Последний раз, насколько я помню, она разродилась тысячу лет назад.

— Что ты несешь, совсем мозги сжег? — не выдержала мама.

— Ну не тысячу, а чуть больше. Может, я ошибся на пару веков, но всего не упомнишь. Об этом же сейчас только и трезвонят, вы что, не слышали? Ты разве не смотрела выпуски…

— Я работала.

— Ах да, точно. Забыл.

— И что в этих выпусках?

— А что? Что такое? Что вы все на меня так смотрите? Конца света ждете, что ли?

Вопрос так и повис в напряженной тишине.

— О, боже, ребята, вы что, серьезно? Нет. Вы шутите, правда? Та-а-ак. Гай, вспомни-ка хорошенько, что это была за задача, о чем там говорилось.

— Прекрати издеваться над нами, иди к своему осьминогу! Хоть перед смертью оставь нас в покое! — закричала мама.

Отец побледнел и отступил на шаг.

Гай втянул голову в плечи и быстро проговорил:

— Конец света — это еще не повод ругаться на папу.

— Малыш абсолютно прав, — обрадовался отец, приходя в себя. — Совсем не повод. А он, кстати, неплохо соображает! Молодец! Так, ребята, спокойно, спокойно, я вам все сейчас объясню. Только без истерик. — Он примирительно выставил руки ладонями к маме. — Так… Сейчас… Как бы это по-простому-то… чтобы долгих лекций не читать… Сейчас соображу. Так… Гай абсолютно прав. Но речь идет о взрыве флуктуационного сгустка, родившегося в ядре и вырвавшегося на поверхность, чтобы потом стать самостоятельной звездочкой. Взрыв этот очень мощный, способный уничтожить любую планету на своем пути, но, к счастью, узконаправленный и направлен он совсем не в нашу сторону. Так что переживать не стоит. Неужели я бы вам не сказал, если бы готовилось что-то серьезное? Время таких взрывов научились предсказывать уже тысячи лет назад, но поскольку мощность их слишком велика, сравнимая со взрывом некоторых светил, то раньше считалось, что ядро при этом не может уцелеть и звезда разлетается полностью. Впрочем, их уже давно называют флуктуационными взрывами или проще — звездными родами. Но подобных рожениц в нашей Галактике так мало, что их изучение не входит даже в программу старших курсов, поэтому я и не понимаю, как Гай мог натолкнуться на такую задачу.

— Ты ничего не путаешь? — снова завелась мама. — Речь идет об Отарусе! Это наша звезда! Так почему бы ее не поизучать на старших курсах?!

— Да, точно! Ну может, есть и другие причины, не знаю. Может, расчеты слишком сложные! Чего ты придираешься? Не я же учебники пишу и программы составляю! Это не ко мне вопрос! Все? Успокоились? Будем жить? Рано нам еще помирать? Ну вот, все хорошо, все хорошо. И самое главное — нас ждет удивительное шоу. Такое можно увидеть только раз в тысячу лет, и на это стоит смотреть своими глазами.

Отец замолчал и, видя, что буря улеглась, погасил свет, а затем пристроился на кровать со стороны Гая. Мамы он все еще побаивался. Воцарилась напряженная тишина, которую никто не спешил нарушать. Молчание затягивалось. Напряжение росло. Отец не выдержал первый:

— А что же вы у меня раньше не спросили?

— Я хотела с тобой поговорить! Дважды пыталась, но ты был занят!

— Ах да, точно, помню. Так я же не знал, что вы того… это самое… что Гай подсмотрит ответ и все такое.

— А ты ничего не знаешь, и знать тебе некогда, что твой сын без осьминога за несколько секунд решает форсированные задачи для старших курсов!

— Не ругайся, хорошо? У меня еще будет время. Давайте смотреть — сейчас начнется. Мы увидим только краешек, но все равно должно быть интересно. Там как раз две газопылевых.

Гай встал и потянулся к телескопу, но отцовские руки, оказавшиеся не такими уж дряблыми, вовремя усадили его обратно:

— И так будет слишком ярко. Побереги глазки.

— Папа, когда начнется? — не вытерпел Гай.

— Уже. Смотри внимательней.

Видимость из окна была изумительная.

Сначала на фоне черного неба безмятежно белели только восемь кругляшков. А потом чуть выше горизонта на небе стали медленно розоветь два огромных облака. Затем из розовых они превратились в ярко-красные и вдруг стали вытягиваться навстречу друг другу и книзу. В следующее мгновенье между вспыхнувшими облаками, удаляясь, пролетел ослепительно-белый шарик, и облака, изогнувшись, потянулись за ним. Но так и замерли, не догнав, а потом начали быстро бледнеть и за несколько секунд погасли, словно их и не было вовсе.

Небо стало таким же, как прежде, — только восемь белых лун выделялись на черном фоне.

Возвращая всех к реальности и давая понять, что представление закончилось, отец восторженно захлопал в ладоши.

— Это все? — удивился Гай.

— Все, — ответил папа. — Родила. Хорошо, что не в нас.

— Так быстро? И теперь снова ждать тысячу лет?!

— Ты же еще молодой. Дождешься, не переживай. Тебе понравилось?

— Ага! Мам, а тебе?

— И мне тоже.

— Кстати, я вам не говорил? Меня сегодня уволили, — поддержал разговор отец.

Мама не ответила. Она обнимала Гая и смотрела в темное окно на белые луны. В голове ее путалось множество мыслей, одна важнее другой. Надо будет перевести Гая в нормальную школу, где бы специально для его нефорсированного мозга разработали соответствующую программу обучения. Надо будет отрабатывать прогулянное время, разбираться с мужниным увольнением и поиском для него новой работы. Очень много накопилось всех этих «надо». Пережитые страхи легкими судорогами поднимались к горлу, но она сдерживала их, она позволит себе разрыдаться только утром, когда Гай уйдет в школу, а сейчас ей выпала уникальная возможность просто сидеть и смотреть в окно на небо, ни о чем не думая, и упускать такую возможность было никак нельзя. Следующая могла представиться только через тысячу лет.

Андрей Гальперин

Панкратов sky

Это был Час Шмеля — самое любимое Панкратовым время. В этот час солнце неподвижно зависало над Проливом, легкий соленый ветерок путался в ломких зарослях сорных трав, а над серо-зеленой водой колыхалось легкое сонное марево, и даже вечно спешащие куда-то суда, попадая в это марево, сбавляли ход до приемлемых пяти-шести узлов и при этом начинали жалобно стонать и переговариваться друг с другом протяжными гудками тифонов.

Когда-то давно Панкратов, уже вполне состоявшийся маг, пришел на этот мыс именно в такое время. В тот день он просто задержался ненадолго, послушал шмелей и жаворонков, посмотрел на воды Пролива, создал и опроверг несколько интересных концепций. В другой день он пришел опять. Опять он слушал, созерцал и творил и наконец решил, что это именно то место, где он и будет жить.

Он поселился в опрокинутой цистерне без горловины, среди разбитых бетонных плит и вросших в землю серых блоков незаконченного Храма Железных Дверей и дал название этой земле — Пустынная Обитель. Место было выбрано удачно — совсем недалеко от Города и от Россыпи Ненужных Вещей, куда Панкратов ежедневно наведывался, дабы обеспечить себя хлебом насущным. Вскоре к нему присоединился Евгений, полубезумный бард, шизофреник с горящими от видений глазами, калека, вынырнувший из Того Мира и прошедший целую череду страшных и странных Вселенных. Вместе они ходили на мыс слушать звуки Мира, вместе выбирались в Город, во времена Холода и Больших Ветров они жались друг к другу у живительных язычков костра. В какой-то период времени к ним прибилась блаженная Ирина, но она жаждала плотских утех и подаяний, а потому и не прижилась, поскольку ни Панкратов, ни Женя в ее услугах не нуждались, а делить с таким трудом добытые Ненужные Вещи с блаженной им не позволял странный закон Мира. Тогда Ирина, осыпав нищих отшельников страшными проклятиями, ушла к упырям Кузнецовым, на Колхозный Рынок, а потом и сгинула, сорвавшись с ненадежных опор в мясорубку Этого Мира.

Так они и жили, вдвоем. Конечно, у Обители были существенные недостатки, и с этим приходилось считаться. К примеру — Колодец Мертвых Душ. Колодец располагался совсем рядом, в двух шагах, и представлял собою бездонную дыру посреди пустыря. К этому колодцу очень часто приезжали непрошеные гости из Того Мира. И это были, по классификации Панкратова, нелюди. Нелюди приезжали на больших черных машинах из Города, они сбрасывали в Колодец других нелюдей и просто Очень Плохих Людей, иногда мертвых, иногда живых, молящих о пощаде, иногда даже по частям, окровавленными кусками. Добрый Панкратов знал, что у нелюдей есть свои собственные отвратительные Боги и целые Культы, посвященные этим Богам, однако, витая в высших сферах, волшебник никогда не заглядывал за черный край, где таились эти ужасные Боги, и тем более никогда с ними не беседовал. Нелюди исполняли у Колодца странный ритуал, со стрельбой, взрывами и криками умирающих, а потом разъезжались. А когда их огромные монстроподобные машины растворялись в дымке, к Колодцу приходили гроллы, и вот тогда отшельникам становилось по-настоящему страшно. Нелюди были всего лишь пришельцами из Того Мира, дикими, жестокими, но не более, а вот гроллы существовали в их реальности, и это было опасно. Черными колеблющимися тенями они скользили у Колодца, сверкали в ночи отвратительными липкими шкурами и клацали челюстями. В такие минуты Панкратов творил защитные чары, а Женька, громко стуча зубами от ужаса, трясся в глубине цистерны.

Еще одной напастью была Машина Аята. Со стороны Города к развалинам, облюбованным Панкратовым, примыкал старинный ржавый забор, в три человеческих роста в высоту. Сразу за забором чугунно грохотала огромная машина, но из Обители было видно лишь ее верхушку, украшенную колченогими тубами, из которых с особой периодичностью с хриплым свистом вылетали вонючие желтые пары. Волшебник Панкратов знал, что в этой машине заключен дух Аят, не злобный, нет, скорее совершенно безразличный ко всему. Простые люди, снующие у Машины, думали, что это Машина служит им, однако только Панкратов знал, что все наоборот. Аят заставлял людей прислуживать ему — кормить рудой и топливом, смазывать механизмы, а иногда и требовал жертву в виде зазевавшегося простого человека. Зазевавшегося Машина хватала своими ржавыми челюстями и тут же перемалывала, и тогда звуки, издаваемые ею, были полны железного торжества.

Думать о том, что их Мир полон ужасных существ, Панкратову не хотелось, но и забывать об этом было нельзя. Впрочем, ни один из посещенных им Миров не был идеален. Мир Людей и Нелюдей, который он добровольно оставил много лет назад, был одним из самых страшных, но это был его родной мир, и бывать там Панкратову приходилось весьма часто. Когда-то, в давние времена, когда он еще не был могущественным волшебником, а всего лишь учителем географии, Панкратов пытался анализировать Тот Мир по-своему и классифицировать существ, его населяющих. Он выделил Просто Людей, Очень Нехороших Людей и Нелюдей. Богов и Демонов в Том Мире не было. Они ушли, точнее, разбежались по другим мирам, не в силах совладать с созданной ими реальностью, а потому Тот Мир с каждым годом становился все более злым, серым и унылым. Нелюдей становилось все больше, а Очень Нехорошие Люди так и просто заполонили улицы и проспекты Того Мира. Вот, к примеру, Очень Плохими Людьми оказались родные дочери Панкратова, как-то быстро превратившиеся из милых созданий с косичками в сквернословящих развратных бабищ, склонных к алкоголю и наркотикам. Именно безнадежность и усталость от ежедневных побоев и унижений заставила Панкратова искать путь в другие Миры, и он просто ушел, сначала на улицы, к таким же, как он, обреченным, а потом и в другие Вселенные.

Он надеялся встретить Богов и рассчитывал на их мудрость и понимание. И он встретил их, и многое познал, однако все еще был привязан к тому Миру, а потому довольно часто, насобирав достаточное количество Ненужных Вещей, он вместе с Евгением отправлялся на улицы Города. Простые люди очень мало интересовали их, очень нехороших людей они побаивались, а нелюдей избегали. Встречались в основном с обитателями их Мира. У Панкратова сложились хорошие отношения почти со всеми, что было редкостью среди ему подобных. Тяжкое бремя заставляло блаженных и отшельников ссориться друг с другом, иногда и убивать за Ненужные Вещи. Это было неизбежно, но добрый волшебник Панкратов являл собою исключение. В Этом Мире Панкратов славился мудростью, необычно глубокими знаниями о сущности Вселенной и своей добротой и справедливостью. К нему не раз обращались блаженные с просьбой рассудить территориальный спор или какой-нибудь другой сложный вопрос. Даже сам Федя Стакан со Сквозняков, Великий Повелитель Крыс и черный маг, был весьма благодушно настроен по отношению к старому Панкратову и однажды подарил ему замечательную четырехколесную тележку из супермаркета, совершенно необходимую вещь при охоте за Ненужными Вещами. Тележка была мечтой любого отшельника, и Панкратова в том числе, однако сам украсть ее он никогда бы не смог, и не только из-за боязни попасть в руки Очень Плохим Людям из охраны, но и потому что Панкратов соблюдал принципы нравственной чистоты и духовности. Тележка была гордостью Пустынной Обители, полоумный бард Евгений смотрел на нее с подобострастным восхищением, а упыри Кузнецовы, завидев раз Панкратова с тележкой в Городе, даже почтительно раскланялись. При этом все обитатели Мира прекрасно знали о том, что черный маг Федор пообещал изуродовать любого, кто посмеет отобрать у Панкратова тележку, а с такими угрозами приходилось считаться, ибо у всех были свежи воспоминания о том, как Федор поступил с двумя блаженными, рискнувшими обойти его в охоте за Ненужными Вещами на его же территории.

В Городе они обычно первым делом посещали Торговую Площадь, что находилась в заднем дворе бывшего магазина «Электротовары», а ныне помпезного казино «Эдельвейс». Площадь, замусоренная и грязная, принадлежала их Миру и очень контрастировала с ярко оформленным фасадом. Здесь, вдали от посторонних злых глаз, обычно собирался весь цвет их Мира — сам черный маг Федя Стакан, его подручный — Одноногий Мойша, Старый Моряк со своей супругой, сварливой Никитишной, Рыбаки из Порт-Крыма, облезлые, потертые, но никогда не унывающие мужики в тельняшках и бушлатах. Были многие другие, лишь упыри Кузнецовы сюда захаживать перестали, после того как блаженный Васька Мыльник ткнул старшего упыря заточенным электродом в спину за то, что тот когда-то отобрал у него почти новый цветной «Шарп». Со старшим Кузнецовым из-за этого приключилась большая неприятность, и если бы не младший упырь, бывший ветеринар, то отправился бы Повелитель Колхозного Рынка в тот мир, где совсем темно, и совсем нет Ненужных Вещей. Однако мутный эликсир из собачьего ассортимента сделал чудо, и старший Кузнецов остался жив, хотя при этом перекосило его изрядно на правый бок, а характер стал еще более отвратительным.

Здесь, на Торговой Площади, они совершали Обмен. Ненужные Вещи переходили из одних рук в другие, вместо них тележка наполнялась старыми крупами в бумажных пакетах и вкусными объедками, а иногда и деликатесными консервами и даже сладостями. Панкратов благодаря свой магической силе был замечательным охотником на Ненужные Вещи. Иногда ему удавалось выудить из Россыпи истинные ценности, и тогда он не шел на Площадь, а отправлялся к серой неприметной пятиэтажке на окраине, где в сумрачном подвале, который по ночам сторожили огромные свирепые гроллы, находилась антикварная лавка «Тайник». Хозяином «Тайника» был мордатый и усатый Зайченко. Зайченко, вне всякого сомнения, когда-то был Очень Нехорошим Человеком, и к их Миру не принадлежал, однако в какой-то момент он совершил магический Переход и с тех пор так и сновал меж двумя Мирами. Причину столь странного Перехода Панкратов знал — однажды Зайченко, обуреваемый жадностью, выманил у Простой старушки древнее кольцо, настоящую жемчужину, из коллекции блаженного Лотоса Гималайского. В кольце том таился злой дух Силифант, скрывающийся от Великого Правосудия. Раздосадованный тем, что его побеспокоил какой-то хам, да еще и за столь ничтожные деньги, Силифант, которому долгое время уютно жилось у Простой старушки, вырвался и юркнул обратно в Нижние Миры, а Зайченко силой Перехода откинуло в Этот Мир. Но перед тем, как исчезнуть, Силифант оставил маленький подарок — всего-то и ничего, темную ауру, отталкивающую Людей. После того как клиент стал обходить «Тайник» за три версты, Зайченко даже руки на себя наложить хотел, но тут объявился Панкратов, заинтересовавшийся странной аурой. Ауру, оставленную злым духом, он снял, и с тех пор «Тайник» обслуживал всех отшельников, а Зайченко, правда, за бесценок, скупал самые замечательные находки.

После истории с темной аурой Панкратов много размышлял о сущности Пересекающихся Миров и в конце концов пришел к выводу, что точек пересечения множество и каждая из них в себе что-то несет, ибо наполнена энергией разных миров. Он принялся искать такие точки и вскоре обнаружил, что никогда не сможет определить момент и время Пересечения, поскольку управляется этот процесс Богами, отсюда поговорка «Бог дал, Бог взял» становится аксиомой.

Но некоторый прогресс в его поисках все же был. Панкратов осознал, что вовсе не волею случая он пришел в этот мир. И не волею случая оказался в Час Шмеля на пустынном мысе у Пролива. Все это были Предначертания, которые нужно было правильно интерпретировать, и тогда возможно, что монолог к Богам превратится в диалог. Тогда по точкам Пересечения он сможет подняться туда, где прежде не был, но куда всегда мечтал попасть.

Час Шмеля. В это неподвижное и сонное время Панкратов и Женя обычно сидели на фанерных ящиках и предавались размышлениям, глядя на Пролив. Так было и в этот день, за одним небольшим исключением — сегодня они смотрели совсем в другую сторону и размышления их никак не были связаны с окружающей природой, скорее наоборот.

На вытоптанном пятачке, прямо перед ними стоял на подножке новенький велосипед. Волшебно легкий, удивительно красивый, замечательно красный велосипед блестел титаном и никелем, вспыхивал на солнце радужными искорками, словно спина несущейся вверх по течению форели. Маг и кудесник Панкратов, прикрыв глаза тяжелыми веками, медленно перебирал собственные мысли, выстраивая сложные конструкции, должные объяснить внезапное появление этого волшебного предмета в их Мире. Его теория о точках Пересечения стала реальностью, и он сейчас смотрел на подарок Богов, подарок лично ему, подарок от кого-то несоизмеримо могущественного, способного без опаски перенести такой предмет, как новый велосипед, из одного мира в другой.

Женька нервничал. Он чесал пятерней грязные волосы, сопел и поглядывал то на велосипед, то на старого Панкратова. Наконец он не выдержал и спросил:

— Слушай, дед, может, ты его все-таки украл?

Панкратов отвлекся от мысленных конструкций, снисходительно ухмыльнулся и пригладил бороду.

— Вы пошляк, Женечка…

Евгений натянул на уши воротник армейской куртки, обхватил себя руками и закачался на ящике.

— Не пойму… Не пойму я… Только что его не было — и вот нате! Такого ведь не бывает, а? Дед?

— Бывает, Женечка. Бывает. — Панкратов кряхтя приподнялся и еще раз внимательно оглядел поблескивающее чудо. Однако приближаться к велосипеду почему-то не стал.

Женька вскочил и, корча гримасы, запрыгал вокруг ящика.

— Не бывает! Не бывает! Это кто-то приехал купаться и оставил, а мы и не заметили! Не заметили! Не заметили! Ты вообще, дед, ничего не замечаешь! Тебя вон чайки обосрали уже с ног до головы, а ты не замечаешь! Только бубнишь себе под нос!

Панкратов задумчиво покачал головой и наконец решился. Он встал, приблизился к велосипеду и положил ладонь на мягкое сиденье — и тут же почувствовал прилив свежих сил. Он покачнулся и, улыбаясь, повернулся к Женьке.

— Это подарок! Это подарок Богов, Женечка. Они хотят, чтобы я приблизился к ним!

Женька вдруг резко замер, склонил голову и исподлобья посмотрел на старика.

— Ты, Панкратов, совсем сдурел. — Глаза его вдруг неприятно заблестели. — Давай скорее его в город оттащим. Зайченко сразу возьмет, даже вопросов задавать не будет… Ну, чего встал?

Панкратов, глядя в сумасшедшие глаза блаженного, испугался. Он вдруг ясно увидел то, чего не замечал ранее. Женька, его друг и поэт, исчез. Его сожрал гролл и поселился в его тщедушном теле, и сейчас именно гролл смотрит на него через безумно вытаращенные глаза товарища. Панкратов сжал руль велосипеда и, почувствовав новый прилив сил, забормотал защитные заклинания.

Гролл в Женькином обличье дьявольски расхохотался и стал приближаться мелкими покачивающимися шажками.

— Что ты там бормочешь, Панкратов? Совсем больной стал. Договаривались ведь, все, что найдем, — пополам… Давай, я поеду на нем.

Панкратов с отчаянием осознал, что его заклинания не помогают. Гролл, громко клацая зубами, все приближался. Старик прижался к горячему металлу щекой и зашептал:

— Не отдам… Не отдам… Не заберешь!

Женька остановился в двух шагах и заголосил:

— У тебя! У тебя тележка есть! Тележка! Тележка! Ни у кого нету, только у тебя! Отдай мне тележку тогда? Не отдашь? Ты жадный старик! Так я и знал — все тебе! Все! А мне — шиш с маслом! Отдай!

Он кинулся к Панкратову и стал отдирать руки старика от руля. Они упали вместе с велосипедом и завозились в ныли. Панкратов отчаянно лягался, кусался и верещал. Женька схватил старика за волосы и дернул.

Во внезапно наступившей пыльной тишине что-то сухо и страшно хрустнуло. И сразу же где-то совсем близко заворочался, загудел и чугунно ударил себя по железным бокам черный дух Аят. Женька вскочил, глянул в пустые безжизненные глаза Панкратова и снова рухнул на колени.

— Дед, а дед? Дед, вставай, слышишь? Пошутил я! Пошутил! Не нужен мне твой велосипед! Дед, вставай! Ну пожалуйста! Вставай, слышишь? Вставай, пойдем, у меня консерва есть! Сардинка. Я на удочку сменял у Кольки.

Давно от тебя спрятал. Сам съесть хотел! Деда, вставай, пожалуйста…

Он упал лицом в пыль и заколотил кулаками по земле.

— Вставай-вставай — вставай — вставай — вставай-вставайвставай!!! Ну вставай же!

Панкратов лежал рядом, одна нога на серебристых спицах, сухой, маленький. Нечесаная борода его смотрела вертикально вверх. В небо.

Женька с трудом поднялся с колен и всхлипнул.

— Ты ведь не умер, деда? Ведь не умер же? — Он вскочил и засуетился. — Ну конечно же, ты не умер. Это твой велосипед. Твой. Ты поедешь на нем, прямо к своим Богам.

Он подхватил велосипед, неловко щелкнул подножкой, скинул грязную куртку, потом наклонился и поднял под мышки обмякшее тело старика.

— Ну давай же! Садись! Вот… Удобненько, правда? — Он усадил тело на сиденье, уперся плечом и рванул на груди заношенную байковую рубашку. Оторванной полосой он неуклюже привязал руки старика к рулю, потом наклонился и стал прикручивать разбитые ботинки к педалям. — Вот как хорошо! Сейчас и поедем!

Обвязав разорванной рубахой неподвижное тело где только можно, Женька обтер лицо от пыли и, счастливо улыбаясь, уперся в руль. Все так же улыбаясь, он дотолкал велосипед с привязанным к нему мертвым Панкратовым через сухие ломкие заросли к самому краю обрыва.

— Вот и все! Вот и поедем! С ветерком! Слышишь, деда? С ветерком помчимся!

Стараясь удержать равновесие, он столкнул велосипед вниз и радостно запрыгал на месте.

— Вперед! Крути быстрее, дед, не останавливайся!

Велосипед зашуршал по сухой глине, подпрыгнул на кочке и полетел. Старый волшебник Панкратов вдруг выпрямился, повернул голову и, беззвучно шевеля губами, важно кивнул. Женька, приложив ладонь к бровям, смотрел, как, оседлав красный велосипед, великий маг и кудесник поднимается все выше и выше к самому небу, превращается в едва видимую черную точку и исчезает…

Ник Средин

Нинья

Посвящается Туру Хейердалу

Бывает так: вдруг понимаешь, что обстановка вокруг совершенно необычная. Нет, конечно, все происходит постепенно и мало-помалу, но потом внезапно приходишь в себя и думаешь: как же это меня угораздило?!

Например, летишь на борту межзвездного космолета в компании друга, репортера и симпатичной журналистки — это не считая кота, рыбок в аквариуме и нескольких перепелов в клетке — и записываешь в дневник:

«Семнадцатое мая. Расстояние от Солнца сто двадцать миллионов километров, до включения ионного двигателя двое суток. Объем прироста водорослей чуть выше расчетного — удалось немного снизить расход кислорода. Кот поймал рыбку, вовремя отобрали…»

Я повернул голову налево. В панорамном иллюминаторе кают-компании чернело бездонное море космоса, по которому сверкающим планктоном плыли звезды. Неторопливо ползущие огоньки не мигали, как обычно бывает на планете, — атмосферы-то не было.

Я посмотрел направо. Парень, похожий на монгола, разлегшись на удобной циновке, читал электронную книгу. В задумчивости он, как обычно, пощипывал себя за короткую «чингисхановскую» бородку.

— Юрка, — позвал я, погладив взобравшегося на колени кота. Пит явно собирался разлечься на соблазнительной панели дневника. — Можешь объяснить, как мы здесь очутились?

— Вообще-то это была твоя идея, — отозвался «монгол», отвлекшись от экрана. Усмехнулся, наблюдая, как Пит грациозно запрыгнул на невысокий столик, намертво примагниченный к полу, и плюхнулся на записи. Бортврач пожал плечами, проворчал, возвращаясь к чтению: — Но, по-моему, идея великолепная!

— Семнадцатое мая, — задумчиво протянул я. — День какой-то такой… Что-то с ним…

— Да? — удивленно посмотрел поверх своей книги Юра. — Что?

— О! — Я вспомнил. — Сегодня твой день рождения!

— А, — флегматично согласился «монгол». — Ну да. Только Кристине не говори, а то праздновать заставит…

Наверное, все началось в детстве, когда я услышал легенду про звездолеты.

Пятьсот лет назад земляне построили три корабля и отправили их на Альфу Кентавра. Добравшись до места, звездолетчики вступили в контакт с Галактическим сообществом. Домой они вернулись уже при помощи телепортеров. Через неделю политиков пригласили в Совет — ознакомиться с законами, подписать, где надо, а заодно получить свою долю помощи «отсталым братьям». Почему отсталым? «Альфа-кентавры» на момент Контакта с Галактикой азартно рубили друг дружку железными мечами, вот и от новых членов не ожидали ничего другого и торопились «поднять» их до «цивилизованного» уровня.

Вообще говоря, по статистике, на Земле не должно было развиться ничего сложнее бактерий. Даже в центре, где звезды гуще, минимальное расстояние между обитаемыми мирами равнялось двадцати световым годам. А тут — каких-то неполных пять. К тому же нарушался закон развития обществ: «Чем дальше планета находится от центра, тем примитивнее «варвары», ее населяющие». Несколько местных умников хотели было доказать, что на самом-то деле «дикари» вплотную приблизились к межзвездной стадии, но политики быстренько лишили их всех способов огорчить ученых собратьев из Совета. С политиками трудно было не согласиться: помощь «варварам» оказывали лет триста, эти средства позволили без потрясений приспособиться к новой жизни. Хватило еще и на освоение двух десятков незаселенных планет, и на создание полусотни крепких диаспор в «цивилизованных» мирах.

С самого начала Землю занесли во все справочники как объект для туристов, интересующихся экстремальным отдыхом. Прикинув, что к чему, люди устраивали инопланетянам такие «сафари», что пятьсот лет все уверенно называли землян «дикарями». Телепортеры поставили уверенный крест на межпланетных перелетах еще в первое десятилетие после Контакта. Космическое прошлое постепенно забывалось, а через пару веков сам перелет к Альфе Кентавра и вовсе объявили мифом.

А потом эту «небылицу» услышал я.

Хотя если уж совсем честно, то в детстве мне рассказывали много всякой чепухи.

Но позже, во время «паломничества в метрополию», я случайно оказался рядом с музеем космонавтики. А в дальнем зале наткнулся на «Нинью», «тот самый» звездолет. Его телепортировали с Альфы Кентавра в первые годы после Контакта, поставили в музее на память о подвиге — и забыли.

У меня как раз случилась одна из Великих Трагедий Молодости: уехала девушка, с которой я две недели «паломничества» очень хотел познакомиться, но так и не смог решиться. К тому же было Восьмое марта, и одиночество чувствовалось особенно остро: поздравить-то было некого.

И вот внутри «бублика» «Ниньи» появилась мечта: улететь в просторы космоса, подальше от всех, непонимающих, серых и… Какое-то еще название придумывал, филистеры, что ли, но точно не вспомню.

Идея показалась заманчивой. Причина — безусловно романтичной, но несколько глуповатой. В итоге, после месяца, проведенного в библиотеке, сформировалась вполне достойная цель: доказать, что пятьсот лет назад земляне уже вступили в межзвездную стадию развития цивилизации. Вообще говоря, за это время пыл поостыл, бежать от всех и вся расхотелось. Но осталось любопытство и извечный вопрос «А что, если?..»

Седьмого апреля, ожидая телепортации домой, я разговорился с соседом по очереди. Юра тоже возвращался из «паломничества» и тосковал — не горел желанием впрягаться в ярмо работы. Медицинский вуз был закончен, место приложения молодых сил определено — оставалось шагнуть в телепортер и идти знакомиться с начальством, коллегами и пациентами.

Услышав про путешествие, «монгол» загорелся, как фейерверк. Еще до вечера Юра выяснил координаты клуба землян-путешественников, и вместо торжественного ужина в кругу семьи мы попали на сборище подозрительных личностей.

«Монгол» добился права голоса и вытолкнул меня на трибуну. Слушали «доклад» в гробовом молчании, опустив головы. После робкого завершения: «Ну вот, где-то так… В общих чертах…» — зааплодировали. Стуча деревянной ногой, сквозь собравшихся пробился высокий — под потолок — мужик с большой окладистой бородой.

— Вот это да! — орал он, утаскивая нас к бару и угощая пивом. — Я бы и сам с вами полетел! Вот это я понимаю — путешествие! А то что мы? Загружаемся в армированный вездеход, который выдерживает прямое попадание ракеты средней мощности. Вперед — в телепортер — еще отправляем робота-разведчика, узнать, насколько там опасно. И если ничего, тогда уж вкатываем мы. И исследуем, если это можно так назвать. Тьфу! Нет, ребята! Ваше дело не должно заглохнуть!

На следующий день родители увидели в новостях, что их сын собрался в межзвездный перелет. Они несколько удивились. Честно сказать, я тоже удивился, но отступать было уже некуда: дом окружили журналисты.

Пригодился месяц, проведенный в библиотеке, — говорил я гладко, уверенно и просил только денег на организацию экспедиции для доказательства гипотезы. Юра в поисках спонсора начал обходить фонды, организации и просто богатых людей.

За две недели он собрал что-то около двухсот монет — на эти деньги мы сняли домик на месяц.

Я дал больше сорока интервью, в том числе дюжину — инопланетянам, они неожиданно заинтересовались перелетом. С одним удалось разговориться. Оказалось, в их системе продолжали летать на космических парусниках, и ему было любопытно познакомиться с нашими кораблями. Осматривая схемы, инопланетянин несколько раз одобрительно хмыкнул, чем привел меня в восторг — можно было надеяться, что чертежи только для меня являлись непонятной мешаниной линий и подписей.

— Как вы думаете, на этом можно добраться от Земли до Альфы Кентавра? — осторожно спросил я.

— Да, конечно, — кивнул инопланетянин.

Я почувствовал, что от радости начинаю парить над креслом.

— А многие сомневаются, что мы долетим!

— Конечно, они правы. — Инопланетянин вернул меня с небес на землю. — Вы когда-нибудь летали хотя бы на околопланетных яхтах? А у старых звездолетчиков был опыт поколений. Техника, проверенная годами, веками постоянной эксплуатации. Кроме того, они летели на трех кораблях, из которых до цели добрался только один.

— Два! — обиженно поправил я.

— Но остальные — погибли. Зачем вам это?

— Знаете что, — рассердился я. — Тем космонавтам тоже задавали этот вопрос: зачем лететь людям, если можно отправить зонды?! Но они перешагнули через это! А если бы испугались и послали роботов, еще неизвестно, чем бы закончился Контакт!

Инопланетянин напряженно думал: глаза на стебельках пульсировали в пугающе быстром темпе. Потом опустил голову.

— Вам нечего возразить? — торжествовал я.

— Да, — признался журналист. — Я не могу постичь земную логику. Я не вижу аргументов, которые надо было бы опровергнуть, но вы уже закончили доказательство. Значит… Удачи вам. Надеюсь, ваш звездолет будет из тех, что долетают до цели.

В один из вечеров, точнее — двадцать третьего апреля, к нам явился некто Харли Дэниельсон, владелец крупнейшей телекомпании на всех людских планетах, и предложил оплатить все расходы: он хотел снять шоу. Показать телезрителям, как готовится экспедиция — а потом и все десять лет полета. Поскольку пятьсот лет назад на «Нинье» было пять человек, Харли предложил нам доукомплектовать экипаж двумя журналистами, которые смогут «сделать зрелище».

Я переглянулся с напарником. Прочитал в его глазах обуревавшее и меня возмущение: сделать из нашего Великого Проекта какую-то развлекательную передачу для домохозяек!

Мы кивнули одновременно, соглашаясь на все.

На следующий день личная жизнь закончилась.

Началось шоу.

С утра пораньше прибыли три оператора, вооруженные до зубов разнообразными камерами — от самодвижущихся монстров выше человеческого роста до малюток, помещавшихся на ладони. Для начала операторы заставили нас бегать по всему домику — искали «нужный кадр». Загнали на крышу, на фон рассвета, потребовали выйти на улицу — позировать перед фасадом «штаб-квартиры межзвездной экспедиции». Потом настойчиво попросили позавтракать еще раз — людям и прочим зрителям любопытно будет сравнить домашнее меню с едой звездолетчиков.

Рядом с нашим домиком поставили небольшой фургон, в котором поселились «монтажники», «на лету» готовившие отснятый материал для показа.

Чуть позже подтянулись двое журналистов, новые члены экипажа.

Когда знакомили с Карло, сначала я увидел только огромную огненно-рыжую бороду. Только потом разглядел за ней невысокого лысого мужичка. «Гном», — подумал я и попытался разглядеть, торчит ли за поясом топор. Оружия не было.

Кристина Фата-Хива оказалась девушкой. Понятно, что с таким именем она и не могла быть парнем, но мы не знали имен и никак не ожидали, что экипаж перестанет быть однополым. На тот момент журналистка носила черные волосы — потом она перекрашивала их чаще, чем мы брились. Юра сразу «сделал стойку» на красавицу с многообещающими глазами и звонким голосом.

— Фамилию можно сокращать до Фаты или Хивы, как вам больше нравится, предложила девушка. — А лучше зовите меня Кристи.

— Вот мы с вами и познакомились! — закричал Карло, выпячивая бороду вперед, как таран. — Если мы тут закончили, отправляемся на Землю! Чего ждать?!

Директор музея космонавтики перепугался почти вусмерть, когда в его кабинет ворвалась орава людей, камер и журналистов. Выяснив, что «Большой Орде» нужна не дань за двенадцать лет, а «всего лишь» «Нинья», он сразу и наотрез отказался.

— Вы там погибнете — ну и леший с вами! А звездолет — уникальный. Им нельзя рисковать.

— Он скучает по космосу! — заявил Юра.

— Молодой человек, я догадался, что только сумасшедшие могут хотеть убиться таким способом. Но наделять железяки разумом — это чересчур!

Самодвижущиеся камеры одновременно наехали на директора.

— Сдаюсь! — вскинул руки человек. — Роботы могут быть умными! Но испытывать эмоции, к сожалению, они не умеют и не умели никогда!

Карло действовал на удивление тихо.

Он просто подошел к директору и написал цифру — я так и не разглядел, сколько там было. «Гном» посмотрел в глаза «клиенту» и увеличил сумму.

— В течение трех дней мы создадим копию для музея, — пообещал журналист. — Только вы подтвердите для всех, что летим мы на музейном экспонате. «Том самом».

Директор кивнул и повел показывать товар. Осмотрев покупку, Карло попробовал устроить скандал.

— Вы обманули нас! — бушевал «гном», пытаясь бородой протереть дырку в животе у «продавца». — На борту написано «Санта-Клара»! А нам нужна «Нинья»!

— Ну да, — удивился директор. — Это она и есть. Звездолеты назвали в честь каравелл Колумба — «Санта-Мария», «Пинта» и…

— «Нинья»!

— Нет, официальное название было «Санта-Клара». «Нинья» — это всего лишь прозвище корабля. Что-то вроде «детка» или «малышка».

— Да, — подтвердил я. И для солидности добавил: — Именно так все и было!

Две недели специалисты приводили звездолет в порядок. Тестировали все системы, восстанавливали вышедшее из строя оборудование, обновляли интерьер. Телекомпания добывала в каких-то шахтах ядерное топливо, закупала продовольствие, воду и кислород. Нашла колонию рыбок, из потомства которых в течение десяти лет можно было бы варить уху. Поймала семейство перепелов — не столько для мяса, сколько для яичницы.

Юра старательно собирал и штудировал библиотеку врача. Лично проверял комплектацию аптечки на борту. Пришлось взять на «Нинью» робота-хирурга: «монгол» категорически отказался резать кого-нибудь, а аппендиксы очень любят воспаляться не вовремя.

Карло лез из кожи вон, стараясь сделать шоу. Приставал к инженерам, пытался «расшевелить» бортврача — оказалось, что когда тот за что-то садится, сдвинуть его с места может только полк солдат или Кристина. Но Фата-Хива постоянно где-то пропадала, и мне в одиночку приходилось выдерживать натиск «гнома». Журналист требовал новых подробностей: когда я захотел лететь? Когда поверил? Зачем мне это?

В свободное от интервью время я прорабатывал маршрут экспедиции, сверяясь с записями о Том путешествии. Пять часов после старта с ускорением в одно g, чтобы набрать шестьсот километров в секунду. Три дня до Солнца, двое суток на облет светила, и еще четыре дня полета до орбиты Марса. Там включить ионный двигатель и за полгода разогнаться до половины эс. Восемь лет между звездами. Торможение, выход на орбиту сначала вокруг центра масс двойной Альфа-Беты Кентавра, потом — вокруг планеты, и, наконец, посадка.

— А зачем нам мотаться к Солнцу? — спросил «гном».

— Для зарядки аккумуляторов. За орбитой Марса солнечные батареи станут бесполезны.

— Но нам не хватит на десять лет!

— Но хватит на полгода, когда вся свободная энергия пойдет на разгон.

— И все это время нам придется спать, грубо говоря, на стене?

— А когда начнем тормозить — и вовсе на потолке. Именно поэтому на борту мало мебели, а каюта управления размещена почти на оси вращения.

— Не понял.

— Там искусственная гравитация минимальна, будет чувствоваться только ускорение, — вздохнул я.

Подумал, что если даже с таким экипажем нам удастся долететь до «кентавров», то у старых звездолетчиков точно не было никаких проблем.

Пит пришел вечером, в день перед окончанием работ. Выбрался из кустов, росших вокруг домика, в котором мы жили, и уверенно подбежал к двери. Поскребся, жалобно мяукнул. Прогонять не стали. А после того, как кот на ночь с вернулся в теплый урчащий калачик возле Юриного уха, стало понятно — на «Нинье» полетят пятеро.

На следующий день, десятого мая, пригласили экспертов — засвидетельствовать, что кораблю полтысячи лет и нет ничего, что могло бы помочь современным «Одиссеям». Эксперты подтвердили возраст. Кроме того, они предсказали, что мы задохнемся, потому что не сработает система обеспечения воздухом. Изжаримся, облетая Солнце. Погибнем от жажды, как только протухнет вода — а случится это через месяц после начала полета. Самым оптимистичным оказался астроном — он предсказал, что мы проживем все десять лет, но промахнемся мимо Альфы Кентавра и уйдем в легенду.

Выслушав все мнения, представитель президента Земной Федерации потребовал от нас письменные свидетельства, подтверждающие, что улетаем добровольно, осознавая риск и вопреки умным советам. Улучив минуту, он отвел меня в сторону и тихо спросил:

— Скажите, ваши родители еще живы?

— Да, — удивился я.

— Им будет очень печально узнать, что вы погибли. Откажитесь.

— Поздно, — заявил я скорее себе, чем ему. — Show must go on!

Эксперты разошлись по своим планетам, мы остались ждать выведения «Ниньи» на орбиту.

— Отлично. — Карло яростно дернул себя за бороду. — Зрители заключают пари, докуда мы сумеем добраться!

— И как? — вяло поинтересовался Юра.

— Десять против одного, что не долетим до Солнца. Двадцать против одного, что…

— А на то, что долетим, вообще принимают?

— Да, но там…

— Ну и хорошо! Хоть кто-то в нас верит.

С выведением на орбиту случился конфуз.

«Нинью» отказались выстреливать в космос из электромагнитной пушки, как делали со спутниками и прочим оборудованием. Звездолет был, мягко говоря, тяжеловат.

Техники уселись в кружок, раздумывая, как быть. Вспомнили древний — пятивековой — способ: создать гигантский телепортер с выходом на заданной высоте. Проблему набора скорости решали просто: звездолет устанавливали на мощную платформу и включали двигатель. После выхода на орбиту платформа падала в атмосферу и сгорала. Быстро выяснили, что космодром в Средней Азии еще работоспособен, а в ангарах можно отыскать нужное оборудование. Переносили, как обычно: вход в телепорт сделали прямо под «Ниньей», а выход — не выше чем в полуметре над платформой.

Пока разбирались с установкой «Ниньи» на «колеса», Юра с Кристиной отправились в последний раз погулять по твердой земле. Карло умчался монтировать репортаж о конференции экспертов. Я, посадив Пита в сумку, побежал в банк. В кредит на десять лет дали всего три тысячи монет.

Следующим пунктом посещения была букмекерская контора. Красивая блондинка радостно улыбалась за пуленепробиваемым стеклом конторки. Очередь оказалась небольшой — человека три. Один получил выигрыш за хэдбольный матч, двое ставили на нашу экспедицию. Один — что вернемся через месяц, второй — что погибнем во время облета Солнца.

— Ого, — восхитилась девица. — Вы уверены, что хотите поставить три тысячи? Пожалуйста, приложите палец для удостоверения личности, покажите глаз здесь и дыхните сюда.

Пит зашипел. Я с ним согласился.

— Извините, но это необходимая формальность, чтобы подтвердить, что вы в трезвом уме и здравой памяти. — Блондинка попыталась через стекло разглядеть кота. Поднялась, перегнувшись через конторку. — А погладить можно?

Я был готов согласиться на что угодно, глядя на почти не закрытые прелести девушки. Пит сердитым ворчанием напомнил, что он не гладильная доска, а благородное животное. Блондинка вздохнула, вернулась к делам.

— Вы уверены, что хотите поставить на благополучный перелет «Ниньи»? Они же сумасшедшие все. Особенно этот, Герман… О! Его как вас зовут! Ого! Так это вы и есть?!

— Ага.

— Тогда понятно, — кивнула блондинка, и не подумав смутиться или покраснеть. Вопросов она больше не задавала.

Мы с Питом вернулись первыми.

Корабль — огромный «бублик», окруженный по периметру гигантскими цистернами с горючим, кислородом и продуктами, напоминал коробку карандашей, облепившую золотое обручальное колечко. Техники закончили крепление звездолета на платформе, установили робота в командном отсеке, чтобы в нужный момент запустить двигатели.

— Подождите! — попросил я, уверенный, что ко мне прислушаются. — Они сейчас вернутся.

— Да чего время-то терять, — пожал плечами главный техник. — Выводить надо на орбиту.

— А как мои товарищи зайдут на борт?! — подпрыгнул я.

— Как все цивилизованные люди: через телепортер.

— А откуда на борту «Ниньи» телепортер?!

— Нету?! — Техник выглядел так, как будто увидел шестирукого гуманоида. Впрочем, шестирукие гуманоиды не такая уж и редкость. Значит, удивился он намного сильнее. — Так сейчас занесем! От… люди! Хорошо, что спросил вовремя…

— Нельзя! — Я стал на рельсы перед платформой, на которой высилась «Нинья». Проснувшийся кот выпрыгнул из сумки и сел умываться, вальяжно привалившись к моей ноге. — Вы не понимаете! Это сделает эксперимент бессмысленным. Если в любой момент можно будет уйти с корабля и вернуться назад, не получится доказать, что старые звездолетчики долетели…

— А что вы будете делать, если запахнет Черной Дырой?

Я пожал плечами.

— Мы все равно не будем запускать эту хреновину с людьми внутри, — заявил главный техник. — У меня палец не нажмет «Пуск», если я буду знать, что вы там, в этой консервной банке…

— Но…

— Уберите его с рельсов! Потом разберемся!

Я как-то с детства не привык бить человека по лицу. Попытался вяло отмахнуться от двух дюжих мужиков — очевидно, не сумел. Меня просто подняли и отнесли на безопасное расстояние.

У Пита предрассудков не было. Он шипел, вертелся волчком, царапался и, если становилось совсем туго, проскакивал между нападающими, не уходя с рельсов.

— Да врубайте уже! — рявкнул главный техник. — Как покатится — сам убежит!

— Если с котом что-нибудь случится — я вас следом за «Ниньей» на орбиту выведу, — пообещал я. — Всех! По очереди!

— Правда: псих, — кивнул техник.

— А вы что стоите?! — заорал я на операторов. — Помогите!

— Нельзя! — отозвался ближайший, выглядывая из-за камеры. — Нас здесь нет, мы только придатки к камерам. Пожалуйста, не портите картинку, мы же в прямом эфире! Кота! Кота — крупным планом снимайте!

Пит свернулся на шпале в ощетинившийся клубок, внимательно следя за людьми, не обращая внимания на платформу. Я попробовал позвать его — кот недовольно фыркнул и продолжил нести дежурство.

Карло появился в последний момент, помешал запуску двигателей. Секундой позже подоспели Кристи и Юра. Хива метнулась за Питом, «монгол» рванул к технику. Журналист еле сумел предотвратить драку.

Техники предложили компромисс: они выводят «Нинью» в космос, потом выстреливают из пушки небольшой мобильный кораблик с телепортером. Мы заходим в этот «баркас», пристыковываемся к звездолету и избавляемся от «лодки» вместе с телепортером.

— И какие у нас шансы? — спросил Карло.

— Неплохие, — пожал плечами техник. — По крайней мере, если расшибетесь, так сразу попрыгаете в телепорт.

— Питу в невесомости очень плохо, — сказал Юра, прижимая кота к груди.

— Почему это? — набычился техник.

— В невесомости постоянно кажется, что куда-то падаешь, — пояснил «монгол». — А у кошек рефлекс — приземляться всегда на лапы.

— И что?

— На Земле кот вращает хвостом и быстро занимает нужное положение. А в невесомости, во-первых, невозможно понять, какое положение — «правильное», кошки впадают в истерику, и во-вторых — представьте, что будет с Питом, когда он начнет вертеть хвостом.

Техник ухмыльнулся. «Монгол» стиснул челюсти, прошипел что-то нехорошее и отошел.

— Значит, стартуем на «Нинье», — решил я.

— А это вам, чтоб совесть не мучила, — добавил «гном», выписывая очередной чек.

— Ладно, — хмуро согласился главный техник. — У меня рука не поднимется. Помощника попрошу. Удачи вам.

Кресла в командном отсеке копировали сиденья старых звездолетчиков. Они меняли свое положение относительно приборов, приспосабливаясь к направлению силы тяжести. Сейчас кресла стояли вплотную к стенке, со спинками, перпендикулярными земле.

Я, как капитан, придвинулся к главной панели управления. Юра, как бортврач и первый помощник, расположился рядом. Карло и Кристи с Питом остались возле стенки.

— Поехали, — вздохнул я. Собрался с духом — но духа не хватило нажать на «Пуск». Я прокашлялся.

— Ничего, это вырежут, — обнадежил сзади «гном». — Давай второй дубль.

— Ну, поехали. — На этот раз удалось вытянуть руку. Но тут пришла мысль, что вернуться будет уже, в общем-то, невозможно и впереди — девять лет… Пальцы опустились, так и не дотянувшись до заветной клавиши.

— Так чего, может, не будем дурью-то маяться? — предложила Кристина. — Пошли по домам. Интересно, а такой вариант ставок был? Что не взлетим?

— Поехали. — Юра почесал бровь указательным пальцем и этим же пальцем утопил «Пуск» в панели. «Нинья» вздрогнула. Рева двигателей слышно не было, но степь впереди чуть сдвинулась. Неторопливо покатилась под нас.

«Монгол» перехватил рычаг ускорения, не отводя глаз от мониторчика с цифрами скорости, плавно передвинул вперед — до одного g. Звездолет завибрировал — как и предупреждали техники: по рельсам нельзя было идти совершенно мягко. Корабль начал раскачиваться. Где-то далеко внизу протяжно застонала платформа. Я сглотнул. Мышцы напряглись, сопротивляясь возрастающему давлению перегрузок. Бортврач оценил расстояние до распахнувшегося «окна» телепортера, проверил скорость — и загнал рычаг на два g.

Недовольно мявкнул Пит.

«Нинья» накренилась вправо — и я почувствовал пальцами ног, что на этот раз опора потеряна и корабль опрокинется. Мы превысили допустимое ускорение. Дергаться было поздно — да и руки свело от напряжения, противостоящего силам тяготения.

Оставалось только смотреть, как горизонт заваливается на пять градусов, потом на десять. На пятнадцати падение остановилось — мы помчались на одной стороне платформы. Колеса не выдерживали: со скрежетом сминались, с грохотом отстреливали, приближали нас к «чирканью» цистерной по степи. Было страшно. А еще больше — обидно.

Потом вдруг исчезла степь, земля ушла из-под ног, и я оказался лежащим на спине, задрав ноги вверх — к нестерпимо яркому Солнцу, затененному защитным экраном до вполне приемлемого блеска. Мышцы продолжали напрягаться, пока Юра, дотянувшись до рычага на «потолке», не сбавил ускорение до одного д.

— Спускаемся? — предложил «монгол».

— Стабилизировать вращение и направить к первой проверочной точке, — попросил я, вспоминая инструкции.

— Десять секунд, — ответил мягкий электронный голос. Видимо, борткомпьютера. От неожиданности я чуть не выпрыгнул из кресла. — Сделано. Начать вращение для создания искусственной гравитации?

— Мы при двух не выдержим, — сказал бортврач.

— А Пит в невесомости не сможет.

— Значит, я с ним уйду в центрифугу, пока вы будете раскручивать «Нинью».

— Не начинать вращение, — приказал я. — Выключить двигатели, когда разгонимся до шестисот километров. За десять минут предупредить.

— Будет сделано, — пообещал звездолет, добавил: — Электромагнитная защита включена.

Кресла плавно опрокинулись сиденьями к полу и съехали к «стенке», на которой ждали остальные члены экипажа.

— Юрий, как вы можете прокомментировать поведение Германа на старте? — подошел журналист. Кристи возилась с котом, несколько растерявшимся от всего произошедшего.

— Карло, ты чего? — удивился «монгол».

— Это первое интервью у космонавта за последние пятьсот лет! — возвестил «гном». — Нашим зрителям интересно узнать ваши мысли.

— Зря я ускорялся, — признался бортврач. — Думал, не наберем вторую космическую, завернет на виток.

— Спасибо. А что скажете вы, Герман? Как ощущения? Что с вами случилось?

— Ничего. — Я раздраженно пожал плечами. — Так и было задумано.

— Как видно, все мы перенервничали. — Карло лучезарно улыбнулся куда-то в сторону — наверное, в камеру. — Когда пройдет шок, мы постараемся рассказать все подробнее.

Юра предложил сделать обход — проверить, что с нашими рыбками и перепелами, как водоросли и прочий полезный груз. «Гном» поддержал идею и старался комментировать все, что мы видели. Почему-то получалось у него на редкость глупо, и я уже собрался сказать ему об этом, но потом передумал. Карло — профессионал, может, так и надо…

Когда мы через пару часов вернулись в «кают-компанию», Кристина с Питом встретили нас приветственным мурчанием и кофе с тостами.

Я оценил гениальность старого конструктора, создавшего в кают-компании на всех стенках небольшие дисплеи, на которые выводились необходимые данные по работе двигателя и системам жизнеобеспечения. «Гном» бурно выразил восторг по поводу того, что мы летим в космосе — в настоящем звездолете. Хива улыбнулась, сдержанно подтвердила: все круто. Добавила, что ее чуть не стошнило, когда начало потряхивать и сдавливать, но обошлось.

Через шесть часов Юра уговорил Пита сесть в сумку и закрылся с котом в центрифуге. Я проследил, чтобы их раскрутило не больше чем до одной g. «Нинья» выключила двигатели — и я почувствовал, что падаю вместе с креслом, спиной вперед. Перевернулся — и начал «падать» спиной на приборы. Ругнулась Кристина. Вымученно засмеялся Карло.

— Почему не возвращается сила тяжести? — процедил я сквозь зубы, барахтаясь в кресле. Попытка закрыть глаза только ухудшила ощущение падения.

— В командном отсеке на протяжении полета тяготение возникает только при включении двигателей, — напомнила «Нинья». — В отсеках уже достигнут уровень одной десятой.

Журналистов сдуло сразу. Я какое-то время боролся с головокружением, пытаясь привыкнуть к невесомости — древние же как-то летали месяцами без какой-либо гравитации. В конце концов сдался и поплыл вслед за товарищами. По мере продвижения к краю «бублика» падение принимало отчетливое направление — я таки свалился с лестницы перед предпоследним уровнем. «Нинья» подтвердила, что набрана расчетная скорость кручения, сообщила, что солнечные батареи развернуты на семьдесят пять процентов, и смолкла.

Выпустили недовольных Юрика и Пита.

— Кота я понимаю, — кивнул я. — А ты чего?

— Вы в невесомости были, — буркнул очкарик. — А я — нет. Какой космос без…

— Ну так лезь наверх, — предложил я.

«Монгол» просиял и быстро помчался к лестнице. Пит мужественно шел за ним три уровня вверх, потом потерял направление «пола», пожаловался на непонятный мир и вернулся на твердую землю.

«Утром» второго дня полета, одиннадцатого мая, Карло начал переживать, что рейтинги нашего шоу падают. Фата-Хива вешалась Юрке на шею. При взгляде на его глаза, из которых гейзером бил восторг, становилось ясно, что бортврач потерян на какое-то время. Раздражение «гнома» я наивно приписывал потере возлюбленной и боялся сцен ревности, скандала и поножовщины или отелловщины на борту. Пит сидел над аквариумом и завороженно следил за рыбками. Перепелов Кристи повесила повыше, чтобы кот не смог добраться до птиц, несущих белковые яйца.

«Днем» — в кавычках, потому что на борту звездолета, летящего к Солнцу, темно становилось в единственном случае: если блокировался доступ света в каюту, — так вот, «днем» журналист обратил внимание на датчик углекислого газа.

— Ну, — не понял я. — Десятые доли процента. И что?

— Еще две доли — и мы начнем вымирать, — пояснил Карло. — Как мамонты. «Нинья», подтверди.

Борткомпьютер послушно согласился.

— А почему не подняла тревогу? — поинтересовался я.

— Еще не дошло до критической отметки, — отозвался звездолет. — Перенастройте допустимый процент, буду по ночам поднимать чуть что.

— Я сообщу членам экипажа, — пообещал журналист.

— Не надо! — приказал я. — Сначала разберемся, что происходит. «Нинья»?

— Поглотители углекислого газа не работают. Или работают недостаточно хорошо.

— А почему раньше проблем не было?

— Сегодня с утра первый набор поглотителей начал использоваться по второму кругу, — отрапортовал корабль. — Можно предположить, что они не сумели очиститься и не могут эффективно фильтровать атмосферу.

— Ставь второй набор, — распорядился я.

— Нерабочие уничтожить?

— Пока не поймем, что с ними, — нет.

Чтобы понять, пришлось разбираться с принципом работы системы очистки воздуха. Вредные примеси оседали на мелкой сетке системы вентиляции, с ними проблем не возникало. «Кассеты» поглощали углекислый газ в течение недели, потом неделю очищались, выбрасывая его за борт, а потом возвращались на «дежурство» — принимать новую порцию.

Карло рассказал все Юре с Кристиной и потребовал собрать совет для решения, что делать дальше.

— Не вижу проблемы, — буркнул я. — Мы собирались перейти на замкнутую систему жизнеобеспечения, то есть использовать водоросли. Они будут удалять углекислый газ и выделять кислород. Так, Юрка?

— Так, — как-то не очень радостно согласился бортврач.

— Когда сможешь обеспечить начало такого цикла?

— Через месяц. В лучшем случае. Я ж не агроном… И я не могу ничего гарантировать.

— Юрка?

— Летели б вдвоем — я б сказал, пульсар с ним. Но тут Пит. И Кристина.

— Какие мы благородные, — фыркнул «гном».

— Правда, — поморщилась Хива. — Сколько веков равноправие, а вы все никак от предрассудков не избавитесь!

— Каждый комплект рассчитан на год беспрерывной работы, потом требуется замена на новый. Нам дали с двойным запасом — всего тридцать штук, — рассказал я. — Значит, даже если ни один не захочет работать по два раза, системы воздухоочистки хватит больше чем на полгода. Если через два месяца оранжерея не заработает, вернемся к обсуждению этого вопроса — прекращать полет или нет. Возражения есть? Возражений нет.

— А если… — начал Карло.

— Я сказал: через два месяца!

— Нет, — упрямо помотал бородой журналист. — Если второй комплект не рабочий вообще?

— Тогда гаплык нашей экспедиции, — мрачно согласился я. — Залезем в скафандры и вернемся. Неудобно, очевидно, будет, но выживем.

Два часа экипаж просидел в кают-компании в напряженном ожидании. Пришел недовольный кот, принялся сгонять «гнома» со своей любимой циновки. Карло попытался сопротивляться наглости «животного», но под натиском Кристины и Юры сдался.

Посреди ожидания телекомпания вдруг устроила сеанс связи с Землей. Приемо-передатчик формировал маленький телепортал с выходом на земную антенну и гнал сигналы «напрямую».

Зрители в основном болели за нас. Советовали держаться. Несколько человек предлагали экзотические способы борьбы с переизбытком газа. Услышав, чем именно надо смачивать платок, через который потом дышать, Карло побледнел, позеленел, несколько раз судорожно сглотнул и все-таки удержал завтрак на своем законном месте.

— Это от отравляющих газов, — блеснул эрудицией бортврач. — Здесь не поможет. Но спасибо.

Нашелся умник, который добрых две минуты эфира кричал нам, что только последний идиот мог отправиться неведомо куда непонятно зачем верхом на консервной банке и при этом рассчитывать вернуться живым.

— Мы не верхом, — обиделся я. — Мы внутри!

Добрый пожилой голос предложил свои услуги, если кто-либо на борту захочет исповедаться. Ведущий, которого хорошо было слышно на «Нинье», бодро ответил, что еще рано, но попросил оставаться на связи.

Наконец, звездолет отрапортовал, что новый комплект отлично справляется с задачей: концентрация углекислого газа приближается к норме. Одновременно завершился и сеанс связи со зрителями.

Журналист заявил, будто перенервничал, поэтому отправляется спать. Юра вместе с Питом умчались возиться с водорослями. Кристина покрутилась возле них — и пришла отвлекать меня.

— Я занят, — дипломатично сказал я, совершенно не испытывая желания разыгрывать с «монголом» сцены из «Евгения Онегина», или где там друзья-соперники стрелялись насмерть из-за ревности.

— Давай помогу, — с готовностью предложила Хива, и причины для изгнания девушки закончились.

Как ни странно, она на самом деле смогла помочь. Минут через пятнадцать заявила, что сидеть на месте и читать справочники — не лучший путь для отыскания поломки. Лучше потрогать руками систему очистки поглотителей.

Сработало.

Для того чтобы цеолоитовые поглотители отдавали газ, их надо разогревать. Иначе практически вся углекислота остается внутри и, естественно, эффективность падает почти до нуля — поглощать просто некуда. Какая-то умная голова на Земле отключила печку от сети электропитания. Может быть, им было жарко.

«Нинья» согласилась, что это похоже на корень проблемы. Через трое суток, когда мы уже огибали Солнце, звездолет подтвердил, что процесс очистки поглотителей идет по графику.

А еще через час взорвалась цистерна с кислородом.

Повезло — мы все собрались в командном отсеке.

Все «утро» Карло ныл, что рейтинги снова падают и скоро перелет к «Альфе Кентавра» сравняется по популярности с «мыльными операми».

Предыдущей ночью журналисты — очевидно, тоже для поднятия рейтинга — отправились в невесомость «покричать». Перепуганный Юра разбудил меня в три часа утра, трагическим шепотом сообщив, что Кристи пропала и ему кажется, что она стонет где-то «вверху».

— Спасать надо, — торопил меня бортврач.

— Зачем? — тяжело спросил я. — Надо было бы — позвала б на помощь. «Гном» у себя?

— Он тут при чем?!

— Ну, пошли. Посмотрим.

Зрелище, честно говоря, было впечатляющим. Как они не повредились при таких кульбитах — я не знаю. Может быть, специально тренировались.

Юра помрачнел, зато Карло начал светиться, как лампочка, и только через день вспомнил, что давно не жаловался на свои рейтинги. Точнее, на наши.

Ближе к полудню «Нинья» проходила перигелий — всего в тридцати миллионах километров от поверхности Солнца, вдвое ближе орбиты Меркурия. Температура внутри звездолета поднялась до сорока градусов — Кристи сразу же сбросила одежду, оставшись в практически незаметном купальном костюме. Карло последовал ее примеру. Немного позже разделся и я. Юра потел, постоянно вытирал лоб и оттягивал прилипающую к груди майку, но «обнажаться» категорически отказывался. Может быть, «мстил» Хиве таким оригинальным способом. Пита хотели поместить в холодильник, но кот заявил, что не имеет к пингвинам никакого отношения, и вообще, он рыжий, а не полярный белый. Он героически поднялся с нами до третьего уровня — и ушел назад, к рыбкам. Лежать возле аквариума, время от времени обмакивая в воду лапы.

Намного больше, чем жара, волновала радиация. Электромагнитный «кокон» должен был выдержать. Судя по показаниям приборов, он справлялся с задачей отлично, окружая корабль плотной радугой «северного сияния».

Сначала сгорел дозиметр.

Вспыхнул маленьким огоньком на фоне бушующей плазмы звезды. Кристина схватилась за сердце, уставившись огромными глазами на то место, где висел прибор. Карло сглотнул, медленно желтея от ужаса.

— От радиации такого не бывает, — бодро дрогнул голосом бортврач.

— Внутренний дозиметр, — скомандовал я. «Нинья» сразу же вывела на экран успокаивающие цифры. После следующей команды звездолет быстро заменил сгоревший аппарат.

А потом корабль вздрогнул.

Я первым сообразил, каких масштабов катастрофа должна была случиться, чтобы махину «Ниньи» мотнуло, как при хорошем землетрясении.

Произошел взрыв в баке с кислородом. Через пробоину под огромным напором убегал сжатый газ. Струя раскручивала «патронташ» звездолета в какой-то совершенно ненужной плоскости, рискуя уронить «Нинью» на Солнце или как минимум сбить ориентацию двигателей, необходимую для выхода из облета. В командном отсеке непрерывно менялось направление силы тяготения, в главном мониторе Солнце устроило дикую пляску.

Думать было некогда.

Пока Юра кувыркался посреди отсека, пытаясь сообразить, в какую сторону возвращаться к панели управления, пока приходил в себя ударившийся об «пол» Карло и трясла хорошенькой головкой крепко вцепившаяся в поручни Фата, я воевал с борткомпьютером, требуя сбросить поврежденный бак.

— Там треть запасов всего кислорода, — отбивался звездолет. — Подтвердите сброс.

— Проверь, откуда у нас опасное ускорение! — неожиданно для самого себя потребовал я.

— Поняла. Сбрасываю.

Цистерны отлетели с двух сторон «Ниньи» — сверкнули на прощание и помчались в жаркую печь звезды.

— Стабилизирую вращение, — сообщил звездолет. — Время выхода на расчетные величины — девять минут.

— Пит, — выдохнул Юрка и одним прыжком исчез в шахте, ведущей в жилые отсеки.

— Что это было? — спросила Хива.

— Мефеорит? — неразборчиво пробурчал Карло. Подвигал рукой нижнюю челюсть, похлопал слева. Шумно повозился языком под нижней губой.

— Разгерметизация? — Я начал проверять состояние систем, чтобы оценить последствия катастрофы.

— Нет, — ответила «Нинья».

— Повреждение соседних «баков»?

— Нулевое.

— Сбой траектории?

— Незначительный.

— А что было во второй цистерне? Ты зачем ее сбросила?

— Из-за неравномерного распределения груза по периметру корабля могла возникнуть неустойчивость вращения. Кислород.

— И фам фоже?! — ужаснулся «гном».

— А чем мы теперь дышать будем? — побелела Фата.

— Кислорода тоже был тройной запас. Третьим баком и будем, нам немного надо — только восполнять тот, что связывается углекислотой и выводится за борт, — успокоил и. — К тому же Юрка «ферму» наладит, вообще «лишний» кислород не понадобится. Водорослей хватит. А система защиты от разгерметизации нам все равно не нужна.

— А что это такое? — заинтересовался Карло, восстановив дикцию.

— Если появится пробоина, «Нинья» начнет нагнетать воздух с той же скоростью, с которой он будет уходить в космос. При условии средних размеров пробоины времени должно хватить на то, чтобы все успели покинуть поврежденный отсек. Его изолируют и отправят роботов на починку.

— А могут изолировать вместе с кем-нибудь? Если примут за убитого?

— Нет, — вмешался звездолет. — Поскольку я не могу гарантированно определить, жив человек или нет, двери не закрываются, пока в отсеке находится хоть один член экипажа. В любом состоянии.

— «Нинья»? — оборвал я объяснения. — Еще повреждения?

— Солнечные батареи подлежат восстановлению максимум на тридцать процентов. Рекомендовано сократить энергопотребление до минимума, пока не будет достигнута расчетная скорость в половину эс. Прогнозируемый запас электричества составит меньше шестидесяти процентов от расчетного.

— А из-за чего взрыв был? — спросил «гном». — Метеорит?

— Метеориты отклоняются электромагнитным «коконом», — ответил звездолет. — Наиболее вероятная причина — перегрев.

— То есть третий бак может тоже… бабахнуть? — прошептала Кристи, приложив ладонь к горлу.

— Будем надеяться на лучшее, — проворчал я.

— Если все произошло действительно так, то вероятность взрыва — пятьдесят три процента, — вежливо сообщил корабль.

— «Нинья», мы переходим в кают-компанию, — сказал я. — Надо решать. Опять.

Пит, к счастью, не пострадал. Его облило водой из аквариума — но кот страдал от жары и душ ему пошел только на пользу. К тому же куда-то девалась пара рыбок, а глядя на довольную усатую морду, заподозрить можно было что угодно.

Пит, мокрый и взъерошенный, притопал вслед за Юрой, уселся на своей циновке и принялся вылизываться.

Звездолет приглушил свет по всему кораблю. В панорамный иллюминатор заглядывало апокалиптическое небо, с багровым оттенком близкого Солнца, с проколами звезд.

— Можем сейчас включить ускорение, — сказал я. — Мы быстро уйдем от опасности перегрева оставшегося кислорода, но поставим крест на полете к Альфе Кентавра.

— Я против, — сказал Карло.

— Я тоже, — кивнула Кристи. — Летим дальше.

Согласно мяукнул Пит, отвлекшись на секунду от рыжей шубки.

— А если рванет? — мрачно спросил бортврач.

— Перейдем в один из взлетно-посадочных модулей, — ответил я. — Там запас кислорода на трое суток. Как раз до Земли долететь. Если не хватит одного, теоретически, должны выжить во втором.

— А если произойдет авария с этим баком во время перелета?

— А если, а если, — передразнила Хива. — А если…

— Дура! — неожиданно рявкнул Юра так, что все вздрогнули. Кот недовольно оглянулся на крик. — Ты вообще соображаешь?! Если что-то случится там, то все! Только морфий искать и вкатывать лошадиную дозу, чтоб не мучиться! Герман…

— Мы и собирались лететь на оранжерее, — напомнил я.

— Опять эти чертовы водоросли! — заорал «монгол». — А если они вымрут сразу за гелиопаузой?!

— Вернемся, — спокойно ответил я, внимательно разглядывая напарника. — Кислорода в баке должно хватить на весь перелет. Если оранжерея заработает, то он и будет аварийным запасом. Через полгода разгона вернемся к обсуждению этого вопроса. Проверим работу «фермы». Если появятся сомнения, развернем «Нинью». Возражения есть? Возражений нет.

Карло хмыкнул. Юра стремительно развернулся к нему на носках, и мне показалось, что сейчас придется разнимать драку. «Монгол» сдержался, яростно отмахнулся рукой и выбежал из кают-компании. Пит проводил его взглядом, посмотрел на нас и разлегся на циновке, постукивая хвостом, настороженно прислушиваясь. Потом неохотно поднялся и поплелся за бортврачом. Неожиданно вышла Кристина.

«Гном» опять хмыкнул. Посмотрел на тускло горящую лампу.

— А из-за чего солнечные батареи накрылись?

— Из-за рывка. И потом еще помотало немного, — отозвался я. Посмотрел в непонимающие глаза, горящие над рыжей бородой, решил, что лучше сразу объяснить подробнее. — Для облегчения веса отказались от каркасной структуры батарей. Это как на воздушном змее…

— Не дурак, — буркнул Карло.

— У нас батареи, как и на старом звездолете, типа «Солнышко». Берутся длинные «дорожки», одним концом прикреплены к «Нинье», на втором размещены небольшие грузы. Когда мы раскручиваемся, груз разматывает всю «дорожку» и держит в натянутом состоянии. Если посмотреть сверху — получится, что у звездолета куча длинных «лучей». Сам материал — тончайшая пленка. Когда рвануло, корабль бросило в сторону, потом нарушилась точность вращения — в итоге большая часть «лучей» погибла.

— Интересно было послушать, — поблагодарил журналист, повернулся к камере и начал комментировать последние события. — Наш совет сорвался. Из-за нервного напряжения, из-за аварии, которую можно назвать катастрофой, у одного из членов экипажа случился срыв. Не будем его осуждать, ситуация на самом деле складывается безрадостная. Или рискнуть — и, вполне возможно, погибнуть. Или признать поражение, но зато остаться в живых. Что выбрали бы вы? Связаться с нашей студией можно…

Мне стало не столько мерзко, сколько просто навалилась усталость. Фата играет, Карло готов выпрыгнуть в космос без скафандра, лишь бы не упали его чертовы рейтинги…

— Капитан? — тихо спросила «Нинья».

— Продолжаем полет.

Вполуха слушая, как «гном» общается со зрителями, я сидел в кресле, вглядываясь в цифры риска взрыва в последней цистерне с кислородом. Звездолет понял — выводил вместе с тысячными, и постоянное уменьшение цифр придавало немного бодрости.

— Да будьте людьми! — резко ворвался голос зрителя. — Сверните в Солнце! У меня несколько тысяч сгорает! Лучше вы сгорите! Я вам памятники поставлю! А?!

Следующие пятнадцать минут эфир наполнялся возмущенными криками сердобольных зрителей.

— Они что, правда расстроятся, если мы погибнем? — проворчал я.

— Конечно, — заверил Карло. — Видел бы ты, какие реки слез текут, когда их фаворит проигрывает и не получает свой приз! А тут… Ну, кроме тех, кто поставил, понятное дело… Знаешь, что я ответил, когда спросил у себя — еще там, на Земле, — зачем мне лететь к Альфе Кентавра?

— Почему бы и нет, раз такой случай подвернулся?

— Да разве ж это причина?!

— А разве нет?

— Я имею в виду — достойная причина, за которую не жалко погибнуть? — Журналист надулся пафосом, как жаба надувается воздухом, перед тем как исполнить брачную песню.

— Сдаюсь, — поспешил сказать я. — Зачем?

— Напомнить этим людям, что в жизни всегда есть место подвигу! Что у них есть? Работа. Путешествия по телепортерам. Шопинг по выходным. Ну еще там, по мелочи. Все серо. Все зашорено. Утоплено в быту. А кто в этом виноват? Они сами! Сами отказываются от приключений. От настоящей жизни. Если хотя бы один из них, глядя на нашу экспедицию, пусть даже на нашу гибель, задумается и оторвет свою… свои… себя от кресла, значит, мы погибнем не напрасно! Человек должен звучать гордо!

— И обязательно с большой буквы, — добавил я.

Что-то ткнулось мне в ногу.

Пит жалобно смотрел снизу вверх, печально опустив свои роскошные уши. Я бережно поднял кота на колени, погладил. Услышал тихое, как показалось — грустное урчание.

— Вот у кого трагедия, — сказал я. — Друг бросил ради девушки, да, Пит? Еще и закрылся небось и выставил за дверь. Забыл, что в ответе за того, кого приручил. Не обижайся на него, Пит. Его самого сейчас приручают…

На следующий день, пятнадцатого мая, «Нинья» вышла на линию прямого полета к Альфе Кентавра. Опасность взрыва миновала — интерес аудитории еще несколько часов был с нами, а потом опять пошел на спад.

Два дня я редко видел Юру и Кристину. Общался с Питом и иногда — с Карло. Возился с водорослями. Результаты обнадеживали — размножались они быстро и уже начинали включаться в кругооборот веществ на корабле. Я чистил птичьи клетки, кормил рыбок и перепелов и в какой-то момент понял, что не смогу есть. Питаться друзьями — это каннибализм, даже если у них нет рук, а есть плавники или клюв. Наверное, надо было относиться к ним как-то по-другому, но я не смог.

На третий день — семнадцатого мая — Юра пришел в кают-компанию.

— Она к Карло вернулась, — пожал плечами бортврач, радостно тормоша Пита. Кот млел от счастья и от переизбытка чувств кусался и царапался. — А я как-то… Я думал, она любит, а ей так… Любопытно было. И для камер, наверное… Чтоб рейтинг, чтоб его…

— Бывает, — кивнул я и сел заполнять журнал. Потом вспомнил про Юрин день рождения. Потом — про разговор с Карло.

— Слушай, Юрка, а зачем ты полетел?

— Я? — удивился «монгол». — Ты чего вдруг?

— Так. Любопытно.

— Ну. Идея понравилась.

— И все?

— А что тебе еще надо? — Бортврач привстал на локте. — Я не понял, ты что, чем-то недоволен?

— Нет.

— А я недоволен!

— Юрка?!

— А ты сюда посмотри. — «Монгол» сел. — Сначала фильтры углекислоты отказали. Потом взорвался кислородный бак. Оба раза Карло жаловался на рейтинги, так? Кто заметил проблему с углекислым газом?

— Карло.

— Кто предложил собраться в командном отсеке, хотя могли отсидеться в кают-компании?

— Карло.

— Теперь смотри — могли ли инженеры быть такими дураками, чтобы не воткнуть печку в сеть, а? Или не предвидеть, что кислород возле Солнца может разогреться и рвануть? Если там опасность взрыва больше половины, старые звездолетчики не летали бы вокруг, это же ясно!

— Звучит логично. Но мне не нравится идея повесить всех собак на «гнома». Он же сам на борту.

— Правильно. И очень не хочет лететь к Альфе Кентавра. Поэтому он испортит нам еще что-нибудь, так, чтобы нельзя было продолжать. Думаешь, ему улыбается десять лет болтаться с нами среди звезд? Он уже засветился как герой. Получил свой чертов рейтинг, теперь домой хочет… Кстати, тебе он тоже с утра жаловался?

— Да, — согласился я. — Только это маразм. Знаешь, если у нас через неделю крыши поехали, может, правда, стоит свернуть все? Признать, что старые звездолетчики были покрепче…

— Давай последим за Карло. Если до вечера ничего не случится… — Юра улыбнулся. Подмигнул. — Тогда мы вернемся к обсуждению этого вопроса.

Следили по очереди. Стараясь быть ненавязчивыми. Один раз мне показалось, что журналист крутился возле душевой и, неожиданно выйдя из кают-компании, я его спугнул.

А потом бортврач отправился принимать душ.

— Я убью его!

«Монгол», даже не завернувшись в полотенце, вылетел из душевой с боевым воплем раненого вепря. Когда я подбежал, он как раз настиг убегающего «гнома». Свалил с ноги замахнулся снова.

Я успел перехватить мокрую после душа руку. В нос ударил запах мочи. Я сдавленно кашлянул, отворачиваясь от напарника.

— Он испортил водоочистку! — завопил Юра. — Убью!

Очищалась, естественно, только техническая вода — для мытья, полива растений и прочих мелких нужд. Пили только чистую, из запасов. Но лететь десять лет без душа из-за каких-то рейтингов?! Я рассвирепел. От души пнул лежащего «саботажника» под ребра. Откуда-то выскочила Кристина.

— В модуль его! — приказала Хива.

На какую-то секунду эта мысль показалась мне достойной немедленного исполнения, тем более что мы стояли как раз возле шлюзов.

— Пошел! — закричал бортврач, от злости не смущаясь гарцевать перед девушкой в костюме Адама.

Мы схватили журналиста за плечи, за бороду, пихнули в шею… Как-то само собой получилось, что он уже заколочен во взлетно-посадочный модуль, а мы стоим с этой стороны шлюза и Кристина возле механизма запуска «шлюпки».

— Нет! — крикнул я, но опоздал.

Хива привела механизм в действие.

Истошно заорал Карло за стенкой — и наступила тишина. Запасов у него было на трое суток — теоретически, его могли успеть поймать телепортером. Не менее теоретически мы могли затормозить, вернуться к месту запуска и попытаться его отыскать.

Только шансов было меньше процента.

Намного меньше.

Ссутулился Юра. Сник, глупо закрыл ладонями промежность. Я привалился спиной к стенке, чувствуя, что старею каждую минуту на добрый год.

Получилось, что мы убили человека.

— Это он все подстроил, — неуверенно сказала Кристина.

— Мы знаем, — кивнул я. Скрипнул зубами.

— Я запустила второй модуль, — добавила Хива. — Ничего с ним не случилось.

— Что? — поднял голову бортврач.

— Тут два модуля. Тот, в котором Карло, — на борту. Улетел другой. Вы правда до сих пор не поняли? — удивилась Фата. — Это же все было запланировано. С самого начала. Дэниельсону нужна была сенсация. Простой перелет — скучен. Преодолевающий кучу сложностей, с риском для жизни, — совсем другое дело. Закончиться все должно было именно так. Или вы думаете, Карло случайно так подставлялся, чтобы вы сумели догадаться, что аварии подстроил он? Или случайно дал догнать себя именно здесь? Бедные, наивные… аргонавты.

— Но зачем? — с тоской спросил «монгол».

— Мы? Нам Дэниельсон отвалил такие суммы…

— А если бы мы погибли? — спросил я.

— Вряд ли. — Девушка пожала плечами. — Две минуты у нас должно было оставаться в любом случае. Успели бы убежать.

— Куда? — хмыкнул бортврач.

— Телепортер на борту, — догадался я. — Контрабандой поставили?

— Конечно. А кто б нас отпустил без страховки?

— А я-то, — покачал головой Юра. Попытался улыбнуться — получилось скривиться. С силой ударился затылком об стенку. — Я-то, дурак…

Зашипел шлюз. Выбрался улыбающийся Карло, потирая свежий синяк на скуле. Нужно было бы вмазать во второй глаз. Для симметрии.

Только руки опускались.

— Одевайся, боксер, — ухмыльнулся журналист. — Перелет закончен. Если сами не захотите уходить, через полчаса прибудет отряд охранников. Силой выведут. Дэниельсону неприятности не нужны, а шансов добраться до «кентавров» живыми у вас практически нет. «Нинья» полетит дальше. Если пожелаете — через десять лет вернетесь на борт, затормозите его и выведете на орбиту.

«Монгол» кивнул. Шаркая ногами, качая поникшей головой, побрел в свою комнату.

— Вас тоже не забудут, — пообещал «гном». — Работать в ближайшее время точно не придется. Может быть, организуем что-то вроде ежемесячного экстремального шоу. Сейчас не отвечай, у тебя шок. Но подумай. Идем.

Телепортер стоял совсем рядом с неисправной и уже ненужной душевой. Заметить его было невозможно — спрягали на совесть.

— «Нинья», ты знала? — спросил я.

— Конечно, — отозвался звездолет. — Но ты не спрашивал.

— Понятно, — согласился я.

Подумал, что Юра мог уже успеть и одеться, и трижды переодеться, и ванну принять. Где-то в пятках шевельнулось нехорошее подозрение. Очень нехорошее. Сколько человеку надо времени, чтобы повеситься?

Я рванул по коридору, понимая, что не успеваю.

Ногой вышиб дверь.

Ворвался в комнату.

Одевшийся Юра держал на коленях блаженно мурчащего Пита и довольно улыбался.

— Я решил, — тихо сказал «монгол». — Лечу дальше без «балласта». А ты, капитан?

Опешившие журналисты практически не сопротивлялись. Мы легко вытолкнули их в телепортер. А потом вывели аппарат из строя — старым, «дедовским» способом: раздолбали к Черным Дырам всю панель управления.

— Еще телепортеры на борту есть? — уточнил бортврач, вытирая пот.

— Нет, — ответила «Нинья». — Рада видеть вас до сих пор на борту. Мы долетим.

— А ведь это, наверное, тоже было запланировано, — вслух подумал я. — Что мы вот так их выгоним…

— А какая разница? — пожал плечами Юра. — Мы получили что хотели — летим к Альфа Кентавра без всякой связи с Землей. Можем приемо-передатчик разнести вдребезги, но я б оставил, новости слушать. А сейчас я лично собираюсь заняться починкой системы водоочистки…

«Добрались хорошо тчк альфа кентавры милейшие люди тчк пришлите кого-нибудь забрать звездолет музей тчк пит зпт юрий зпт герман».

«Границы? Я никогда с ними не сталкивался. Но слышал — многие думают, что они существуют».

Т. Хейердал

Арина Трой

Пифия

1

Кружевной перчик — долголетие. Имена жениха и невесты, спрятанные в ажурное сердце в тонкой оплетке — супружеская любовь и верность.

Экзотический цветок — дочка.

Звездочка — сын. Еще одна звездочка.

Рука дрогнула, оставив на нежной коже кривую, как безобразный шрам, коричневую линию.

— Что с тобой, Жень? Тебе плохо? На тебе лица нет.

Как разобраться, кто выбирает: ты ли узор, он ли тебя? Кто сплетает невидимые нити судьбы задолго до нашего рождения. Настоящий мендигар видит их, в отличие от тех, кто просто малюет все, что взбредет в голову. Расписывают под хохлому, и не знают, дурочки, что у каждого свой орнамент, сложенный из древних символов. Единственный в мире. Как не бывает двух одинаковых листков, не бывает двух похожих судеб. Узор читать — все равно что открытую книгу. Вспыхивали передо мной неведомые буквицы, светились забытые символы, и я точно знала, как соблюсти равновесие, не задумываясь о будущем.

Но сейчас меня как током ударило.

Шесть к одному. Странное равновесие. Страшное. Как обвести звездочку крошечной змейкой, зная, что каждый изгиб ее тела — это боль и слезы на долгие годы.

— Женька, может, воды? Девчонки, налейте ей, — распорядилась Лёка.

Я покачала головой, аккуратно вытирая ватным кругляшом Лёкину ладонь, чтобы не осталось следа.

Может, ничего еще не случится? И я все придумала? Ведь не проверяла же я, сбывалось ли предначертанное мною. Но откуда рука знает, что и как рисовать, если раньше могла вывести только «палку, палку, огуречик»? Откуда я знаю о равновесии?

Спрятав глаза, чтобы Лёка ничего не разглядела, я застыла над ее ладонью, мучительно думая, как обвести менди вокруг пальца.

2

С самого начала я была против этой затеи с подземным городом.

Хотелось пить разноцветные коктейли и вдыхать исходящие от смуглой, нагретой солнцем кожи Игоря аромат корицы, мяты и чего-то еще, волнующего. Хотелось, забыв о холодах, спокойно нежиться с книжкой на солнце у бассейна, наслаждаясь каждой секундой счастья. Но кого когда волновали мои желания? Жизнь так несправедлива. В отличие от меня, моим друзьям все это было не впервой. Они приехали на Восток за экзотикой, не приглаженной официальным туризмом, за острыми ощущениями. Адреналинозависимые.

— Дура, — прошипела Лёка. — Мужики — как дети. Что увидят, с тем и играют. Если тебе все равно, можешь оставаться, а я Арсюху не отпущу по бабам таскаться.

Игорь улыбнулся, расслышав Лёкины страдания, и взъерошил мои коротко стриженые волосы:

— Купаться и напиваться в баре можно было и дома, Женек. Не стоило из-за этого так далеко забираться. Тебе понравится, вот увидишь, братишка.

Идиотское прозвище. И имя тоже. С детства терпеть не могла.

Игорь не впервые обещал, что мне понравится. Он уже полгода таскал меня по всем экстремальным тусовкам. Ради него я была готова вытерпеть не только унизительное прозвище, но и тихо страдать, делая вид, что моя улыбка вызвана неподдельным восторгом, а не тем, что сердце ухнуло в желудок и теперь они вместе болтаются где-то в районе пяток.

А как еще мне, санитарке, было удержать Дока, от которого фанатела примерно половина женского персонала больницы, независимо от возраста и матримониального статуса. Не мосластым же, пардон, задом, упакованным в потертые джинсы. Все знали о его большой любви к экстриму. И я как-то в курилке брякнула, по дурости, что с детства мечтала спрыгнуть с парашютом. Девки покатились со смеху, а Док впервые за два года посмотрел на меня, как на человека, а не пустое место со шваброй, и взялся организовать. Опсестра Лерочка Михайлова, ревниво стрельнув быстрыми глазками, тут же поспорила со мной на сто баксов, что откажусь. Отпираться было бесполезно.

Летя с Игорем в тандеме над землей, я спиной поняла, что сразу на несколько пунктов обошла наших медицинских гламурных дам. А потом пришлось держать марку, подогревая в Доке веру в то, что я крутая экстремалка. Куда деваться, когда девицы и тетки всех мастей так и тянут руки, чтобы откусить кусочек твоего «пирога»?

Несколько минут у входа в подземный город я, как могла, упиралась, пытаясь выдавить из безжалостного Дока хоть каплю сочувствия. Темнота страшила меня еще с тех времен, когда мой умник-братец подвывал на разные лады, пока мы ждали лифт в неосвещенном подъезде. Игорь и слушать не желал моих сбивчивых «ну, я тут вас подожду», тем более что местные проводники, глумливо хихикая, начинали поглядывать в нашу сторону. Док, не терпя возражений, схватил меня в охапку и потащил вниз по высоким неровным ступеням, вырезанным в породе.

Каменный мешок облапил меня склизкими стенами и сводами, насквозь пропитанными копотью чадящих масляных светильников. По ногам тонкими, как паутина, нитями сочилась вязкая сырость, поднимаясь с нижних ярусов. Мы, едва привыкшие к сумраку, шли по узким галереям, притихшие, словно придавленные древней каменной подушкой.

Многочисленным обитателям подземелья не было до нас никакого дела. Одни валялись по углам, пыхтя пряными кальянами. Гашиш не оставил им ни воли, ни желаний. Другие неспешными тенями бродили по длинным разветвленным галереям, пытаясь выторговать на мелкие нефритовые зерна очередную порцию зелья, держащего их здесь, как на привязи. Один, доведенный до крайности бесплодностью древней породы, униженно, но настойчиво клянчил денег у иностранца с бледным, как луна, испуганным лицом.

За мной увязался тщедушный старик, пытаясь всучить мне грязную тряпицу с мелкими зеленоватыми камешками размером с фасолинку. Минут пять он шел за нами, потешно складывал руку щепотью под белой, будто приклеенной бороденкой, умоляя купить хоть один из них. Я никак не могла вспомнить, кого он мне напоминает, и пройти мимо тоже не получилось. Лишь на мгновение остановилась и выпустила руку Игоря, чтобы дать оборванному деду монетку в обмен на камешек с продетой в него веревочкой.

Откуда-то из темноты послышался восторженный писк Лёки: «А-а-а! Идите скорей сюда!» Низкий голос Игоря позвал меня в темноту, убегая в глубь галереи.

Старик, получив монету, радостно закудахтал, схватил меня за руку и, пытаясь пропихнуть мне что-то еще, начал рыться в складках одежды.

Кое-как отделавшись от него, я бросилась вслед за друзьями. Оступилась на склизком полу, и, неуклюже ухватившись за стену, вся перемазалась жирной сажей. После нескольких минут бестолковой беготни за эхом, которое летучей мышью металось по переходам и лестницам, я очутилась под одиноко горящим светильником, окончательно потерявшись в складках бездонного каменного чрева.

В горле что-то сжалось, холодный пот заструился между лопатками. Мне казалось, что из темноты за мной внимательно следят призрачные глаза. Я хотела позвать Дока, но боялась таящихся в сумраке жителей города.

В бесконечных переходах подземелья время шло совсем по-другому. Все казалось, что Игорь сейчас выскочит из-за угла, прикалываясь над моими страхами. Но часы тикали, и с каждой секундой отпуск, на который я возлагала большие надежды, становился все хуже. Силясь хоть что-нибудь разглядеть в мутном сумраке галереи, я терзалась липкими подозрениями. Неужели Игорь нарочно бросил меня тут? Хотел посмотреть, как я буду выпутываться?

Опять? Сколько это будет продолжаться? Я же не лабораторная мышь, в конце концов.

— Мышь, трусливая и белая, — гадливенько пропищал внутренний голос. — А он на тебе опыты ставит. Забыла, как месяц назад Док, стоя на вершине горы, сделал тебе ручкой и умчался вниз по свежему снегу? Как ты корячилась тогда несколько часов, на потеху всем, кто поднимался на канатке! А он за это же время еще пять раз мимо проехал. Только вспомни, как он тебя называет.

Крыть было нечем. Так мне и надо. Отчего я не плюнула на Игоревы уговоры и не осталась в отеле? Ведь знала же, что, когда он обещает, что мне понравится, затея обязательно кончится чем-нибудь этаким.

Чтобы перестать давиться жалостью, я чуть не силой заставила себя шагнуть из светлого пятна. Это еще со школы, когда я паниковала, в голове как будто что-то отключалось. Вдоль по стеночке, на ощупь, как ночной мотылек, я в надежде отыскать выход пробиралась от светильника к светильнику, отчаянно боясь наступить на кого-нибудь.

Город обращался ко мне разными голосами. Тихим говором на незнакомом гортанном наречии; монотонной песней, которую выводил тонкий, не то женский, не то мужской голос; и тут же сладострастными стонами и горячим шепотом, вплетающимися ржавыми нитками в ее незатейливую мелодию; сосредоточенным пыхтеньем курящих кальян существ без пола и возраста; и лязганьем металла о камень где-то внизу. Каждый находил здесь то, что искал. Я прислушивалась к голосам, отчаянно боясь привлечь к себе внимание людей-призраков.

Кто-то тронул меня за рюкзак, заставив вздрогнуть. Я резко повернулась, готовясь, если нужно, бить в кадык и пах, как учил меня Игорь.

Протягивая руку в ажурной перчатке, выщербленным ртом мне улыбалась неопрятная, расплывшаяся, как квашня, старуха. Она неслышно выскользнула из одного из многочисленных карманов, выдолбленных в камне, в которых ютились подземные жители с иссохшими, изъеденными болезнями телами и отрешенным видом. Как нелепо она выглядела здесь среди них. Почти вызывающе. Нелепой была жесткая щетка волос на подбородке и под крючковатым носом и множество юбок, из-за которых женщина казалась толще, чем была. Это же старая цыганка-путана, одна из тех баб, о которых говорила Лёка. Вот ведь, перчатки нацепила. Неужели еще надеется подцепить клиента?

Не угасшее в старухе желание нравиться меня насмешило.

Старуха заговорила на странном оркском наречии. Низкий певучий голос не сочетался с ее слезящимися глазами и изрезанным морщинами лицом. Погадать, что ли, хочет или милостыню просит?

— Не понимаю, — покачала я головой, порываясь уйти. И только тут до меня дошло, что перчатки были нарисованы на коже. Тонкий узор из пересекающихся линий, цветов и фигур коричневым кружевом покрывал морщинистые кисти, убегая под рукава.

Женщина с готовностью задрала рукава до локтя, дав мне полюбоваться вязью из хны. Что-то довольно залопотала, приговаривая «менди, мендигар», тыча в мои руки. Потом, кряхтя, знаками стала приглашать за занавеску в свою каморку.

— Нет, спасибо. I don't want, — силилась я вспомнить фразы из разговорника.

Старуха по-английски явно не говорила, но контекст поняла. Она прижала правую руку к большой колышущейся груди, а потом, отняв ее, тихонько коснулась моей, там, где сердце.

В каморке висел тяжелый сладковатый запах тлеющих ароматических палочек. Огонек масляного светильника дрожал, отражаясь в сотне зеркалец, вшитых в лоскутный коврик, висящий на стене. Пятна света прыгали по каморке, и от этого казалось, что стены колышутся, как живые.

Старуха знаком предложила мне сесть. Я брезгливо опустилась на грязный соломенный тюфяк, предусмотрительно подсунув под себя рюкзак. Паразитов бы не подцепить. И зачем мне это? При желании такой рисунок можно было бы нанести и в отеле, и даже в нашем городке в тату-салоне.

Старуха ловко разложила перед собой плошки с ароматическими маслами и темным порошком. Отмерив их специальной ложечкой, она выжала в плошку половинку лимона и начала быстро смешивать кашицу тонкой деревянной палочкой, бормоча заклинания. От душного тяжелого воздуха и монотонного голоса у меня начала кружиться голова. И снова бросило в пот.

Старуха взяла мою правую руку, и поставила первую точку на ладони. Ну, ладно, пусть нарисует что-нибудь.

Бормотание внезапно прекратилось. Я открыла глаза. Палочки все еще курились, светильник догорал. В одиночестве я лежала на тюфяке. Как это меня сморило? Я вскочила, ужасаясь своей легкомысленности.

По крайней мере, жива, меня не изнасиловали и не ограбили, пока спала. Или все же… Я нервно рванула молнию. Та противно вжикнула и разошлась. Фу-у! Слава богу! Фотоаппарат, а главное, кошелек с паспортом на месте.

И тут я заметила, что обе руки были мастерски расписаны тончайшим узором. Мелкие детальки переплетались в ажурную сетку, окружали браслетом запястье, рассыпаясь в конце на микроскопические цветочки. Рисунки приятно холодили кожу.

Так и не успев за несколько дней разобраться в местной валюте, я вытащила цветастую бумажку. Пусть старуха порадуется. Не дождавшись ее, я бросила деньги на тюфяк и уверенно пошла по темным галереям к лестнице, ведущей к свету.

Как меня угораздило заблудиться? Ноги сами несли меня к выходу. Точно каждый день ходила по подземелью на работу и домой. Не прошло и пятнадцати минут, как я вылезала наружу в фиолетовые вечерние сумерки. Неподалеку от «ворот» проводники, сидя кружком на корточках, бурно обсуждали что-то. Один из них, лениво чесавший волосатое пузо, оглянувшись, увидел мою лохматую голову и презрительно хмыкнул. Но потом вдруг, изменившись в лице, вскочил и стал назойливо предлагать свою помощь. Я с независимым видом проигнорировала его и, выбравшись, пошла искать дорогу в отель. Разве нужна чья-то помощь девушке, самостоятельно нашедшей дорогу из подземелья?

Поцеловав запертую дверь (где шатается этот подлый гад?), я сунулась в Лёкин номер. В ванной шумела вода. Ужасно хотелось в душ, есть и прибить кого-нибудь ненароком. По крайней мере, придушить. Вытащив из минибара пиво, я залпом выдула целую банку. Потом принялась за вторую, представляя, как я буду мстить Игорю.

Но додумать я не успела.

— Женька! — орала, как полоумная, Лёка, прыгая вокруг меня в тюрбане из полотенца. — Живая! Дура, куда ты пропала?!

— Пропала? Это вы, сволочи, меня одну кинули! Ломанулись куда-то, дети подземелья! Док где?

— Они с Арсеном с утра в местном участке торчат. Сперва сами там все облазали, потом с полицией. Спасателей собирались вызывать. С собаками. В посольство звонили. Мы чуть с катушек не съехали. Ты не представляешь, как он с ума сходил. Буквально на стенку лез.

Переживает, значит. Прекрасно! Значит, я для него не только «свой парень». Гад. Бездушный крокодил. Милый. Сердце защемило, и я решила на время отложить свою месть.

— Мы что только себе не представляли. И что на органы, и в рабство. Ты где была?

— Плутала, как дура, по этому подземелью в поисках выхода. А потом менди делала. — Я показала свои ладони.

— Двое суток? Совсем офигела, да?

— Как… — выдохнула я, не веря своим ушам. Но Лёка уже с неподдельным восторгом рассматривала рисунки на моих руках.

— Слу-у-ушай, смотрится обалденно, как у Мадонны в клипе «Frozen». Просто потрясно! Я тоже хочу. Обязательно нарисую такие, когда замуж выходить буду…

В номер ввалились парни. Игорь чуть не сбил меня с ног. Закружил по комнате, зацеловал. Весь вечер и следующие несколько дней он не отходил от меня ни на шаг, глядя преданными глазами лабрадора. В самолете, когда до посадки оставалось не больше получаса, Док вытащил из рюкзака ключи и протянул мне дубликат.

— Перебирайся ко мне, завтра же, ладно?

«Так не бывает, — подумала я, задохнувшись от счастья. — Опять он экспериментирует? Ну и пусть».

Ради этого стоило недолго пострадать в темноте. Ради Дока стоило умирать от страха тысячу раз. Мама меня, конечно, убьет. Зато наши медицинские тетки точно лопнут от зависти.

3

Рисунки на руках не смылись ни через неделю, ни через месяц, чем я их ни оттирала. Не помогли ни мыло, ни скипидар, ни ацетон. Первое время все косились, особенно на работе. Дико смотрелись мои ориентальные узоры в нашем заштатном городишке. Впрочем, скоро мне стало все равно. Однажды утром я проснулась и поняла, что могу видеть нити судьбы и рисовать на нежных девичьих руках зашифрованные древние символы, отпугивающие злых духов и привлекающие добрые божества, сулящие богатство и здоровье.

У меня никогда не было способностей. Никаких. Ни энциклопедических знаний, как у моего братца-вундеркинда, ни атлетических способностей, ни музыкального дарования. Учителя ставили «тройки» из жалости, сокрушаясь, что на мне природа отдохнула. В их глазах я была лишь бледной зажеванной ксерокопией брата-близнеца.

Наши с Ярославом жизни разошлись окончательно примерно года в четыре. Нас в очередной раз повели к какому-то «доктору». Он долго занимался братом, пока я скучала в уголочке. Потом доктор подозвал меня, что-то спрашивал, и, повернувшись к маме, сказал: «Совершенно здоровый ребенок, но типичная заурядность».

Мама с диагнозом не согласилась, промаявшись со мной еще годик. А потом махнула на меня рукой, сосредоточив все усилия на талантливом Ярославе. «Ни мозгов, ни рожи. Дым в трубу, — вздыхала она. — Ладно, лишь бы человеком стала хорошим». Под «хорошим» она имела в виду «не приносящим проблем». Я и привыкла не высовываться и врать, чтобы, не дай бог, не огорчить матушку и не опорочить светлое имя брата. Да и высовываться было не с чем. Даже крестиком вышивать не научилась.

А тут такой подарок мне жизнь преподнесла. Впервые. И без всяких усилий с моей стороны. Читать узоры было легко, как дышать. Я и приняла этот дар, не задумываясь, за что это мне и с какой радости. Об одном лишь жалела. Прочитать узоры на своих руках я не могла. Весь Интернет облазила в поисках хоть какого-то объяснения, но ничего не нашла.

Но, даже несмотря на это, знаки словно повернули во мне какой-то ключик. Мои внутренние запреты, годами упорного труда возводившиеся матушкой и мной самой, рухнули в один момент. Трусливая лабораторная мышь, жившая до сих пор в клетке моего сердца, сдохла, не сопротивляясь.

А может, это были не узоры вовсе, а Игорь…

Нанизывая менди, как бусы, я вылавливала элементы судьбы из взбаламученной лужи вероятных событий. Я не могла бы сказать, когда это произойдет. Одно было понятно, что это наверняка случится. Я словно смотрела на горную гряду. Один пик поднимался за другим, скрывая от моих глаз, что лежит между ними. Ущелья, реки, водопады, поляны — все принадлежало им, тем, кто творил свою судьбу. Но как бы они ни поступали, неминуемо все приводило к следующей вершине, запечатленной мною хной на ладонях.

Я блюла равновесие, следя за тем, чтобы хорошее и плохое доставалось всем поровну. Шесть к одному. Чтобы не было обиженных судьбой, не было любимцев фортуны. Наконец-то все было по справедливости, как я всегда об этом мечтала.

— Никаких рисунков и образцов. Я выбираю для вас индивидуальный узор. По-другому не работаю.

Они удивлялись, подозрительно оглядывая мою нескладную фигуру, но соглашались.

Цен я тоже никаких не называла. Но с радостью бросила швабру и утки в больнице, как только убедилась, что этим можно зарабатывать на жизнь. И чем известнее я становилась, тем больше мне предлагали.

Увлечение менди, как эпидемия гриппа, пронеслось по нашему городу, достигнув пика в августе, когда на девичнике за день до Лёкиной свадьбы я нарушила равновесие. Хоть раньше, не задумываясь, десятки раз проделывала это с другими, нарисовать несчастья на руках подруги со спокойным сердцем я не смогла.

* * *

Перешагивать через несчастья оказалось так просто. Сутки прошли, и ничего плохого со мной не произошло! Абсолютно ничего.

Я водила пальцем по груди Игоря, без умолку рассказывая о венчании. Док курил, что бывало с ним редко, лишь когда он сильно нервничал или выматывался на дежурствах. Он рассеянно слушал меня, думая о чем-то своем. Он всегда напоминал мне закрытую картонную коробочку. Лишь иногда щелочка приоткрывалась. Я сердилась, но прочитать его судьбу не могла. Впрочем, другие мужчины тоже оставались для меня загадкой. Может, потому что их судьбы запечатаны в женских? А с матерью Игорь знакомить меня не торопился. Да и я не настаивала.

Я решила сменить тему.

— Док, как ты думаешь, чего в мире больше — добра или зла?

Он удивленно посмотрел на меня, будто проснулся:

— С чего это тебя на философию потянуло?

— Подумалось. Ты скажи.

Он затянулся в последний раз и, загасив сигарету, бросил небрежно:

— Зла.

— Почему?

— А жизнь хреновая, Женёк. — Он устроился поудобнее, заложив руки за голову. — Сегодня, например, привезли пацана восьмилетнего. Нашли где-то коробку китайских фейерверков. Старшие подожгли и отбежали, а он рядом стоял. Ба-бах — и пол-лица нет, ожоги по всему телу.

— Жуть.

— Михайлова в приемном дежурила, когда его привезли. Увидела и в обморок хлопнулась. Прикинь, это с ее-то опытом.

— В больнице зло всегда виднее. Оно там, как уксусная эссенция, в концентрированном виде. — Я погладила его по заросшей щеке. — Знаешь, а добра все равно больше, только мы его воспринимаем как должное. Смотри, довезли же его? Довезли. А разве ты, лучший хирург города, был там случайно…

— Умер он. Я ничего не успел. — Игорь демонстративно зевнул и, сняв мою руку, отвернулся, не желая больше продолжать разговор.

Слушая, как Док похрапывает, я завидовала его способности отрубаться, как только голова коснется подушки. Мне заснуть не удавалось. Мысли скакали, как блохи, от Лёки к погибшему мальчику и обратно.

Змейка. Лежит, свернувшись, годами, а потом кусает, когда меньше всего ждешь. С Лёкиным будущим сыном тоже могло что-то такое случиться, как с этим мальчиком. Но не произойдет, потому что я набралась наглости и нарушила справедливое равновесие. Просто не стала писать хной несчастья.

Равновесие, справедливость. Как их измерить? Если бы я раздавала жизни нам с братом, то, конечно, выиграла бы, если бы способности и удача достались нам поровну. Но что кажется справедливым одному, возмутительно для другого. Так, может, дело и не в справедливости. Вдруг я получила этот дар вовсе не ради равновесия? А для того, чтобы спасти одних от несчастий, не доставляя горя другим?

Кровь прилила к щекам. Я чуть не задохнулась от дерзкой мысли.

А ведь все так и есть. Я уже спасла Лёкиного будущего сына. А в нем и его будущих детей. Как Игорь спасает людей на операционном столе. Только я сделала это заранее, еще до рождения. Я могу спасать несчастных мальчиков и девочек, и их родителей. И Дока, которому не придется, пряча глаза, сообщать ужасные новости родственникам.

В горле пересохло. Я осторожно выползла из постели, чтобы не потревожить Игоря, и скользнула на кухню напиться.

По рукам побежал знакомый холодок. Обычно я ощущала его каждый раз, когда собиралась рисовать. Может, рисунок начинает сходить?

Как бы не так!

Включив свет, я обнаружила два свежих, как будто только что появившихся символа чуть пониже правого запястья, там, где бился пульс. Тройная свастика и несколько закорючек, похожих на арабскую вязь, о значении которых я, как и прежде, не имела ни малейшего представления.

Послюнявив палец, я терла их, пока кожа не покраснела.

Подбородок задрожал. Вот, значит, как соблюдается равновесие!

Щедро сыпанув на кожу чистящего средства, я лихорадочно сдирала кожу проволочной губкой, догадываясь, что это совершенно бесполезно.

Значит, зло не перепрыгнуть, не обойти, не обмануть? Это мне в наказание за те двенадцать благопожеланий, оставшихся у Лёки на руках. Почему кто-то обязательно должен расплачиваться, чтобы добра было больше, чем зла? Кто следит за всем этим с маниакальным упорством?

Черт! А что, если вырезать их ножом, нафиг? Может, обойдется?

Я вспомнила руки старухи-цыганки, покрытые рисунками до локтя, и волосы зашевелились у меня на голове. Неужели и она вот так же пыталась обмануть судьбу всю свою долгую жизнь, принимая на себя бремя боли и несчастий за других женщин? Вон где она закончила свои дни, в грязном, вонючем подземелье. Вряд ли она просто так вышла из каморки. Она передала мне тайны мастерства и ушла умирать, на нижние ярусы, как остальные.

Засосало под ложечкой.

Значит, и я? Мне тоже суждены такие жизнь и смерть? Я представила себя никому не нужной старухой, измученной постоянным ожиданием горя.

В носу захлюпало.

Не хочу! Не буду просто сидеть и ждать, когда по мне шарахнут эти знаки. Это несправедливо! Дура! Размечталась, собралась спасать чужих людей. Задаром мы все герои.

Но я же не знала!

Передо мной маячили счастливые Лёкины глаза во время венчания и дурацкая змейка, которую я не нарисовала.

А если б знала?

Сидя на полу у мойки с кухонным ножом в руке, я умерла от страха в тысячу первый раз.

4

— Говорила я тебе… Горе ты мое.

— Мама, прошу тебя! И так тошно. — Я сунула голову под подушку. — Оставь меня в покое.

Не прошло и недели, как гадкая змейка цапнула меня в самое сердце, впрыснув горького яду. Арабская вязь потускнела, погасла, словно исполнив свое предназначение, когда я увидела Игоря с опсестрой Лерочкой в машине у парка. Не в силах отвести глаза, я смотрела на то, как мой мужчина целует другую. И тогда я решила: исчезну из его жизни — он ведь и не заметит ничего. Кое-как на ватных ногах добрела домой, покидала вещички в клетчатую китайскую сумку и пошла умирать.

Сделать это казалось легче, чем вернуться к матери, но менди и этого мне не позволило.

Таблетки, которые я для верности запила бутылкой мерзкой бормотухи, точно в пошлейшем мексиканском сериале, не подействовали, как я надеялась. Меня мутило, рвало, и облегчения не наступило. Вместо сердца образовалась бездонная, дымящаяся по краям, дыра.

— Ой, дуреха. Дался тебе этот Игорь. На что ты вообще надеялась.

Я затыкала уши, но мамин голос сверлил мозг, проникая сквозь любые преграды.

— Мама! Лучше добей меня сразу!

— Работу бросила, наврала с три короба, ерундой какой-то занялась. Ума нету. Вот и результат! Хорошо, что тебя хоть в секту какую не завлекли. Говорила я тебе…

Опять!

Мама, мама! Ты своими руками счастье не убивала, ради подруги не комкала жизнь, как пустую пачку из-под сигарет. А ведь на мне еще один символ висит. Что это будет? Когда? Что мне твои слова? Я сама себя ругаю.

Сколько таких подлостей вышло из-под моей руки? Сотня? Две? Легко, особо не задумываясь, я полгода раздавала их налево и направо. А еще утешала себя мыслью, что это справедливо!

— Жива осталась, и ладно. Хоть ценить теперь больше будешь то, что имеешь, а не просто как должное воспринимать. Евгения! Ты куда? Вот шальная! Хоть зонт возьми!

За последние три дня, которые я провалялась в постели, выслушивая нотации, лето, как старую афишу, сорвали с неба и свернули в трубочку. Я выскочила на улицу под серый зябкий дождик. Шлепая по лужам, машинально побрела в сторону бульвара, где мы с Игорем любили бегать по утрам. И тут же, поймав себя на этой мысли, свернула в переулок. Куда угодно, лишь бы подальше.

Я бродила по старым дворам, не обращая внимания ни на мокрую голову, ни на воду, хлюпающую в кроссовках. Просто чтобы перестать представлять себе снова и снова ту сцену в машине, перестать ждать, что вот-вот позвонит мобилка.

Телефон откликнулся популярной мелодией, словно прочитал мои мысли.

— Женя! Мы с вами встречались пару месяцев назад, у моей подруги на свадьбе, — затараторил незнакомый голос. — Вы ей на руках рисовали. У вас телефон был отключен? Мы с моим парнем только что заявление подали, и вдруг я до вас дозвонилась. Это знак!

Наверное, выглядело это ужасно. У меня всегда все было написано на лице. Бабка с кульками, проходившая мимо, испуганно заглянула мне в глаза.

— Доченька, с тобой все хорошо? Может — позвать кого?

— Никаких больше знаков! — крикнула я ей. Слезы, перемешиваясь с дождем, стекали по щекам.

Мобильник брызнул по мокрому асфальту блестящими осколками. Бабка охнула и попятилась.

Я неслась, не разбирая дороги, не отвечая на ругань обозленных пешеходов, которых нечаянно задевала, словно хотела убежать от себя, от последних шести месяцев. От подземного города. От ведьмы-старухи. От Игоря. От менди.

Никаких больше рисунков! Какое мне дело до других, до равновесия. Пусть, как и раньше, жизнь сама раздает, кому поцелуи, кому оплеухи. И не я буду нести ответственность за это, а Некто. Тот, кто до сих пор это делал, все скрупулезно записывая в свою книжицу, подсчитывая и взвешивая. Кто бы он ни был. Я оставляю это ему. И не нарисую больше ни хорошего знака, ни плохого.

Вдруг кто-то сильно толкнул меня в левое плечо. Кроссовки заскользили. Тучи опрокинулись мне в лицо. Я взмахнула руками и неловко рухнула, припечатавшись щекой к мокрому асфальту. В полуметре от меня противно взвизгнули тормоза. Усатый водитель с побелевшим лицом смотрел на меня, не в силах сдвинуться с места. Вокруг начинали толпиться люди.

— Все хорошо. Ничего не случилось, слава богу. Она в порядке, — прокудахтал кто-то над ухом, помогая мне встать. — Ты ведь в порядке? Женя, скажи.

Я кивнула, еще плохо соображая, что произошло.

Водитель вылез, наконец пришел в себя, покраснел и разразился семиэтажным матом.

— Гаишников вызывать не будем. Все обошлось, претензий у нас нет. — Пожилой мужчина увлекал меня с проезжей части, проталкиваясь сквозь толпу зевак.

И у меня не было ни сил, ни желания сопротивляться ему. Он посадил меня на скамейку на остановке. Легонько коснулся ссадины на лице.

— Ну, это не страшно. До свадьбы заживет.

Я всхлипнула и тоненько заскулила от жалости к себе.

— Ну, тихо-тихо, прости. У, грязная какая и мокрая! Ничего, мы тебя сейчас в порядок приведем. Посидишь минутку одна, пока я машину поймаю? Не сбежишь?

В такси я рассматривала его седой, стриженный ежиком затылок и коричневую полоску загоревшей шеи. Его худощавое морщинистое лицо показалось мне знакомым.

— Куда мы едем? — Если по чесноку, мне было абсолютно все равно, кто он и куда меня везет.

Мужчина в очередной раз оглянулся, одобрительно улыбаясь.

— А ты меня совсем не помнишь, Женечка?

— Нет, — покачала я головой. — Мы в больницу?

— А вот так тоже не узнаешь? — Он сложил руку щепотью под подбородком и, сощурив глаза, засюсюкал что-то на незнакомом языке.

Я подскочила на сиденье. Старик из подземного города! Меня затрясло. Я панически задергала ручку. Не открывается. Заблокировали!

— Узнала. Не бойся, скоро все поймешь, — ласково сказал мужчина и протянул мне руку. — Сергей Витальевич Блонский.

5

Такси остановилось у трехэтажного старинного особняка с высокими массивными дверями, колоннами и лепниной. Со стен обветшавшего дома клочьями облезала выцветшая штукатурка, обнажая позеленевшие кирпичи. Кое-где окна были наглухо забиты фанерой. Мужчина, перехватив мой взгляд, печально покачал головой.

— Нет ни времени, ни средств этим заниматься.

Блонский вел меня мрачными коридорами со щелястыми полами, крепко держа под локоть, и что-то насвистывал себе под нос. Он приветливо кивнул пожилым теткам в заношенных халатах, которые прошли мимо нас с лабораторной посудой и биксами. На всем, что встречалось, лежала печать крайней нищеты. И пахло там как-то противно, то ли лекарствами, то ли мышами, то ли плесенью. Мы остановились перед высокой, крашенной белой масляной краской дверью, и, наклонившись к моему уху, он интимно прошептал:

— Добро пожаловать домой, девочка.

У меня заныло внутри вокруг пупка, как бывало в детстве перед кабинетом врача или когда меня вызывали к доске. Сергей Витальевич толкнул дверь и впихнул меня в полумрак кабинета. Я огляделась. Огромные шкафы от пола до потолка были набиты книгами, свитками, распухшими папками для бумаг, лабораторной посудой и еще какой-то дребеденью.

В дальнем левом углу между двумя шкафами на стуле сидел молодой человек, погруженный в чтение толстенного тома. Когда мы вошли, он оторвался от чтения и, встав, шагнул из сумрака в светлое пятно посреди комнаты.

На меня с нескрываемым изумлением и испугом смотрела моя точная копия, только в очках.

— Ясь?! — Я облегченно вздохнула. — Мама знает, что ты в городе?

Брат поморщился. Кроме меня, этим детским домашним именем его никто больше не называл. Я не видела его уже лет семь, с тех пор как он уехал от нас учиться за границу по программе для особо одаренных студентов. И не узнала бы, если бы он не был так похож на меня.

— Ну, что ты стоишь, как столб? Дай, я тебя обниму.

— Я тоже… рад тебя видеть. — Брат уклонился от моих объятий и обратился к Блонскому: — Значит, теперь вы уверены.

Тот довольно кивнул.

— Как видишь, стоит перед тобой собственной персоной. Две попытки. Оба раза обошлось.

Блонский протянул мне белый халат и махнул рукой.

— Тебе в подсобку. Ты уж извини, Женечка, ничего другого здесь у меня просто нет. А переодеться просто необходимо, простуда не смерть. От нее так просто не спасешься.

— А я вас не просила меня спасать, — крикнула я из подсобки, кое-как стаскивая с себя влажные, заляпанные грязью джинсы. Когда я увидела Ярослава, весь страх куда-то улетучился. И чем ласковее разговаривал со мной Блонский, тем сильнее хотелось нахамить ему.

— Так я и не спасал. В любом случае не успел бы, но пронаблюдал работу высших сил в действии.

Халат был мужской, на пару размеров больше. Он то и дело норовил свалиться с плеч, обнажая мою плоскую грудь. Я запахнула его, затянула ремнем на талии и вошла в комнату.

— Вы хотите сказать, что кто-то другой вытащил меня из-под колес? Я же отчетливо помню, как меня толкнули. — Я закатала рукав. На левом плече наливался синевой длинный кровоподтек.

Блонский кивнул.

— Со стороны это выглядело довольно странно. Ты будто налетела на невидимую стену. Я могу лишь строить предположения. Сейчас чайку сделаю, и поговорим как следует.

Он включил в розетку допотопный электрочайник, вытащил из шкафа разнородные чашки, заварку, банку растворимого кофе, пакет с пряниками.

Ясь ревниво смотрел на меня.

— Значит, это уже точно? — с вызовом спросил он Блонского. — Не совпадение?

— Ярослав, ты ученый. До сих пор веришь в совпадения?

— Нет. И что, совсем ничего нельзя сделать?

— То, что ты успел сделать за все эти годы, у тебя никто не отнимет. — Терпеливо, словно объясняя ребенку, сказал Сергей Витальевич. — Ты остался тем, кем был. Но теперь пришло ее время. Ты не можешь закрыть глаза на очевидные факты. Сколько это будет продолжаться, никому не известно, но результат налицо. Она перестала быть заурядностью.

Меня осенило:

— Вы — тот доктор, к которому мама нас водила? Я помню, мы приходили сюда в детстве.

— Правильно, — улыбнулся Сергей Витальевич.

— Вы наконец объясните мне, что все это значит?

Доктор, не торопясь, заварил чай, разлил кипяток по чашкам.

— У меня тут где-то баночка с малиной была. Девочки приносили. А хочешь, Женя, глоток коньячка. Кофе по-фарисейски, самое милое дело при простуде.

— Давайте.

Он достал блестящую фляжку с гравировкой и налил немного в мою чашку.

Я, обжигаясь, отпила кофе. Куснула пряник и чуть не вскрикнула. На глянцевой поверхности не осталось и следа от моих зубов.

— Все у вас тут какое-то фальшивое, — ворчливо сказала я, постучав окаменевшей сладостью по столу. — Пряники бутафорские, и доктор ненатуральный.

— Доктор я как раз самый настоящий. — Блонский, похоже, и не обиделся вовсе. — Биологических наук. Можешь потом в подсобке мои дипломы посмотреть, убедиться. Однако дело вовсе не в том, кто я, а в том, кто ты, Женечка.

Он выдержал долгую паузу, пытаясь произвести на меня впечатление. Ненавижу дешевые театральные эффекты.

— Все дело в том, что вы с Ярославом являетесь результатом эксперимента в области генной инженерии, который начался еще в начале восьмидесятых. Мы работали над созданием человека «новой формации», так сказать. Через несколько лет мне удалось создать неповторимый генетический букет из предоставленного материала. Ребенок должен был унаследовать лучшие качества своих, так сказать, «отцов», передовых людей своего времени.

Он с гордостью посмотрел на Ярослава.

— Блин, я никогда не сомневалась, что тут дело нечисто. Потому что нельзя просто быть таким умным, как Ясь. А я? Почему мне ничего не досталось?

Доктор развел руками.

— Тут, как выяснилось, ты не совсем права. Проконтролировать это было невозможно. А твое появление и вовсе не было запланировано. Побочный эффект. Ошибка программы, так сказать. Так мы думали до определенного времени. А некоторые члены группы и вовсе предлагали тебя удалить. Еще до рождения.

— Ни фига себе, — выдохнула я. — Хотела бы я на этих членов посмотреть.

Блонский поперхнулся, но продолжил:

— Я не позволил. Это редчайший случай. Причем он удваивал наши шансы на успех. Некоторые, наоборот, считали, что ты ставишь под угрозу весь проект. И когда выяснилось, что ты, в отличие от брата, совершенно обычный ребенок, финансирование урезали. Да и вообще, с каждым годом становилось все сложнее. Развал Союза, всех структур… Я еле-еле сохранил это здание, потерял почти всех сотрудников. Кто в кооператоры подался, кто за границу. Но я смог дать Ярославу отличное образование.

— Ясь, ты все знал?

Он кивнул:

— Лет с двенадцати.

— Погоди, а мама? То есть она…

— В каком-то смысле она все равно ваша мать. Биологическая. Она предоставила базовую яйцеклетку и выносила вас.

— Очень смешно. — Я одним глотком допила остывающий кофе.

Мне почему-то хотелось плакать и хохотать одновременно. Разодрать бы все плакаты на куски, раскидать их книжки по кабинету, долбануть стулом по шкафу, чтобы стекла разлетелись.

— В каком смысле? — не понял Сергей Витальевич.

— Совсем меня за тупую держите. Будет вам гнать-то. Может, я и не вундеркинд, как Ясь, но биологию в школе тоже учила. Однояйцевых разнополых близнецов не бывает.

— Ошибаешься. Очень редко, но семи-идентичность, причем разнополая, случается. Вы — первый известный мне случай. Несколько лет назад подобное произошло в Великобритании. И считается первым случаем в мировой практике. Наш опыт, сама понимаешь, опубликован не был.

— Бред какой-то.

— Все очень просто. Материнская яйцеклетка была одновременно оплодотворена двумя сперматозоидами, несущими разные половые хромосомы, а потом разделилась пополам. В результате были зачаты мальчик и девочка. Правда, девочка родилась с генитальными аномалиями.

— Что?

— У нее развилась ткань яичников и… тестикул.

Когда до меня дошел смысл этих слов, кровь прилила к щекам.

— Вы… вы с ума сошли? Сами вы гермафродиты. Я — абсолютно нормальная женщина.

Ярослав мерзко хихикнул. Я дернулась к двери и остановилась. Глупо было даже надеяться бежать отсюда в одном халате.

— Вам что, доказательства нужны? А, может, лично проверить хотите? — орала я. — Маньяки!

— Женечка, успокойся, — смущенно сказал Блонский. — Сядь. Конечно, это слишком тяжело принять.

Обняв меня за плечи, он чуть не силком усадил меня обратно на стул. Доктор раскрутил фляжку и собирался хлебнуть. Я выхватила ее у него из рук и одним залпом опустошила.

Ясь удивленно присвистнул.

Коньяк обжигал и пах просто омерзительно. С непривычки я закашлялась. Блонский заботливо похлопал меня по спине, отобрал фляжку.

— Не увлекайся. Я понимаю, ты расстроена. Но поверь, с тобой все в порядке. В целом, ты сформировалась по женскому типу и в раннем детстве перенесла операцию по удалению деформированных зачатков яичек. И тем не менее в твоем теле содержатся и X и Y хромосомы. Я не уверен, насколько успешно ты смогла бы зачать и выносить ребенка. Но даже это не самое главное.

— Что еще? — всхлипнула я. Алкоголь действовал на меня угнетающе. — Вы — инопланетянин?

— Нет, конечно. Девять месяцев назад Ярослав написал мне, что заметил определенные изменения в себе. Я пригласил его пройти психологические тесты. Мы выяснили, что его мозг перестал впитывать информацию, как губка. Реакции вошли в норму. Изменилось восприятие мира. Гениальные идеи и нестандартные решения просто перестали приходить ему в голову. Он превратился в обычного взрослого человека. Образованного, но заурядного.

Лицо Ярослава потемнело. Он нахмурился, исподлобья посматривая в мою сторону. Бедняжка. Даже упоминание об этом портило ему настроение. Я обняла его за шею, погладила по волосам. Жалко его было до слез. Столько лет его возносили, боготворили и почитали, а теперь все. Пшик. Стал такой же бездарью, как и я. Никчемным, жалким пустым местом. Великая вселенская скорбь навалилась на меня вязкой липкой тушей, подмяла, выжимая горькие пьяные слезы. Всех было жалко. И хороших людей, и плохих. И почему-то даже противного доктора.

— Отстань, — прошипел брат, вырываясь из моих объятий. — Ты себе представить не можешь, каково это — оказаться таким, как все.

— Могу, — мстительно сказала я. — Я всю жизнь там провела.

Блонский заходил из стороны в сторону, привычно меряя кабинет шагами, заложив руки за спину.

— Я предположил, что это связано с тем, что он просто повзрослел. Отправил его обратно, а сам решил на всякий случай параллельно понаблюдать за тобой, как это делалось и раньше. Помнишь, что с тобой приключилось?

Я икнула.

— Еще бы! Так это вы все подстроили? — Я нащупала на шее нефритовую горошину, которую носила на веревочке, как память о поездке. Значит, они следили за мной через нее!

— Нет. Я лишь сторонний наблюдатель. Я предполагал, что твои способности могут раскрыться в какой-то экстремальной ситуации, но и представить не мог, как это случится. В отличие от способностей Ярослава, твои, как я понимаю, лежат в области…

Он остановился на секунду, помахал руками в воздухе, подбирая слово.

— В области паранормального. — Он обнял нас за плечи. — С вашими знаниями и способностями мы сможем такое сделать! Ярослав, это же как раз в твоей сфере. Как ты думаешь, она потянет твои эксперименты?

— Максимум, что она сейчас потянет, так это еще стопку коньяка, — съязвил братец, сбрасывая его руку с плеча.

— Хватит с меня экспериментов, — заявила я, сбрасывая его вторую руку со своего плеча. — Предполагают они!

Да что вы знаете обо мне? На мне еще одно проклятье висит, может, я умру завтра!

Меня прорвало, и я сумбурно и бестолково, вперемешку с соплями и слезами, вывалила им все о равновесии, о том, как я пыталась его обмануть, и непонятных знаках на запястье.

Блонский слушал внимательно, не перебивая, дал свой носовой платок, чтобы я могла утереться. А потом, внимательно заглянув мне в глаза, произнес тихо, вполголоса, но так, что у меня мурашки побежали по спине:

— Ты так до сих пор не поняла? Ты не умрешь ни завтра, ни послезавтра. Ты думаешь, что таблетки не сработали? Машина вовремя затормозила? Нет. Я своими глазами видел, как что-то не позволило причинить тебе вреда. Что-то, может, именно эти узоры на руках или какая другая сила будут держать тебя столько, сколько им вздумается. Пока ты не исполнишь своего предназначения.

6

Эти маньяки меня замучили. Моя жизнь превратилась в ад, почище, чем тот, что мама мне устраивала дома. Всю осень и зиму Ярослав с Блонским цепляли мне на голову старую купальную шапочку с электродами и заставляли проделывать серию совершенно бессмысленных упражнений. Я должна была отгадывать карты, разложенные на столе рубашкой вверх, рисунки Ярослава в запечатанных конвертах, предсказывать погоду на завтра. Сергей Витальевич брал у меня всевозможные анализы и все записывал в толстую общую тетрадь. Таких исписанных тетрадей в клеенчатых обложках у него лежало в подсобке несколько связок. Большую часть времени брат с доктором общались между собой на каком-то птичьем языке, из которого я понимала не больше пятнадцати процентов, чувствуя себя подопытной мартышкой.

— Это все бесполезно, — сказала я им. — Оставьте меня в покое. Я — непроходимая тупица. Обычная посредственность. Забыли, как сами меня так называли?

— Я ошибался, — ответил Блонский. — Мы сделаем из тебя настоящую пифию.

— Вот еще, — фыркнула я. — Говорят, эта старая дева жила при храме, курила травку и плохо кончила.

— Ну, тебе это не грозит. И запомни, кому много дано, с того много и спросится.

— Ага. Только счастья от этого никакого. А я хочу обычного человеческого счастья. Женщиной хочу быть, а не лабораторной крысой.

— Ты преувеличиваешь, Женечка. И совсем не хочешь работать. Так нельзя! Бери пример с Ярослава, он пахал с четырехлетнего возраста.

— Меня всю жизнь им попрекали! — Я показала брату язык.

— Такими способностями нельзя разбрасываться.

— Да, если б я еще знала, что с ними делать! — взорвалась я, стащив с головы провода.

— Хватит истерить. У нас так ничего не выйдет.

— Долго ты будешь упираться? — раздраженно гаркнул брат.

— Всегда, — буркнула я. — Вы бы объяснили толком, зачем все это, вместо того чтобы заставлять делать непонятные упражнения. Чего вы от меня хотите?

Блонский закатил глаза.

— Расскажи ей, Ярослав. Похоже, без этого мы дальше не сдвинемся.

Ясь сел на стул напротив меня.

— Существует теория, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. И в каком-то смысле те, кто жили десятки, сотни лет назад, и те, которые еще будут жить, уже существуют параллельно с нами. Представь, что все время от начала и до конца одна линия. Все, что уже было или будет, происходит сейчас. И, предположим, некая Сущность…

— Бог?

— Не знаю, ну, или как хочешь, так это и назови. Ну, так вот, эта Сущность — она вне времени и пространства. Она знает все, читает в этой книге одновременно все страницы, другими словами, может находиться одновременно во всех временах.

— А ко мне это как относится?

— Ты каким-то образом контактируешь с ней. Выходишь за границы реальности, в каком-то смысле путешествуешь во времени. Мы лишь пытаемся понять, что ты делаешь, чтобы управлять процессом.

— Я же говорила, это приходит само. Я не знаю, как это контролировать. И потом, я вижу только вероятные события у женщин. Я не могу делать то, что вы меня заставляете. Не получается у меня.

— Похоже, нам придется таскать сюда невест, чтобы посмотреть, как она это делает, — презрительно хмыкнул Ярослав.

Блонский задумался.

— А что? Это неплохая мысль, есть у меня один вариант. Женечка, попробуем?

— Нет. Пусть без меня все решается.

— Хотя бы разок, в виде эксперимента.

— Я не могу брать на себя ответственность за других. Я не бог!

— Она хорошая девочка — моя будущая невестка. Тебе понравится. Если я ее попрошу, она согласится.

— Нет. А вы… Вы — просто чудовище!

— Она даже не поймет, что участвовала в эксперименте. Мы все подготовим.

— Нет! Вы меня не заставите!

* * *

Когда я вошла в кабинет, она сидела, мило беседуя за чашкой чая с Блонским. С новой модной стрижкой, похорошевшая и счастливая.

— Лерочка?! — Сердце забухало.

Она повернулась ко мне и удивленно протянула пухлыми блестящими губами:

— Женя? Вот не ожидала тебя здесь увидеть. Сергей Витальевич сказал, что приготовил мне сюрприз к свадьбе.

Мое сердце запрыгало. Лерочка выходит замуж за сына Блонского. Значит, у них с Игорем все?

— Ну, ладно, девочки, я вас одних оставлю, — ласково прокудахтал Блонский и ретировался в подсобку, шепнув мне: — Кепку не забудь.

За нами следил пяток видеокамер. Монитор, обвивавший, как браслет, мое запястье, начал натирать. Я нацепила кепку с электродами.

— Даже не ожидала, что вы знакомы. Так, значит, ты теперь здесь работаешь? Лаборанткой?

Я едва кивнула головой, размешивая хну в плошке.

— А ты, значит, замуж выходишь?

Лерочка нахмурилась.

— Ты так внезапно исчезла. На звонки не отвечала. Игорь…

— Тебя это не касается.

— Да, конечно. Просто я хотела сказать, что ты все правильно сделала. Он говорит, что это было как наваждение. Он и не любил тебя совсем, а порвать не мог. Я понимаю, тебе, конечно, неприятно, что мы с ним…

Кровь ударила мне в голову. Снежные пики вероятных событий вспыхнули над ее головой с такой силой, словно атомная бомба взорвалась над Лерочкой. Счастливые глаза Игоря, рождение детей, первые шаги, тихие семейные обеды, благополучие, новый дом… Болезни, несчастные случаи, пьянство, боль, слезы, неверность…

— Игорь — сын Блонского?

— Ты разве не знала? От первого брака. У него материнская фамилия.

Я присела на стул, не в силах выносить бешеного сияния будущего.

— Прости. Зря я сюда пришла. Если бы знала, что это ты…

— Нет, Лер. — Я удержала ее за руку. — Не уходи. Это и правда как наваждение было.

Что угодно скажу, лишь бы она осталась. Стерва! И она мне смеет говорить, что я правильно сделала! Я сейчас все исправлю. На много лет вперед. Чтобы запомнила, как уводить чужих мужиков!

Качну маятник в обратную сторону. Наверняка получится. Нарисую ей десять, нет, двенадцать проклятий подряд. Глядишь, и семьдесят два благопожелания появятся на моих руках.

Может, та ведьма из подземелья именно так и делала. С чего я взяла, что она всех спасала. Вот еще! Делать ей больше нечего, что ли. Чем я хуже? Почему я должна страдать? В конце концов, я не хотела больше рисовать. Это они меня заставили. Пусть они за это и отвечают. И если я о себе не позабочусь, никто обо мне не позаботится.

Все верну себе с лихвой. И любовь, и нормальную жизнь, и смогу плюнуть на братца и свихнувшегося Блонского. Уеду куда-нибудь. И начну новую, счастливую жизнь, а она пускай расхлебывает свои несчастья за то, что увела Игоря.

Лерочка расслабилась и стала что-то рассказывать о наших общих знакомых из больницы. Я глупо подхихикивала в ответ, готовя ее нежные руки.

И, случайно повернув голову, вдруг увидела свое отражение в стеклянной дверце книжного шкафа. То ли утреннее солнце как-то по-особенному отразилось в оконных рамах, то ли стекло в шкафу было кривым. Меня словно оглушили.

Мое отражение напоминало гигантскую жирную паучиху, с жадностью в глазах, рассматривающую сияние над Лерочкиной головой. Мерзкую, готовую пожрать будущую жизнь.

А как же Игорь?

Его же это тоже коснется. Он меня предал. Сделал мне больно. Но обречь его и Лерочку, их будущих детей на тяжкое, безрадостное существование… Это слишком жестоко. Как я могу так мстить? Я? Боже, насколько же я злобная, низкая тварь! С жестоким, гадким сердцем. А еще когда-то о справедливости думала. О какой справедливости речь, когда я одним махом хотела перечеркнуть жизнь стольких людей. Как те гады, что предлагали избавиться от меня. За одни такие мысли убивать надо.

Я сделала глубокий вдох, фальшиво улыбнулась. Ладно, пусть все будет по справедливости. Нарисую ей равновесие. Шесть к одному, как раньше.

Первый рисунок лег на кожу ровно. Аккуратно. Рука не дрожала совсем, будто только что и не было этой безумной борьбы в моем сердце.

— Красиво, — ахнула Лерочка. — Я так рада, что все-таки пришла.

У меня все внутри похолодело. Знала бы она, что еще минуту назад я сжимала в руках топор, чтобы, как заправский убийца, оттяпать голову ее будущему счастью.

Шесть узоров закудрявились на правой руке. Какое проклятие ей нарисовать?

Разве же это справедливо — вот так хладнокровно выбирать. Забыла, как сама рыдала с ножом в руках, сидя под мойкой на кухне.

Справедливость! Поступай с нами бог по справедливости, никого бы сейчас в живых не было. Не справедливость нужна, а милость. Без нее все загнемся. Ведь защитил меня Блонский когда-то. Дал мне шанс выжить, хоть я его и не заслуживала! Неужели я, глядя в ее лучистые глаза, со спокойной улыбкой смогу вывести горе и жить с этим?

7

Когда Лерочка ушла, я открыла холодную воду и сунула голову под струю. Вода остужала разгоряченные щеки.

Сил никаких нет. Как долька лимона, выжатая в чай.

Проводив будущую невестку, Блонский вернулся, довольный, насвистывая извечный бравурный марш. Он выключил воду, накинул мне на голову полотенце, не обращая особого внимания на мое состояние.

— Результаты я тебе скажу, Женечка, просто потрясающие. Мы такого не ожидали, и, похоже, Ярослав теперь примерно представляет, что нужно с тобой делать, чтобы отправлять туда. За грань. Ты что такая бледная? Хорошо себя чувствуешь?

Я молчала, зная, что разревусь, как только открою рот. Ясь выглянул из подсобки.

— Доктор… А что это с ней?

— Знаете что, ребятки. Сходите-ка вы куда-нибудь пообедать, — напуганный моей реакцией, сказал Блонский. — Мы и так сегодня продвинулись настолько, что нам последние полгода и не снилось. И не возвращайтесь сегодня. Отдыхайте. Результаты до завтра подождут. Ярослав, купи ей шашлыков или хорошую отбивную, чтобы силы восстановить. И позвони, если что.

Мы с братом сидели в полупустом ресторане и молчали, не зная, о чем говорить. Впервые остались наедине за столько лет. Я без аппетита ковыряла вилкой отбивную, он, расправившись быстренько с порцией пельменей, нервно помешивал ложечкой чай в белой чашке.

— Ясь, у тебя когда-нибудь девушка была? — устало спросила я.

Он смущенно пожал плечами.

— Была одна… Намного старше.

— Ты ее любил?

— Да не особо. Нет, в общем. Она относилась ко мне по-матерински вроде, жалела, что ли. Разве за это можно любить?

— Не знаю. Уроды мы с тобой какие-то получились. Никто нас не любит, и мы с тобой тоже любить не умеем. Знаешь, кто сегодня приходил?

Он кивнул.

— Ничего ты не знаешь. Она моего Игоря увела, замуж теперь выходит, а я… — Я хлюпнула носом. Брат подал мне салфетку, озираясь, не видит ли кто. — Короче, я ей только хорошее нарисовала. В общем, приблизительно завтра в это время у меня еще два ужасных знака появятся.

Его брови поехали вверх.

— И ты никак это не можешь проконтролировать?

Я покачала головой, сморкаясь в салфетку. Знакомый страх, сжавший липкими пальцами мое сердце, никак не желал ослабить хватку.

— Зачем тогда ты это сделала?

— Потому что дура последняя! Потому что люблю Игоря до сих пор. Дурацкой любовью, но люблю. А ради любви можно хоть чем пожертвовать, понял? И всю жизнь страдать. Ты вроде всему учился, а таких элементарных вещей не понимаешь.

— Химические процессы в теле — это одно, — пожал он плечами. — А любовь твоя и все такое — понятия расплывчатые, исчислению и изучению не поддаются, а неприятных эмоций приносят море. Зачем это нужно?

— Да если бы я знала, — вздохнула я.

* * *

Звонок раздался без четверти два. Я с трудом разлепила глаза и сняла трубку, пока не проснулась мама.

— Почему так долго не брала? — строго спросил брат.

— Сплю давно. Ты хоть на часы иногда смотришь?

— Некогда. Я знаю, как избавить тебя от новых знаков. Выходи на улицу. Я сейчас за тобой заеду. Нам нужен свежий труп.

Он отключился. Я осталась стоять с раскрытым ртом, лихорадочно соображая: что бы это значило?

Через пятнадцать минут я сидела в такси, с надеждой взирая на брата. Без всяких приветствий Ярослав завел нудным голосом:

— Обряд украшения рук и ног хной, называемый менди, известен с давних времен. Ему более пяти тысяч лет, и появился он не в Индии или на Ближнем Востоке, как принято полагать, а в Древнем Египте. Обряд проводился только в двух случаях. Первый, насколько тебе известно, в случае бракосочетания. А второй в процессе подготовки тела к мумификации.

— Елки-палки, — не выдержала я. — Ясь, ты меня сорвал сюда среди ночи, чтобы прочитать лекцию о Древнем Египте? Можно ближе к делу? Куда мы едем?

Он недовольно пожевал губами.

— Сперва выслушай. Это важно. Ты никаких параллелей, конечно, не заметила? Тогда продолжаю. Процесс мумификации продолжался семьдесят дней, потому что египтяне верили в то, что тщательная подготовка тела усопшего влияет на его возрождение в жизни, находящейся за гранью земного существования. Другими словами, жрецы проводили свадебный обряд со смертью, способствуя выходу человека за грань этого мира. Понимаешь?

— Ну, тут свадьба, там свадьба. И что дальше-то?

— Египтяне верили, что рисунки на теле обеспечивают будущее человека в той жизни, и поэтому использовали менди для того, чтобы гарантировать человеку приятный переход в другое измерение. Не гарантирую, что все получится так, как надо, но, по крайней мере, мы можем попробовать. Нам нужен свежий труп. Желательно женский.

Таксист покосился на нас в зеркальце заднего вида.

— Рисуешь на его руках те самые два проклятия и отправляешь в загробную жизнь. — Ясь похлопал меня по коленке. — Если все получится, избавишься от грядущих несчастий. Ну, как?

— М-м, типично мужское решение. Допустим, сработает. Но ведь нехорошо как-то, — заволновалась я. — Получается, я ей загробную жизнь испорчу. Карму, или что там бывает?

— Все продумано, — хихикнул Ярослав. — Предположим, что тот свет существует. Рай и ад, все как положено. Ты рисуешь несчастья, и человек попадает в ад. Там его ждут страдания и зубовный скрежет, так, кажется, написано. Ну, или же с точки зрения древних египтян его пожирает чудовище Амт. Так какая разница? Если его и так ждут бесконечные страдания, то лишней парочки несчастий он просто не заметит.

— Сомнительно это все. Ладно, а если она праведница и попадает в рай?

— Где ты таких видела? — скривился Ярослав. — По-моему, нам всем одна дорога.

— И все же.

— Тогда еще проще. В раю или на благодатных Полях Нару, куда отправляет оправданных Осирис, нет ни горя, ни слез, ни наказания. Твои проклятия либо остаются с тобой, либо просто растворяются в добре и благости, как капля чернил в океане. В нашем случае второй вариант, конечно, предпочтительней. Я же не хочу, чтобы моя Енька страдала.

В носу защипало. Ярослав не называл меня так с самого детства. Я засопела.

— Хорошо, а где я найду труп? Мы, что, едем с тобой на кладбище? Откапывать? Жуть какая-то.

— Зачем на кладбище? В больничный морг. Поставим сторожу и санитарам бутылку. Да я уже обо всем договорился. Игорь твой работает сегодня в ночь. Он обещал все устроить.

— Ясь, ты что же, ему обо всем рассказал? Как ты мог? — задохнулась я от возмущения.

— Остынь. Он ничего не знает. Сергей Витальевич наплел ему, что нам нужно собрать какие-то данные. Все путем. Расслабься, сестренка.

8

Игорь встретил нас на дорожке к моргу. Заспанный, замерзший, в накинутой наспех на плечи куртке. Он пожал Ярославу руку, поцеловал меня в щеку.

— Чем расплатиться, захватили? С дядей Лешей договорился, — улыбнулся он мне. — Он вас там ждет не дождется.

— Спасибо, — тихо сказала я. Не глядя на него, пошла по дорожке.

— Женёк… — окликнул он меня и замялся. — Жень, можно с тобой поговорить наедине? Всего лишь пару минут.

— Ясь?

Брат пожал плечами и заскользил по дорожке к моргу.

Игорь закурил, не зная, с чего начать. Я колебалась, спросить или нет, и потом выпалила:

— Ты все знал?

— Что все?

— Обо мне. О проекте своего отца.

Он взъерошил волосы. Кинул сигарету в снег, раздавил носком ботинка.

— Он лишь просил меня взять тебя пару раз с собой. В горы, ну и с парашютом тоже.

— Значит, знал. И со мной был лишь потому, что тебя об этом отец попросил, — упавшим голосом сказала я. — А подземный город?

Игорь качнул головой, словно хотел перечеркнуть то, что было.

— Я понятия не имел, где ты и что с тобой. — Он обнял меня за плечи, привлек к себе. Корица, мята и… нотка кайенского перца. Острого, будоражащего. — Жень, поверь мне, я не стал бы делать это только ради отца. Нам же было хорошо вместе. Ты красивая, добрая и смелая. Ты не такая, как остальные. Другая.

Другая. В этом-то все и дело. И мне придется с этим смириться.

— А я большой дурак, что потерял тебя. Глупо все как-то вышло. — Куртка соскользнула с плеч и упала в снег. — Ты прости меня, Жень, за то, что не разыскал тебя, не вернул. И, главное, за то, что…

Зная, что он скажет, я прижала холодные пальцы к его обветренным губам.

— Не надо. — Я набрала побольше воздуху и сказала то, что должна была сказать: — Я простила уже. Вчера простила.

Я зажмурилась, чтобы навсегда задержать этот миг. И вдруг разом все странные тексты, которые меня заставляли зубрить, обрели смысл. Прогноз погоды во всех точках планеты на ближайшие лет сто стал очевиден, как таблица умножения.

Предутреннее небо качнулось, мигнуло побледневшими звездами, надвинулось на меня, словно я взмыла вверх, поднимаясь над городом. Я росла, расширялась над Игорем и старым зданием больницы, тополями, посаженными вдоль дорожки. Становилась все больше и больше, заполняя весь город, талый снег на полях, дым из печных труб, заиндевевшие деревья в парке.

Мир вокруг меня съежился до размеров раскрытой книги. И, бросив на него взгляд, я с удивлением поняла, что слышу отзвуки давней войны в нашем городе; вижу молодого Блонского, склонившегося над чашками Петри; маму с искаженным лицом от родовых мук; себя, съезжающую с горы на лыжах; седого Игоря, встречающего в аэропорту дочку с внуком.

Все страницы реальности, яркие и бледные, четкие и расплывчатые, переворачивались передо мной, рассказывая одну большую историю, в которой все события сплетались в один сложнейший узор. Люди, уже ушедшие, живущие ныне и те, что еще только придут, все одновременно, тянули светлые и темные нити, через века касаясь судьбами друг друга, сами того не ведая.

Я поднималась все выше над горами вероятностных событий, и теперь все: и прошлое, и настоящее, и будущее — лежало подо мной, как топографическая съемка из космоса. И вдруг я поняла, что каждый человек принимает ежеминутно решения, которые неизбежно влияют на его жизнь. Каждый отвечает за то, что происходит с ним и с другими вокруг него. И всеми своими знаками я не могла бы сделать их жизнь хуже, чем то, что они сами делают с собой и друг с другом.

Я хотела изменить мир, но боялась измениться. Балансируя, как на канате, на границе времени и вневременья, теперь я видела оба мира. Большой, похожий на огромный хрустальный шар, он состоял из бесконечного количества граней и переливался красотой и гармонией. Трусливая мышь пискнула напоследок и растворилась в их свете навсегда.

Поднявшись на цыпочки, я легонько коснулась губами губ Игоря.

— Ты проживешь долгую, счастливую жизнь, — прошептала я. — Благословляю.

Я повернулась и пошла к воротам больницы, а он так и остался стоять на дорожке, недоуменно глядя мне вслед.

Свободна! Больше не боюсь. И вся моя жизнь не просто дым в трубу, а как дрова в камине. Пусть сгорит, но хоть кого-то согреет.

Там, куда теперь могла войти и я, существовали совсем другие законы мироздания, которых ни понять, ни объяснить пока я была не в силах. Знала лишь одно: в маленьком, привычном и ставшем тесным для меня мире ни один самый дурной знак больше не имел для меня никакого значения.

Антон Тудаков

Возвращение вождя

Павел Петрович Ильичев был агентом КГБ и очень этим гордился.

Объяснялась его гордость просто — в период максимального накала столкновения миров развитого социализма и загнивающего капитализма каждый советский гражданин считал своим долгом приложить все усилия для оказания помощи родной стране. А Ильичев мог принести пользу вдвое, а то и втрое большую, чем рядовой гражданин. Потому что полковник Ильичев служил в должности заместителя командира полка ракетной дивизии Группы советских войск на Кубе. Куба же образца 2017 года, как известно любому октябренку из политинформаций, находится на острие вышеупомянутого столкновения с тех самых пор, как по указанию Никиты Сергеевича Хрущева здесь разместили часть ядерного арсенала СССР. Сколько после этого американцы ни грозили стратегической инициативе Страны Советов, руководство партии на провокации не поддалось, решительно отметая возможность убрать ракеты с Острова свободы. И вот уже не за горами сотая годовщина Великого Октября, а ракеты и Группа войск здесь и никуда не двигаются.

Что, собственно говоря, и означало, что ЦРУ, РУМО и иже с ними проявляют повышенный интерес к городку Хибара, где дислоцировалась часть, в которой служил полковник Ильичев.

Надо сказать, что не всегда Ильичев относился к статусу агента КГБ серьезно и в беседах со своим куратором майором Железняковым позволял себе всякие шутки на предмет того, что он-де стукачок маленький. Но в этот раз Железняков, выставив на стол явочной квартиры бутылку дефицитного в этих краях армянского коньяка, принялся объяснять Ильичеву ошибочность подобных ВЗГЛЯДОВ.

— Ты, Петрович, сколько уже в партии? — вопрошал особист, разливая коньяк по рюмкам.

— Так, почитай, с двадцати восьми лет, — пожал плечами Ильичев.

— А несешь ерунду, как какой-нибудь битник с Калининского проспекта. Вот в чем, по-твоему, разница между агентом и стукачом?

— Да ни в чем.

— Ясно, Петрович. Давай-ка по одной вздрогнем, а потом я тебе разъясню ошибочность твоих убеждений.

Они вздрогнули и закусили лаймом.

Железняков выложил из кейса на стол шумодав, надежно защищавшее от прослушки новейшее изделие Министерства среднего машиностроения. Которое, как известно, на самом деле объединяло все советские закрытые НИИ. Из соседних с явочной квартирой окон, раскрытых нараспашку, мгновенно донеслась забористая ругань. Аппаратура надежно глушила не только потенциальные вражеские шпионские устройства, но и все телевизоры, сотовые телефоны и компьютеры в радиусе пары сотен метров.

— Так вот, Петрович, — начал Железняков, раскуривая сигару. — Разница между двумя этими понятиями огромная. Стукач, Петрович, это такой человек, который для органов государственной безопасности не только не полезен, но даже и вреден. Потому что стукач только и делает, что стучит. На соседей, на сослуживцев там… А чего он нужного рассказывает? Да ничего. Кто с женой комдива из младшего офицерского состава переспал, кто скабрезные журнальчики почитывает…

При этих словах Железняков пристально посмотрел на Ильичева.

— Ты, кстати, Петрович, «Плейбой»-то, что третьего дня у командира второй роты Ивашкина отобрал, куда дел?

Ильичев покраснел как рак и потянулся за бутылкой.

— Я это… — промямлил он.

— Да что ты как маленький, Петрович, чуть что, сразу «я это». Так и скажи — не дочитал еще. Прочитаешь — доложишь мне сообщением о содержании, особенно о тех местах, где антисоветские идеи излагаются. И отдашь вместе с журналом. Только смотри, чтобы как в прошлый раз не получилось, когда твои орлы всех баб повырывали и под штабную карту прицепили. А комдиву пришло в голову новую карту повесить. Помнишь, как он удивился?

Ильичев мрачно кивнул. От стыда он готов был сквозь землю провалиться.

А Железняков, как ни в чем не бывало, продолжил:

— Так вот, стукачи, Петрович, они силы и средства органов безопасности отвлекают на всякие пустяки. Органы, Петрович, ты должен сам понимать, умные люди возглавляют. Они же понимают, что каждому надо дать кусочек запретного плода попробовать — ну нужна же даже советскому гражданину какая-то отдушина. Члены ЦК, чай, сам знаешь, в Интернете не только по домену su шарятся.

А агент, Петрович, это очень нужный и полезный государству человек. Потому как занимает он важную должность и является объектом потенциального устремления иностранных спецслужб. Или может помочь нам незаметно проконтролировать сложную ситуацию. Или даже сообщить нечто такое, что на совет офицерского собрания не вынесешь. Помнишь, у тебя в части Ковальчук повадился патроны таскать? И что ты сделал? Правильно, мне рассказал. Потому как комдив, доложи ты ему об этом, тебя же и затоптал бы. Сам знаешь — Ковальчук на его племяннице женат. А дойди его дело до суда, получил бы дурак за свою любовь по бутылкам пострелять срок в Мордве. Так у него жена и двое детей. А так провел я с ним профилактическую беседу, быстренько написал он рапорт и уехал дослуживать до пенсии на Дальний Восток. Вот так и дивизии от тебя польза приключилась, и человека не сгубили.

— Давайте за справедливость, а? — Ильичев к Железнякову всегда на «вы» обращался, потому как уважал его.

— Ну, давай. — Железняков принял рюмку и они выпили.

— Сергей Иваныч, я все осознал, — сообщил Ильичев, прожевав дольку лайма. — Впредь обязуюсь не порочить достойное звание агента органов.

— Вот и хорошо, Петрович. Но я тебя не для того сюда позвал, чтобы твоим политическим воспитанием заниматься. Тут дело серьезное. Прибывает к нам завтра делегация товарищей из компартии республики Гаити. Контингент, не скрою, сложный, необычный. Пугать заранее не буду — сам все увидишь. И завтра же прибывает для работы с ними группа ответственных работников одного из наших «абонентских ящиков». Цель визита и тех и других строго засекречена, и даже тебе, Петрович, знать ее ни к чему. Спать лучше будешь. Наших из «ящика» встречу я, а вот гаитян тебе поручаю. По легенде, они прибывают для ознакомления с передовым опытом кубинских товарищей. Так вот, твоя задача — чтобы ни один кубинец к ним не подошел и близко, не говоря уж об иностранцах, которых тут полно. Обрядишь роту своих орлов в гражданские тряпки, детишек возьмешь с десяток… Они у тебя все так загорели, что от местных не отличишь. Вывезешь всю эту компанию завтра утром на аэродром, там уже будут журналисты. Все наши, проверенные. Встретишь делегацию, рассадишь по автобусам — и в часть. Но так, чтобы не сразу, а попетляете по городу для вида. А в часть прибудете — сразу в особый отдел всех сдавай.

— Что, Сергей Иваныч, все так серьезно?

— Серьезно, Петрович, серьезней некуда. По нашим данным, в город уже прибыл ряд американских агентов. Кой черт ЦК дернул разрешить свободное посещение кубинских курортов туристами из капстран! Проблем теперь выше крыши. В общем, ожидаем всего, начиная от диверсии и заканчивая ракетной атакой. Давай, Петрович, по последней, и действуем, время не ждет.

Они хлопнули еще по стопке и засобирались.

— Сергей Иваныч… — Собравшийся было уходить Ильичев замялся. — А можно просьбу личного характера?

— Валяй, Петрович. — Рука Железнякова, потянувшаяся было к шумодаву, замерла на полпути.

— Мне бы это… Ну не мне, точнее, а жене… Ноет вот последнее время, домой хочет…

— Петрович. — Железняков нахмурил брови. — Домой нам сейчас с тобой нельзя никак. Здесь, можно сказать, судьба мира решается, так что никаких «домой».

— Да я не об этом, — сконфузился Ильичев. — Мне даже и неудобно, просто жена борщеца хочет сварить, а то надоела местная жратва. Особенно гадость эта, авокадо…

— Ничего, Петрович, это не смертельно. Я тебя понял, завтра с начсклада поговорю, у него, точно помню, был ящик борща в банках.

Ильичев представил себе сверкающую краской ребристую пластиковую банку с колечком самоподогрева. Яркая наклейка сообщала, что в банке находится «Борщ свекольный», ГОСТ 33343-71, цена 45 копеек для третьего пояса. Воображение разыгралось так, что у полковника только что слюнки еще не потекли.

— Так, Сергей Иваныч, — вздохнул Ильичев. — Я уже у него спрашивал, говорит — нет.

— Петрович, — Железняков похлопал Ильичева по плечу, — я ему такое «нет» устрою, он у меня небо в овчинку увидит. Можно подумать, его одного ностальгия по родине замучила. Завтра, как гаитян встретишь, заходи к нему, скажешь, что от меня.

Не понравилась компания эта с Гаити Ильичеву, сразу не понравилась. То, что точно это никакие не товарищи из компартии, он просек быстро. Ибо в сопровождении бравурного марша с трапа реактивного стратоплана «ТУ-544» спускался столь разношерстый сброд, что впору детей пугать. А они, собственно, и испугались и, вместо того чтобы встречать прилетевших с радостными по сценарию лицами, быстро посовали им цветы и спрятались за спины родителей.

Во главе прибывших шествовал наряженный в рваные штаны и кеды двухметрового роста негр, сверкающий ослепительной белизны зубами. Шоколадного цвета кожу делегата покрывали многочисленные разноцветные линии и знаки, а с шеи свисало несколько рядов бус, перемежающихся пучками перьев и иссохшими цыплячьими головами. В руках негр тащил помело из облезлых перьев, которым постоянно махал, равно поп кадилом. Ильичев определил его как главу делегации. За «главой» следовал еще один негр, облаченный в джинсовый костюм с обрезанными до колен брюками. Башку его украшали собранные в луковый хвост косички-дреды, на болтающихся концах дредов звенели крошечные колокольчики. Типчик щеголял огромными солнцезащитными очками, в зубах у него дымилась цигарка, и он непрерывно трещал по сотовому телефону, прижимая его к уху правой рукой, волоча левой плетеный сундук.

Но и на нем приезжий цирк не заканчивался — далее следовала пара разрисованных гаитянских товарищей, отчаянно лупящих в пузатые барабаны, болтающиеся у них на груди. Завершали процессию еще два сотрясавшихся в диких припадках полуголых негра в жутких масках и с палками в руках. Венчавшие их штуковины, в которых Ильичев, к вящему ужасу, признал мумифицированные человеческие головы, издавали зловещий треск, заглушавший оркестр.

В общем, будь на то воля Ильичева, вся эта компания отправилась бы у него в полковую парикмахерскую бриться наголо, а потом на гауптвахту суток на несколько. С последующим выходом на общественно-полезные работы. А главное — он понятия не имел, как надо было приветствовать застывшую у трапа делегацию.

Возникла заминка.

Единственным нормальным человеком в этой компании выглядел щупленький субъект в очках, облаченный в мятый серый костюм, показавшийся из люка стратоплана последним. Он только что не кубарем скатился по трапу и подбежал к Ильичеву, одетому в панаму, гавайку и шорты. В тени на улице было около сорока.

— С-средин, Митрофан Каземирович. — Товарищ в костюме отчаянно заикался. — Младший научный сотрудник, состою в качестве переводчика при делегации.

— Мне что делать-то? — прошипел Ильичев, не сводя взора с делегации.

— В смысле, что делать? — Средин промокнул лоб платком. — Я-я думал, в-вас проинструктировали…

— Приветствовать мне его как?

— A-а, понял! — Лицо Средина расплылось в улыбке. — Одну м-минуту.

Он повернулся к гаитянам и резво затараторил на птичьем языке, причем, похоже, без малейшей запинки.

В ответ на тираду Средина глава делегации расплылся в широченной улыбке и полез обниматься с обалдевшим Ильичевым. Облапив его пару раз, негр принялся охаживать воздух над его головой своей палкой и что-то лопотать по-птичьи.

— Самеди Преваль г-говорит, что р-рад встрече с вами, — принялся переводить Средин. — Он т-также р-рад встрече с одним из т-тех людей, что изменят м-мир и в-в-внесут в него г-гармонию и п-порядок.

— Чо это он такое несет? — опешил Ильичев. — Вы все правильно переводите?

— Вы что! — замахал руками Средин, мгновенно забыв про заикание. — Улыбайтесь и делайте вид, что рады это слышать! Вы ему своими грубыми эмоциями весь настрой перед работой собьете! Думаете, раз он по-русски ни бельмеса, значит, и ничего не чувствует? Он же потомственный ганган!

Средин покосился на радостно лыбящегося Преваля и полушепотом добавил:

— К тому же у него необычайно развит дар предвидения — он никогда не ошибается! Если Самеди Преваль сказал, что вам уготована важная роль в предстоящих событиях, значит, так тому и быть! Хорошо еще, что он в свое время у Патриса Лумумбы обучался. Не представляю, что случилось бы, перехвати его американцы.

С этими словами Средин ухватил Преваля за руку и потащил в «Икарус», подогнанный на взлетно-посадочную полосу, оставив озадаченного Ильичева наедине с деловито засобиравшимися журналистами. Как и обещал Железняков, текст репортажа они получили заранее и, сделав пару снимков прибытия, могли спокойно слать их в редакции.

Неожиданно из кармана гавайки Ильичева полился голос нестареющего Кобзона, напевавшего «Не думай о минутах свысока». Ильичев вытащил мобильник (не хухры-мухры, кстати, а подарок офицеров части на сорок лет — новейшая «Электроника»).

— Слушаю, Сергей Иванович.

— Петрович, тут такая фигня… — донесся из трубы голос Железнякова. — Ситуация осложняется. Тебе Преваль что говорил?

— Да как вам сказать, — Ильичев вздохнул. — Странный он какой-то. Тут при них толмач прибыл, Средин, так вот он…

— Значит, говорил, — нетерпеливо перебил Железняков, не дослушав, чего на памяти Ильичева не приключалось ни разу. — Ты вези, давай, гаитян в часть, как договаривались, а как сдашь в отдел, иди к себе и меня жди. Разговор есть.

— Понял, Сергей Иванович. — Ильичев совсем растерялся.

— Товарищ полковник, мы едем? — Из полковой «Волги» высунулся водитель, узбек Турсунбаев, наряженный по случаю в шорты и футболку с портретом Че Гевары. — Однако в части скоро обед, макароны по-флотски давать будут!

Ильичев сообразил, что без него автобусы с делегацией и встречающими не тронутся с места, сунул мобильник в карман и поспешил к машине.

На всем Острове свободы наступила послеполуденная сиеста. В такую жару работать все равно было невозможно, поэтому в части царил «тихий час». Нежданной расслабухе все новоприбывшие удивлялись со страшной силой, но, столкнувшись с местными погодными реалиями, быстро приобщались к дневному отдыху.

В кабинете Ильичева тишину нарушали только периодически просыпающийся кондиционер да приглушенное хрюканье Интернет-радио «Маяк». На радио второй день наводили помехи натовские хакеры, так что слушать его было невозможно — вместо родной речи из колонок компьютера неслась какая-то похабщина. Но Ильичев канал не отключал, надеялся, что трансляцию восстановят.

В ожидании Железнякова полковник листал экспроприированный «Плейбой». Он не сомневался в том, что советские комсомолки и спортсменки легко дадут прикурить подретушированным заморским красавицам, но втайне печалился, что ни в «Работнице», ни в «Крестьянке» в таком виде их не напечатают. Так что прав, видимо, был Железняков, когда говорил, что даже советскому человеку надо дать вкусить немного запретного плода. Чтобы не чувствовать себя обиженным жизнью.

В дверь постучали. Ильичев лихорадочно зашарил по ящикам стола. Вытащив недельной давности номер «Красной Звезды», он уложил его поверх томно изогнувшейся ударницы модельного бизнеса.

— Разрешите, товарищ полковник? — В кабинет просунулась голова майора Кошкина, стоявшего сегодня дежурным по части.

— Тебе чего? — Майор появился не вовремя.

— Товарищ полковник. — Кошкин протиснулся в едва приоткрытую дверь. — Жалоба поступила от местных… местной.

Ильичев посмотрел на часы.

— Излагай давай быстро, — вздохнул он.

Кошкин сунулся обратно за дверь, оттуда донеслись звуки спора и яростные выкрики на испанском. Затем раздался сочный шлепок, дверь распахнулась и в кабинет ворвалась тропическая буря.

Буря оказалось дородной кубинкой лет сорока, непрерывно и громогласно вопящей. За руку матрона волокла свою более мелкую и изящную копию. Копия выглядела зареванной, но миленькой.

Следом показались Кошкин и один из прапорщиков, фамилии которого Ильичев не помнил. Лицо Кошкина украшал пунцовый отпечаток пятерни.

— Это что за цирк, Кошкин?

— Товарищ полковник, гражданка Мария Амелиа. Пришла с жалобой на прапорщика Петрова. Говорит, что только что от el doctor и ее дочь берёменна от Петрова.

Ну вот, только этого не хватало, мысленно вздохнул Ильичев. Железняков должен был появиться с минуты на минуту.

— Майор. — Ильичев открыл ящик стола и незаметно смахнул туда «Плейбой». — Вы что, сами разобраться не можете? Это что, в первый раз? Быстренько провели суд офицерской чести… Вы, кажется, один из его членов? Осудили товарища, после чего он, осознав свою вину, на гражданке … как вас там?

Матрона выстрелила пулеметной фразой, которую не понял даже Ильичев.

— Не важно, — махнул он рукой. — В общем, осознав проступок, товарищ Петров женится на гражданке.

«Я бы и сам не отказался жениться на такой, — добавил он про себя. — Ишь как глазки строит. А глазки-то карие, томные. Не то что у моей Светки».

— Товарищ полковник, а он не… — начал было Кошкин, но тут дверь снова открылась.

— Опаньки, Петрович, — растерянно развел руками появившийся Железняков. — А вас тут много.

— Так, Кошкин. — Ильичев почувствовал резкий приступ раздражения. — Я что, неясно выражаюсь? Суд офицерской чести, и жениться, ясно? Петров, ты меня понял?

— А я не буду, — вдруг заявил Петров, беззастенчиво уставившись на Ильичева.

— Это как «не буду»? — опешил тот.

— У него в Союзе уже жена есть, — виновато развел руками Кошкин.

— А даже если бы и не было? — Петров явно отказывался осознавать свою вину. — Я ее насильно под пальмы не тащил. И не виноват я, что в этой деревне ни в одной аптеке этого… средств защиты нет. Пусть идет аборт делает.

Горячая волна ударила в голову Ильичева.

— Ах ты, мерзавец! — Полковник трясущимися руками полез за табельным бластером Алферова. — Да я… Да я… Да я тебя по всей строгости кодекса строителя коммунизма, без суда и следствия, лично сам!

Кобура никак не желала открываться.

— Эй, Петрович, ты давай с этим завязывай. — Тяжелая длань особиста легла на кобуру. — Это тебе не тридцать седьмой год!

Из Ильичева сразу как будто выпустили воздух.

— Сергей Иваныч, ну ты глянь, до чего скатились! Советский офицер, а ни стыда ни совести. И ладно бы еще не женат был…

Ильичев в сердцах махнул рукой и рухнул в кресло.

За дело взялся Железняков.

— Петров. — Интонация, с которой особист произнес фамилию провинившегося, заставила умолкнуть даже матрону, непрестанно причитавшую с момента появления. — Через час ты сидишь в моем кабинете в особом отделе, ты понял? Разбираться с тобой буду лично.

— Так точно, товарищ майор. — Петров побледнел ужасно, моментом растеряв весь гонор.

— А теперь все вон, — не терпящим возражений тоном добавил Железняков.

Повторять по-испански не пришлось. Матрона и ее юная копия испарились едва не быстрее Петрова.

— Сергей Иваныч, ну куда мы катимся, а? — Ильичев отстегнул форменный галстук и полез в сейф, где хранилась початая бутылка «Гавана Клаб». — Ты посмотри, что творится. Никаких моральных устоев у нынешней молодежи, дожили. Что наши деды бы сказали, что в сорок пятом брали Берлин, глядя на них?

— Сильно расстроился, Петрович? — Железняков сел напротив.

— А то. Ты ведь глянь на них — с детства все подают на блюдечке с голубой каемочкой, школа, институт, профсоюзы… А в армии? Любая дура мечтает за офицера выйти, а им все мало. Местный, так сказать, колорит подавай. Да у этого Петрова жена небось первая красавица на селе, да еще и МГИМО закончила. А он что? Тьфу, лишь бы присунуть. Бездуховность полнейшая. Этак мы скоро докатимся до того, что офицеры отсюда ром да сигары начнут возить и торговать ими. Будете?

Ильичев выудил бутылку из недр сейфа.

Железняков покачал головой.

— И тебе тоже не советую. Нам с тобой сейчас этим увлекаться нельзя, у нас есть дела поважней. Тут надо твердость духа проявить. И главное, Петрович, не отступать и не сдаваться. Вот если бы в шестьдесят втором Никита Сергеевич пошел на поводу у Кеннеди и ракеты с Кубы убрал — где бы мы сейчас были? Сначала ракеты им с Кубы убери, потом дай независимость какой-нибудь Прибалтаке, а там дальше что? Вообще весь Союз отдать, чтобы по кусочкам растащили? Не будет такого, Петрович, и мы с тобой все усилия к тому приложим. А о Петрове не волнуйся, я его так воспитаю, мало не покажется.

— Так их, таких, с каждым днем все больше. Ну скажите мне, Сергей Иваныч, чего им не хватает?

— Серьезно мыслишь, Петрович, — расплылся в улыбке Железняков.

А следующие его слова и вовсе озадачили Ильичева:

— Не ошибся в тебе колдуняка. Знай, Петрович, что не одного тебя эта проблема волнует. ЦК тоже об этом думает и знает, в чем дело. Нет в жизни нашей молодежи трудностей, и нет у нее примера перед глазами для подражания. Веры нет, если хочешь, Петрович, в марксистско-ленинские постулаты. Атам, где вера в светлое будущее кончается, начинается фрейдистская трясина, направленная на удовлетворение низменных желаний… Не понимаешь, да?

Ильичев отчаянно затряс головой. Если бы он не знал Железнякова много лет, то подумал бы, что его берут на галимую провокацию. Но провокаторством особист никогда не страдал, да и самому Ильичеву строго-настрого запретил даже касаться этой темы. Органы госбезопасности, говорил всегда Железняков, человека, балансирующего на грани, должны потянуть к себе и в общество вернуть, а не толкнуть на преступление. Потому как раскрытое преступление, если преступника можно было спрофилактировать и не допустить злодейства, для чекиста считается браком в работе.

— Значит, рано тебе еще, Петрович, все знать. Операция здесь проводится серьезная, и в случае ее провала последствия могут быть пострашней атомного взрыва. Потому всех на Кубу и свезли — если что не так пойдет, все будут валить на американскую провокацию. Я тебе доложу, что «ящичные» у нас размещены, заперты надежно и уже приступили к работе. А вот с гаитянскими товарищами мы так поступить не имеем права. Потому им предоставлен режим свободного перемещения по городу, и ты, Петрович, должен будешь их сопровождать везде и всюду, понял?

Ильичев кивнул.

— Это не моя прихоть, и наша опергруппа за вами присмотрит. Но Преваль хочет, чтобы ты с ним это время был. Так что переодевайся в «гражданку», и вперед. Считай, что на задании.

— Пал Петрович, закажите еще по одной. — Приняв на грудь пол-литра, мэнээс Средин абсолютно забывал про заикание. — Барон Самеди, чтоб его, требует.

Ильичев опасливо покосился на отчаянно двоящегося в его глазах колдуна.

— А точно еще? — уточнил он. — А то мне после вчерашнего, когда мы мимо кладбища шли, и так начало казаться, что мертвые вдоль дороги стоят.

— Не показалось вам. — Средин тоже покосился на колдуна. — Это все он, наподнимал останков батистовских прихвостней из могил.

— А зачем? — Ильичев с трудом сфокусировал взор на собеседнике.

— Скучно ему было.

Гаитянская делегация провела в Хибаре уже неделю. Каждый день колдуна забирали в особый отдел, где в тайном подземном бункере «ящичники» вешали на него паутину проводов, что-то замеряли, записывали и высчитывали. Преваль в это время замогильным голосом исполнял какие-то гаитянские напевы, от которых у Ильичева мурашки по коже бегали. В качестве аккомпанемента колдуну выступала делегация. И чего только рьяный материалист Ильичев за эти дни не нагляделся — и стулья-то по комнате летали, и сам колдун светился, что твой праздничный салют. Несколько раз помещение наполнялась странными звуками, шедшими, казалось, ниоткуда. Но больше всего Ильичев перепугался, когда после очередной порции песнопений в лаборатории появился туман, и он готов был поклясться, что в этом тумане возникли нечеловеческие фигуры, говорившие на том же языке, что и колдун.

Так что известие о подъеме из могил десятка-другого terratenientes Ильичев уже не относил к выдающимся явлениям.

И каждый день после опытов полковник вынужден был таскаться с колдуном по всем городским забегаловкам, в которых они глушили ром с перцем и кофе в неописуемых количествах.

Но все это время мозг Ильичева терзал один вопрос — зачем это нужно? Железняков на него отвечать отказался, сославшись на секретность. Так что сегодня он решил идти напролом.

Заказав еще три порции, Ильичев взял под локоть Средина и подтащил его к колдуну.

— Каземирыч, ну-ка, переведи ему. — Ильичев подвинул стакан к колдуну.

— Чего перевести? — насторожился Средин.

До этого Ильичев обычно старался держаться от колдуна подальше, хотя тот всячески демонстрировал ему свое расположение.

— А ты спроси его, чего он тут забыл. Пусть объяснит нам, как его эти шаманские штучки согласуются с материалистической теорией.

— Вы что, это же секретная информация… — начал было Средин.

— Каземирыч, в морду дам. — Пьяный Ильичев не терпел возражений, а кулак у него даже на вид был весьма увесистый.

Средин покорно принялся лопотать на колдунском наречии. В ответ тот расплылся в улыбке и говорил долгодолго, но так, зараза, увлекательно, что Ильичев не заметил, как прикончил свой ром.

— Преваль говорит, что в нашем мире идет незримое противостояние. — Средин повернулся к Ильичеву.

— Наш человек, — уважительно заметил тот. — «Холодная война» — она на первый взгляд как будто не видна…

— Ну, не совсем так. Он говорит, что сейчас идет война между Лоа, духами старого мира, и Великим Ничто.

— Чего-чего?

— Великое Ничто… Пал Петрович, меня ж за это под суд отдадут!

Ильичев снова показал кулак.

— Он считает, что в нашем мире изначально было множество Лоа, у каждого народа свой. И люди верили в них и подчинялись законам, которые Лоа для них установили. Но со временем в душах людей поселилась пустота, потому что вера в бога требует отдачи, а они увлеклись получением материальных благ и наслаждений. И чем больше этой пустоты, тем меньше веры, а чем меньше веры, тем меньше сила Лоа и тем труднее им поддерживать веру в людях. Понимаете, замкнутый крут получается.

Ильичев кивнул.

— И вот тогда Лоа постепенно стали исчезать из нашего мира, а их место заняло Великое Ничто, которому только жрать, пить да по бабам подавай. Лоа, конечно, отчаянно сопротивляются этому, но ничего не могут поделать. Поэтому Преваль считает, что Лоа вот-вот вообще покинут этот мир, и тогда Великое Ничто поглотит его.

— Каземирыч?

— Что?

— Ты чего меня сказками народов мира грузишь? У моего сына их дома целая библиотека.

— Вы ж меня сами попросили! А раз просили, так слушайте и не перебивайте, потому что ЦК считает, что Преваль прав.

Ильичев присвистнул.

— Сам Преваль долго искал народ, обладающий великой верой, но не имеющий своих Лоа…

— Религия — опиум для народа, — вдруг, ни к селу ни к городу, мрачно заявил Ильичев.

— Пал Петрович, новейшие исследования показали, что между религией и идеологией не так много различий…

Колдун, до этого с интересом прислушивавшийся к диалогу, вдруг изменился в лице и что-то закаркал.

— О kwa, о jibile! Ou pa we m inosan? — разнеслось по бару.

На глазах Ильичева и без того жуткая рожа Преваля, размалеванная под череп, вдруг стремительно вытянулась. Колдун стал превращаться в увешанного яркими бусами огромного ворона. Ворон спрыгнул с табурета бара и, воинственно сотрясая своей палкой, бросился к выходу.

— Чем он ее держит-то? — пронеслась в голове Ильичева шальная мысль.

Мир вокруг него завертелся, стены бара покрылись замысловатыми узорами и стали зыбкими как желе. Цепляясь остатками сознания за происходящее, он заметил бледного как смерть Средина, заползающего за стойку. В отличие от бара и колдуна, мэнээс ни капли не изменился.

А ворон-колдун, продолжая вопить, скакал с палкой наперевес. Из его крыльев, обмазанных на концах чем-то красным, сыпались молнии.

Бар наполнил неприятный скрежет, как от тысяч ползающих огромных тропических тараканов, которых сын Ильичева держал в школьном живом уголке.

Скосив взгляд, полковник обнаружил, что перед колдуном выстроился ряд фигур, сотканных, казалось, из бездонной темноты, мертвой и безжизненной. Очертания их постоянно менялись. То они были похожи на людей, то на зверей, а то и вовсе на нечто такое, что никакому описанию не поддавалось. Все прибывшие держали в руках светившиеся багровым светом рогатины.

И говорили они по-английски, это Ильичев понял точно.

— Провокация! — сообразил он.

Но до того как веки его сомкнулись, двери в бар слетели с петель и в проеме возникли три сияющих белым огнем образа. Хотя свет, исходивший от них, слепил ужасно, Ильичев понял, что одеты пришельцы в форму времен Гражданской войны и буденновки, на которых горели алые звезды. Выхватив пламенеющие шашки, красногвардейцы бросились на черных…

А для Ильичева наступила спасительная темнота.

Во сне Ильичев видел победу коммунизма на всей Земле. И майор Железняков поздравлял его с этой победой, а потом посадил в правительственную «Чайку» и повез в Москву. Ехал Ильичев в просторной «Чайке» и поражался тому, как изменился мир без проклятых капиталистов. Но чудеснее всего оказалась столица дивного нового мира город Москва, стоявшая на высокой и великой горе. Она имела славу ленинскую, светилась ею подобно драгоценнейшим камням, как бы рубиновым кремлевским звездам. И ныне имела Москва большую и высокую стену и пятнадцать врат, и на них пятнадцать гербов союзных республик; на воротах написаны были имена пятнадцати колен председателей республиканских ЦК: с востока четверо ворот, с севера четверо ворот, с юга четверо ворот и с запада трое ворот. Стена же города имела пятнадцать оснований, и на них написаны имена пятнадцати генсеков. И были эти пятнадцать ворот как пятнадцать жемчужин: каждые ворота были из одной жемчужины. Улицы же Москвы были чистое золото, как прозрачное стекло. И не имела она нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава ленинская осветила ее, и светильник ее — светлые идеи марксизма-ленинизма. Представители спасенных от гнета империализма народов ходили во свете их, и руководители партячеек земных принесли в Москву славу и честь свою. И не запираются ворота Москвы днем; а ночи там не было. И принесены в нее были также мир и дружба народов.

Смотрел на этот славный город Ильичев и знал, что не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые свято блюдут написанное в кодексе строителя коммунизма.

И проводили Ильичева во Дворец Советов высотой четыреста шестнадцать метров, что увенчан стометровой статуей вождя мирового пролетариата с простертой к светлому будущему дланью.

Предстал Ильичев в кабинете с укрытым зеленым сукном столом, расположенным четвероугольником, и длина его была такая же, как и широта.

Председательствовал во главе стола сам Ульянов-Ленин, озаренный ярким светом и в окружении сотен красных флагов, пошитых из бархата. И по правую руку от него восседал Феликс Эдмундович Дзержинский, и лежали перед ним каменные скрижали. Смотрел он строго и сурово на Ильичева и записывал, глядя на него, что-то золотым пером в скрижали. А по левую руку от Ленина восседал, как ни странно, Самеди Преваль, гаитянский колдун с вороньими крыльями за спиной, даже во сне не прекращающий своих кошмарных песнопений.

— Полковник Ильичев, — вопросил сурово Дзержинский, отложив на время скрижаль. — Как же вы допустили столь досадный проступок? Вы ведь едва не сорвали мировую революцию…

И тут Ильичев проснулся.

— Петрович, приходи в себя, спящая красавица, мать твою. Нет времени в обмороках валяться!

Ильичев открыл глаза и обнаружил себя на скрипучем кожаном диване в собственном кабинете. В окна, вместе с утренним бризом и шумом моря, проистекал приглушенный рассвет.

Над ним склонился Железняков.

— Хорош разлеживаться. — Особист рывком привел его в вертикальное положение. — Тут такое творится!

— Сергей Иваныч, это со мной, похоже, такое творится… — Ильичев схватился за голову, отозвавшуюся медным гулом.

Перед глазами все поплыло.

— Это ты про вчерашнее, что в баре было? — Железняков подошел к столу, налил из графина стакан воды и бросил в него таблетку.

Вода запузырилась.

— Так то американцы попытались ликвидировать Преваля. Чуть, гады, всю операцию не сорвали. Хорошо опергруппа вовремя подоспела. На, выпей.

Железняков сунул стакан с успокоившейся водой Ильичеву.

— Это что?

— Из нашей спецаптечки, мгновенно протрезвеешь.

— Сергей Иваныч, мне после вашего колдуна, похоже, ни одна аптечка не поможет!

— Петрович, мне сейчас не до этого. Ты чего видел — ворону и кучу черных?

— Ну да. — Ильичев оторопело уставился на особиста.

— Пей, — приказал тот. — Это все оттого, что рядом с колдуном был.

— А ваших я как красноармейцев с огненными шашками видел, — пролопотал Ильичев и проглотил содержимое стакана.

В голове сразу прояснилось.

— Ух ты, здорово! — искренне восхитился Железняков. — Ладно, Петрович, не до этого сейчас. Упустили мы вчера одного, всю ночь по окрестностям рыскали. А час назад его наш радиоперехват засек. Информирует, сволочь, свой Пентагон. Надо срочно брать его, но без шума. Так что поедешь со мной.

Ильичев, пришедший в себя, вытащил из сейфа бластер, сунул его за пояс и бросился на выход за Железняковым.

Перед штабом стоял открытый «уазик», горящие фары которого клином разрывали предрассветный сумрак. Железняков прыгнул за руль и, стоило Ильичеву коснуться сиденья, вдавил газ до упора. Взвизгнув покрышками, машина сорвалась с места.

— Сергей Иваныч! — Ильичев вцепился в раму над головой. — Ты мне скажи, что все-таки происходит, а то вчера мне этот твой Преваль такого понарассказывал…

В свете фар перед ними металась тропическая зелень и дорожные указатели. На каждом ухабе «уазик» взбрыкивался как бешеный конь, и Ильичев едва не прикусил себе язык.

— Про богов, что ушли, рассказал, про Великое Ничто, — продолжил он, стоило им выскочить на относительно ровное прибрежное шоссе. — Неужели это все правда?

— Правда, Петрович, правда. — Железняков гнал машину, не отрывая взгляд от дороги. — Помнишь, ты меня спрашивал, почему такие, как твой Петров, появляются? Потому что нет в них веры, только пустое повторение заученных фраз. Вот таких-то Великое Ничто и хватает первых. Все от бездуховности. А бездуховность — она отчего? От того, что вера должна чем-нибудь поддерживаться. Христианам в этом плане раньше легче было — чуть что удивительное случилось, сразу чудом божьим объявляют. Но и у них лимит закончился. Нет веры у людей, хоть ты тресни. А потому, что не видят они высшей силы. И у нас так же. Кто такой Ленин для наших детей? Бородатый мужик с картинок в книжках. Сто лет уж со времен революции прошло, как им с него пример брать, если он только в книжках и есть?

Дернув руль, Железняков увел машину с шоссе на едва заметную среди деревьев просеку. По лобовому стеклу «уазика» захлестали ветки.

— А Преваль, Петрович, великий ганган, что есть знатный гаитянский колдун. И ему что мертвого из могилы поднять, что призвать в наш мир дух давно умершего — раз плюнуть. Хотя для последнего помощь наших спецов тоже нужна… Да только главная его задача — не допустить в мир то самое Великое Ничто, ибо после него только ничего в нем и останется. Все остальное, что про вуду сказывают, — гнусная западная пропаганда.

«Уазик» выскочил на вырубку, посреди которой стояла заброшенная вилла. Перед ней кучковался пяток людей в штатском, но с оружием.

— Кузьмичев, — заорал Железняков, встав в полный рост. — Чо на хрен тут у вас за базар-вокзал?! Где янки?

— Товарищ майор. — Из домика выскочил парень в камуфляже. — Опоздали, он как радиопередачу закончил, отравился.

Железняков матерно выругался.

— Что передал?

— Сейчас расшифруют, мы его ноутбук и передатчик в особый отдел уже отправили.

— Мать вашу, а почему мне не сказали?

Железняков упал на место, и машина понеслась обратно.

— Сергей Иваныч, я, может, не вовремя, — подал голос Ильичев. — Но вы мне скажите, у нас-то что этому гангану понадобилось?

— Советский народ, Петрович, по мнению Преваля, силен своей верой, но ограничен идеологией. Потому он и обратился в ЦК, члены которого уже были озабочены проблемой бездуховности подрастающего поколения. Видишь ли, Петрович, как оказалось, нам тоже нужен символ, причем такой, чтобы был живее всех живых. И книжка с картинками нам здесь не помощник. А у Преваля нет веры в империалистических идолов, у них там давно Великое Ничто хозяйничает. Скажу тебе по секрету — американцы уже пытались наш эксперимент повторить, да ни черта у них не вышло. Все какие-то кадавры получаются, хоть в Голливуде снимай… Человечество ими не спасти.

Едва не снеся шлагбаум, «уазик» ураганом пронесся мимо полкового КПП.

У особого отдела Железняков затормозил так, что шины завизжали. Навстречу ему выскочил бледный лейтенант.

— Капитонов, что у нас? — крикнул ему Железняков.

— Плохо дело, товарищ майор! Поступил доклад, что американцы так испугались успеха программы Возвращения, что запустили ракеты. Наши перехватить их не успевают. Хотят ответный удар нанести!

— Ну вот уж этого нам никак допустить нельзя! Так, все быстро вниз! — Железняков выпрыгнул из машины.

В бункере в лихорадочной спешке, как обычно перебрасываясь одним им понятными терминами, ученые настраивали чудной аппарат со множеством экранов и светящихся штук. На почетном красном постаменте возвышался покрытый плетением проводов стеклянный гроб, не единожды виденный Ильичевым в Мавзолее на Красной площади. Рядом, также опутанный проводами, восседал Преваль. Раскачиваясь из стороны в сторону, он монотонно напевал «Gran Met, map paret tan yo!». Делегация отчаянно аккомпанировала ему на своих инструментах.

Волосы у Ильичева начали подниматься дыбом.

— Работает? — Железняков схватил за ворот крутившегося рядом Средина.

— Н-не знаю, товарищ майор, — пролепетал он. — Все в такой спешке делается!

— Не успеете, всем нам крышка. — Железняков отшвырнул мэнээса. — Всем крышка!

Колдун вдруг озарился ярким светом и раздвоился. Через возникшую копию явно просматривались стены, а за ее спиной раскинулись уже знакомые Ильичеву вороньи крылья с красной бахромой. Призрак колдуна заговорил со Срединым.

«Ящичные» забегали еще быстрее, ручеек непонятных команд превратился в бурный словопоток.

— Просит подняться наверх, — сообщил Средин.

— Всех?

— Всех, — кивнул Средин. — «Ящичных» тоже.

Призрачная фигура поплыла над ступенями.

— Все за мной! — крикнул Железняков, взмахнув рукой.

На улице, куда устремился фантом, царила та чудесная тишина, что бывает только ранним утром, когда природа еще не проснулась. Открывающийся от отдела вид на побережье был прекрасен, и на мгновение все застыли, забыв о неумолимо приближающейся угрозе.

— Средин, спросите у него: что нужно? — Железняков очнулся первым. — Ракеты вот-вот прилетят!

Колдун помахал руками, поразевал рот, но, очевидно, так ничего и не добился. Обреченно пожав плечами, он что-то пробормотал Средину.

— Надо, чтобы верили, говорит, — перевел мэнээс.

— Во что?

— Как во что? В Ленина, в силу марксистско-ленинской теории, в победу коммунизма…

Железняков оглядел двор. Собравшиеся смущенно молчали.

— И что ему теперь, «Материализм и эмпириокритицизм» наизусть процитировать? — вздохнул особист.

Ильичев взглянул на призрак Преваля. Тот ободряюще оскалился.

— Сергей Иваныч, а давай споем? — наконец решился Ильичев.

Лицо Железнякова мгновенно просветлело.

— Петрович, ты гений! А ну, подпевайте все!

«Ящичники» принялись смущенно переглядываться.

— Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь! — затянули Ильичев и Железняков.

Средин вторил им фальцетом.

Колдун засветился ярче, крылья за его спиной выросли вдвое и продолжали стремительно увеличиваться.

— Да здравствует созданный волей народов единый могучий Советский Союз… — мгновение спустя подхватила заученные со школьной скамьи слова толпа.

Хор окреп. И вдруг взревели громогласно небесные трубы, взметнувшие кроны пальм. Над особым отделом вспыхнуло ослепительное пламя, ударившее в небо столбом света. Из света в сторону берега шагнула исполинских размеров фигура в старомодном костюме-тройке. Голова ее терялась в облаках, и из них торчала лишь знакомая миллионам советских граждан бородка. Ильич простер длань на север, где на розовеющих небесах высыпали оспинки приближающихся американских ракет… И ракеты исчезли, все как одна, беззвучно и бесследно.

Затем исчез и сам Вождь, оставив присутствующим небывалой силы уверенность в завтрашнем дне и чувство приближения чего-то чудесного.

Воздух наполнился радостными криками.

— Получилось, Петрович, получилось! — Железняков бросился обниматься с Ильичевым. — Это ж если мы так прикурить даем, то что будет, когда об этом узнают все братские народы?

Отныне образ вернувшегося Ленина навеки поселился в сердцах Ильичева и Железнякова, наделив их несокрушимой верой в победу правого дела. Возвращение, о котором долго говорило ЦК Компартии, свершилось.

И над пустынным берегом Острова свободы грянуло:

Сла-а-авься, отечество наше-е сво-о-бодное,

Дружбы народов надежный оплот!

Партия Ленина — сила народная

Нас к торжеству коммунизма ведет!

Сергей Чебаненко

Ларец старца Нинелия

1

Космолет «Еруслан Лазаревич» стартовал тринадцатого числа тринадцатого месяца тринадцатого года в тринадцать часов тринадцать минут по лысогоровскому времени. И этот факт сам по себе был добрым предзнаменованием для успеха всей нашей миссии.

— Ключ на старт! — гортанно проклекотал оператор наземной связи.

В наушниках моего шлемофона громко заскрежетало. Солдатики из местной войсковой части, пыхтя от натуги и обливаясь потом, поворачивали огромный ржавый ключ в замке, отпирающем стартовые фиксаторы пускового устройства.

— Заклинание! — Оператор связи громко зевнул в эфир. Для него наш старт был одним из сотен за последний месяц. А как доказано многочисленными научными работами, лучше всего здоровому сну на рабочем месте способствуют именно обыденные и рутинные события.

Ведьмочки из заклинательной команды тоненькими звонкими голосочками завели свою привычную предстартовую песенку:

Мы сейчас пускаем РОГ,

Чтобы он на небе смог

В космос перейти порог!

РОГ, РОГ, РОГ! Смог, смог, смог!

РОГ — реактивный орбитальный гравицап — это сейчас мы, космолет «Еруслан Лазаревич» из знаменитой серии космических кораблей «Алмаз». Дважды лауреат премии «Честь и гордость» Космического Флота Лукоморского Союза, между прочим.

Командир нашего космолета домовой Пипелий Пипелович Пипелов, для краткости именуемый всеми просто Пипелыч, довольно хрюкнул и суетливо заворочался, поудобнее устраиваясь в кресле-ложементе. У него была дурная привычка сладко посапывать во время выведения космического корабля на орбиту.

— Протяжка! — сообщила Земля все тем же ленивым тягучим голосом.

Бортовой компьютер «Кот Баюн» заводил носом, принюхиваясь к выполненным в виде связки сосисок записям с полетной документацией. Манипулятор мышь, попискивая от усердия, тут же принялся протягивать связку через кошачий мозг в направлений от левого уха к правому.

— Продувка! — сказал оператор. Обычно в этот момент он по сложившейся на космодроме традиции начинал ковыряться грязным мизинцем в своей левой ноздре и сморкаться.

По команде шесть Змеев Горынычей реактивной тяги, установленных по периметру первой ступы нашего космолета, начали, пофыркивая, прочищать свои огненные горла.

Я покосился влево. Третий член нашей космической команды, бортинженер Жердяй Игошин, меланхолично посасывал через трубочку апельсиновый сок из большой пластиковой бутылки. Водяной — он и есть водяной. Никакого космоса ему и даром не надо: дай только похлебать чего-нибудь жидкого да вовремя смени памперсы.

— Старт! — рявкнул в эфире оператор.

Горынычи в хвосте ракеты дружно выдохнули пламенем, разметав пыль и плесень на ржавом железе стартовых конструкций. Космолет дрогнул, приподнялся на реактивной тяге и медленно пошел вверх.

— Позвездячили! — проплямкал губами в микрофон Пипелыч. Это тоже наша старая и добрая традиция — начинать каждый полет исторической фразой, с которой ушел в свой бессмертный рейс к звездам первый космонавт планеты Гагара Юрский.

— Тридцать секунд, полет нормальный. — Оператор шумно всхрапнул в наушниках.

Я повернулся к иллюминатору. Было хорошо видно, как с соседних пусковых площадок в голубизну небес поднимались дымные белые стрелы стартующих ракет. Массовый старт — это всегда завораживающее зрелище. Жаль, что в последние годы из-за нарастающего как катящийся с горы снежный ком миролюбия нашего Колдовского правительства наблюдать массовые запуски можно все реже и реже.

Сигнальный филин над пультом управления тревожно замигал большими круглыми глазами и трижды угукнул. Пипелыч испуганно вскинулся со сна, влип носом в замигавшие красным лампочки световой индикации и недовольно крякнул:

— Неполадки на разгонном блоке Д первой ступы. Левушка, займись!

— Есть, командир! — Я принялся отстегивать фиксирующие ремни на кресле.

Гм, «Левушка, займись»… Мог бы и не говорить, сам знаю свои обязанности. Жердяйчик наш Игошин, хоть по штатному раскладу и записан бортинженером, но в бортовых системах ракеты — ни бум-бум. Водяные — они больше по собственно космической технике специализируются. Да еще в том, чтобы поплавать всласть. Без разницы где: можно внутри герметичного контура орбитальной станции или космического корабля. А можно и за бортом, в открытом космическом пространстве. И не случайно, что первый космонавт, который свободно воспарил на околоземной орбите вне корабля — Леонтий Лексейшин, — был водянистого роду-племени.

Ну, а самому Пипелычу покидать свой пост и вовсе не резон. Где это видано, чтобы командир, «Заслуженный домовой Лукоморского Союза», тратил свое драгоценное время на всяческие поломки и отказы? Да еще во время запуска — самой скучной операции в любой космической миссии.

Поэтому кто у нас на борту сейчас универсальная палочка-выручалочка? Я, леший Левиафан Дормидонтов, пилот. И копаться во всяких неисправностях мне сейчас предстоит своими собственными волосатыми ручками.

Я выбрался из кресла, с помощью лома и материнского колдовского слова открыл люк в теплозащитном экране на полу пилотского отсека и полез в образовавшийся лаз.

Орбитальный рабочий модуль, через который мне пришлось пробираться, был почти сплошь заставлен деревянными ящиками с аппаратурой, запчастями и провиантом. Но погрузку на космодроме я делал сам, поэтому плутать мне долго не пришлось, и уже через пару минут я добрался до спиральной трубы, связывающей наш космический корабль со всеми ступами ракеты-носителя. Подложив под себя толстый том бортового журнала, чтобы не протереть штаны скафандра во время спуска, я оттолкнулся от отполированных до блеска бортов спирального лаза и скользнул вниз, заботливо подгоняемый в спину постепенно нарастающей перегрузочкой.

Мне всегда нравилось скользить по спиральной дорожке, проложенной между топливными баками ракеты. В качестве баков для хранения окислителя и горючего — живой и мертвой воды то есть — у нас используются гигантские водяные жабы. По команде с Земли щекотуны-тараканы начинают пощекатывать горловины жаб, и те отрыгивают воды в большущие рабочие клизмы. Направляющие шланги клизм вставлены в подхвостовые отверстия Змеев Горынычей. В змеевских желудках живая и мертвая вода соединяются, химически реагируют и производят высокотемпературный газ, который через разинутые пасти Горынычей вырывается во внешнее пространство, создавая реактивную тягу. Эта тяга сейчас и толкает нашего «Еруслана Лазаревича» в звездные выси космического пространства.

Я скользил по спиральному рукаву, тыкаясь в мягкие животы жаб, и насвистывал веселую песенку про то, что до старта есть еще четырнадцать минут и можно вполне успеть выпить бутылочку тинного пива. Настроение было хорошим, несмотря на неисправность, которая дожидалась меня в двигательном отсеке первой ступы. Я вернулся из отпуска на югах, встретился со старыми друзьями, снова приступил к любимой работе в космосе — чего еще нужно молодому пилоту-лешему?

Неисправность, впрочем, оказалась совершенно пустяковой. Это я понял с первого взгляда, как только съехал верхом на бортжурнале в двигательный отсек.

Одна из голов четырехголового Горыныча в секции Д вместо того, чтобы высунуться в выходное отверстие ступы и дружно изрыгать пламя в единой связке с братскими головами, отворотилась внутрь двигательного отсека и с зажмуренными глазами хлюпала носом.

Я подошел к диссидентствующей голове и ласково потрепал ее по холке. Она приоткрыла треугольный зеленый глаз и уставилась на меня.

— В первый раз летишь? — негромко осведомился я.

Голова шмыгнула носом и кивнула.

— Высоты, значит, боишься? — Я ласково погладил ее за ухом.

Она всхлипнула и виновато угукнула.

— Мне тоже, когда первый раз в космос летел, было страшно, — признался я. — Так знаешь, что я сделал?

Голова распахнула оба глаза и заинтересованно повела ушами в мою сторону.

— Я закрыл глаза, чтобы не бояться, и спокойненько делал свое дело! — врать, конечно, нехорошо, но сейчас меня оправдывали высокие педагогические цели. — А потом стал постепенно открывать глаза и посматривать с высоты… Знаешь, какая Земля красивая из-за облаков? Видела когда-нибудь?

Голова качнулась из стороны в сторону. Понятное дело, где ж ей видеть. Молодняк же, зелень еще не облетанная, последний выпуск школы Змеев Горынычей.

— Хочешь, покажу? — Я ткнул пальцем в выходное отверстие ступы. — Просовывай сюда головку и открывай пасть. А потом, когда начнешь работать, медленно открывай глазки — и любуйся!

Пару секунд голова еще сомневалась, но потом решилась, зажмурила глаза и нырнула в выходное отверстие. Мгновение спустя я услышал гулкий рев заработавшего змеиного горла. Блок ракетных двигателей Д вышел на нормальный рабочий режим.

Я привязал пояс скафандра к веревке лебедки, сунул горсть лесных орехов белке, крутившей колесо, и заскользил по спиральному коридору вверх, обратно в пилотский отсек.

2

Как известно, космическое пространство открыл наш отечественный естествоиспытатель Козьма Навтин. Обнаруженному звездно-планетному простору он с присущей ему научной скромностью подарил собственное имя и впредь стал именовать его козьмосом. Позднее ученики Козьмы Навтина совершенно логично нарекли науку по изучению и завоеванию заоблачных пространств козьмонавтикой. Правда, при регистрации открытия в международных научных организациях слова «козьмос» и «козьмонавтика» из-за плохого перевода трансформировались соответственно в «космос» и «космонавтику». Но на радостях за успехи отечественной науки этого никто не заметил.

Поочередно отстрелив обе ракетных ступы, полетевших к земле на расправивших крылья Змеях Горынычах, наш «Еруслан Лазаревич» вышел на заданную космическую орбиту. Пока центр управления полетом разбирался в том, какой программой полета загрузить наш экипаж, я прилип носом к стеклу иллюминатора и занялся созерцанием земных красот.

Сколько уж лет летаю в космос, а так и не привык к этой открывающейся взгляду лепоте. Ясно-голубые воды морей и океанов, снежно-белые спирали циклонов и сизые воронки тайфунов, зелено-бурый коктейль полей и лесов… Вот сверкает на солнце сапожок Италианского Царства в Срединном море. Вот темными горками торчат над белесыми облаками острые коленки горных пиков Тибетской Шамбалы. Целит в левый бок дремлющей между океанами Африки песчано-желтый кулачок Мадагаскара. Антарктида, божественно красивая земля, раскинула белое подвенечное платье среди серо-синих вод Южного полюса. Красота! Сердце замирает от восторга и счастья.

Но в этот раз долго любоваться земными красотами мне не пришлось. От Земли в космическое пространство поперла такая военно-техническая мощь, что стало совершенно не до любования красотами Мадагаскаров и Антарктид.

Сначала расстарались наши. Родной Лукоморский Союз поскреб по сусекам, поднатужился и запулил в космос все, что хоть в малой степени могло летать. И закружились над планетой похожие на лампочки для карманных фонариков одноместные «Востоки», пахнущие нафталином «Спирали», «Союзы» во всем множестве своих разнобуквенных модификаций. Гроздями развесились престарелые «Салюты» и многомодульные «Миры», расправили бело-черные крылья косяки «Боров» и «Буранов». Ну, и наши «Алмазы» высыпали на орбиту в едином полковом строю — все как один, сто сорок три боевые машины.

— Парад намечается, что ли? — Жердяй недоуменно пожал плечами и перевел взгляд на приколотый к стене пилотского отсека томик перекидного календаря. — Гм, так не день же Революции… И про новый партийный съезд ни слова не говорили… Пипелыч, а может быть, какой-нибудь пленум ЦК? Внеочередной…

— Закройся по-тихому, Жеря, — осадил Игошина командир. — Наше дело маленькое. Дан приказ — летаем. А для чего летаем — нам потом скажут. Может быть.

То, что в воздухе пахнет отнюдь не внеочередным партийным пленумом, стало ясно уже через полвитка. Из-за бугра в полном составе полезла в космос летательная техника Соединенного Пятидесятья Америки. «Меркурии» и «Джемини», «Аполлоны» и «Скайлэбы», «Шаттлы» и целые россыпи новеньких «Орионов». Я такого богатства космической техники не видел даже в американском музее имени президента Кеннеди, в который в прошлом году забрел по «горящей» туристической путевке.

Еще через полвитка во всю свою космическую мощь расстарались и все остальные члены космического клуба — Центронебесная народная республика, Персидская Шахезадирия, Африканский союз Мумба-Юмба и вообще все, все, все. Даже горное княжество Хитриони вывело в космос какую-то устаревшую колымагу с нарисованной на борту оранжевой революционной розой. Революционному княжеству, впрочем, не дали развернуться в его полную силу, рявкнули со всех сторон в эфире, чтобы не путалось под ногами, и, принудив к спуску революционный кораблик, заботливо пронаблюдали, чтобы он мирно приземлился где-то в кавказском Загорье.

— Вот те нате хрен с морковкой, — удивленно просипел Пипелыч, разглядывая в иллюминатор все техническое великолепие земной цивилизации и почесывая указательным пальцем до синевы выбритый затылок. Высшая степень задумчивости и озадаченности, между прочим.

— Неужто Третья Всепланетная начинается? — Жердяюшка хищно повел своим коротким носиком, как будто пытаясь по запаху определить наступление состояния войны. В воздухе пилотского отсека ничем военно-неожиданным не пахло, поэтому Игошин чуть успокоился и пытливо воззрился на проплывающие за окном земные просторы. — Нет, на Третью Всепланетную вроде бы непохоже. Ярких вспышек не видно, дымных грибочков тоже.

— Значит, орелики, ждет нас обычная демонстрация нашей военной мощи и пресечение наглых провокаций распоясавшейся заморской военщины, — констатировал Пипелыч, посасывая погасшую курительную трубку. — Обычное, скажем прямо, дело.

Пресекать вооруженные провокации в космическом пространстве только на моей памяти нам выпадало раз пять или шесть. Когда наземным правительствам надоедало усердно бороться за мир во всем подлунном мире, они созванивались, договаривались и бросали на околоземную орбиту свои срочно мобилизованные космические флоты. Потом пару недель над планетой шли очень интенсивные военные маневры с пулянием друг в друга из всех видов боевого оружия. Когда ресурсы сторон истощались и правительствам надоедала военная кутерьма в небесах над головой, они снова созванивались, проводили длинные раунды тайных переговоров где-нибудь на курортах в Ницце и обычно к концу второго месяца «маневров» договаривались о приостановке боевых действий.

Впрочем, загадка массового космического старта мучила нас недолго. Уже на втором витке наш центр управления полетом стал транслировать в эфир гневную речь Генерального Колдуна Центрального комитета Колдовской партии. И сразу все стало на свои места.

Каждый школяр в самой глухой чащобе знает, что почти сто лет назад старец Нинелий вместе с боевыми соратниками совершил государственный переворот в нашем Лукоморье, позднее получивший название Великой Колдовской Революции. Поцарствовав в свое удовольствие семь или восемь лет, старец Нинелий полностью разочаровался в способностях лукоморского народа соорудить достойную жизнь из подручного материала. Старец передал власть преемникам, а сам по-тихому скрылся где-то в Швейцарских Альпах, надеясь вдали от Родины отдохнуть от ратных дел и найти духовное удовлетворение.

Но уже через несколько дней во время обычной горной прогулки он неожиданно обнаружил некий Звездный Артефакт, случайно залетевший на Землю откуда-то из глубин Галактики, Недолго думая, старец Нинелий вместе со всем своим семейством погрузился на борт Артефакта и, пока земные правительства озабоченно искали умные мысли в собственных извилинах, отбыл в Дальние Звездные Миры неким совершенно мистическим способом. Чтобы оставшаяся на планете живность не слишком была опечалена его безвременным убытием, старец пообещал лет через девяносто-сто напомнить о себе и дать жителям Земли какой-нибудь ценный и полезный совет.

И вот свершилось! В сфере Прилунья объявился автоматический корабль, посланный из звездного далека старцем Нинелием. Аппарат громко пропищал в эфире о своем прибытии, наличии на борту долгожданного послания жителям Земли и бухнулся в лунную пыль в районе западного побережья Океана Бурь. Мол, кто первым меня найдет, тому послание и достанется.

Да, и еще… Скороговорочкой, как бы между прочим, космический зонд от Нинелия сообщил, что собирается дать рецепт превращения всех жителей Земли в Единое Мировое ЧЕЛОВЕЧЕСТВО.

А мечта о ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ — это, согласитесь, самая сладкая мечта всех живущих в подлунном мире. Тут ведь как: рождаемся мы все как один симпатичными мальчиками и девочками. Растем, веселясь и радуясь, съедая килограммы мороженого и сбивая в кровь коленки в детских забавах. А лет примерно в тринадцать — вот оно опять счастливое число вылезло! — начинается социально-генетическая специализация. Неотвратимая, как кара небесная за грехи наши.

Один обрастает волосами и становится лешим. Другой лезет на диван, непомерно полнеет и превращается в домового. Третий дни напролет лежит в ванной и вырастает в типичного водяного.

А у девчоночек дела обстоят еще хуже. Были стройные ножки — и вдруг на раз-два: пошла ковылять по свету очередная Баба-яга — костяная нога. Было симпатичное личико — а однажды утром носик вдруг вытягивается, и вот уже молодая кикимора кружит головы всем встречным особям мужского пола. Нет, отдельные экземпляры таки сохраняют естественный девичий облик, лицо красивое, фигуру ладную, но вот беда — совершенно теряют пигментацию волос. И живут под солнцем белокурые навки, всего боящиеся и по-детски глупенькие.

То же самое происходит и с другими народами, только по-своему. Вот, например, в Соединенном Пятидесятье Америки у парней вдруг вытягиваются уши и растут носы — здравствуй, гоблин! Был ребенком афроамериканского цвета — станешь гремлином. Был испаноговорящим — будешь троллем. И женщины у них к четырнадцати годам — все уже сплошь валькирии, гарпии или нимфы.

Вот поэтому издавна общей всепланетной мечтой и была мечта о Человеке — совершенном и красивом существе, которое от рождения и до самой кончины будет оставаться самим собой, пребывая все в том же прекрасном облике. Над разрешением проблемы превращения разноплеменных жителей Подлунья в единое человечество десятки веков бились астрологи и алхимики, медики и генетики. Все тщетно…

И тут является космический зонд от старца Нинелия и на всю Солнечную систему спокойненько так объявляет, что имеет на борту рецепт обращения всех наземных жителей в ЧЕЛОВЕЧЕСТВО!

Можете представить, какая тут началась мировая катавасия? Правительство каждой из подлунных стран немедленно решило наложить свою руку на рецепт старца. Главное — стать Человеком самому, а остальные… Гм, а там будем посмотреть, так сказать…

Вот и рвануло в небо по президентским и премьерским приказам все летающее железо, которое только смогли найти в национальных закромах. Вот и высыпали на околоземные орбиты космические флоты под разными флагами. Флаги-то разные, но задача у всех одна — добраться до послания старца Нинелия. Первыми добраться, понятное дело. И чтобы никто другой — ни-ни!

3

После пламенной речи нашего Генерального Колдуна, торжественного обращения Президента Соединенного Пятидесятья Америки, сюсюканья и гугуканья председателя Центральнонебесной народной республики и прочей правительственной какофонии в эфире началась спешная постановка боевых задач всем космическим флотам.

— «Еруслан Лазаревич», как слышишь? — В наушниках прорезался начальственный бас самого Лаптя-Хлебалова из столичной управы. — Пипелыч, ядрить тебя через колено, на связь!

— Ну, чего орешь? — Командир миролюбиво зевнул в микрофон. — Марсиан разбудишь.

— Ставлю тебе боевую задачу. — Лапоть-Хлебалов пропустил шутку мимо ушей. — Под прикрытием флотилии «Алмазов» выйти на геостационар…

— Это ж какого рожна я попрусь на высоту тридцать шесть тысяч? — недовольно забурчал Пипелыч. — Через все радиационные пояса, да? Я, знаешь ли, друг ситцевый, забыл надеть в полет свои просвинцованные подштанники…

— Отставить р-разговорчики! — рявкнул Лапоть. Когда руководитель нашей космической программы злился, в нем просыпались дремавшие навыки отставного прапорщика автомобильного батальона Тмутараканского военного округа. — Выполняй приказ!

— Знаешь, на чем я вертел твой приказ? — лениво осведомился наш командир. — На штанге стыковочного узла!

Лапоть-Хлебалов задохнулся от возмущения, беспорядочно забулькал в микрофон, а когда совладал с эмоциями, ударил ниже пояса. Не по-детски ударил:

— А вот положишь на стол партийный билет — будешь знать, как пререкаться с начальником!

— Да вертел я на стыковочном узле и твой партийный билет, и всю твою Колдовскую пар… — начал было Пипелыч и осекся.

Лишение партийного билета Колдовской партии — это было ударом под самый дых. На заре космонавтики наши ребята-орелики еще могли в космические высоты по молодости лет прорываться несознательными чародейчиками. А в нынешние времена уже зась! Без красной книжечки в нагрудном кармане скафандра тебя и за версту к космической технике не подпустят.

— Ладно, твоя взяла. — Пипелыч горько вздохнул и раскрыл рабочий блокнот. — Диктуй свое полетное задание.

Ну, Лапоть-Хлебалов и надиктовал… Нам предстояло под прикрытием армады «Алмазов» вырулить аж на геостационарную орбиту. Там мы должны разыскать лунный посадочный модуль «Тугарин», который вместе с разгонным блоком тайно был выведен на околоземную орбиту под именем спутника связи «Дальний Горизонт». После стыковки с лунником и разгонником нам предстояло лететь к Луне, высадиться в районе западного побережья Океана Бурь и взять на борт завет старца Нинелия. Потом стартовать в космос и обеспечить доставку ценного инопланетного указания на родную Землю.

— Ну, что, мальчики. — Пипелыч захлопнул блокнот и окинул нас с Жердяем внимательным взглядом. — На большое и святое дело идем. Человечество зарождать!

— Не надо слов, командир. — Жердяй вздохнул. — Мы не на партсобрании. Свинцовых подштанников, конечно, на борту нет, но раз Родина приказывает…

— Ты, Игошин, это… Про свинцовые подштанники забудь. — Толстые губы Пипелыча недовольно скривились. — Про свинец я просто так ляпнул. Чтобы там, на Земле, совсем уж о нас ноги не вытирали. Цену себе в любой ситуации нужно знать, ребята!

— А как же радиационные пояса? — Лицо Жердяя удивленно вытянулось. — Они же и в самом деле излучают!

— Я пару тайных тропок знаю! — Пипелыч озорно подмигнул. — По этим тропкам и отправимся. В обход, значит, радиационных поясов.

Но тихо и мирно отбыть на геостационар для старта к Луне нам не дали. Лапоть-Хлебалов — надо понимать, впопыхах — ставил нам боевую задачу открытым текстом и по совершенно открытому для всех иностранных ушей радиоканалу. Ну, а в Соединенном Пятидесятье, в Хьюстонах и в Флоридах всяких, тоже не дураки сидят. И по-нашему варнакать еще со времен славного полета «Союза» и «Аполлона» научились.

Поэтому уже на следующем витке на нашу орбитальную группировку пошла буром вся космическая армада Соединенного Пятидесятья Америки.

— Так, голуби мои сизокрылые, — нервно хохотнул Пипелыч, едва лишь вспышки первых лучевых залпов озарили звездное пространство за стеклами иллюминаторов, — марш по рабочим местам. Жердяй — в орбитальный модуль следить за противником, а ты, Левка, к пушечке. Пощекочем животики заморским коллегам!

К пушечке — так к пушечке. Мне два раза объяснять, что и к чему, не надо. «Еруслан Лазаревич» в своей кормовой части оснащен небольшим скорострельным орудием, и во время всяческих прошлых международных инцидентов я из этого орудия довольно успешно постреливал. Настолько успешно, что на борту «Еруслана» нарисованы целых пять звездочек: за два сбитых «Джемини», парочку подстреленных «Аполлонов» и продырявленное правое крыло шаттла «Энтерпрайз».

Поэтому я метнулся к боевому отсеку и минуту спустя был уже готов к стрельбе очередями по движущимся орбитальным целям далеко не условного противника.

Хоть Пипелыч пилотировал «Еруслана», как бог, и со всех сторон нас прикрывали коллеги — космонавты на таких же, как и наш, «Алмазах», но схватка все равно получилась жаркой. Пару раз мне вообще казалось, что вот-вот и сойдет наш «Ерусланушка» с дистанции с дыркой в боку, уступая дорогу к Луне более везучим экипажам.

Сначала откуда-то со стороны Земли неожиданно вырулила бутылкообразная боевая станция МОЛ с пристыкованным мотыльком «Дайна-Сора». Вынырнула и гавкнула нам в левый бок из обоих своих пулеметных стволов. Как Пипелыч увернулся от светящихся лент очередей, я не знаю. Мне показалось, что «Еруслан Лазаревич» немыслимым образом просто изогнулся в пространстве. Инерцией меня снесло с боевого поста в сторону, и я хорошенько приложился темечком о металлический кожух орбитального телескопа.

Когда лишние звезды перед глазами исчезли, я прильнул к прицелу своей пушечки и обнаружил, что МОЛ с «Дайна-Сором», эта, понимаешь ли, «моль крылатая», разворачивается для второго захода. И хищно так поводит стволами в пулеметных гнездах в нашу сторону.

— Игрушки кончились, ребятки, — зло процедил я, тщательно прицелился и всадил короткую очередь точно в стыковочное устройство между двумя американскими космическими аппаратами. Конструкция тотчас же развалилась на беспорядочно вращающуюся «бутылку» МОЛа и беспомощно порхающую бабочку «Дайны». Отлетались, родимые…

Стоит заметить, что, несмотря на все политические заморочки наших правительств, мы с американами никогда до взаимного смертоубийства не цапались. Дырок в герметичных контурах наставить, двигатели прострелить — это пожалуйста, это не смертельно. Ремонтные бригады уже через пару часов вытащат подстреленных из зоны боевых действий. А так чтоб с убийством экипажей… Этого у нас по негласной договоренности никогда не было. Войнушки — войнушками, а дома жены, дети, родители старенькие. В общем, и мы, и они воевали, но без зверства, без жажды крови противника.

Вот и сейчас добивать ни «Дайну», ни МОЛ я не стал. Американе поняли, «Дайна» даже крылышками благодарно качнула, выходя на посадочный коридор к Земле.

Пипелыч тем временем круто развернул нашего «Еруслана Лазаревича» и на всех парах рванул к геостационару. Двигатели орбитального маневрирования у нас класса «василиск» — такие маленькие, замороженные, но очень надежные змееныши со смешно открытыми ротиками. Поэтому дошли до заданной точки мы всего за полтора витка, часа за четыре.

Стрельба и тесное взаимодействие боевых порядков нашего и американского флотов остались внизу, на низких орбитах. В иллюминаторы уже можно было различить растущую звездочку приближающегося лунного модуля «Тугарин» с огромных размеров разгонным блоком под задницей.

Я расслабился, сижу себе, на звезды поглядываю, песенку под нос мурлычу. Хорошо хоть пушку не зачехлил…

— Спишь, Дормидонтов?! — рявкает вдруг радио голосом Пипелыча. — Цель справа!

Песенка на полслове застревает в горле. Я бросаюсь к прицельному устройству, веду вправо «глазами» сенсоров. Мать честная! Курсом наперерез прет прямо по траектории толстая колбаска модернизированного «Скайлэба» с автоматической боевой станцией вместо башенки солнечного телескопа. Очень умно летит, шельма. Кормой вперед.

А любой космонавт знает, что в корме стандартного «Скайлэба» находится отсек твердых и жидких отходов. И если сейчас в него пульнуть, то все эти отходы окажутся аккурат на нашем «Еруслане», полностью загрязнив его иллюминаторы, визиры, датчики наблюдения и ориентации. После этого нам уж точно не к Луне лететь, а с позором идти на буксире до ближайшей орбитальной мойки.

Ну, и для полноты картины прямо над сортирным отсеком «Скайлэба» торчат стволы боевых орудий автоматической боевой станции. То есть американе могут по нам шарахнуть в любой момент, а мы…

— Хэллоу, экипаж станции «Алмаз». — В эфир прорывается голос с хорошо различимым техасским акцентом. — Вас приветствует команда боевого поста «Скайлэб-62». Предлагаем открыть шлюз для приема нашей десантной команды и сдаться.

Н-да, наглые ребята. Но перевес на их стороне. Сдаваться мы, ясное дело, не будем. Но о выполнении боевого задания нам, похоже, придется забыть. Не для тебя в небе вешали Луну, пилот Левиафан Дормидонтов. Не пройтись тебе солнечным утром по пыльным лунным просторам.

— Допрыгались, млин! — шипит в наушниках Пипелыч. — Левушка, целься в самый центр ихнего сортира. Воевать, так с запахом! Дадим последний бой супостатам! Стрелять по моей команде!

— Врагу не сдается наш гордый «Варяг», — тонким фальцетом затягивает песню в глубине орбитального отсека Жердяй Игошин.

— …Пощады никто не желает! — бодрым басом подхватывает Пипелыч.

Наверное, оба они ожидают, что я сольюсь с ними своим голосом в единое трио, но у меня в голове именно в этот момент искрой проскакивает совершенно шальная мысль.

Чуть впереди и выше нашего «Еруслана Лазаревича», в том же направлении на приближающийся «Скайлэб», плывет над планетой светящееся пятнышко епоньского геостационарного спутника связи. Я прижимаюсь лицом к окуляру прицела. Точно, это епонец. Вот на борту даже виден красный квадратик государственного герба и написанное латиницей название. «Туторава-хай» собственной персоной.

Я смахиваю ползущую капельку пота с виска. Спокойнее, не спешим, хорошо целимся.

Красный квадратик на борту «Туторавы» едва касается прицельного контура на моей пушечке. Так и должно быть. Я не собираюсь сбивать епонца.

Задерживаю выдох и жму на гашетку. Орудие послушно плюет в пространство длинной светящейся очередью.

Пипелыч и Жердяй замолкают на половине слова, и мгновением спустя в наушниках шлемофона звучит отборный мат моего командира:

— Дормидонтов, ты куда стреляешь?! Нам с Епонией еще войны не хватало!

Я молчу, наблюдая, как выпущенные из моей пушечки снаряды летят в сторону епонского спутника. Да, Епония для космической войны не лучший противник. Всякие там камикадзе, ниндзя в черных скафандрах и прочие национальные прелести…

Светящиеся пятнышки снарядов между тем долетели до борта епонского спутника, рикошетом ударили в его борт и отразились в сторону «Скайлэба». Совершенно не поврежденный епонец заворочался в пространстве, поспешно восстанавливая нарушенную ориентацию. А яркая лента моих снарядиков уже неслась к «Небесной лаборатории».

Робот внутри автоматического боевого отсека на американской станции, наверное, так и не успел сообразить, что происходит. Снаряды врезались точно в центр ощетинившейся пушками башенки. Боевой отсек брызнул осколками, оторвался от «Скайлэба» и, беспорядочно кувыркаясь, стал удаляться куда-то в глубины Вселенной.

— Это называется стрельба рикошетом, господа и товарищи! — со смешком сообщил я в эфир. — Всем понятно?

— Левушка, ты гений! — Хохот Пипелыча слегка напоминает совокупный залп всех башенных орудий морской береговой батареи.

— Сэр, — в наушниках снова звучит голос с техасским акцентом. Теперь он полон смирения и раскаяния, — наш экипаж готов к сдаче в плен.

— Пленных не берем, — добродушно рычит в ответ Пипелыч. — Нам некогда, парни. Отваливайте на свою базу, не мешайте работать.

— Понятно, сэр. — Американец с облегчением вздыхает. — Спасибо, сэр. Мы уходим.

А дальше все пошло как по маслу. Мы причалили к «Тугарину», состыковались и через пару часов в нужной точке орбиты включили разгонные «василиски». «Еруслан Лазаревич» выпустил в пространство длинные языки огненных струй и, постепенно ускоряясь, пошел в сторону Луны.

4

Откуда он только взялся на наши головы, этот китаянский кораблик!

То, что американские пятидесятники тоже окажутся около Луны, можно было предположить. Все-таки Соединенное Пятидесятье Америки — это мощная супердержава с большим космическим флотом. Все знают, что именно гоблин из СПА, Арм Нильстронг, сорок лет назад первым прогулялся по лунной поверхности.

Американе догнали «Еруслана Лазаревича» на третьи сутки нашего полета к Луне. Мы с Пипелычем и Жердяем уже прикидывали, как половчее выйти на лунную орбиту, чтобы с первого витка посадить «Тугарина» около космического зонда старца Нинелия. И пока мы, расстелив карты на потолке орбитального модуля, самым беспечным образом рассчитывали траекторию высадки, откуда-то из глубин космического пространства вывалился американский «Аполлон» в стандартной лунной комплектации и с ходу врезал нам на полную катушку. Маленькая торпедка, выпущенная с американского корабля, стрелой пронзила космос и вонзилась в самый центр двигательной установки разгонного блока. От наших «василисков» только кровавые ошметки полетели.

— Вот тебе, дедушка, и Гагарьев день! — Пипелыч состроил обиженную мину, поглядывая на уплывающие прочь от «Еруслана Лазаревича» осколки двигательного отсека. — Накрылась наша высадка на Луну, мальчики!

— Это точно, — горько вздохнув, подтвердил Жердяй. — Без разгонного блока нам на окололунную орбиту не выйти! Обогнем мы, ребятки, дорогую Селену примерно через сутки и тихим ходом пойдем обратно к Земле…

— Сволочи. — Пипелыч бессильно погрозил кулаком в сторону удалявшегося в сторону Луны «Аполлона». — Ничего, будет и на нашей улице праздник!

— И очень скоро будет! — Я оттолкнулся руками от стены, сделал сальто в невесомости и нырнул в лаз боевого отсека.

— Левка, ты чего задумал? — Любопытные физиономии Пипелыча и Жердяя мигом сунулись следом.

— Сейчас увидите! — Я принялся разворачивать пушку в сторону «Аполлона». — Как нас учил великобританский ученый-физик сэр Ньют Исаакий в своем третьем законе? «Действие равно противодействию»!

Я поймал в прицел хвост американского космического корабля и нажал на гашетку. Длинная струя снарядов тотчас же рванула вдогонку за «Аполлоном».

На двигательном отсеке «Аполлона» установлен только один маршевый движетель типа «Дракон». Стандартное крылатое чудище с таким же, как и у наших Змеев Горынычей, впрыском топливных компонентов через подхвостовой проем. Единственное, что отличает американский вариант, — это сильно вытянутая с помощью губораскатывательных устройств морда, обеспечивающая эффективную работу всего реактивного двигателя в условиях космического вакуума. Вот в эту длинногубую морду я со всей своей лукоморской ненавистью и всадил очередь снарядов из нашей пушечки.

Бедного дракошку — космос ему пухом! — разнесло в клочья. Не успели еще кровавые брызги превратиться в ледяные шарики под воздействием холода космического пространства, как «Аполлон» клюнул носом, завалился набок и стал постепенно отваливать с лунной трассы куда-то в направлении на созвездие Орион.

— Ур-р-ря! — рявкнул над моим ухом Пипелыч. — Вот вам, сукины дети!

— Ну, и чего ты добился? — Жердяй отхлебнул глоток сока из своей неизменной бутылочки. — Разве что супостатам отомстил… Теперь они, как и мы, не смогут выйти на орбиту вокруг Луны. Но наше задание, ребята, все равно провалено. Не видать нам завета старца как своих ушей.

— А вот тут ты, Жердяйчик, ошибаешься. — Я похлопал его по плечу. — Задание мы выполним. Хотя бы наполовину, а выполним!

— Это как же наполовину выполним? — Пипелыч озадаченно поскреб пятерней затылок. — Объясни!

Я раскрыл свой рабочий блокнот, вытащил карандаш и быстренько нарисовал им новый вариант лунной экспедиции. С цифрами, картинками и предварительными расчетами.

Выходило примерно так. Наш разгонный блок разбит. Значит, на окололунную орбиту мы выйти не сможем. Но ведь сам лунный модуль «Тугарин» цел-целехонек! А что нам мешает «потерять» его, когда «Еруслан Лазаревич» пойдет на бреющем полете над Луной?

— Голова твоя садовая! — разочарованно протянул Пипелыч. — Модуль с космонавтами мы, конечно, отделить сможем. И сядет он в Океане Бурь вполне успешно. В этом я нисколько не сомневаюсь! И мы, может быть, даже найдем завет Нинелия. Ну, а дальше что? Без разгонного блока нам ни с Луны не подняться, ни к Земле не улететь!

— Никуда улетать и не надо! — Я улыбнулся. — Нужно будет только месячишко-другой пожить на лунной поверхности и дождаться спасательной экспедиции. Мы набьем «Тугарина» водой и продуктами под самую завязку. Для экономии веса высадим на Луну только одного из нас. Пилот «Тугарина» найдет космический зонд Нинелия. И подождет, пока Земля пришлет за ним корабль-спасатель.

— Хороший план, — кивнул Пипелыч и важно надул щеки: — Что же, мальчики… Готовьте «Тугарина», затаривайте продуктами — и я готов лететь…

— Погоди-ка, командир, — Игошин жестом остановил его, — а почему лететь должен ты? Я — бортинженер, все системы «Тугарина» знаю как свои пять пальцев. Если какая поломка — в пять секунд все отремонтирую!

— Лететь придется мне! — как можно более весомо сказал я. — Пипелыч, ты единственный из нас, кто досконально знает систему управления «Еруслана Лазаревича» и сможет вернуть его на Землю. Это раз.

Пипелыч недовольно засопел, собирая мысли для ответа. Я же повернулся к Игошину:

— Жердяй, а как ты представляешь свою водяную жизнь на совершенно сухой Луне? Тебе же только питья понадобится в пять раз больше, чем нам с Пипелычем, вместе взятым! Это два.

Я окинул их взглядом и сказал:

— Поэтому к Луне на «Тугарине» пойду я. Я же пилот, ребята. И потом… Зонд на поверхности Луны все-таки придется искать. А кто лучший специалист по всяким поискам на незнакомой местности, как не леший?

Оба задумались, надулись сердито. Правда есть правда. Против нее не попрешь.

— Неохота мне тебя отпускать, Левушка. — Пипелыч опустил глаза. — Ты, конечно, прав, но… Но ты же знаешь, что любому пилоту проще самому выполнить работу, чем ждать друга с задания! Поэтому, мальчики, вот вам мое командирское решение: тянем жребий!

— Да, да, — закивал Жердяй. — Пусть жребий все и решит. Теория вероятностей, братцы, — великая сила!

— Хорошо, будем тянуть жребий, — без спора согласился я. Достал из нагрудного кармана комбинезона спичечный коробок, вытащил три спички и сломал одну из них. — Кто вытянет сломанную — тому и лететь!

— Чур — я первый тяну! — оживился Пипелыч. — По праву командира!

Он вытянул спичку из моих пальцев и разочарованно фыркнул:

— Длинная…

Жердяй прогундел себе под нос какое-то математическое заклинание и тоже потянул спичку.

— Гм… Длинная…

— Ну, тут и без слов все ясно. — Я разжал пальцы, демонстрируя третью спичку. — Короткая. Лечу я.

— Ладно уж, лети, сокол ясный. — Пипелыч махнул рукой. — Сегодня и логика и математика на твоей стороне. Жердяй, пошли лунник продуктами грузить.

Они оба деловито засуетились и нырнули в глубины орбитального отсека.

Я посмотрел им вслед и улыбнулся. Ребята мои дорогие… Сколько космических дорог мы прошли вместе. Нет у меня лучше друзей на свете — таких верных, добрых и надежных. Вот только наивных, как дети малые. Прятать лишнюю спичку в волосатой лапе любой уважающий себя леший учится еще в юном возрасте.

«Тугарина» к полету мы подготовили всего за пару часов. Забили внутренности лунного модуля ящиками с едой и канистрами с питьем почти до самого деревянного потолка.

«Тугарин» по своей сути — это обычная избушка на курьих ножках, адаптированная для полета в космических условиях. Погружена в летаргический сон, покрыта снаружи экранно-вакуумной изоляцией, два Горыныча — основной и резервный — подвешены под полом между лап в окружении округлых жабобаков с мертвой и живой водой. Пилотируется легко даже без всяких колдовских заклинаний. В свои курсантские годы я на таких избушках облетел не одну околоземную орбиту.

Когда все было готово к старту, я по очереди обнял Пипелыча и Жердяя, смахнул со своей волосатой щеки скупую мужскую слезинку, залез внутрь лунника и захлопнул люк.

Отделение от «Еруслана Лазаревича» прошло гладко. Избушка сонно кудахтнула, основной Горыныч выдал на-гора длинный огненный хвост, и я увидел, как родной корабль с грустными рожицами Пипелыча и Жердяя за стеклами иллюминаторов стал постепенно удаляться.

— Счастливой дороги, Левушка! — пробасил в эфире командир дрогнувшим голосом. — Ни пуха тебе ни пера!

— А вот это к черту! — Я на прощание помахал рукой в окно. — До встречи на Земле, ребята! Начинаю работу.

Я сориентировал «Тугарина» и крутым виражом направил его к Луне.

Корабль шел уверенно и послушно. Я переключил управление на автопилот, расчехлил бортовой телескоп «Вий» и принялся рассматривать окололунные и лунные красоты.

Мой наметанный на космических наблюдениях глаз почти сразу же отследил в окололунном пространстве серебристую движущуюся звездочку. Я моментально развернул «Вия» в нужном направлении и прилип глазом к окуляру.

Вот, значит, оно как… Н-да, правильно говорят мудрецы: не считай себя умней других. Поблескивая в солнечных лучах, параллельным курсом к Луне шел американский лунный модуль.

Нет, все-таки американе тоже не глупые ребята. Как и мы, сообразили, что можно и без выхода на окололунную орбиту сбросить на Луну посадочный модуль, найти старцево завещание и дождаться спасательной экспедиции.

Пальнуть в сторону американ мне было нечем. Из оружия на борту была только ракетница с сигнальными ракетами, которую Пипелыч для чего-то сунул в мой багаж. Если я заблужусь на Луне, можно будет достать ракетницу и трижды стрельнуть в небо. А вдруг глубоко в лунных пещерах все-таки живут луняне и они смогут меня спасти?

С американского модуля по мне тоже не стреляли. Или меня просто не заметили, или у них на борту тоже не было оружия.

«Ладно, на Луне разберемся, кому владеть заветом старца, — решил я. — Сначала сядем, а там видно будет!»

Я снова повернул «Вия» в сторону приближающихся лунных гор и морей.

Вот в это самое мгновение и появился этот растреклятый китаянский автоматический кораблик!

Центральнонебесная народная республика своих космонавтов на Луну еще не высаживала. Но в ее космическом арсенале была замечательная придумка: полуавтоматический лунный грунтозаборщик.

Понятие «полуавтоматический», конечно, режет слух. Мы привыкли, что все космические аппараты делятся на пилотируемые и автоматические. А китаянцы создали робота, который мог полностью автоматически лететь к Луне, высадиться на ее поверхность, набрать целый мешок лунных камней и пыли и доставить их на орбитальный корабль-матку. Вот на этом корабле робота и ждал единственный космонавт — оператор, который разгружал лунные трофеи и делал их первичный анализ.

И пока мы с американами на околоземных и межпланетных трассах мяли друг другу бока, китаянский полуавтоматический зонд «Чэнъи» с бортовым номером 16 тихонько обошел всех по самым дальним орбитам и незаметно скользнул к Луне.

«Чэнъи» четко просчитал ситуацию, спрятался за Луной и дождался начала моей и американ высадки на лунную поверхность. А сейчас он самым простеньким образом зашел на нас со спины и шарахнул горгонным излучателем на полную мощность.

Горгонный излучатель — это очень скверная штуковина. Названный по имени известной греческой колдуньи горгоны Медузы, он способен облучить любую органику и технику недобрым взглядом чудовищной колдовской силы. От него киснет молоко в крынках, превращаются в прах продукты и выходят из строя все механизмы.

Вот именно это сейчас и произошло с «Тугарином». Автопилот сдох моментально. Лунник беспорядочно закувыркался, Луна и звезды за окном пустились в немыслимый пляс.

Я переключил управление на ручняк. Слава богу, Горынычи не вышли из строя: чтобы обездвижить любую живность — в том числе и меня, — недобрый взгляд нужно бросать, во-первых, с близкого расстояния, а во-вторых, глядя прямо в глаза обездвиживаемому объекту. Ясное дело, что ни я, ни Горынычи под днищем избушки такого удовольствия автоматическому китаянцу не доставили.

Я мельком взглянул в окно на корабль американ. Лунный модуль класса «фургончик Элли» закручивался по всем трем осям пространственных направлений и неуправляемо валился на Луну. Американе, наверное, получили куда больший горгонный заряд, чем мой «Тугарин».

Легкая тень скользнула по оконному стеклу. Я поднял голову и через иллюминатор в мансарде увидел, что робот спрятал горгонный излучатель и, победно сигналя всеми бортовыми огнями, выпустил посадочное шасси, готовясь к высадке на Луну. Чего уж осторожничать, конкурентов теперь нет. Умный китаянский механизм без помех отыщет завет старца Нинелия и доставит его прямиком в столицу Народной Китаяны.

— Скотина металлическая, — сквозь зубы процедил я. — Пальнуть бы по тебе… Жаль, что нечем!

Хотя почему нечем? Я огляделся, отыскивая среди нагромождения ящиков внутри «Тугарина» нужную вещь. Вот она лежит, родимая. Трехзарядная сигнальная ракетница «Светлячок».

Я взял ракетницу, закрыл гермошлем скафандра и настежь распахнул окно. Китаянец висел в подлунном пространстве, совершенно ничего не опасаясь.

Я вскинул ракетницу, прицелился и трижды нажал на спусковой крючок.

Все-таки не зря я часами тренировался в тире нашего Звездного городка! Красная ракета влетела в самое жерло горгонного излучателя, навсегда похоронив возможность робота бросать по сторонам недобрые взгляды. Желтая ракета вонзилась в центр оптического блока, и коварный «Чэнъи» мгновенно ослеп на все свои двенадцать глаз. Зеленая ракета нырнула в левую ушную раковину — локатор китаянского аппарата, и секундой спустя металлическая черепная коробка робота взорвалась изнутри, усеяв пространство мелкими искристыми обломками колдовских микросхем.

— Получил, фашист, гранату? — с удовлетворением от хорошо выполненной работы прокомментировал я в голос. — Ляг в кустах и отдохни!

Теперь путь к Луне был полностью свободен, и только от моего пилотского мастерства сейчас зависело, сможет ли «Тугарин» сесть.

5

«Тугарина» я посадил уверенно и четко. Точно бы получил пятерку на экзамене в летной школе.

Лунная пыль за окном улеглась минуты за полторы, и я осмотрелся. Кратеры, кратеры, кратеры. Большие и малые. Камни, камни, камни. Мелкие и крупные. Черные резкие и густые тени. Скругленная половинка земного шара в антрацитовом небе.

Как писал пару столетий назад великий лукоморский поэт, поглядывая в телескоп на лунные пейзажи:

Унылая Луна! Очей очарованье!

Приятна мне твоя небесная краса!

Люблю я кратеров и валунов молчанье,

Долин и пиков лунных чудеса!

Полное лунное великолепие, если выражаться кратко.

Налюбовавшись им, я по-турецки сел на пол прямо посредине лунного модуля и задумался.

Ну-ка, подобьем наши бабки-ежки. Что мы имеем? После недоброго китаянского взгляда имеем мы на борту полторы тонны совершенно непригодных к употреблению продуктов, триста литров пораженной амебами воды и десяток пузатых емкостей с болотным метаном вместо кислорода. А это значит, что на внутренних ресурсах моего скафандра «Ясный кречет» и на собственном носимом аварийном запасе избушки продержаться на Луне я смогу от силы сутки. За это время никакая спасательная экспедиция с Земли добраться ко мне, ясен пень, не сможет. Да и связи с Землей, кстати, теперь тоже нет.

Н-да, отлетался ты, пилот Левиафан Дормидонтов, леший космический. Пора тебе надевать белые парадные тапочки, давать дуба и склеивать ласты. Весело, однако…

Но сутки еще в моем распоряжении. Целая жизнь, считай. И прожить ее нужно так, чтобы, как любил говаривать мой куратор в летно-космической школе, из небесной канцелярии позвонили и предложили повторить.

Что я могу сделать за сутки? Гм, могу, например, найти завещание старца Нинелия. Найти, прочитать из любопытства, что там накалякал жителям Земли звездный странник, а потом лечь и героически умереть.

Я представил, как через пару месяцев на Луну явится спасательная экспедиция, найдет «Тугарина» и внутри его мое остывшее тело. Лежит посреди избушки пилот Левиафан Дормидонтов, смотрит в звездное небо невидящим взглядом через иллюминатор в мансарде, а на груди у него — перевязанный алой ленточкой свиток с завещанием старца Нинелия и партийный билет родной Колдовской партии за номером 066600013. Выполнил пилот-леший свой долг перед Родиной и погиб, значит, на боевом посту.

Я так живо представил себе картину обнаружения моего остывшего тела, что мне захотелось всплакнуть и немедленно встать в почетный караул у собственного гроба.

Да, красиво, торжественно, печально…

Только есть одна загвоздочка. Свиток нинелийский с заветом еще разыскать нужно. А поскольку сел я километрах в десяти от западного побережья Океана Бурь, то топать мне придется к космическому зонду долго и нудно.

Кстати, а почему топать? Есть же в «тугаринском» комплекте компактный луноход «Емеля» на угольно-печной тяге. И пристыкован этот вездеход к лунному модулю как раз под окном «Тугарина».

Я выглянул за борт и разочарованно отпрянул. «Емеля» смотрел куда-то в небесные просторы бессмысленно-перекошенным взглядом. Проклятый китаянец!

Значит, идти к космическому зонду придется пехом. Большая прогулка под… э… под Землей? Я фыркнул.

И кстати, неясно в какую сторону идти. Можно, конечно, пойти по спирали, постепенно удаляясь от «Тугарина». Но я боюсь, что отпущенных мне судьбой суток не хватит, чтобы добраться таким макаром до зонда с заветом космического старца.

Эх, если бы сам зонд помог его разыскать! Послал бы какой-нибудь сигнальчик, что ли… А может, он и посылает, да только я не слышу, потому что проклятый китаянский робот вывел из строя всю бортовую электронику.

Хотя нет, кое-что осталось. Осталось еще приемно-передающее устройство «Соловей-разбойник» в моем скафандре.

Я крутанул верньер на груди моего «Ясного кречета». Эфир немедленно взорвался четкими и громкими сигналами:

«Зонд — зонд — зонд! Тут — тут — тут!»

Опаньки! Хорошо-то как! Ай да старец Нинелий! Все предусмотрел, провидец звездный.

Зонд по сигналам я теперь легко найду. А вот как его к избушке доставить? Он же тяжелый небось. Н-да, луноход «Емеля» или какой-нибудь грузовичок мне бы сейчас совсем не помешали…

На Горынычах взлететь-сесть тоже не получится — топливо уже практически на нуле.

Ах, если бы сама избушка была жива… И на куриных лапках, своим ходом по широким лунным просторам, как в добрые старые времена… Но после китаянского дурного взгляда на это уже нет никаких надежд!

Стоп! А почему это нет никаких надежд? Когда «Чэнъи» лупил по «Тугарину» из горгономета, сама избушка что делала? Правильно, спала летаргическим сном. И сейчас все еще дрыхнет безмятежно. А что это значит? А то это значит, что горгонский взгляд ее жизни вовсе и не лишил. И мне нужно для оживления избушки просто-напросто обратиться к ней на языке ее генетически обусловленной программы.

Я сорвался с места, распахнул настежь дверь и принялся вываливать прямо на лунную поверхность весь хлам из лунного модуля — контейнеры с пропавшим питанием, бочки с протухшей водой и воняющие метаном газовые баллоны. Чтобы управлять избушкой, ее нужно предварительно предельно облегчить.

Закончив уборку, я спрыгнул на лунную поверхность и стал перед «Тугариным». Так, ну и что дальше? Будь на моем месте какая-нибудь Бабуся-ягуся, она бы в два счета разобралась с оживлением избушки. Их этим премудростям еще в младших классах гимназии учат.

«А может, все проще? — подумал я. — Нет никаких заклинаний, а есть где-то обычная красная кнопка… Нажмешь ее — и готово, пошла избушечка по лунным дорожкам!»

Я тщательно осмотрел избушку со всех сторон. Кнопку не нашел, но между голов основного и резервного Горынычей обнаружил сливной краник системы терморегулирования, из чего сделал вывод, что, строго говоря, имею дело с избушкой не на куриных, а на петушиных ножках. Впрочем, к такому выводу можно было прийти и без осмотра: вряд ли женской избушечной особи дали бы мужское имя «Тугарин».

Я снова остановился перед избушкой. Раз нет кнопки — попробуем оживить ее заклинанием. Как там говорит народная мудрость? «Если нету естества, не чурайся колдовства»!

Что в такой ситуации делали Иваны и Емели из детских сказок? Я топнул ногой и командирским голосом гаркнул:

— Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом!

Изба продолжала молча нависать надо мной. Даже не шелохнулась, зараза. Даже пальцем не пошевелила.

Нет, все эти детсадовские методы явно не годятся.

«Зад», «перед», «лес» — это все достаточно сложные пространственно-географические понятия, а мне сейчас нужно обращаться к глубоко заложенной в избушку генетической программе. Которая должна быть понятна любой глупой курице.

Некоторое время я прохаживался туда и сюда перед фасадом молчаливой избушки и размышлял. Гениальная мысль не заставила себя долго ждать.

Как говорится, все простое — гениально. Я нащупал в кармане скафандра горсть кедровых орехов, которые остались от кормления лебедочной белки в двигательном отсеке во время старта. Зачерпнув орехи ладонью, аккуратно рассыпал их перед фасадом избушки и отошел на несколько шагов. Набрав полные легкие воздуха, я что есть мочи заорал:

— Цыпа — цыпа — цыпа! Цыпа — цыпа — цыпа!

Несколько секунд избушка оставалась по-прежнему неподвижной. Потом большой палец на ее левой ноге дернулся и заелозил по лунной пыли.

— Цыпа — цыпа — цыпа! — с удесятеренным энтузиазмом возопил я.

Избушка качнулась из стороны в сторону, переступила лапами.

— Ко-ко-ко-ко! — басовито отозвалось в наушниках моего скафандра.

— Ура! — Я радостно запрыгал среди лунных камней.

Избушка на мгновение замерла. Потом встряхнулась, развернулась окном в сторону Солнца и, приподнявшись на кончиках лап, оглушила лунные просторы победным криком:

— Кукареку!

Я ухватился руками за порог, подтянулся и влез внутрь избушки. Захлопнув дверь, открыл гермошлем скафандра и быстренько разобрался с системой управления. Оживший «Тугарин» удивительно хорошо слушался рулей.

Я уселся в кресло около пульта. Теперь можно было отправляться в путь.

— Ну… — Я секунду помедлил, подыскивая нужное слово, а потом с чувством произнес: — Полунячили!

И с силой налег на рычаги.

6

К космическому зонду старца Нинелия «Тугарин» дошагал часа за полтора.

Космический зонд оказался цилиндром примерно метровой высоты, выкрашенным в грязно-серый цвет. Несмотря на истошно посылаемые в эфир сигналы, я вряд ли нашел бы посланца Нинелия сразу. На фоне лунного грунта почти такого же цвета он был практически не заметен. Мы с «Тугариным» точно прошли бы мимо, если бы рядом с космическим зондом не трепетал на солнечном ветру звездно-полосатый флаг Соединенного Пятидесятья Америки.

Когда подошли ближе, рядом с цилиндром космического зонда обнаружилась фигурка американского космонавта в белоснежном скафандре. Американ сидел прямо на лунном грунте, расставив ноги и прислонившись спиной к цилиндрическому боку звездного посланца. Метрах в ста от зонда виднелся скособоченный корпус лунного модуля. Даже с такого расстояния было заметно, что при посадке американ смял горловины стартовых двигателей и потерял две стойки-ноги.

— А все равно хорошо сел на убитом-то модуле, — подивился я. — И как точно! Ну, молодчина, конкурент!

Я застопорил «Тугарина», выбрался наружу и зашагал к американу. Пилот не шевелился и молча наблюдал за моим приближением. За стеклом гермошлема просматривалось вытянутое лицо, заостренные длинные уши и холодные, колючие глаза. Типичный гоблин. По спине пробежал неприятный холодок.

— Привет! — Я остановился в шаге от сидевшего и представился: — Космонавт Лукоморского Союза Левиафан Дормидонтов. Загораешь?

— Ага. — Он поднес руку к стеклу гермошлема, одновременно приветствуя меня и прикрывая глаза от яркого солнца. — Загораю!

— И давно загораешь? — спросил я.

— Да уж почти час. — Он мельком взглянул на часы и протянул мне руку в толстой перчатке. — Меня зовут Скотт Паразитински.

— Как?! — Я едва не подавился воздухом одновременно с рукопожатием.

— Скотт Па-ра-зи-тин-ски, — по слогам произнес американ и недоуменно пожал плечами. — Фамилия такая.

— Внутрь зонда заглядывал? — поинтересовался я.

— Угу. — Он кивнул.

— Ну, и что там внутри? — Я нервно сглотнул.

— Ничего. — Паразитински развел руками. — Да ты сам посмотри!

Я подошел к зонду вплотную. В его нижней части обнаружилась педаль, очень похожая по форме на педали на мусорных баках. Недолго думая, я вставил в нее носок моего ботинка и слегка нажал. Крышка зонда плавно приподнялась, и я смог заглянуть внутрь.

Внутри зонда было совершенно пусто. На до блеска отполированных стенах не было ни пылинки. Я отпустил педаль, и крышка улеглась на прежнее место.

— Внутри было только вот это. — Паразитински достал из-за спины небольшой ящичек и протянул мне.

Ящичек оказался грубо сколоченным из толстой фанеры контейнером в форме параллелепипеда. На одной из его стенок обнаружилась надпись, сделанная старательно выведенными синими чернилами буквами лукоморского шрифта:

«Завет старца Нинелия «Как стать человеком». Перед прочтением вскрыть!»

Ниже — размашистая подпись старца, так хорошо знакомая мне по школьным учебникам истории.

— Вскрывал? — Я кивнул подбородком в сторону ящичка.

— Нет. — Паразитински качнул головой. — Он гвоздями забит, а у меня гвоздодера нет. Да и зачем вскрывать? Связи с Землей нет. Содержание завета никто не узнает. Кроме нас с тобой. А мы… А мы с тобой, Левиафан, вряд ли успеем стать человеками…

В его голосе были грусть и тоска.

— Ну, может быть, все не так уж и плохо. — Я присел на корточки рядом с ним. Деревянный ящик поставил между нами. — Нужно только сосредоточиться и хорошенько взвесить наши шансы.

— Лично мои шансы нулевые. — Паразитински махнул рукой в сторону своего скособоченного модуля. — Полная мертвечина…

— А я вот своего «Тугарина» оживил, — похвастал я. — Значит, не все потеряно!

— Взлететь сможешь? — Скотт окинул избушку заинтересованным взглядом.

— Нет. — Я покачал головой. — Топлива нет. Разгонник нужен.

— А все припасы китаеза попортил?

Я молча вздохнул.

— Значит, при ближайшем рассмотрении твои шансы тоже нулевые, — безжалостно констатировал американ.

Я помолчал, соображая.

— Знаешь, иногда два нулевых шанса вместе дают ненулевой результат, — сказал я.

— Это каким же образом? — Он скосил в мою сторону скептический взгляд. — Ноль плюс ноль — будет ноль. Ноль минус ноль — тоже ноль. И ноль умножить на ноль — снова ноль. А делить ноль на ноль и вовсе нельзя!

— Ты, наверное, математик? — предположил я.

— Кафедра прикладной математики института в Массачусетсе. — Лицо Скотта озарилось улыбкой. — Диплом с отличием, докторская степень, звание профессора. Аты?

— А я по образованию механик. Для меня два наших нуля — это… э… Например, как два колеса. На одном колесе очень сложно ехать. А вот два колеса — это уже велосипед! На нем можно кататься! И даже вдвоем.

— Хорошо, — сказал Скотт. — Давай еще раз оценим наши общие шансы. Продукты, вода, воздух — этого у нас в обрез. Твой модуль цел, но на нем нет топлива. Мой модуль разбит, но на нем…

Он запнулся, а потом впился пальцами в мое плечо.

— Ты чего? — недовольно дернулся я.

— Твой модуль цел, но на нем нет топлива, — повторил Паразитински, выпучив глаза. — Мой модуль разбит, но… Но на нем есть топливо!

Я вскочил на ноги.

— Что же ты молчал?

— А ты спрашивал?

Мы быстрым шагом зашагали к американскому модулю.

— Какое на твоей машине топливо? — на ходу спросил я.

— Окислитель — хрень болотная, горючее — болотина хренова.

Я разочарованно замедлил шаг.

— Не то. Мои Горынычи работают на живой и мертвой воде.

— А если попробовать? — предложил Скотт.

— Могут не согласиться, — вздохнул я. — Привередливые.

Через полчаса мы вернулись к «Тугарину» с двумя склянками. В одной маслянисто колыхалась ядовито-желтая хрень болотная, в другой возмущенно пузырилась ярко-зеленая болотина хренова.

Я подошел к основному Горынычу и легонько похлопал его по небритой щеке.

— Да-да. — Змей с услужливой готовностью открыл глаза.

Я без долгих объяснений ткнул ему под нос обе склянки: — На таком топливе полетишь?

Горыныч поочередно нюхнул из обеих емкостей и брезгливо скривился:

— Ни за что!

— Что и требовалось доказать, — печально вздохнул за моей спиной Скотт Паразитински.

— Ну-ка, ну-ка, — резервный Горыныч открыл глаза и шумно повел носом: — Дай нюхнуть!

Я поднес к его морде емкости с топливом.

Он долго принюхивался, задумчиво хмурил брови, с сомнением качал головой, а потом осведомился:

— А водочка у тебя есть? Или еще лучше — спиртик?

Я вытащил из заплечного мешка на «Ясном кречете» большую флягу и потряс ею перед мордой резервного Го-рыныча. Внутри фляги аппетитно забулькало.

— Чистый? Медицинский? — Резервный Горыныч плотоядно сглотнул.

— Ректификат, — подтвердил я. — Из лучших сортов пшеницы.

— Добавишь к обоим жидкостям, половину туда и половину сюда. — Резервный шумно облизал губы длинным змеиным языком. — Летим! Минут через десять будем на орбите!

7

Резервный Горыныч сдержал слово. «Тугарин», иногда покукарекивая от возбуждения, поднялся над Луной четко и без проблем.

— Половина дела сделана, — сказал я Скотту Паразитински. — Осталась совсем чепуха — вернуться от Луны к Земле.

Американ покосился на пультовые индикаторы избушки:

— Воды на пару дней, воздуха — на три часа. Ну-ну…

— Все-таки ты неисправимый пессимист, — возмущенно фыркнул я.

— Да? — Он приподнял свои кустистые брови. — Ты что, обнаружил около Луны бесхозный разгонный блок?

— Почти! — Я хитро подмигнул ему. — Тот, кто нам мешал, сейчас нам поможет!

— Объясни. — Скотт с удивлением воззрился на меня.

— Где-то здесь болтается материнский корабль «Чэнъи», — сказал я. — Я бы рискнул с ним состыковаться.

— Триста лет мы нужны китаянцам, — отмахнулся Паразитински. — И с чего ты взял, что материнский корабль все еще находится на орбите около Луны? Он мог уйти к Земле сразу после потери этого проклятого автоматического грунтозаборщика со встроенным горгонометом.

— Не мог, — возразил я. — Вся система управления была смонтирована на борту робота. А на материнском корабле — только космонавт-оператор. Лаборант, который не умеет управлять космической техникой.

— С этим оператором нужно еще суметь связаться. — Паразитински озабоченно покачал головой. — А на твоем «Тугарине» умерщвлены все каналы связи.

— Кроме этого. — Я извлек из нутра «Ясного кречета» серенькую коробочку радиостанции «Соловей-разбойник». — Думаю, его мощности нам для связи с китаянцем хватит.

Мы со Скоттом дружно погоняли «Соловья» в нескольких тестовых режимах и вышли в активный поиск сигналов. Китаянский корабль ответил почти сразу:

— Алло, здесь корабль Народной Китаянии «Чэнъи-16». Кто на связи?

Голос был женский, звонкий и чистый.

— Космолет «Тугарин», объединенный космический флот Лукоморского Союза и Соединенного Пятидесятья Америки. — Я подмигнул Скотту. Хороший понт, как известно, дороже денег.

В наушниках испуганно ойкнули, видимо, предвидя неприятности космических масштабов.

— Мадам, — проникновенно произнес Паразитински, — у меня есть к вам предложение…

— Мадемуазель, если угодно, — молниеносно поправили с борта китаянского корабля. — Я не согласна. Я не собираюсь замуж!

— Я вовсе не это имел в виду. — Скотт слегка стушевался. Макушки его длинных острых ушей порозовели.

— Китаянская мыслительница Сунь Язы говорила, что все мужчина имеют в виду всегда одно и то же, — отчеканили из глубин космического пространства.

— Мыслительница Сунь Язы безусловно права. — Я положил руку на плечо готового возмущенно вскинуться Паразитински.

— То-то же. — В суровом голосе обитательницы «Чэнъи» обозначились мягкие интонации. — Ну, а если не жениться, так чего же вы хотите?

— Товарищ, — я старался говорить как можно более любезно, — как вы посмотрите на то, чтобы совершить трехдневный туристический перелет к Земле в обществе двух симпатичных мужчин?

8

Мы со Скоттом наскоро перекусили консервами и занялись подготовкой к стыковке.

После международного соглашения шестилетней давности все пилотируемые космические аппараты в подлунном мире комплектовались одной и той же моделью андрогенного стыковочного узла. Такие узлы были смонтированы и на китаянском «Чэнъи-16», и напечной трубе моего «Тугарина», выходившей наружу через отверстие в крыше. Поэтому с точки зрения совместимости космической техники проблем возникнуть не могло.

— Есть другая проблема, — сказал я Скотту. — И как к ней подобраться — ума не приложу!

— Это при твоем-то вселенском оптимизме? — засомневался Паразитински. — Не верю!

— И тем не менее… — Я озабоченно потер виски: — Для стыковки с «Чэнъи» и перелета к Земле нам понадобятся довольно сложные математические расчеты. А компьютер на «Тугарине» умерщвлен после горгонной атаки…

— Ну… — Скотт наморщил лоб, мысленно подбирая варианты выхода из сложившейся ситуации. — Я, в конце концов, все-таки математик…

— Ценю твои способности, но вряд ли в твоем Массачусетсе тебя научили считать со скоростью три миллиона операций в секунду.

Некоторое время мы оба молчали. Скотт озабоченно теребил застежку-«змейку» на своем скафандре. «Змейка» возмущенно попискивала, но терпела. Очевидно, прониклась сложностью ситуации.

— А какого класса у тебя компьютер? — наконец спросил Паразитински.

— Самый обычный. — Я пожал плечами. — «Кот Баюн», родовой помет прошлого года.

— О! — Скотт радостно вскинулся, не рассчитал силу толчка и повис под потолком «Тугарина». — Ну-ка, показывай!

Я поймал его за штанину скафандра и подтащил к торчащей посреди пульта морде Баюна. Мой котик смотрел в потолок безжизненными глазницами экранов.

— Умерщвлен — не значит умер, — выдал на-гора философскую сентенцию Паразитински. — Будем реанимировать!

— Что ты собираешься делать?

— Есть старый и проверенный способ оживления компьютеров серии «Кот Баюн». — Скотт повернул к себе компьютер задней панелью и стал разматывать его хвост с электрической вилкой на конце. — Впервые этот способ описал еще гениальный изобретатель Марк Твен в своей знаменитой работе о приключениях Тома Сойера.

Паразитински разложил кошачий хвост на полу, примерился и силой нажал на него носком ботинка.

— М-мяу-у-ррр! — тотчас же взревел умерщвленный Баюн. Он возмущенно обернулся, в глазах-экранах полыхнули молнии разрядов. Паразитински мгновенно схватил с пола кошачий хвост с вилкой на хвосте и сунул вилку в розетку. «Кот Баюн» умиротворенно мурлыкнул и начал загружать операционную систему.

— Ни одно живое существо не потерпит, чтобы ему наступали на хвост. — Скотт поднял вверх указательный палец. — Тем более кот!

9

Космонавт с китаянского корабля оказалась совсем молоденькой и симпатичной кикиморой. Длинный хитрый носик, темные загадочные глазки, волосы цвета вороньего крыла. Она встретила нас прямо у люка стыковочного узла на печной трубе «Тугарина». Мы со Скоттом поочередно представились.

— Дунь Ша. — Девушка протянула руку для приветствия. — Так меня зовут.

«Какое красивое имя, — отметил я про себя. — Дунь Ша… Дуняша… Дуня… Евдокия…»

Китаянца перехватила мой восторженный взгляд и слегка покраснела.

— Будьте как дома, — тихо произнесла она, опустив ресницы.

— И вы тоже. — Я кивнул в сторону «Тугарина». — Избушка в вашем распоряжении.

Для закрепления знакомства мы устроили шикарный обед. Было очень забавно кушать китаянскими палочками в условиях невесомости.

— Дунь Ша, а ведь мы с Левиафаном все-таки нашли завещание старца Нинелия, — похвастался Скотт после трапезы.

— И что же в нем интересного? — Девушка заинтересованно повела глазами.

— Э… — Паразитински замялся. — Признаться, мы еще не читали. На ларце старца Нинелия довольно сложное запорное устройство, а у нас не оказалось гвоздодера…

— Гвоздодера у меня тоже нет, но есть вот это. — Дунь Ша извлекла из ниши на стене маленькую стальную фомку. — Это приспособление для аварийного вскрытия робота-грунтозаборника. Подойдет?

— Вполне. — Я кивнул и нырнул за ящиком внутрь «Тугарина».

Орудуя фомкой, мы вскрыли снаряженный старцем Нинелием контейнер. Внутри оказался перевязанный голубой ленточкой скрученный бумажный лист желтоватого цвета. Дрожащими от охватившего меня волнения пальцами я развязал бант и расправил на столе свернутый лист. Головы Скотта и Дунь Ши тут же склонились над бумагой.

Текст на листе был написан тем же почерком и теми же чернилами, что и надпись на внешней стороне деревянного контейнера. Я начал читать в голос:

— Жителям планеты Земля от старца Нинелия, проживающего по адресу Галактика, созвездие Кассиопеи, звезда Альфа, вторая планета…

— Далеко забрался наш старичок. — Скотт удивленно вскинул брови. — Примерно два десятка световых лет, не меньше!

— Не перебивай! — шикнула на него Дунь Ша. — Левушка, читай дальше!

От этого обращения «Левушка», произнесенного нежным девичьим голосом, у меня на секунду остановилось сердце.

— Завет. — Кашлянув, я продолжил свое существование: — Жители Земли станут человечеством, когда первая навка на единороге пройдет через четыре самых больших под светом Солнца кольца. Подпись — Нинелий.

Некоторое время мы молчали, разглядывая лежавший на столе лист.

— И это все? — первым нарушил молчание Скотт. — Там больше ничего не написано?

— Сам же видишь — ничего, — я пожал плечами. — А ты ожидал длиннющее послание? Краткость — сестра таланта!

— Коротко, конкретно и четко. — Сказала Дунь Ша, мгновенье помедлила и весело хихикнула: — Но совершенно непонятно!

Я и сам ничего не понимал. Что значит «первая навка»? А что такое «единорог»? И где находятся четыре самых больших под светом Солнца кольца?

— Ладно. — Скотт Паразитински взмахнул рукой. — Ученые на Земле разберутся. Давайте готовиться к старту!

10

К исходу вторых суток полета к Земле мы наконец установили связь с родной планетой. Причем на связь с нами центры управления в Лукоморье, Соединенном Пятидесятье и Народной Китаянии вышли почти одновременно. Из разноязычной какофонии восторженных голосов мы поняли, что «орбитальный инцидент» угас сам собой еще несколько дней назад и теперь все мировые правительства совместными усилиями готовят экспедицию к Луне для нашего спасения.

Мы порадовались за установившееся единство жителей Земли и по многочисленным просьбам зачитали землянам послание старца Нинелия.

В эфире тотчас же установилось полное молчание.

— Хорошо, — изрек наконец центр управления в американском Хьюстоне, — привозите послание. Будем разбираться в научных лабораториях.

— Под строгим международным контролем, — добавил центр из нашего Лукоморья.

— Но с учетом национальной специфики, — тонко подметил центр управления в Народной Китаянии.

И на этой всемирной ноте общего согласия Земля отключилась от связи.

Мы занялись каждый своими делами. Я настраивал оптическую систему «Вия», Дунь Ша что-то вышивала крестиком на розовом платочке, Скотт отчаянно резался в электронные шахматы с «Котом Баюном».

Собрались мы вместе только за ужином. Я поочередно совал упаковки с продуктами в микроволновку для разморозки и подогрева, Дунь Ша накрывала на стол, а Скотт вертел настройку радиоприемника, пытаясь найти какой-нибудь музыкальный канал. Неожиданно приемник кашлянул и торжественным голосом произнес:

— Внимание, говорит Лукоморье. Говорит Лукоморье!

— Стой. — Я жестом остановил Паразитинского, который уже собирался перебраться на другую радиоволну. — Это что-то важное!

Мы все трое замерли, прислушиваясь к голосу из динамика.

— Работают все радиостанции, центральное телевидение и системы связи Лукоморья, — продолжал вещать голос из радиоприемника. — Передаем сообщение Телеграфного Агентства Лукоморского Союза!

Долгая пауза. А потом торжественный голос снова пронзил радиоэфир:

— Лукоморская наука одержала важную победу в исследовании и освоении космического пространства! Сегодня с космодрома Нур-Байкан осуществлен запуск космического корабля с первой космонавтом-навкой на борту Василичей Премудровой!

— Она все-таки решилась лететь! — Я хлопнул ладонью по столу. Василичу Премудрову я знал уже лет десять. Эту белокурую красавичу готовили к полету всем Звездным городком. Создание небесной красоты с дивными голубыми глазами под длинными черными ресничами уверенно сдавало все предполетные экзамены и проходило комплексные тренировки. Но категорически отказывалось сесть в пилотское кресло космического корабля на Нур-Байкане. И вот свершилось!

— Да, первая навка в космосе — это большое достижение. Поздравляю, Левиафан. — Скотт пожал мне руку.

— За это стоит выпить. — Я достал из контейнера с продуктами тюбики с черносмородиновым соком.

— Первая навка, первая навка, — задумчиво повторила Дунь Ша. — Вот и старец Нинелий писал о первой навке…

— Ты думаешь?.. — Скотт замер с открытым ртом.

— Первая навка… — На лбу Дунь Ши пролегла едва заметная морщинка. — Преодолеть свой страх и совершить поступок. Первый шаг на пути к человечности?

— Э… Допустим, — согласился Скотт. — Тогда что такое «единорог»?

— Может быть, старец имел в виду носорога? — предположила Дунь Ша.

— Если Нинелий имел в виду носорога, он бы так и написал — носорог, — горячо возразил Паразитински. — Нет, здесь что-то другое.

— Едино-рог. — Я произнес слово, разделив его на две части. — «Едино» — значит единый, общий. А что такое «рог»?

— Вот женишься, а жена тебе наставит рога — и ты сразу все поймешь! — хохотнул Скотт.

— Рог… На космодроме в предстартовом заклинании космические корабли называют РОГами — реактивными орбитальными гравицапами, — сказал я. — Тогда получается, что «единорог» — это единый орбитальный гравицап.

— В каком смысле «единый»? — поинтересовалась Дунь Ша.

— В смысле общий, всех жителей Земли, — предположил я. — Вот наш космолет сейчас состоит из лукоморского «Тугарина», топлива из Соединенного Пятидесятья и разгонника, сделанного в Народной Китаянии. Чем не «единорог»?

— Допустим. — Дунь Ша кивнула головой, соглашаясь с моими доводами. — Значит, второй шаг на пути к человечности — объединить усилия народов всей Земли. В том числе и для создания общего космического корабля. Будем рассуждать дальше. Итак, первая навка-космонавт должна на едином РОГе пролететь по орбите через что?

— Через четыре самых больших под светом Солнца кольца, — заключил я. — И где же эти кольца?

— У нашего известного писателя Толкиена есть история о кольцах. — Паразитински задумчиво поскреб кончик уха. — Но там идет речь, кажется, всего о двух кольцах… Космический корабль — даже самый маленький — ни за что не протиснется сквозь них. Хотя…

Скотт округлил глаза.

— Ну? — Я слегка подтолкнул его. — Что ты хочешь сказать?

— Я, кажется, знаю, где находятся самые большие под светом Солнца кольца, — широкоскулое лицо Паразитински расплылось в радостной улыбке. — Самое большое кольцо в Солнечной системе есть у планеты Сатурн. Кольца поменьше есть у Нептуна и Урана. И совсем тоненькое кольцо есть у Юпитера! Значит, первая навка-космонавт на едином космическом корабле должна пролететь по орбите, проходящей через все четыре планетных кольца! Это значит…

Скотт замолчал.

— Это значит… — эхом повторили.

— Это значит, — сказала Дунь Ша с очаровательной улыбкой на устах, — что жители Земли только тогда станут человечеством, когда преодолеют все страхи и предрассудки, объединятся в единое целое и полетят к звездам.

11

Утром следующего дня я обнаружил, что полысел.

Проснувшись, я некоторое время лежал с открытыми глазами, созерцая деревянный потолок избушки и размышляя о всяческих мелочах. Потом вылез из спального мешка, сладко потянулся и отправился в санузел — удовлетворить всяческие естественные надобности, умыться и причесаться. Вот тут, взглянув в зеркало над умывальником, я и обнаружил, что количество растительности на моей голове существенно уменьшилось.

Еще вчера вечером из зеркала на меня смотрел обычный леший: заросшее коричневатыми волосами лицо, на котором выделялись только глаза, рот и курносый бугорок носа. А к сегодняшнему утру растительность на лице практически полностью исчезла. Остались только легкие волосяные островки над верхней губой, вокруг подбородка и две черные волосяные стрелки над глазницами.

— Странно. — Я принялся внимательно рассматривать свое облысевшее лицо. — Под сильное радиоактивное излучение я вроде бы не попадал… Гм, а если бы попал, то полысел бы весь целиком: и на темечке, и на висках, и на затылке…

Кожа на лице была нежно-розового цвета. В районе щек цвет несколько усиливался, а на лбу, напротив, слабел.

Было очень любопытно видеть себя облысевшим. Последний раз я видел свое лицо без волос лет в тринадцать, еще до генетической специализации.

На Земле меня, конечно, ждут неприятности. Минимум — углубленное медицинское обследование. И повышенное внимание общественности, особенно ее женской половины. Где это видано, чтобы лешие лысели лицом? Как бы не пришлось мне носить парик-маску, если растительность не отрастет снова.

Коммуникатор в нагрудном кармане комбинезона разразился звонкой трелью. Это звонила Дунь Ша:

— Леви, ты не мог бы зайти ко мне? Срочно.

В ее голосе звучали тревожные нотки.

— Сейчас буду. — Я быстренько закончил свои делишки в санузле и через печную трубу нырнул в «Чэнъи». Скотт Паразитински все еще похрапывал в своем спальном мешке, который он пристроил в проеме между стеной и печью.

Дунь Ша, естественно, встретила меня круглыми от удивления глазами. Остальную часть ее лица скрывала сделанная из цветастого платка повязка.

— Не обращай внимания, — успокоил я китаянцу. — Ничего страшного. Просто за ночь я облысел.

Я произнес эти слова таким будничным и спокойным тоном, как будто как минимум пару раз в месяц терял растительность на собственном лице.

— А я думала, что только у меня начались проблемы. — Дунь Ша сдернула повязку с лица. — Полюбуйся!

Я охнул. Длинный кикиморский нос китаянцы за ночь сам собой укоротился и теперь был точь-в-точь похож на маленькие симпатичные носики дотринадцатилетних девочек. Со своим новым носом Дунь Ша выглядела настоящей красавицей.

— Чудеса! — Я развел руками. — И давно ты это обнаружила?

— Утром. Посмотрела в зеркало и увидела. Аты?

— Только что. Как думаешь, что это может быть?

— На какую-то болезнь непохоже, — рассудительно сказала Дунь Ша. — Просто мы с тобой изменились. Приобрели облик гипотетического человека.

— Но мы же не летали с первой навкой на единороге через четыре космических кольца…

— Значит, не только в кольцах дело. Есть еще какой-то фактор. Скрытый от нашего понимания.

Некоторое время мы молча рассматривали новые лица друг друга.

— Ты стала еще красивее, — сказал я. — Идеальная форма носа.

— А тебе очень идет лысина на лице, — засмеялась Дунь Ша.

— Интересно, а как чувствует себя Скотт? — Я нажал кнопку вызова на коммуникаторе. — У него тоже есть какие-то изменения?

— Хэллоу, — раздался в наушнике недовольный хрип Паразитински.

— Доброе утро, Скотт, — сказал я. — Внимательно осмотри себя в зеркале и перебирайся к нам на «Чэнъи».

— Что за шутки, Леви? — рыкнул Паразитински. — Тебе не спится по утрам?

— Это не шутка. Посмотри на себя в зеркало и лети к нам.

Через пять минут в люке печной трубы показалось перекошенное от испуга лицо Паразитински. Увидев нас с Дунь Ша, он испуганно шарахнулся назад.

— Спокойно. — Я поймал его за локоть. — С лысым лицом — это я. С коротким носиком — это Дунь Ша.

Он ошалело смотрел на нас, а потом повращал головой вправо-влево:

— А у меня — уши!

Длинных и острых, почти ослиных гоблинских ушей больше не существовало. Органы слуха Скотта Паразитински стали круглыми, как у тринадцатилетнего мальчишки и отличались легкой лопоухостью.

— Ну, вот и третье доказательство, — произнесла Дунь Ша. — Мы с вами превратились в… Как это сказать? В человеков!

— В людей, — машинально поправил я. — Человек во множественном числе — это уже люди.

— Милая мама! — Скотт выпучил глаза и обхватил ладонями свои новые уши.

12

Земля все ближе и ближе.

Я сижу у окошка избушки и смотрю на постепенно увеличивающиеся в размерах континенты и океаны нашего космического дома.

Сообщение о нашем превращении в людей вызвало на Земле бурю восторга. Нас ждут с нетерпением, и у меня есть предположение, что всю оставшуюся жизнь мне и моим коллегам придется жить в эпицентре повышенного общественного внимания.

Сначала на Земле решили, что метаморфозы с нашим внешним обликом как-то связаны с воздействием контейнера с заветом старца Нинелия. Мол, всякие там неисследованные космические эманации, аура пятого порядка размерности и прочее, прочее, прочее.

Но потом метаморфозы начались и на самой Земле. Сначала облысели лицами, уменьшили носы и уши соответственно лешие, кикиморы и гоблины, участвующие во всякого рода международных проектах и переговорах. Потом перестали сочиться водой водяные, приобрели стройные ножки Бабы-яги, похудели до нормального состояния домовые, работающие в больницах, детских садах, домах престарелых и прочих социальных учреждениях. И политикам, и ученым, и даже простым обывателям стало ясно, что ларец с заветом старца в начавшемся процессе трансформации жителей Земли в людей совершенно ни при чем.

Я сижу у окошка летящей к Земле избушки и думаю.

Позавчера мы со Скоттом сцепились бы в мертвой хватке, чтобы овладеть контейнером с заветом старца Нинелия. Но вчера мы этого не сделали.

Позавчера Дунь Ша хладнокровно бы расстреляла из бортовой пушки совершенно безоружного «Тугарина», идущего на стыковку с «Чэнъи». Но вчера Дунь Ша этого не сделала.

Да, наверное, старец Нинелий прав. Чтобы стать человеком, нужно преодолеть свои страхи и комплексы, объединить усилия всех жителей Земли и пойти по космическим дорогам.

Но это все-таки не главное. Есть что-то еще, что делает каждого из нас человеком, а всех нас — людьми.

Что?

Догадка вертится где-то рядом, но пока не дается мне.

Я сижу у окна, смотрю на Землю и думаю, думаю, думаю.

Мне кажется, что от правильного вывода меня отделяет всего один шаг. И я верю, что смогу сделать этот шаг еще до того, как наш «единоРОГ», «Тугарин» и «Чэнъи», коснется посадочными петушиными лапами поверхности родной планеты.

Это будет очень маленький шаг для меня, но огромный скачок вперед для всего ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.

Александр Юдин

Проект «Адам»

— Ископаемое! — с чувством воскликнул Виктор, наблюдая за очередной неудачной попыткой Адама получить свой обед. — Неудивительно, что ты вымер.

Адам обеими руками сдернул разноцветные кольца со стержня и, оскалившись, швырнул их в Виктора. Ударившись о прозрачную стену вольера, кольца беззвучно попадали на пол.

— Кажется, он обиделся, профессор, — заметила, невольно отпрянув, Ева — привлекательная двадцатидвухлетняя блондинка.

— Нет, — заверил ассистентку профессор Виктор Агинский. — Адам не может нас сейчас слышать. Он нас даже не увидит — я затемнил перегородку с его стороны.

— Да? А такое впечатление, что он метил прямо вам в лоб.

— Это невозможно, — усмехнулся Виктор. — Есть хочет, вот и психует. Только шалишь, приятель, обед придется заработать… или сидеть тебе сегодня на диете.

— А что Адам делает не так? — спросила Ева, с сочувствием наблюдая, как тот нервно меряет шагами вольер. — Мне показалось, что пирамидку он собрал правильно — сложил все кольца по размеру.

— Я сегодня усложнил тест, — пояснил Виктор, — он должен не просто нанизать кольца от большего к меньшему, но еще и подобрать их по цвету, в определенном порядке — красные к красным, зеленые к зеленым, и так далее…

— Откуда ж ему об этом знать?

— Ну, ты-то хоть не тормози, Ева, — возмутился профессор. — Разумеется, я сначала показал ему, что и как он должен сделать, чтобы получить свою пайку. Причем трижды показал. А он тупит! Это уже пятая неудачная попытка.

— А… может, он не разбирает цвета? Вдруг он дальтоник?

— Как бы не так: его способности к цветовосприятию я давно проверил — цвета он различает не хуже нас с тобой. Просто ленится думать. Наверное, я слишком его избаловал… Ну, что ты топчешься, как бык в стойле! — снова вспылил профессор Агинский. — Головой работай, а не ногами. Ладно, показываю еще раз — последний.

Виктор сел за стол и включил компьютер. Внутри вольера, на стене, немедленно вспыхнул один из двух широких плазменных экранов. Ученый поставил перед собой точно такую же пирамидку, которую не удалось правильно собрать Адаму, стряхнул кольца со стержня на столешницу и принялся медленно, фиксируя каждое движение, нанизывать их снова. Адам смотрел на экран набычившись, тем не менее внимательно наблюдал за всеми манипуляциями профессора Агинского; когда тот закончил, Адам с явной неохотой, но все же подобрал разбросанные кольца и сложил пирамидку заново — на сей раз как надо.

— Браво! — зааплодировал профессор. — Вот ведь можешь, когда захочешь. Получай заслуженную награду.

В вольере отворилось небольшое окошечко, из него выдвинулся поднос, на котором стояла пластиковая миска с густым фасолевым супом; в фасоли плавала кость с изрядным шматом мяса. Адам схватил миску обеими руками, поднес к самому носу и понюхал. Оставшись, по всей видимости, доволен запахом, он сначала вытащил из миски ложку, облизал ее и отбросил прочь. Затем, запустив в суп короткопалую, поросшую рыжеватыми волосами пятерню, выложил мясную кость прямо на пол и в три глотка выхлебал суп. Закончив с супом, Адам удовлетворенно рыгнул и, отшвырнув миску, принялся за мясо.

— Эх ты, свинота необразованная, — покачал головой Виктор, — приличным манерам, сколько ни бьюсь, так и не научился.

— Не слишком ли много вы от него требуете, профессор? — заметила Ева, с сомнением глядя на скошенный лоб и массивные надбровные дуги Адама. — С его-то мозгом…

— А что не так с его мозгом? — уточнил Агинский с ноткой иронии в голосе.

— Ну, как… — растерялась ассистентка, — он же менее развит, чем наш… разве нет?

— Во всяком случае, его мозг даже крупнее человеческого. А касаемо развитости, тоже не все однозначно. Лобные доли у палеоантропов, или, как их чаще называют — неандертальцев, действительно развиты слабее, нежели у нас, сапиенсов. Однако затылочные, напротив, — гораздо сильнее. Как ты наверняка знаешь, лобные доли отвечают прежде всего за логико-аналитическое мышление, а затылочные — за символическое, основанное на ассоциативных связях зрительных образов.

— И что из этого следует?

— Следует, что человек разумный, можно сказать, социальнее неандертальца; в частности, мы с тобой значительно эффективнее способны подчинять свое поведение нуждам общества, коллектива — короче, слушать других и обуздывать темные, животные инстинкты. Понятно излагаю?

— Д-да, — неуверенно кивнула девушка, — но, значит, я все-таки права? Или нет?

— Зависит от расстановки приоритетов, — пожал плечами Виктор, — что считать важнейшим. Между прочим, если бы под всякими там телепатиями и магиями-шмагиями имелась реальная основа, то у неандертальцев эта составляющая присутствовала бы максимально.

— Как интересно! — оживилась Ева. — Значит, неандертальцы могли обладать экстрасенсорными способностями?

— Я же говорю: если бы, — усмехнулся Агинский. — Но, увы! Все это совершенно ненаучно, а следовательно, никак не соотносится с реальностью.

— Скажите, профессор…

— Будь добра, называй меня Виктором. А то я начинаю чувствовать себя Мафусаилом.

— Как можно! — округлила глаза Ева. — Вы же самый молодой из профессоров нашего университета.

— Тем более.

— Хорошо. Скажите, Виктор… надеюсь, вы извините мою неосведомленность — все-таки я совсем недавно в проекте, — но как вам удалось обойти запрет на клонирование? Ведь наше законодательство в этой области такое суровое.

— О, мы нашли гениальное по своей простоте решение! Хочешь узнать какое?

— Конечно.

— Дело в том, что последние исследования нуклеотидных цепочек позволяют сделать однозначный вывод: генетические различия между современными людьми и неандертальцами слишком велики, чтобы относить их к единому биологическому виду существ. Об этом же свидетельствует и сравнительный анализ черепов неандертальцев и кроманьонцев. Улавливаешь?

— То есть неандертальцы — не наши предки?

— Разумеется, нет! Мы два различных биологических вида, независимо произошедших, предположительно, от питекантропов. А скорее всего мы с ними вообще происходим от разных ветвей древних гоминидов. Когда наши прямые предки — кроманьонцы — около сорока тысячелетий назад проникли в Европу, неандертальцы обитали там давным-давно. После этого еще порядка десяти-двенадцати тысячелетий мы жили с ними, что называется, бок о бок. А затем неандертальцы неожиданно исчезли. Как и почему это случилось — тайна, покрытая мраком. Известно одно: в кострищах стоянок неандертальцев неоднократно находили обглоданные кости кроманьонцев. И наоборот. Но дело не в этом. А в том, какой из сказанного следует вывод.

— Какой же? — спросила девушка.

— Очевидный: палеоантропов нельзя считать людьми — в нашем понимании этого слова. Это был особый вид разумных существ. Особое, иное «человечество»!

— Исчезнувшее человечество, — задумчиво произнесла Ева, — звучит романтично. И загадочно.

— Не знаю, как там насчет романтики, — хмыкнул профессор, — но все это позволило адвокатам нашего университета убедительно доказать, что в данном случае — с юридической точки зрения — не может идти речи о клонировании человека. Так-то!

— Почему же, если проект изначально легален, он до сих пор засекречен?

— Наш университет криптогенетики курирует Министерство обороны, а проект «Адам» вообще полностью финансируется по линии МО. Оттого и секретность.

— Но почему? — удивилась ассистентка. — Чем военных так заинтересовал ископаемый палеоантроп? Они что, собираются поставить клонирование неандертальцев на поток и делать из них этих… «универсальных солдат» каких-нибудь?

— Не знаю и не желаю знать, — отрезал ученый. — И тебе, Ева, не советую копать в этом направлении. Зачем? Благодаря деньгам «оборонщиков» мы получили исключительный шанс — реализовать уникальнейший, невиданный доселе эксперимент. Мы вернули к жизни представителя исчезнувшей цивилизации. Только вдумайся: мы с тобой корректируем эволюцию; фигурально выражаясь, правим ошибки Творца!

— Спасибо за ваше «мы», — скромно потупилась Ева, — но мой вклад в проект пока ничтожен.

— Теперь ты тоже член команды, — похлопал ее по плечу Агинский.

— Поверьте, я это ценю.

— Ну, — резюмировал Виктор, решительно поднимаясь с кресла, — пожалуй, довольно на сегодня. Не будем перегружать нашего Адама. Между прочим, — заметил он, игриво взглянув на ассистентку, — какое знаковое совпадение: он Адам, а ты Ева. Не находишь? По-моему, это сулит плодотворное сотрудничество.

— Кавалер он, конечно, видный, — с готовностью поддержала шутку девушка. И добавила, окинув взглядом приземистую, но чрезвычайно широкую в плечах, и оттого казавшуюся квадратной, фигуру неандертальца: — Внушительный мужчина. Даже не верится, что ему всего три года. Сколько он весит?

— Восемьдесят пять. Только Адаму отнюдь не три года. Мы искусственно ускорили его взросление, так что сейчас его биологический возраст равен двенадцати годам. А неандертальцы созревали очень рано — как раз где-то годам к двенадцати — жизнь обязывала. Поэтому нашего Адама вполне можно считать взрослой особью. И обрати внимание, какие мышцы — точно корабельные канаты! А стати-то каковы?

— Кстати, про стати, — хихикнула Ева, — вы не пробовали научить его носить одежду?

— А зачем? — пожал плечами Агинский. — В вольере тепло. Потом, так удобнее производить наблюдения… Так! Обучающую программу я Адаму включил — пускай себе смотрит, может, что в мозгу и осядет хотя бы, хе-хе, в затылочных полушариях. А нам можно по домам… У тебя какие планы на сегодняшний вечер?

Аск ощутил уход зворгов, но вида не подал; он знал, зворги — эти извечные враги венов — неусыпно наблюдают за ним, следят денно и нощно. Аск затылком, всей кожей чувствовал их холодные, внимательные взгляды. То, что они пока сохранили ему жизнь, ничего не значит. Или не значит ничего хорошего. Наверняка измышляют какую-нибудь жестокую пакость. Зворги всегда были мастера на подобные штуки. О! Он кое-что про них помнил. И с каждым днем все больше — память возвращалась к нему. Не только личная память Аска, но и память рода — та память, с которой каждый вен нарождался в этот суровый мир… Вот зворги — те не имели родовой памяти. Оттого-то им приходилось изворачиваться, всякий раз чего-нибудь изобретая, чтобы передать молодым опыт старших. Ведь их детеныши выскальзывали из материнских утроб совсем бессмысленными, точно речные голыши. У венов не так… их тяжелые головы с рождения хранили воспоминания длинной, теряющейся где-то в непроглядной тьме Колодца Времен, вереницы поколений. Поэтому сородичам Аска ни к чему были все эти новшества, что постоянно придумывали шустрые, как белки, зворги. Зачем? Предки давно изобрели все, что нужно: как добыть огонь из сухого дерева, как охотиться на зверя и птицу, как поступать с умершими родичами — и этих знаний у венов было не отнять никому, ведь они с ними рождались… В этом, да и во многом ином, вены превосходили суетливых, беспамятных зворгов; вены были сильнее, вены были мудрее… Да, зворги чуть быстрее бегали и значительно ловчее лопотали на своем зворгчьем наречии… трещали без умолку, точно сороки! Слова так и сыпались из их ртов, как горох из созревших стручков. Ну и что толку? Зато они совсем не владели Властью — подчиняющей властью слова. Их речи были пусты, так же как головы их детенышей. Не потому ли (воспоминание медленно всплыло откуда-то с самого дна Колодца Времен) предков Аска совсем не встревожило, когда зворги впервые проникли в исконные земли венов, боязливыми тенями появившись со стороны Восходящего Солнца? И даже когда те стали множиться, точно головастики в весенних лужах… и даже когда число их кочевий сравнялось с числом стойбищ венов… а потом — превзошло… даже тогда предки ничего не сделали, дабы уничтожить или хотя бы изгнать не в меру расплодившихся пришельцев. Конечно, если кто-нибудь из зворгов неосторожно оказывался на пути вена, расправа была короткой, а участь наглеца — неизбежной. Поначалу сородичи Аска расценивали пришельцев с Восхода только как доступную, хотя и не самую вкусную еду, этакое пищевое подспорье в Тощие Времена. Случалось — особенно в межсезонье, когда охота еще скудна, — зворгов съедали целыми кочевьями. Но — странное дело! — меньше тех не становилось…

Аск вспоминал и вспоминал, рассеянно глядя, как в одном из двух чудесных окон в стене его пещеры мельтешат, суетятся фигурки зворгов. Он знал — не раз уже проверял, — что фигурки там не настоящие, не живые. Всего лишь одно из хитрых ухищрений зворгов. Вроде тех летающих копий, которыми… которыми что? Аск прикрыл утомленные глаза и стал вспоминать дальше.

…Никто из венов даже не заметил того момента, когда пришельцев с Восхода расплодилось вокруг столько, что они сами отважились нападать на венов. И даже на их стойбища. Конечно, исподтишка, тайно, чаще — под покровом ночи. Ибо пуще Огня Небесного зворги боялись непонятной, цепенящей силы венского слова. Ведь стоило венскому вану взглянуть в глаза любому из зворгов и произнести Слова Власти, как тот мгновенно превращался в тупое, нерассуждающее животное и покорно шел под разделочные камни венских женщин.

Время для венов текло незаметно: одни поколения уходили, погружаясь в сумрачные глубины Колодца, им на смену вырастали новые, мало чем отличные от прежних… И вот однажды кто-то наиболее сообразительный из зворгов догадался, что не все вены, а один только венский ван в полной мере владеет Словами Власти. С тех пор зворги стремились при любой возможности убивать их ванов — прежде всего ванов. А венское стойбище без вана, что камышовая глухатка без головы — еще мечется, крыльями хлопает, но от охотника ей уже не улететь. Новому вану заветную Власть мог передать лишь ван старый: если же он погибал, не успев совершить Обряда, у осиротевших родовичей был только один путь к спасению — как можно скорее присоединиться к другому венскому роду… Но вены никогда не ставили стойбищ близко одно к другому — каждому роду нужны собственные охотничьи угодья; да и непотребных межродовых связей должно опасаться. И лишенное вана стойбище почти неизбежно становилось добычей жадных до венского мяса зворгов. Так вены и зворги поменялись местами…

Аск открыл глаза: в чудесном окне он увидел огромное, похожее на каменный муравейник, жилище зворгов. Ему уже показывали подобные жилища раньше; ему вообще многое показывали, и он знал теперь про зворгов немало… Вдруг «муравейник» резко отдалился, Аск словно бы взлетел и с огромной высоты смог целиком рассмотреть все зворгское кочевье, скорее даже стойбище… Сколько же их наплодилось за это время! Такого никому из венов и в страшном сне не могло привидеться. Ужас… Ужас… Он вновь закрыл глаза, прячась в воспоминаниях.

…Однако все равно зворгам никогда бы не одолеть венов. Несмотря на муравьиные плодовитость и упорство и все эти их хитроумные приспособления. Нет, нипочем не одолеть… если бы не Пузырчатая Смерть. Никто не знал, откуда она пришла. Никто не знал, как ей противостоять. Даже ваны. Память рода тоже молчала… Аск подозревал кое-что. Но поделать ничего не мог. Он давно заметил, что всякий раз после праздника Поглощения предков Пузырчатая Смерть с новой силой начинала свой победный пляс. Уж не проникала ли она в животы венов вместе с плотью мертвого сородича? Может, и так, только… только нельзя же, в самом деле, вот так просто отменить одну из семи Извечных Традиций — праздник Поглощения?! Предложить венам оставить умершего родовича несъеденным — это все одно, что… предложить им съесть новорожденного! Страшное кощунство! Совершенно немыслимо!

Под тяжестью все новых и новых пластов пробуждающейся памяти он утомился и даже не заметил, как уснул.

Очнувшись ото сна, Аск увидел, что волшебное окно погасло, а передняя стена пещеры, в которой его держали зворги, вновь сделалась прозрачной, как вода. За стеной стояла и молча смотрела на него молодая самка зворга — судя по всему, та самая, что приходила вчера.

Аск поднялся с пола и подошел к прозрачной стене вплотную, чтобы получше рассмотреть зворгиню. Самка растянула губы, наверное, давая понять, что тоже его видит. Аск внимательно оглядел ее с головы до пят. Что ж… конечно, ей далеко до венских женщин, но на случай крайней нужды… Он припомнил, что венам доводилось забирать зворгских самок — для продолжения рода те вполне годились.

Вдруг зворгиня опустила взгляд, и глаза у нее округлились, точно при виде атакующей кобры; она ахнула и поспешно ушла. Аск недоуменно мотнул головой и вернулся обратно в глубь своей пещеры.

Воспоминания… воспоминания… словно волны прибоя, накатывают они одна за одной на песок его памяти… С того времени, как Аск осознал себя самим собой, йотунги — так звали его родовичей — под напором теснивших их зворгов что ни лето откочевывали все дальше и дальше — в сторону Заходящего Солнца. А когда он вступил в пору мужества, йотунги вышли к Крайнему Окоему. За Окоемом земли не было — только соленое море. Хотя нет — в особенно погожие дни, если забраться на скальную вершину, там, за морем, можно было разглядеть туманные очертания каких-то гор. Но добраться до них могли разве что птицы…

Однажды — уже перед самым концом — ван их рода сказал, что с тех пор, как прошлым летом замолчал Хак из соседского стойбища, он больше не говорит ни с одним из ванов. И значит, йотунги последние вены на земле. Родовичи не поверили своему вану. Они решили, что он оглох от старости. Тогда старый ван сам предложил передать Власть преемнику, которого назовут ему йотунги. Так Аск стал новым ваном йотунгов… Но и он, сколько ни звал, не смог услышать в своей голове голосов других ванов… А потом, на самом излете Тощего Сезона, к ним вновь пришла Пузырчатая Смерть. И забрала треть взрослых мужчин рода.

Следом за Пузырчатой Смертью, точно гиены на запах падали, пришли зворги.

Их воины окружили стойбище, завывая и воинственно приплясывая, но близко, для честной схватки, подойти не решались. Хотя их было вдесятеро против йотунгов, считая даже женщин. Вместо этого они принялись издалека забрасывать венов мелкими летающими копьями. Уже наученные прошлым опытом, зворги тщательно отводили глаза, чтобы не встречаться взглядами ни с кем из йотунгов. А зворгский вождь и вовсе трусливо спрятал лицо под куском выделанной кожи.

Братья Хук и Ром, размахивая боевыми палицами, бросились было на пришельцев, но, не добыв ни единого зворга, рухнули, с головы до ног утыканные их оперенными копьями.

Тогда Аск велел родовичам укрыться в спальной пещере. Расчет его был таким: когда зворги поднимутся по склону и полезут в тесный пещерный зев, он станет ловить их взгляды, встречая «гостей» Словами Власти. И так обратит охотников в добычу.

Но хитрые зворги не думали лезть в пещеру. Они расположились у невысокого подножия горы, напротив входа, и стали терпеливо ждать…

Когда вслед за мясом у венов иссякла вода, Аск решился. Выбрав подходящий момент — зворги как раз были заняты дележкой раковин, — он шагнул из пещерной тьмы на свет и, собрав взгляды как можно большего числа врагов, поднявших к нему испуганные лица, запел Слова Власти. «Бегом воды, грузом земли и пляской огня…» — успел произнести Аск, когда первое летающее копье вонзилось ему в самое основание шеи. Он с рычанием вырвал короткое оперенное древко и, захлебываясь кровью, попытался допеть Слова. Но еще три или больше зворгских копий ударили его в грудь, живот и голову; в глазах у Аска потемнело, и дальше он уже не помнил ничего…

Ева почти вбежала в кабинет Агинского, но, увидев профессора, смешалась, не зная, с чего начать.

— Здравствуй, Ева, — поприветствовал ее профессор. — У тебя сегодня взволнованный вид. Что-то случилось?

— Здравствуйте, про… Виктор. Н-нет, ничего… Знаете, я зашла сейчас проведать нашего Адама, и…

— Как он? Не хандрит?

— Непохоже, чтобы хандрил. Скажите, Виктор, вот вы вчера объясняли, что люди и неандертальцы принадлежат к двум разным видам, так?

— Верно, — кивнул Виктор.

— Но раз виды разные, то возможность скрещивания между ними исключалась. А значит, не возникало, не могло возникать и… межвидового влечения. Я права? Ну, к примеру, орангутанг не станет же домогаться самки шимпанзе.

— Ты задала интересный вопрос, — обрадовался ученый. — Очень интересный! Я как раз недавно завершил одно исследование, и тебе наверняка будет любопытно послушать. Садись.

— Ну так вот, — продолжил Агинский, — тебе, как будущему криптобиологу, должно быть известно, что по общему правилу между генофондами разных видов не может быть генетического обмена.

— Об этом я и говорю, — согласилась ассистентка.

— Но из каждого правила имеются исключения. Так, львы и тигры, например, могут иметь гибридное потомство: от связи льва с тигрицей родится лигр, а если наоборот, то есть от тигра и львицы, тогда — тигран. Однако мои исследования показали, что геном неандертальца обладал столь могучей доминирующей силой, что, если подобные межвидовые связи и имели место, гибридизации не происходило. То есть от сожительства неандертальцев и кроманьонцев могли рождаться только неандертальцы. И уж во всяком случае, когда самцом выступал неандерталец.

— Почему же тогда они нас не ассимилировали? — удивилась Ева. — За десять-то тысяч лет.

— Загадка, — согласился Виктор. — Возможно, дело как раз в пресловутых лобных долях? Но тут напрашивается другой вывод: поскольку в результате выжил наш вид — вид гомо сапиенс, и при этом наши предки никоим образом не могли ассимилировать неандертальцев, значит, последние подверглись тотальному истреблению.

— Ой! Прямо геноцид какой-то.

— Ну-ну, — усмехнулся Агинский, — геноцид, растянутый на десять тысячелетий, правильнее именовать вытеснением одного вида другим. Гораздо большей загадкой тут для меня представляется вот что: каким образом палеоантропам удалось продержаться так долго, удивительно долго — почти десять тысяч лет? Наверняка конкурентная борьба между нашими видами шла нешуточная, жестокая… м-да… сильно подозреваю, что неандертальцы владели неким секретом выживания. Увы, разгадать его мне пока не удается. И еще: если они сумели на протяжении столь длительного временного периода успешно конкурировать с кроманьонцами, почему же тогда они все-таки вымерли? Причем, в палеоисторическом смысле, довольно быстро, почти мгновенно. Сам я склоняюсь к мысли, что непосредственной причиной их исчезновения с планеты могла послужить какая-нибудь болезнь, нечто вроде «коровьего бешенства», вызывающего губчатое поражение мозга. Неандертальцы, впрочем, как и наши предки-кроманьонцы, были каннибалами, сейчас это уже точно установлено. Однако согласно последним археологическим исследованиям палеоантропы имели привычку пожирать не только врагов, но и собственных сородичей. А это обстоятельство способно сделать фатальной любую эпидемию… Вот так-то вот. Из этого, помимо всего прочего, следует, что в основании многих наших этических табу лежит не мораль и не нравственность, а инстинктивное стремление к выживанию вида. Каннибализм опасен для племени, а потому аморален. Или взять, к примеру, инцест. Однако что-то я отвлекся. Ты ведь не за этим пришла. Кстати, Ева, а почему тебя вдруг заинтересовала проблема межвидового скрещивания?

— Дело в том, что, увидев меня сегодня, Адам возбудился…

— То есть? Повел себя чересчур возбужденно?

— Н-нет, — смущенно уточнила девушка, — при виде меня у него произошла эрекция.

— Любопы-ытно, — протянул ученый. — Что ж, пойдем, взглянем на твоего ископаемого кавалера.

Когда они зашли в лабораторию, неандерталец сидел в глубине своего вольера и флегматично перебирал пластиковые фигуры, кучей набросанные перед ним. На профессора и ассистентку он даже не взглянул. Ева не впервые обратила внимание, сколь все-таки внешний облик Адама рознится от человеческого: массивный, далеко выступающий нос с горбинкой, вкупе со скошенными лбом и подбородком, придавали ему явное сходство с птицей семейства грифовых.

— Ты зачем, шалопай этакий, Еву напутал? — шутливо напустился на него Виктор, обращаясь скорее к ассистентке, нежели к клону. — Девушка еще замужем не была, а ты… Что, скучно тебе? Руки не к чему приложить? Так я тебе сейчас обеспечу объем работ.

Адам поднял голову и, коротко взглянув на Агинского, произнес:

— Хеди х-хеперр… фр-р-рид.

— Ва-ау!! — воскликнул Виктор. — Невероятно! Адам заговорил!! Да еще на неизвестном наречии! Ева, ты тоже слышала это, да?! Однако, стоп…

Профессор вдруг умолк, растерянно хлопая глазами.

— Я тоже слышала… — подтвердила ассистентка.

— Постой, постой, — поднял руку ученый, — …но такого не может быть!

— Почему?

— Такое просто невозможно…

— Но почему же? — переспросила Ева.

— Да потому, что он клон! — раздраженно пояснил Агинский. — Адам новорожденный в нашем мире. Я создал его, добыв генетический материал из того немногого, что сохранилось от некоего палеоантропа, останки которого тринадцать лет тому назад нашли в Испании, при раскопках пещеры в районе Гибралтара. И тот палеоантроп двадцать восемь тысяч лет как умер. Понимаешь? Я лишь использовал генетический материал, полученный из его костей. То есть я создал, а не воссоздал Адама. У него не может быть памяти о чем-либо, предшествующем моменту создания! Разве не ясно? Он никогда не знал никого из своих соплеменников-неандертальцев, а следовательно, не может владеть неандертальским языком, даже если таковой и существовал…

— Я поняла, — прошептала девушка.

— Гм… Впрочем, возможно, это лишь имитация речи, так сказать, «младенческая» попытка…

— Знаете, Виктор, — взволнованно перебила его Ева, — может, я излишне впечатлительна, но…

— Что «но»?

— Мне кажется, я поняла, что он только что сказал… — почти жалобно пробормотала девушка.

— …Нет, впечатлительность здесь ни при чем, — после минутной паузы задумчиво произнес ученый. — У меня тоже возникло странное сходное чувство… чувство понимания. Но я списал это на свой хронический недосып… А что он, по-твоему, произнес?

— «Мне нужна женщина».

— Поразительно! — вновь воскликнул Агинский. — Я воспринял его слова таким же образом… Что же из этого следует? — спросил он. И сам же ответил: — А следует вот что: мы имеем дело с существом, обладающим генетической памятью, во всяком случае — языковой. Это раз. И наделенным телепатическими способностями — это два… Но тогда… тогда Адам вполне способен к общению, причем с кем угодно — мыслям языковый барьер не страшен и перевод не нужен.

Виктор подошел вплотную к прозрачном барьеру и, привлекая внимание клона, похлопал по стеклу ладонями.

— Ответь мне, Адам, — тщательно артикулируя слова, спросил ученый, — ты нас понимаешь?

— Н-н-надам… ы… на… аск! — ответил тот.

— Он говорит, что его зовут не Адам, его имя Аск, — прокомментировала ассистентка.

— Да-да… я понял его аналогично. Пойдем, — вдруг заявил ученый, схватив ассистентку под руку и увлекая прочь из лаборатории, — вернемся в кабинет. Мне надо срочно проанализировать ситуацию! Пока голова не лопнула…

В кабинете профессор принялся торопливо расхаживать взад-вперед, потирать руки, жестикулировать; при этом он что-то бормотал под нос, словно споря с незримыми оппонентами. Ева наблюдала за ним молча, боясь нарушить мыслительный процесс шефа. Наконец Виктор Агинский остановился и, скрестив на груди руки, вперил пылающий взор в девушку.

— Ну вот что, — резюмировал он. — Теперь, когда мой эксперимент принес настолько ощутимый результат… Впрочем, к чему скромничать? Не просто ощутимый, а поразительный и неожиданный, даже для меня самого! Так вот — я буду настаивать на немедленном рассекречивании проекта «Адам». В самом деле, сколько еще хранить в тайне столь эпохальное открытие? И так уже три года прошло с начала эксперимента… И я уверен, что получу разрешение на обнародование достигнутых результатов! Не ограничиваясь научной средой… Народ — все народы земли — должны знать… своих героев!

Эх, и наведем же мы с тобой шороху, Ева! — воодушевленно продолжил ученый, переведя дыхание. — Всем нос утрем. И злопыхателям из нашего университета — тоже. Теперь никто не посмеет шептаться по углам, что я впустую трачу деньги налогоплательщиков. Да, да! Так говорят. Не все, но некоторые. Дескать, Агинский произвел на свет бесполезного монстра, который даже на органы не годится. Думаешь, не знаю, как меня здесь именуют за глаза? Знаю! «Доктор Франкенштейн», вот как. Но теперь — баста… Кончилось ваше время, господа старперы, — посулил он, победно улыбаясь. — Критиканы малоумные! Да разве возможно священный процесс Познания загонять в тесные рамки пользы, целесообразности? А куда деть извечное стремление человечества к Истине?

Знаешь, Ева, что мы с тобой сделаем? — после некоторого раздумья заявил профессор. — Мы организуем пресс-конференцию. Да, да! Причем с участием Адама… то есть Аска. Виртуальную, разумеется. Но в онлайновом режиме. Надо сегодня же оповестить об этом ведущие средства массовой информации. Так мы наверняка отрежем университетскому руководству пути к отступлению. Скажешь, рискованно? Согласен. Но, как говорится, кто не рискует… Главное, наш питомец способен к общению! Он будет понятен аудитории… любой, самой широкой — независимо от национального состава. Его смогут понять все! Понимаешь? Абсолютно все! Люди любой национальности! Граждане всех государств! Представляешь, Ева! Уф-ф… этак и Нобелевскую премию можно схлопотать.

— Не меньше, — согласилась девушка.

Накануне онлайн-конференции Виктор от волнения так и не смог уснуть. Да и как было не волноваться? По самым сдержанным подсчетам статистиков, ее должны увидеть около четырех миллиардов зрителей — почти все взрослое население Земли.

Но когда назначенный час пробил, он неожиданно для себя совершенно успокоился. В самом деле, решил ученый, ему ли мандражировать? Ему — творцу, созидателю новой формы разумной жизни! Пускай трепещут обыватели. Священный трепет — удел профанов.

Во вступительной речи Агинский обстоятельно, но в доступных терминах поведал о состоявшемся уникальном эксперименте, о его содержании и открывающихся теперь перед наукой невиданных, поистине фантастических перспективах; о неоценимом гуманитарном значении свершившегося события для всего человечества…

— Итак, дамы и господа, — произнес Виктор, завершая выступление, — позвольте представить вам, так сказать, плод моих многолетних трудов. Пред вами Аск, он — неандерталец… Слово Аску!

Мерцающие холодным огнем зрачки камер синхронно обратились на Аска. Лучи софитов выхватили из мрака его кряжистую, будто вырезанную из древесного корня фигуру; неслышимое в студии многомиллиардноголосое «а-а-ах!» прокатилось по планете.

Аск не видел ни лиц, ни глаз, но отчетливо чувствовал взгляды неисчислимого множества зворгов — пристальные, выжидательные, напряженные; он собрал их на себя все и, широко раскинув узловатые ручищи, словно приглашая давнишних врагов в братские объятия, произнес недоговоренные когда-то Слова Власти:

— Бегом воды, грузом земли и пляской огня заклинаю: ваши кости — хворост для венских костров; ваша плоть — пища для наших животов. Зворги, знайте свое место!

Владимир Юрченко

Хорт

Тьма быстро поглотила тонкую полоску кроваво-красного заката. У берега, едва видимый в сырой мгле, на волнах раскачивался корабль. Они почти дошли до него. Всего несколько сот локтей, и можно будет упасть на струганые доски, выпустить из рук меч и до поры забыть эту проклятую землю. Они отступали, пожелав мертвым легкой дороги в Вальхаллу и унося раненых, как подобает настоящим воинам. Они почти дошли…

Хельмуд Бесстрашный, сын волка, безуспешно прятал в глазах тревогу. А ведь он не боялся никого, в битве три равных по силе противника не могли одолеть его. Дух его рода в бою всегда был с ним, обостряя нюх, делая глаза зорче и вселяя в душу несокрушимую волю к победе. Но неужели пращуры отвернулись от побратима конунга Рюрика? Не помогал отвар из пьянящих грибов, который он носил всегда с собой, не приходила привычная ярость, не защищала шкура предка, висевшая теперь на плечах лишним грузом. Появился лишь липкий страх, ледяной рукой сжимавший сердце, страх перед Силой, оказавшейся сильнее его богов.

Черный силуэт возник на опушке леса, когда у Хельмуда почти появилась надежда живым добраться до корабля. Ломая ветки и с шумом выдыхая воздух, огромный зверь неотвратимо настигал отряд. Словно не сомневался — чужакам деваться некуда, за ними — только вода…

Странные находки

Находка обещала стать мировой сенсацией. Шесть тел лежали рядом, плечом к плечу. Переломанные кости внутри истлевших доспехов были почти не тронуты движением пластов. Хоронили явно в спешке, презрев все ритуалы. Не было ни погребальной ладьи, ни дощатых камер, ни поминального камня с рунами. Воинам лишь вложили в руки оружие, накрыли щитами и засыпали землей.

Могила была насыпана на естественном холме, рядом с древней береговой линией. Еще недавно почти незаметная постороннему взгляду, сейчас она была видна издалека. На самой верхушке холма белел выброшенный на поверхность песок, вокруг которого холодный ветер играл рваными клочьями тумана.

Съежившись от утренней прохлады, Олег сидел на дне неглубокого раскопа и счищал скребком грязь с позеленевшей от времени медной фибулы. Два сказочных зверя переплелись удлиненными шеями и хвостами в замысловатый рисунок, в центре неглубокими бороздками было нанесено едва уловимое трапециевидное изображение.

— Ну что, Берест? — Над раскопом нависла громоздкая фигура профессора Вадима Петровича Заржевского. — Как наш везунчик, оправдывает свое прозвище или сегодня еще никаких находок?

Откинув со лба прядь светлых волос, Олег выпрямился и оказался почти на одном уровне с профессором.

— Вот, — протянул он фибулу Заржевскому. — Нашел чуть в стороне от первого скелета. Боюсь ошибиться, но, по-моему, это «молот Тора».

Профессор нетерпеливо выхватил фибулу из рук Олега и поднес к маленьким близоруким глазам. На круглом, подвижном лице Заржевского читались все эмоции. Двойной подбородок выдвинулся вперед, кожа над переносицей образовала глубокую складку. Пухлые пальцы теребили фибулу, словно проверяя на прочность. Профессор пытался рассмотреть рисунок, но в неясном утреннем свете уловить едва различимое изображение не получалась.

— А ты, Берест, и впрямь везунчик! — Заржевский положил медную пластинку в карман куртки и радостно потер ладони. — Если здесь действительно насечен молот Тора, то это прямой аргумент в пользу того, что дохристианское захоронение, века так восьмого или девятого…

— Мне кажется, они отсюда старались как можно быстрей убраться. Даже лодки не оставили для душ погибших. А по их поверьям, они в Вальхаллу должны были через море плыть. Получается, вырыли небольшую могилу и закидали тела землей.

— Похоже на то. Непонятно только, что ж их сюда занесло-то?

— Может, гнались за кем-нибудь или искали чего?

— Скорее искали. Здесь в то время финно-угорские племена обитали, меря и вепсы. У них тут множество сакральных центров было. Ладно, сейчас фотографируй все, консервируй и неси в лагерь. Я тебе пару человек пошлю, так что до вечера управитесь, а я к Плетневой пойду, она там что-то в разведочном шурфе нашла, пятый раз по рации вызывает…

Ванька Дрокин присел у самого края раскопа. По лагерной привычке, коротко затянувшись и спрятав папироску в кулаке, стал наблюдать за неспешной работой археологов. Щербатая улыбка не сходила с красного обветренного лица, а юркие маленькие глазки внимательно смотрели за движеньем кисточки в руках Светки.

Ванька поморщился, в безветрие с дерягинских болот тянуло гнилью, и даже близость озера не спасала от мерзкого запаха.

— Чего роете, если золота здесь нет? Или, может, нашли уже клад, да людям не говорите?

— Отвали, — незлобно бросила Светка и, перешагнув через камень-жертвенник и наполовину очищенные ребра с засохшей кожей, задумчиво склонилась над местом, где по всем законам должен был быть череп. Однако черепа не было. Шейный позвонок, пролежавший в земле долгие сотни лет, до сих пор хранил срез, будто провели по нему остро заточенным лезвием. Рядом с позвонком лежала черная с грязно-желтыми прожилками костяная пластинка.

— Зря вы его раскопали. — Ванька притушил окурок и спрятал его в карман ватника. — Бабы в деревне говорят, что немецкие парашютисты в войну тут тоже клад искали, а потом все как один перемерли. Цельный отряд через деревню прошел, да так где-то в этих местах и сгинул. Энкавэдэшники их до холодов искали, но ни одного фрица не обнаружили.

— Действительно, странное захоронение. — Не обращая внимания на приевшуюся болтовню Ваньки, профессор Заржевский рассматривал костяную пластинку из могилы. — Судя по всему, какое-то зооморфное изображение, похоже на медведя. Типичный шаманский атрибут, очень, кстати, напоминает пермский звериный стиль.

Вадим Петрович стер ладонью остатки земли с костяного украшения и молодцевато выскочил по вырезанным в каменистом грунте ступенькам на поверхность.

— По-моему, ребята, могилка эта непростая, закопан здесь то ли волхв, то ли шаман. Странно только, что головы нет. Чует мое сердце, что неспроста все это — и могила викингов, что Берест обнаружил, и скелет этот без головы. Вот что, Плетнева, — профессор как бы с сомнением оглядел аспирантку, — фиксируй все и убирай скелет, а под ним снимай землю слой за слоем, да аккуратно. Ищи остатки медвежьей шкуры и круглые костяные пластинки, размером с пятикопеечную монету.

Вечером, когда работы закончились, а любители играть на гитаре у затухающего костра еще не прониклись романтическим настроением, Вадим Петрович традиционно собрал всех студентов. Олег сел на подстилку из срезанных хвойных веток, опершись подбородком на обух вертикально поставленного топора. С этим инструментом он не расставался уже третий день, с тех пор как зарубил едва не укусившую его гадюку. Змей на его раскопе было предостаточно. Как он выяснил у местных, весь этот участок берега так и назывался, Змеиным. Что привлекало сюда этих тварей, никто из членов экспедиции объяснить не мог. Зоологов или на худой конец палеонтологов, среди них не было, так что тайну эту так и не раскрыли.

Традиционный вечерний разговор с профессором обещал быть интересным. Заржевский в хорошем настроении, как-никак за неделю уже вторая сенсационная находка, да еще какая, могила древнего то ли волхва, то ли шамана.

— То, что Плетнева нашла, как я и предсказал, остатки бубна и медвежьей шкуры, говорит о том, что мы наткнулись на уникальный комплекс артефактов. — И без того великолепный рассказчик, сейчас профессор, просто светился от счастья. — Могила скандинавских воинов, или викингов, как мы их называем, наверняка связана с захоронением, которое обнаружила Светлана. Пока еще мало материала, нужно анализировать те находки, которые мы сделали и еще, безусловно, сделаем, но я уверен, что нами найдены следы столкновения двух противоположных культур, древней финно-угорской и не менее древней скандинавской. Все обнаруженные нами артефакты указывают на восьмой или начало девятого веков нашей эры, когда викинги начали продвижение в глубь восточных земель.

— А почему именно финно-угры? Вполне может быть и обычный славянский волхв, — зная, что профессор обожает диалог, решил влезть в разговор вечный спорщик Сашка Макаров.

— Безусловно, в исторической науке сложилось мнение, что волхвы — это исключительно древнеславянские жрецы, носители многовековых славянских поверий и традиций, противопоставляющие себя христианской церкви. Может быть, их видела такими церковь, из источников которой мы в основном и черпаем сведения о волхвах. К этому приплетены и литературные традиции. Всем известно пушкинское сказание о Вещем Олеге, которому волхвы предсказали гибель от коня своего. Только вот летописные источники упорно называют этого волхва «един кудесник». Кудесы, — профессор замолчал, словно что-то вспоминая, — это бубены, бубенцы. Кудесниками как раз называли неславянских жрецов. Бубен вообще атрибут не славянской культуры. Среди исконных славянских музыкальных инструментов в то время преобладали духовые или струнные, те же гусли, например. Что же касается бубна, то он неотрывно связан с шаманской традицией финно-угров и сибирских коренных народов. Кстати, многие исследователи считают, что исконной прародиной финно-угорских племен как раз и была Сибирь. Для вас, как будущих ученых, — профессор обвел взглядом студентов, — прежде всего, должен быть интересен факт пребывания здесь не шамана, а викингов. Эта местность далека от магистрального направления движения скандинавских воинов. Они шли на юг по знаменитому пути «из варяг в греки» в Византию, эта же группа отклонилась далеко на восток. С точки зрения экономической выгоды, для варягов здесь ничего интересного не было.

— Что же они здесь тогда делали, если для них этот участок не представлял никакой ценности? — вновь перебил профессора Макаров.

— Не мыслите столь узко, молодой человек. — Вадим Петрович с укором посмотрел на смутившегося студента. — Я не говорю о том, что викингов интересовала только материальная сторона. Места эти, не густо заселенные и в нынешнее время, на рубеже первого тысячелетия можно было назвать почти пустынными. Скорее они служили неким сакральным центром для местных финноязычных племен. До сих пор встречаются здесь так называемые древние мегалитические сооружения, камни-останцы с вырубленными в них жертвенными чашами. По древнерусским поверьям, где-то здесь должен находиться и знаменитый Алатырь-камень, тот самый, что является центром мироздания и дающий огромную власть над людьми. Не его ли искали здесь наши викинги?

— А что это за камень? — Первокурсница Дарья, весьма впечатлительная и немного склонная к мистике особа, влюбленными глазами смотрела на профессора.

— У истоков легенд об этом камне стоял какой-то природный катаклизм, возможно, падение метеорита. В русской мифологии Алатырь, или Бел-горюч камень, как его еще называют, упал с неба. Под ним находится источник, несущий исцеление, та самая «живая» вода, которая пронизывает весь славянский фольклор. На камне высечены законы Сварога и сокрыто все могущество славянской земли и сила власти над нею. Нашедшего камень ждали слава и богатство, а главное, обладание безграничной властью. Мало понятного в дошедших до нас отрывках этой древней легенды, уходящей своими корнями в глубины славянской мифологии. Возможно, это отражение миропонимания того времени, некой космологической конструкции Вселенной. Местонахождение этого камня определяется в сказаниях по-разному, но большинство легенд помещает его на Севере, в таинственных Рипейских горах. Что это за горы, никто толком объяснить пока не может. Может, Северный Урал, а может, и вовсе иносказательное выражение. Некоторые исследователи помещают этот чудо-камень сюда, на северо-восточные берега Белого озера. Один из главных моментов, на которые указывают источники, это большое количество змей в месте нахождения камня. Алатырь необъяснимым образом влечет их, и они несметным количеством раз в год собираются вокруг него.

Сверкнула молния, краткой вспышкой осветив напряженные лица студентов, и спустя мгновение докатился раскат грома. Воздух насытился влагой и с минуты на минуту грозил разразиться ливнем. Студенты разбежались по палаткам, лишь Олег остался погасить огонь.

Юма

Олег любил раннее утро. В отличие от многих своих сокурсников, обожавших ночной образ жизни и отсыпающихся на лекциях, он был типичным «жаворонком». Утром его мозг, не замутненный дневной суетой, всегда работал быстрее и четче. В голову приходили свежие идеи. Сторонник здравого смысла и сдержанного взгляда на жизненные ценности, Олег был не по годам серьезен. Восемнадцать лет — самый оптимальный возраст для формирования тех черт личности, что выделяют настоящего мужчину из сонма претендентов на это звание. Увы, все его попытки выглядеть джентльменом разбивались о розовый румянец, выступавший на его щеках всякий раз, когда приходилось разговаривать с девушками. Казалось, его лицо с четко очерченными скулами, выступающим волевым подбородком и голубыми глазами теряет всю свою мужественность, когда пелена юношеского румянца обволакивает щеки. Рассматривая себя в зеркале, все еще надеясь обнаружить хотя бы островки настоящей мужской щетины, Олег с горечью размышлял, что задумчивая Даша вряд ли ответит на его наивные попытки обратить на себя внимание. Уже неделю, что они находились здесь, он безуспешно пытался заговорить с ней. В ее присутствии мысли путались, и из заранее приготовленных слов получалась загадочная смесь фраз, которую с трудом понимал он сам. Даша догадывалась о его состоянии и, судя по ее снисходительному взгляду, не знала, что делать с этими неумелыми попытками. Увы, со Светкиных слов, воздушная и неприступная Даша была страстно влюблена в профессора. Тягаться с ним казалось делом бесполезным. Оставалась маленькая толика надежды, что объект его сердечного страдания обратит свое внимание хотя бы из-за сделанного им открытия. Как-никак могилу викингов нашел он, по непонятному наитию вырыв вопреки мнению Заржевского разведочный шурф на ничем не примечательном холме.

Утренние размышления о жизни разорвал долгий вопль. Протяжный крик шел со стороны обнаруженной накануне могилы шамана. Выглянув из палатки, Олег увидел, как в сторону раскопа бегут студенты. «Интересно, сколько еще раз Светке нужно увидеть змей, чтобы наконец привыкнуть и перестать так истошно орать по утрам», — чертыхнулся про себя Олег, хватаясь за топор.

Ванька лежал на самом дне могилы, лицом вверх, разбросав руки в стороны, словно пытался обнять небо. Ни испуга на лице, ни предсмертной гримасы, лишь в остекленевших глазах проплывали отражения утренних облаков. Ногти скрюченных пальцев были покрыты грязью. Перед роковым падением он все-таки успел одной рукой зацепиться за бровку, однако от удара головой о выступавшую из земли каменную плиту это его не спасло. Спускаться в раскоп Олег не стал. Хватало профессора, который размахивал руками и причитал, словно старая бабка. Ванька перед смертью успел не просто напакостить, вычищенное накануне дно раскопа представляло сплошную изрытую поверхность, весь слой на полметра вглубь был уничтожен. Обычная штыковая лопата с длинным отполированным черенком валялась рядом.

Разглядывать Ваньку, как это делали сбежавшиеся студенты, Олег не стал, больше его заинтересовала сосна, одиноко стоящая на краю поляны. Похоже, кроме него, никто не заметил странностей, произошедших с деревом за ночь. Ветви огромной сосны были вытянуты к северу. Приглядевшись, Олег понял, что это не более чем обман зрения. Ветви с северной стороны дерева остались на месте, а вот с южной стороны их просто не было. Казалось, кто-то аккуратно отпилил длинные ветви толщиной с руку. Оставив причитающего профессора и студентов у раскопа, Олег пошел к дереву.

Вокруг почти метрового в обхвате ствола беспорядочно валялись отрезанные ветви. Благоухала источающая вязкий запах хвоя, крупные капли смолы уже успели покрыть свежие раны на месте ветвей. Срез, с замятыми внутрь тканями дерева, говорил о чудовищной силе, которую приложили для обрубки ветвей. Редкая трава, пробивавшаяся сквозь толстый порыжевший слой старой хвои под деревом, была примята. Кое-где видны были следы, но какой зверь тут прошел, археолог понять не мог. След чем-то напоминал отпечаток ноги человека, но огромные вмятины в земле на месте пальцев могли обозначать только наличие когтей. В любом случае зверь пришел сюда уже после, да будь даже это и медведь, такие ветви он своими когтями отрубить не мог. Может быть, всему виной молния?

К полудню в лагерь приехала милиция. Не очень трезвый оперативник по одному вызывал в хозяйственную палатку студентов и на импровизированном столе из деревянных ящиков записывал показания. Сосной, про которую ему рассказал Олег, не заинтересовался, больше спрашивал про дождь, шедший ночью, да про то, как часто Ванька ходил к ним на раскопки. Лишь в конце, хитро улыбаясь, поинтересовался про золото. Получив ответ, что никакого золота они не нашли, да и не искали, разочарованно отправил Олега из палатки.

Основная группа работала на месте Ванькиной гибели. Фотограф в милицейской форме уже сделал несколько снимков, отошел от раскопа и стал с интересом поглядывать в сторону студенток. Суетившийся, с мелко дрожащими руками и бледным, без кровинки лицом молодой прокурорский следователь присел на корточки подальше от тела и что-то писал крупным детским почерком на развернутом листе, стараясь не смотреть на серую лужицу, что недавно была его собственным завтраком. Страдавший от смущения за только что допущенную позорную слабость, он бросал завистливые взгляды на судмедэксперта, который спокойно крутил Ванькину голову и снисходительно бросал фразы в сторону следователя.

— Рваная рана округлой формы в затылочной части головы, вмятина в черепе пяти сантиметров в окружности. Других повреждений кожных покровов нет. Следов борьбы тоже нет. Предположительно, смерть наступила от черепно-мозговой травмы. Умер, скорее всего, либо от мастерски нанесенного удара в затылочную область, либо, что более вероятно, оступился и ударился затылком о камень. Точнее скажу после вскрытия.

Последние слова вновь вызвали комок в горле, и, поперхнувшись, следователь едва не выронил ручку из трясущихся пальцев.

Быть понятым дело неинтересное и даже скучное, к этому выводу Олег пришел уже через десять минут после того, как согласился помочь следователю. Слушая разговоры оперативной группы, Берест давно уже понял, что Ванька погиб случайно. Вероятно, его подозрения о том, что археологи нашли золото, усилилось после того, как он увидел оживление в стане экспедиции, вызванное обнаружением могилы шамана. Ночью, решив пробраться в лагерь и найти место, где археологи хранят мифическое золото, Ванька перерыл раскоп, что-то обнаружил, вылез на бровку да оступился, ударившись головой о камень. Простая и совершенно глупая смерть.

Судмедэксперт вдруг прервал монотонную речь и склонился над левой рукой.

— А вот это уже интересно. — С усилием разжав согнутые в кулак пальцы, он пристально стал вглядываться в ладонь. — Ну-ка, Семен, щелкни-ка мне на память сей расклад.

В Ванькиной ладони лежала шерсть. Слабый ветерок шевелил пучок коротких черно-рыжих волос, было видно, что на человеческие они мало похожи. Эксперт собрал их аккуратно в бумажный пакетик, и прилепил сверху оттиск печати.

К полудню, когда солнце стало серьезно припекать и в отрытом со всех сторон раскопе не найти было тени, все необходимые следственные действия наконец закончили, и Олег расписался во множестве бумажек. Он уже собрался идти к себе на участок, где обследовал захоронение викингов, когда следователь, смущаясь и краснея, попросил остаться. Нужно было дождаться местного участкового, который застрял где-то, разыскивая подводу, и помочь отвезти тело в Дерягино.

Послеобеденное марево накрыло лагерь археологов незаметно. Вместе с утренней прохладой ушел и шок, вызванный внезапным несчастьем. Среди студентов, спрятавшихся от жары под натянутым тентом и изнывающих от вынужденного безделья, стал раздаваться смех. Кто-то рассказал забавный анекдот, забренчала гитара. Вскоре Ванькина смерть осталась где-то далеко. Совсем не уместная в этот солнечный день и нелепая по своей сути, она почти уже перестала волновать студентов.

— Где же Иваныч-то? — жуя сорванный стебелек травы, проворчал один из милиционеров. — Уже полдня здесь торчим, а участкового все нет.

— Да ему куда торопиться, труп не криминальный, к вечеру приедет, оформит все как полагается. Ты лучше на студенток посмотри, — лениво ответил фотограф и цокнул языком, — какие крали гуляют!

Участковый приехал на безбожно скрипящей телеге, запряженной лениво шагающим конем. На валявшихся в тени служебного автомобиля милиционеров едва взглянул, отдал вожжи сидящей рядом пожилой женщине и направился к Ванькиному телу, небрежно закрытому куском брезента.

Олег едва подавил смешок. Участковый был нелеп. Большая с залысинами голова на маленьком круглом теле, этакий бочонок с мощными руками. Выцветшая от пота рубашка прилипла к спине, засаленные форменные брюки вздулись на коленях. Видно было, что в этом забытом богом уголке на участкового давно махнули рукой и не снабжали обмундированием уже несколько лет. Только по колючему, оценивающему взгляду, да безмерной усталости в глазах можно было догадаться, что это местный страж порядка.

— Эх, Ванька, Ванька. — Участковый вытер рукой крупные капли пота, оставив длинную, вдоль всего лба, пыльную полосу, и со вздохом добавил: — Жил бестолково — и умер так же.

Не обращая внимания на оперативную группу, участковый направился в сторону студентов, сидящих под брезентовым навесом.

— Ванька давно у вас болтался?

— С недельку, может, чуть больше, — ответила Светка, по праву первой, обнаружившей погибшего.

— Надоел, поди?

— Да чего уж теперь. — Светка вздохнула. — Хоть и вредный был человек, да ведь жалко его.

— Шебутной он был, — задумчиво протянул участковый, словно делился мыслями с близким человеком. — Все золото найти мечтал, разбогатеть хотел. Вас, поди, подозревал, что раскопали драгоценности да спрятали от людей?

— Было дело.

— А странного ничего не замечали?

— Сосна по-другому выглядит, — бросил Берест, даже не надеясь, что участковый обратит на него внимание.

— Где? — Милиционер резко повернулся к Олегу.

Тяжелый взгляд придавил Береста к деревянной скамье. На мгновение ему даже показалось, что зрачки у участкового расширились и заполнили все пространство глаз. Олег затряс головой, словно стряхивая наваждение. Подумалось, что жара, черт бы ее побрал, совсем сознание помутила, чудится всякая ерунда.

— Там, у края леса, — едва выдавил из себя Олег, — наверное, молния ударила.

Больше участковый ни с кем разговаривать не стал. Замер, глядя на Береста, и просидел так почти минуту, надел засаленную фуражку и встал из-за стола:

— Пошли, покажешь.

К обрубленной сосне участковый не подошел. Остановился у края дороги и, не обращая внимания на Олега, стал разглядывать дерево. Затем закрыл глаза и замер. Олег не знал, что делать — стоять рядом с не совсем вменяемым участковым или же вернуться обратно на раскоп. Было видно, как колебался нагретый солнцем воздух, терпкий запах смолы доносился даже сюда, за двадцать метров от сосны. Берест заметил, что участковый тоже его почувствовал, ноздри у него раздувались как-то странно, словно милиционер внюхивался в воздух. «Прямо служебный пес на месте преступления», — усмехнулся Олег пришедшему на ум сравнению.

— Здравствуй, Юма, — вдруг произнес участковый и открыл глаза.

Деревня

Ваньку уложили в телегу вдвоем. Участковый долгим оценивающим взглядом осмотрел группу замерших студентов и, кивнув Олегу, схватил одеревеневшее тело за плечи. Преодолев невольное чувство брезгливости, Берест взялся за ноги.

— Давай на три…

Мерный скрип телеги почти усыпил Олега. Глаза закрывались, и руки непроизвольно шарили по жесткой скамье, пытаясь удержать тело.

— Не спи, — участковый толкнул Олега в плечо, — нельзя при покойнике.

— Почему? — Берест спрыгнул с телеги и пошел рядом.

— Душа у него за тело цепляется, — ответила за участкового пожилая женщина, которую милиционер представил как Порфирьевну, и отогнала знойную зеленую муху, лениво кружившуюся над Ванькиной головой.

— Он живой еще, что ли?

Милиционер снисходительно взглянул на Олега, хмыкнул и ничего не ответил.

— Вам, городским, не понять, — снова вмешалась в разговор женщина. — Душа у него еще не успокоилась, назад вернуться хочет, да не может. Хозяин ее крепко держит.

— Какой хозяин? — Олег непонимающе уставился на Порфирьевну.

— Всего Хозяин, — вздохнула женщина, хлестнула вожжами лошадь и перекрестилась. — Ты заснешь, а покойник с твоей душой заговорит, к Хозяину вместо себя пойти попросит. А вдруг ты Хозяину больше понравишься и он тебя заберет?

— Вы про бога говорите, что ли? — усмехнулся Олег. — Так я в него не верю.

— Не верую, — наконец подал голос участковый.

— Что «не верую»?

— Говорить правильно надо «не верую». — Милиционер снял фуражку и положил себе на колени. — Веруешь ты или не веруешь, ему без разницы.

Разговор не получался. Олег вновь запрыгнул на подводу и, чтобы не заснуть, стал разглядывать летающих вокруг ласточек. Некоторые из них проносились прямо над головами, резко взмывали вверх и камнем падали к земле, едва не задевая ее крыльями. На развилке Порфирьевна свернула в лес.

Последняя ласточка, проскочившая перед подводой, унесла с собой все звуки. Деревня встретила оглушающей тишиной, не было слышно ни криков петухов, ни лая собак. Перестал шуметь даже ветер, словно уперся в пространство перед стоящими у самого леса домами. Вялый стук копыт и поскрипывание разболтавшегося колеса телеги — единственное, что нарушало тягучую тишину.

Проезжая первую же усадьбу, Олег увидел жителей. У ворот стояли две старухи и мальчик. Одна из них, когда телега поравнялась с домом, спрятала мальца себе за спину и перекрестилась. Затем, к удивлению Олега, обе они почти до земли поклонились. Участковый кивнул в ответ, спрыгнул с телеги и подошел к ним.

— Все готово?

— Готово, Хортушка, — наперебой заговорили старухи, — соломку постелили, окна и зеркала завесили, лавку поставили, гвозди у кузнеца взяли.

— Хорошо. — Участковый потрепал по голове выглянувшего из-за бабкиной спины мальчика и подтолкнул его к открытым воротам. — Деревянные ложки беременным бабам раздайте, чтобы в подол себе завернули, а то плод сглазится, детей малых в церковь отведите. Кукель[1] мне принесете, я его сам мойщикам отдам, оберегов сначала поставлю. И толокно с солью заварить не забудьте. Студент тут со мной, его попоить надо, он мне с Ванькой помогает.

— Хортушка, — одна из старух схватила участкового за руку, — тихо-то как стало, неужели он вернулся?

— Не знаю, Пелагея, не знаю. — Милиционер аккуратно освободил руку и погладил старуху по голове. — Образуется все, не беспокойся.

— Ох, беда-то какая, — запричитала Пелагея. — Может, привиделось тебе, Хортушка?

Участковый не ответил старухе, развернулся и пошел вдоль улицы. Порфирьевна слегка дернула вожжами, и лошадь потащилась следом. У каждого дома стояли люди. Мужики снимали шапки, женщины крестились и прятали за спины детей. У одного из домов, с открытыми настежь воротами, участковый остановился.

— Все, стой здесь. — Милиционер остановил под уздцы лошадь. — Порфирьевна, тебе пока туда нельзя, без тебя Ваньку обмоют.

Ванькино тело стало неимоверно тяжелым, будто свинцом залило. Вместе с участковым они с трудом смогли занести его в дом. Там на полу была насыпана солома, куда они и положили Ваньку. Двое стариков с удивительной для их возраста сноровкой раздели закоченевший труп и стали его обмывать. Один из них, в старой застиранной гимнастерке с болтающейся медалью «За отвагу», не обращая внимания на милиционера и Олега, стал что-то бормотать. Прислушавшись, Берест, к немалому своему удивлению, понял, что старик разговаривает с Ванькой, уговаривает его не обижаться на последнее мытье.

Уже во дворе Олег наконец перевел дух. Участковый присел рядом, вытер вспотевший лоб и вытащил пачку дешевой «Примы».

— Держи, студент, — протянул он сигарету.

— Спасибо, не курю.

— Это правильно, — участковый засунул пачку обратно в карман, — а я вот на войне пристрастился. Зараза, конечно, но успокаивает.

— В Чечне были?

Милиционер не ответил, затянулся сигаретным дымом, кашлянул и протянул руку.

— Иван.

— Олег.

— Ну, вот и познакомились.

От терпкого дыма у Береста запершило в горле.

— Старухи вас вроде по-другому звали.

— Да фамилия у меня такая, — участковый улыбнулся, — Хорт. Вот и зовут, кто как хочет, то Хортушкой, то Иваном. Мне без разницы. Я ведь здешний, всех с детства знаю, да и меня тут каждая собака за своего держит.

— А кто этот Юма? — Олег, воспользовавшись расположением милиционера, решил все-таки узнать, кого приветствовал тот у странного дерева.

Участковый внимательно поглядел на Олега.

— Сейчас тебе отвара старухи принесут, выпей да возвращайся в свой лагерь. Я тебя провожать не пойду, не маленький.

Шаман

Вечером у костра Олег почти не слушал профессора. Из головы не выходило странное поведение местного участкового, все эти недомолвки и загадки. Кто такие Хозяин и Юма, кого так испугались старухи? А в том, что испуг был непритворным, Олег окончательно убедился, когда возвращался в лагерь. Провожать его вышло, как ему показалось, все местное население. Никто ничего не говорил, просто смотрели вслед, будто смертнику какому-то. В принципе не суеверный и уж тем более не особенно впечатлительный, Олег даже слегка поежился от этих взглядов. Уже выйдя из деревни, он обернулся и успел заметить, как крестятся женщины, которые совсем недавно поили его толоконным отваром.

Углубленный в свои мысли Олег не заметил, что все вокруг замолчали.

— А почему у шамана этого головы нет? — Дашин голос вывел Береста из задумчивости.

— А вот тут мы с вами попадаем в удивительный мир финно-угорских мифов. — Профессор, видимо, продолжил разговор, начало которого Олег в задумчивости пропустил. — Это не только шаман, вернее, даже не столько шаман, сколько оборотень.

— Оборотень? — Дарья зажмурилась и подвинулась ближе к костру. — Он что, волк?

— Ну, необязательно волк. Это в германской мифологии и частично в славянской вервольфы и волкодлаки, как правило, имеют волчье начало. У других народов, в частности у вепсов, которые в то время здесь обитали, превалировала вера в божественную суть медведя, да и вообще, культ этого зверя, мне кажется, более архаичен. Медведь для древнего человека не просто тотем, он дух-охранитель, хозяин мира. А для шамана медведь звериный двойник человека, его зооморфная ипостась. У финно-угров трудно провести грань между шаманом и медведем. Я ведь не зря заставил Плетневу искать остатки бубна и медвежьей шкуры. Я был уверен, что они там, и, как видите, не ошибся. Медведь, которого воспринимают чуть ли не тотемным животным всего славянского этноса, был любим и почитаем не только ими. Один из ритуалов медвежьей охоты у обских угров состоял в снятии шкуры с убитого зверя и обертывании в него шамана. Это лишь отражение каких-то древних ритуалов. Почти у всех современных северных племен: селькупов, кетов, нивхов, эвенов, а в древности у финно-угров и даже славян существовали представления о полулюдях-полумедведях, потомках противоестественной связи охотников с медведицами или медведей с женщинами. Сведения о таких гибридах имеются даже в древневосточных, например, хеттских сказаниях. Все эти легендарные оборотни выступали носителями чудовищной колдовской силы, были некими посредниками не только между миром людей и природы, но и между жизнью и смертью. А что касается отсутствующей в захоронении головы, то мне вспоминаются рассказы о средневековых оборотнях. По поверьям, вервольфы не подвержены старению и смерти благодаря постоянному обновлению, или, по-научному, регенерации тканей. Один из способов убить оборотня — смертельно ранить их в сердце или мозг. Так что здесь мы видим какой-то древний ритуал, позволяющий с точки зрения человека того времени обезвредить шамана-оборотня. Одной из попыток задобрить духа убитого колдуна, возможно, служит костяное изображение медведя, которое Плетнева нашла на месте головы в захоронении. Я пока не могу понять другого: как между собой связаны две могилы, а то, что они одного времени, несомненно.

— Может, это викинги убили шамана, а потом местное население в отместку порешило пришельцев? — влез в монолог Сашка Макаров.

— Ага, а затем похоронили викингов, пусть с неполным, но все же с соблюдением чужих обрядов, — усмехнулся Олег. — Скорее всего между ними действительно произошла какая-то стычка, при которой большая часть скандинавов погибла. Однако шамана им удалось убить, и голову с собой забрали, знали, как с оборотнями бороться. Колдуна уже свои похоронили, со всеми полагающимися почестями, с бубном и в шкуре, а вместо головы костяную пластинку положили.

— Так все-таки… — Дарья непонимающе взглянула на профессора. — Оборотни что, действительно существовали?

— Ну почему же существовали, они сейчас есть. — Сашка состроил зверскую гримасу. — Правда ведь, Вадим Петрович?

— Проблема оборотничества, Макаров, на самом деле не такая уж надуманная, если присмотреться к этому не через призму дурацких голливудских фильмов. — Заржевский подбросил хворост в огонь. — В медицине даже существует определенный термин — ликантропия. Это психическое состояние, при котором человеку кажется, что он превращается в зверя. Многие больные действительно чувствуют, что превращаются в волков, медведей или других животных. Они теряют над собой контроль, звериные инстинкты берут верх над человеческими. Пока не доказано, но вполне возможно, происходят какие-то частичные физиологические изменения, быстро начинают расти волосы, незначительно, но все же меняется лицо, строение тела. Больной не только психически, но и внешне перестает быть человеком. Ученые-медики собрали около восьмидесяти известных в истории случаев проявления этого заболевания. Отбросив мистическую составляющую, они пришли к выводу, что в основе заболевания патологические изменения на генном уровне. Существует определенный, крайне малочисленный тип людей, у которых имеется, по сути, бракованный набор генов, позволяющий им трансформировать не только сознание, но и тело. Эти изменения незначительны, но у страха, как говорится, глаза велики, в определенных ситуациях человеческая фантазия и ужас дорисовывают образ страшного существа.

Заржевский поднялся, давая тем самым понять, что на сегодня вечерние посиделки закончились, но все же остановился, повернулся к Даше и многозначительно добавил:

— Кто знает, не были ли шаманы ликантропами?

Корсикко

Ночью пропала Светка. Хватились ее не сразу, девчонки привыкли к тому, что взбалмошная аспирантка могла с раннего утра убежать на раскоп и просидеть там весь день. Потому, когда она не пришла на завтрак, никто особенно не удивился, может, захотелось ей наверстать упущенный день? Лишь к одиннадцати часам удивленный Заржевский заметил, что вечно снующей под носом аспирантки не видно. Поискали по палаткам, покричали в лесу, сбегали на раскоп к Олегу, сходили даже на берег озера, но Светка как сквозь землю провалилась.

К обеду стало ясно, что Светку придется искать. Не могла она уйти просто так, бросив студентов и раскопки. Да и куда ей было идти? В деревне она никого не знала, уплыть не могла, экспедиционный катер должен подойти только через три дня, вокруг лес, озеро да болота.

Кто-то из девчонок вспомнил, что прошлым вечером Светка вела себя странно. Несколько раз выходила на дорогу и смотрела в сторону леса, будто ждала кого-то. Весь вечер она ни с кем не разговаривала, а перед сном запела странную такую песню без слов, одно бормотание.

К вечеру, когда Заржевский уже вот-вот готов был запаниковать, появился участковый. Пришел пешком, уставший, сел под навес и молча, без всякого выражения на лице, выслушал начавшего неожиданно заикаться профессора.

— Светку вашу мы поищем, — помолчав немного после сбивчивого рассказа Заржевского, участковый поднялся, — только честно скажу, вряд ли мы ее найдем. Сама ушла, а от Него по доброй воле никто не уходил.

— От кого от «него»? — непонимающе уставился на участкового профессор.

Так и не ответив Заржевскому, участковый нашел взглядом Олега и кивком отозвал его в сторону.

— Вот что, Олег, — Хорт прикурил сигарету, хотел бросить погасшую спичку на землю, однако, помедлив, засунул ее обратно в коробок, — собери всех парней, кто у вас тут есть, найди самого толкового среди них, и пусть под его руководством прочешут весь берег километра на три в обе стороны. Кто его знает, может, девчонки между собой чего не поделили, так сдуру и ушла? Надежды на такой исход, конечно, никакой, но ребят сейчас занять чем-то надо, чтобы паники не было, да и вашему профессору полегче будет, а то извелся весь.

— А мне чего делать? — Олег уже понял, что участковый придумал ему какое-то особое задание.

— Со мной в лес пойдешь. — Хорт затянулся, выпустил порцию табачного дыма и неспешно добавил: — Покажу тебе кое-что.

Несмотря на палившее нещадно солнце, в лесу было прохладно. Огромные ели, словно сошедшие с картин Васнецова, где-то там наверху пушистой хвоей закрывали весь солнечный свет. Под кронами деревьев было сумрачно. Олег едва поспевал за быстро шагающим участковым, ноги вязли во мху, кое-где приходилось перепрыгивать зыбкую почву. Водяную жижу между кочками заметить было почти невозможно, покрытая ряской, она казалась одним сплошным зеленым ковром. Глядя все время под ноги, Олег едва не налетел на резко остановившегося участкового.

Они стояли на краю небольшой опушки, в центре которой, на маленьком бугорке, росла высокая ель. Вся южная часть дерева была без ветвей. Белели лишь круглые пятна, там, где еще недавно росли раскидистые ветви. Хвоя возвышалась зеленой горкой вокруг ствола, а вся трава перед деревом была смята, будто по ней прокатился асфальтовый каток.

— Не узнаешь? — Участковый кивнул в сторону дерева.

— Как то дерево, у лагеря. — Ошарашенный Олег подошел к елке и потрогал пальцем смолу на свежем срубе. — Кто мог такое сделать и зачем?

— Это, брат, корсикко.

— Что? — Олег удивленно поднял брови.

— Вепсы, карелы, саамы и черт знает кто там еще. — Участковый снял фуражку и вытер выступивший на лбу пот. — Они с глубокой древности общаются так между собой. Делают зарубки на деревьях особым образом, срезают по какой-то своей, не понятной никому схеме ветки. «Корсикко» на их языках называется. Каждый такой знак обозначает определенное событие, кто-то женился, у кого-то дочь или сын родились.

— А этот что обозначает?

— Да кто его знает? — Участковый нагнулся и стал разглядывать траву. — Не люди этот знак оставили.

Олег напрягся, услышав последние слова участкового.

— То есть как не люди?

— А вот так. — Хорт выпрямился и протянул Олегу руку.

На ладони лежали волоски. Черно-рыжие. Такие же, как в руке у Ваньки, когда их обнаружил судмедэксперт.

— Это медведь?

Участковый медленно осмотрел деревья вокруг опушки, вглядываясь в прогалины между стволов, и его беспокойство вдруг стало передаваться Олегу.

— Очень большой медведь, — задумчиво пробормотал участковый, — я бы даже сказал, гигантский. Давно я такого тут не видел.

Еще несколько минут он смотрел по сторонам, словно надеясь увидеть того самого гиганта. Олег снова отметил про себя, что милиционер похож на собаку-ищейку. Участковый закрыл глаза и стал вдыхать воздух, слегка двигая головой в стороны.

— Светку вашу мы уже не найдем, — так и не открывая глаз, произнес Хорт. — Не песни она пела, а камлала. Меречение у нее было.

— Что было? — не понял Олег.

— Это корсикко смерти. — Участковый открыл глаза, надел фуражку и быстрым шагом направился обратно в сторону лагеря археологов.

Вечером, впервые за все время экспедиции, у костра никто не собрался. Олег не стал рассказывать о странном дереве и возможной смерти Светки, хотя Хорт с него какого-либо слова держать рот на замке не брал. Просто и без того все были напряжены. Заржевский закрылся у себя в палатке и не выходил. Его можно было понять: пропажа Светки могла поставить вопрос о прекращении раскопок. Так удачно начавшийся сезон мог обернуться полной катастрофой. Перепуганные девчонки тоже разбежались по палаткам, шушукаясь между собой, строя версии Светкиного ухода, одна глупей другой. Олег попытался поговорить с Дашей, но та, натянув до самого носа воротник свитера, лишь бросила на него утомленный взгляд и отвернулась.

Ночью его разбудил Сашка Макаров. Испуганный, срывающимся шепотом он пытался что-то объяснить Олегу, но спросонья Берест ничего понять не мог, лишь пытался оторвать от майки руки насмерть вцепившегося Макарова.

— Хватит! — рявкнул Олег. — Ты чего, пьяный?

— К-к-какой, к черту, пьяный! — Сашка наконец вышел из оцепенения. — Там по краю леса медведь ходит, огромный. Мы с Ленкой сидим, целуемся, а тут эта махина вываливает, я чуть на месте не помер. Ленка до сих пор в шоке, слова из нее не вытянуть.

Олег не стал дослушивать, схватил лежавший рядом топор и выскочил из палатки. Почти бегом, стараясь не шуметь, он побежал в сторону раскопа.

У самого края леса стоял огромный медведь. Темный силуэт был едва виден между деревьями. Медведь стоял на задних лапах и медленно раскачивался из стороны в сторону, словно исполнял незамысловатый танец. Лапы были раздвинуты в стороны и двигались в такт медленно раскачивающемуся телу.

Топот за спиной заставил Олега отвернуться от завораживающего зрелища. Подбежавший Сашка не смотрел на Олега. Берест успел заметить только округлившиеся от ужаса глаза и вскинутую в сторону леса руку.

— Вот он, медведь! — Сашкин крик Олег уже услышал, повернувшись к лесу. Силуэт зверя удалялся.

— Не ори ты! — раздраженно бросил Олег Макарову и, в какую-то неуловимую долю секунды поняв, что сейчас произойдет, схватил Сашку и что есть силы прижал к себе.

Сашка боролся отчаянно. И потом еще долго не мог успокоиться и все рвался в сторону леса:

— Он меня зовет к себе!

Разговор

Ранним утром, сидя один под брезентовым навесом, Олег смотрел на аккуратно разложенные находки и пытался провести нормальный, непредвзятый анализ. В мистику он не верил, но, как всякий археолог, допускал наличие неизученных аспектов человеческой деятельности, особенно в такой тонкой области, как психология, мало поддающейся рационалистическому познанию. Как только забрезжил рассвет, прихватив на всякий случай топор, Олег обследовал прилегающий к лагерю лес. Следов было много, тех же самых, что и у деревьев с обрубленными ветвями. То, что он видел огромного медведя, факт неоспоримый и, в общем-то, ничем не примечательный. Зверь — и не более. Но вот рационального объяснения Сашкиного поведения он найти не мог. Чтобы весельчак и балагур, вечный бабник Макаров — да так легко поддался на какое-то внушение? Нет, тут что-то не клеилось. Связанный Сашка лежал сейчас в палатке, спал нервным сном и бормотал какие-то странные слова на совершенно не знакомом Олегу, да и никому больше языке. Девчонки, что жили вместе с Плетневой, чуть ли не в один голос утверждали, что перед своей пропажей Светка произносила похожие слова.

Когда к нему подошел Заржевский, Олег не заметил и едва не подскочил от неожиданно прозвучавшего глухого голоса.

— Ты знаешь, — профессор присел рядом, — Светка с покойником не разговаривала, я все хотел сказать ей, ты хоть слово ему скажи, да перед студентами неудобно было, подумают: старый черт совсем рехнулся.

Олег вспомнил забываемое уже современными археологами суеверие — общаться с телом раскапываемого человека, будь то мумия или скелет. Отец, когда в минусинских степях татарские курганы вскрывал, всегда разговаривал с костями, просил, чтобы не обижались, что для науки так нужно. Ребячество все это, конечно, не более того.

— Вадим Петрович, вы что-нибудь о меречении слышали?

— Меречение? — удивился профессор.

— Участковый сказал, что у Светки меречение было, оттого из лагеря ушла.

— Ах, это, — Вадим Петрович хмыкнул, — встречал я в специальной литературе описание этого явления. Был такой то ли ученый, то ли шарлатан от науки Варченко. Подвизался в начале двадцатых годов к институту изучения мозга. Тогда многие мистикой увлекались, оккультными науками. Варченко этот из той же среды вышел, последователь Блаватской, Рериха и иже с ними. В институте ерундой всякой увлекался: левитацией, чтением мыслей на расстоянии, лучами смерти и прочей чертовщиной. Несмотря на явный шизофренизм своей деятельности, человек был исключительных организаторских способностей. В условиях еще не затухшей Гражданской войны смог собрать деньги для полноценной экспедиции на Север России. Искал он следы Гипербореи, якобы прародины всех ариев, надеялся найти некие сокровенные знания, оставленные там древней цивилизацией. Большинство отчетов той экспедиции до сих пор в архивах госбезопасности хранятся, вроде нашел он какие-то мегалитические сооружения, дороги, петроглифы странные. Вполне может быть, кстати, места эти до сих пор толком не изучены, а то и приврал чего, с него станется. Кроме всего прочего, подробно описал он и такое странное явление, как меречение. Жители Карелии, и русские, и саамы, на несколько дней, а то и недель, впадали в необычное состояние. Отключались от всего мира и уходили в себя, словно аутисты, то ли бормотали, то ли пели какие-то странные песни, двигались словно сомнамбулы, еле-еле. До сих пор никто не может понять природу этого явления. Одни говорят, что отсутствие витаминов и микроэлементов снижают активность мозга, другие считают, что меречение — некое приспособление человека к долгой зиме, что-то вроде медвежьей спячки. Варченко в тридцатых расстреляли, а загадку меречения никто так и не разгадал. Я думаю, не меречение у Плетневой было, а бабские заскоки по любовной части, — профессор вдруг неожиданно сменил тему и посмотрел на Олега тяжелым взглядом, — у тебя случайно разговора накануне ее ухода с ней не было?

— У меня?

— У тебя! — Профессор грузно оперся о деревянную столешницу, так, что затрещали сосновые доски. — Светка ведь по тебе давно сохла. Еще как только в университет поступил, все на кафедре трещала, какой парнишечка симпатичный появился. Может, чего случилось у вас, да она и ушла?

Олег не нашелся что ответить. Уж к кому к кому, а к Светке он питал самые что ни на есть приятельские чувства, да и с ее стороны каких-либо намеков не помнил. Ну, болтали иногда на археологические темы, пару раз смеялась над ним из-за неумелых попыток охмурить Дашу, да давала советы, как себя вести с девушками. Вот и все.

— Ладно, не обижайся, — Заржевский похлопал Олега по плечу, — я тут всякую ерунду несу. Как Светка пропала, все прийти в себя не могу, словно шаг где-то неверный сделал и в пропасть лечу. Все так хорошо начиналось, а сейчас кувырком пошло. Еще и Трофимов сюда решил пожаловать, вчера телеграмму из райцентра привезли.

Олег удивился. Академика Святослава Трофимова он знал давно, тот часто бывал у них дома в Петербурге, дружил с отцом. Но что делать академику, ученому с таким именем, физику-теоретику, на рядовом, по сути, археологическом изыскании?

— Еще участковый этот пристал, — продолжал брюзжать Заржевский, — весь день мне вчера как заведенный твердил: «уезжайте-уезжайте». Я как отсюда уеду?! Ведь мы же открытие мирового масштаба сделали. Я после этих раскопок свою научную школу создам, академиком стану. Вон Полосьмак[2], «алтайскую принцессу» нашла, так весь мир гудит. А он мне «уезжайте», да я костьми лягу, а с раскопов этих ни на шаг не уйду. Теперь и гранты на исследования посыплются, и приглашения в заморские университеты.

— Вам слово «Хорт» что-нибудь говорит? — прервал Олег вошедшего в раж профессора.

— Хорт? — не понял Заржевский. — Какой хорт?

— Фамилия у местного участкового странная — «Хорт».

— Слышал что-то такое, только вот где — не обессудь, не помню.

Змеиный топор

Сколько ни вглядывался Олег в кусты, вязкой сетью опутавшие крутой склон на другой стороне оврага, Хорта он рассмотреть так и не смог. Они договорились встретиться здесь у развилки, где глубокий овраг разделялся на две части и рваными линиями уходил в сторону озера. Берест уже пожалел, что поддался на уговоры участкового поискать Светку у оврага, так, на всякий случай. Ведь милиционер сам говорил, что ее уже не найти. Целых два часа Олег буквально продирался сквозь заросли волчьей ягоды, измазал все лицо в липкой паутине, едва не подвернул ногу, оступившись на прогнившем стволе поваленной березы, пока не вышел на какое-то подобие тропинки и не наткнулся на развилку оврага. И что в итоге? Участкового на месте не было, хотя обещал идти параллельным курсом вдоль другой стороны.

Услышав в стороне от себя треск ветвей, Олег обернулся. На тропинку вывалился великан в защитного цвета энцефалитке, потряс седой шевелюрой, выбрасывая из волос застрявшие остатки сухих листьев.

— Вы? — Олег опешил от неожиданности. — Здесь?

— Привет, Олежка! Слушай, ну и студентки пошли. К лагерю подошел, встретил такую всю из себя, в маечке, в шортиках, говорю, я академик Трофимов, мне Береста бы найти. А она, представляешь, даже глазом не моргнула, подумаешь, академик какой-то шляется, махнула рукой в сторону леса, мол, ищи где-то там, и дальше пошла. Никакого уважения.

— А Вадим Петрович вас завтра ждет, — только и нашелся что ответить Олег.

Академик поискал глазами, где можно присесть, подошел к поваленной сосне и грузно умостился на прогнившем стволе.

— Пусть ждет. Заржевский ваш, прости за скудность речи, дурак конченый. — Напускная веселость уже сошла с лица академика, и он со злостью сплюнул. — Я ему еще в семидесятых годах советовал не лезть в эти места. Нельзя тут копать, не то место, чтобы соваться, как говорится, «в калашный ряд».

Олег удивленно посмотрел на академика. Злым Трофимова он еще ни разу не видел. В доме у них академик все больше песни под гитару пел, да скабрезные анекдоты рассказывал.

— Первый раз со странностями здесь столкнулись еще в сороковые. — Трофимов поднял с земли кусок засохшей ветки и в задумчивости острым концом стал выковыривать из земли прошлогоднюю сосновую шишку. — Во время войны тут немцы десант высадили. Чего конкретно искали — не ясно. Но учитывая, что фюрер со своими ребятами оккультизмом всерьез увлекался, то место высадки понять можно. Алатырь тот же, древние сакральные центры финно-угров. Я ведь родом почти из этих мест. Пацаном был, когда немцы через нашу деревню шли. Представь состояние. Хоть и не глубокий, но тыл, а тут утром по улицам немецкий отряд шагает. Все в камуфляже, мы тогда даже и не знали, что такая форма есть, с автоматами. Молча идут, как привидения. А в деревне старики, бабы да дети, мужиков всех на фронт забрали. На краю только милиционер их встретил. Троих положил, да куда ему со своим «наганом» против автоматов и пулеметов. Через два дня в окрестные места нагнали столько наших войск, что впору было фронтовую операцию проводить. Остатки отряда оттеснили к озеру и уничтожили. Но число обнаруженных тел было намного меньше того, что описывали жители, видевшие отряд. Куда делись остальные, не ясно. Сгинули в болотах, наверное. Меня после этого мать в Вологду увезла, да так я там и остался. Представляешь, больше пятидесяти лет в этих местах не был, а как будто вчера отсюда ушел. По лесу иду и каждую тропинку помню. Вот эта, — академик махнул в сторону едва заметной дорожки примятой травы, — в Дерягино ведет, а эта в Курково. Все помню.

— Святослав Владимирович, вы же здешний, скажите, кто такой Юма?

Академик усмехнулся и откинул рукой падающие на широкий лоб волосы.

— Правду мне про тебя говорил отец твой, что нюх у тебя, как у настоящего ученого. От кого услышал-то?

— От местного участкового.

— Юма, он же Юмала, одно из самых древних божеств финно-угров. Часто его изображения находят в виде огромного медведя. По одним мифам, он охраняет вход в потусторонний мир, по другим — сам является владыкой этого мира. Шаманы финно-угров считали себя потомками Юмы, при камлании могли с ним общаться и даже, по дошедшим легендам, перевоплощаться в него.

— А Хорт?

Академик пристально посмотрел на Олега:

— А это откуда знаешь?

— Так ведь у участкового фамилия Хорт.

— Значит, Хорт. — Академик помолчал и грустно вздохнул. — Ох уж мне этот участковый. Веришь, Олег, никогда не был атеистом, вроде физик, академик, по статусу должен быть закоренелым материалистом, но никак не получается. Я ведь в деревне чужим был. Отца моего с Вологды перед войной в Дерягино колхоз местный поднимать направили. Я там всего два года прожил, но хватило на всю жизнь. Деревня отдаленная, замкнутая, чужих почти нет. Они и советскую власть приняли спокойно, будто и не заметили. Вера у них странная, вернее сказать — двоеверие. Вроде христиане православные, обряды соблюдают, постятся, по воскресеньям и в праздники в церковь ездят. Только вот Юму боятся. Ходит у них поверье, что похоронен он где-то рядом. А охраняет могилу черный пес. Собаку эту видят периодически и рыбаки на озере, и ягодники, и грибники. И я ее один раз видел, правда, издалека. Пошли с мальчишками в лес за брусникой, я чуть приотстал, место ягодное нашел, вдруг друзья мои с выпученными от страха глазами назад несутся. Корзины побросали, летят так, что собьют и не заметят. Я-то местных страшилок не знал, так и остался стоять, не понимая, от чего такая паника. Потом смотрю, между деревьев мимо меня огромная черная тень мчится. Тут уж и я в штаны наложил и такого деру дал, что только в деревне остановился. И, знаешь, мальчишкам за потерянные корзины никто дурного слова не сказал, перекрестились только в сторону леса, оглядываясь. А собачку эту Хортом звали.

Олег удивленно посмотрел на академика. Тот отложил палку в сторону, привстал, потянулся с хрустом, затем сосредоточенно огляделся по сторонам, остановив взгляд на одном из крупных деревьев, и снова усмехнулся:

— Что, не ожидал? Хорт, братец, это мифологический полуволк-полусобака. По славянским легендам, спутник Змея Горыныча, Того самого, с тремя головами, сопровождал его во время битвы и уносил тела погибших. Но это по нашим поверьям. Про финно-угров я тебе уже сказал, а еще у древних иранцев похожий пес в мифах существовал и у хеттов, и еще у массы не доживших и благополучно дошагавших до современности народов, и у всех он тем или иным каким-то образом связан со смертью. Но здесь, в этой деревне, собачку не только боятся, но и, как тебе это сказать, уважают, что ли, как главного защитника от Юмы. Караулит он его.

— И что же, участковый решил себе фамилию в честь мифологического героя взять? — Олег с недоверием покачал головой. — Как-то все это театрально, вам не кажется?

— А он ничего и не брал. Он и есть Хорт, с рождения. Только на свет появился черт знает когда. Ведь правда, Хорт?

Удивленный Олег уставился на академика. Но тот смотрел на кого-то за его спиной. Берест резко обернулся и увидел участкового, стоявшего, прислонившись к стволу сосны.

— Здравствуй, Стасик. — Хорт выплюнул изо рта травинку, отодвинул ногой сухую ветку с порыжевшей хвоей и сел на корточки, прижавшись спиной к дереву. — Старый ты стал совсем. Бегут года-то?

— А ты почти не изменился. — Академик грустно улыбнулся. — Рад тебя видеть!

— Я тоже. Только в прошлый раз я помоложе был, мне по вашим меркам еще и тридцати не было, когда немцы в деревню зашли. Ты, я слышал, большой ученый теперь?

— Есть такое дело.

— Помнишь, как меня тащил, надрывался?

— Еще бы не помнить. Я думал, не найду избушку того охотника, сгину вместе с тобой в болотах.

— Нашел ведь.

— Нашел, твоя правда, хоть и не верил.

Олег непонимающе переводил взгляд с академика на участкового. Оба разговаривали как старые знакомые, встретившиеся после долгой разлуки. Какие тридцать лет, какой охотник, откуда участковый из захолустной деревеньки знает не бывавшего тут уйму лет академика? Вопросы роем носились в голове Береста, но не находили ответа.

Академик замолчал. Печаль с его лица так и не сходила. Молчал и Хорт. Поднял лицо вверх, наслаждаясь теплом солнечных лучей, падавших сквозь крону дерева, а затем вдруг неожиданно заговорил:

— Немцы меня из леса к берегу оттеснили. Обложили так, что я головы высунуть не мог. Подготовленные были черти, не чета тем, что в обычных частях. И, главное, знали, куда шли. Я до сих пор уверен, что карта у них была или описание четкое. Те из группы, что отсекали, могли несколько раз меня подстрелить или гранатами закидать, но не стали. Знали: погибну я — проснется Юма. Другая группа в это время к камню шла. Еще бы немного, и все. Вырваться удалось только через несколько часов. Я их перехватил у самого камня. Кстати, от того офицера, что с моноклем был, мне трофей достался.

В луче солнца блеснул металл, и к ногам академика упал короткий клинок. На тулье ручки яркими медными полосками выделялась свастика.

— Аненэрбе?

Участковый утвердительно кивнул.

— Ну а дальше ты уже меня нашел. После войны я сюда опять вернулся, хотя куда мне деваться-то? — Участковый пристально посмотрел на Олега, который, затаив дыхание, слушал их разговор. — Этого к себе возьмешь?

— Знаешь, чем занимаюсь? — Академик удивленно вскинул густые брови.

— Земля слухами полнится.

— Скорее всего возьму. Толковый растет. Да и с детских лет знаю.

— Тебе видней. Он, кстати, Юму видел и зову не поддался. Не заметил даже.

— Ты, часом, змею топором не убивал?

Вопрос академика поставил в тупик и так ничего не понимающего Олега.

— Ну да, с неделю назад зарубил одну.

— Вот и ответ тебе, Хорт.

— При чем тут змея? — Олег наконец пришел в себя от всей этой чехарды слов, обрушившихся на него.

Академик как бы нехотя, словно раскрывая чужую тайну, бросил:

— Поверье такое ходит, что человек, который змею топором убьет, может видеть оборотившихся и чарам не поддается.

Рев в глубине леса невольно заставил пригнуться. Олег испуганно озирался по сторонам, пытаясь определить источник страшного звука. Академик с участковым тревожно переглянулись.

— Он!

Хорт не ответил, лишь снова застыл, как тогда возле сосны, втягивая ноздрями воздух, а затем сквозь зубы бросил академику и Олегу:

— Быстро к берегу, и ждите меня там. Если не приду, значит, все, меня не ищите.

Участковый вдруг подошел к академику и обнял его.

— Спасибо, Стасик, за спасение. Тогда я тебя так и не смог поблагодарить. И прощай, больше мы с тобой не увидимся!

Поединок

К удивлению Олега, Трофимов не отставал. Для такого, с Точки зрения Береста, старика он держался очень даже бодро. Ни сбившегося дыхания, ни стонов и просьб передохнуть. Легко перепархивал через поваленные деревья, без труда продирался через плотные заросли кустов. Через десять минут бешеного бега, когда даже у Олега в глазах поплыли красные круги, они выбежали на берег и упали рядом с раскопом, где Берест нашел могилу викингов.

Академик что-то говорил, но из-за шума в ушах от колотящегося сердца Олег его почти не слышал. Только после того, как Трофимов взял в ладони его лицо, он наконец смог сосредоточиться.

— Я пойду в лагерь, объявлю эвакуацию, а ты оставайся здесь. Хорт его сюда выведет, он только тут уязвим, в лесу его не возьмешь. Постарайся выжить и запомни, если вдруг найдешь рядом с собой черного щенка, отдай его Порфирьевне, пусть отнесет на заимку новому егерю.

Олег согласно кивнул, так и не поняв, при чем тут щенок, передвинул со спины мешавший сидеть топор и, привалившись к прохладному песку на насыпи раскопа, тяжело дыша, стал ждать Юму. Страха уже не было, лишь тело стало трясти в непонятно откуда взявшемся ознобе.

Зверь стоял на окраине леса. Недоверчиво нюхая воздух, он, видимо, не решался выйти на открытое пространство. Юма больше не рычал, лишь приподнялся на задние лапы, почти сравнявшись ростом с сосной, и с треском обрушился на землю, оголив половину дерева.

— Еще одно корсикко смерти. — Несмотря на колотивший его озноб, Олег усмехнулся. — Мое, наверное.

Тяжелый, раскачивающийся, со свистом выдыхавший воздух Юма шел не спеша. Выше Олега почти в два раза, он имел на удивление маленькую голову. И на медведя был похож лишь издали. Приблизившись к стоящему у раскопа Бересту, зверь вновь потянул воздух, по-медвежьи фыркнул и пошел вокруг человека. Не отрывая глаз, Олег поворачивался на месте, с удивлением вглядываясь в морду Юмы. В ней явно проступали человеческие черты. Почти не скошенный лоб, нос хоть и немного удлиненный, но с совершенно другим расположением ноздрей, губы расплылись в оскале, но зубы были без клыков. Вся морда была покрыта густой рыжевато-серой шерстью. Но главное — глаза. Они смотрели совершенно человеческим, холодным, оценивающим взглядом.

Олег покрепче сжал топорище и, почти не шелохнувшись, выдержал обдавшее его зловонное дыхание. Вдруг Юма остановился, глухо зарычал и приподнялся на задние лапы. Берест резко дернулся в сторону и едва успел отскочить. Грузная туша с неимоверной быстротой обрушилась на то место, где только что стоял Олег. Зверь, не обнаружив под собой тела человека, недоуменно обернулся и, заметив Береста с другой стороны раскопа, двинулся к нему.

Олег не знал, что ему делать. Бежать? Куда? В лесу он не сможет увернуться от Юмы, убежать по берегу озера, судя по прыти, таившейся в грузном звере, ему не удастся. Юма вновь приближался, покачиваясь, словно предвосхищая попытки Олега уйти в сторону. Бересту ничего не оставалось, как отступать, крепко сжимая топор. Споткнувшись о небольшой камень, Олег, пытаясь восстановить равновесие, на секунду потерял Юму из вида и не успел увернуться от страшного удара. Взмыв в воздух, он увидел лишь край яркого голубого неба и вдруг перевернувшуюся землю. Песок на раскопе смягчил удар, и Олег, несмотря на сильный ушиб, не потерял сознания. Топор отлетел куда-то в сторону. Берест засипел, пытаясь вдохнуть воздух в стиснутые, переставшие дышать легкие, и пополз в сторону. Зловонное дыхание вновь обдало Олега, и он перевернулся на спину. Юма стоял над ним. Оскал зверя сменился настоящим человеческим ртом. Олег мог поклясться, что из уст зверя шел настоящий смех, смех победителя, готовящегося убить потерявшую способность защищаться жертву. Воздух в легкие так и не поступал. Красные круги поплыли перед глазами, когда Юма поднялся на задние лапы, приготовившись обрушиться на человека, и тут, теряя сознание, он успел заметить метнувшуюся к Юме черную тень. Дикий рев зверя — последнее, что запомнил Олег.

Очнувшись, Берест едва действовавшей рукой стал шарить вокруг себя в поисках топора. Нащупав топорище, он пополз к лежавшей недалеко от раскопа огромной шевелящейся туше. Словно в тумане, задыхаясь от боли в груди, Олег видел, что зверь живой и вот-вот поднимется. По непонятному наитию Олег полз к голове животного. Юма был жив, оставшийся целым глаз холодно глядел на человека, губы снова раскрылись не то в оскале, не то в улыбке. Сквозь бульканье кровавой пены из пасти зверя Олег услышал тихое пение. Юма камлал. Тихий переливчатый звук растекся по сознанию, заволакивая в туманную глубину. Сделав последнее усилие, Олег занес над головой зверя топор.

От яркого света слезились глаза. Олег попытался прикрыть их рукой, но, забинтованная до самого локтя, она поднималась с трудом. Боль накатывалась при каждом вздохе, и Берест, борясь с нею, не сразу заметил сидящего у постели Заржевского.

— Привет, Олег. — Напряженный голос профессора, казалось, отставал от движения его губ. — Ну ты нас и напутал. Я уж думал, все, конец тебе, а ты смотри-ка — выкарабкался. И доктор вот удивляется, такие удары выдержал — и ни одного перелома. Тебе скоро легче станет, полежишь еще денька два, и вставать можно будет. Экспедицию-то нашу прикрыли. — Заржевский частил, виновато улыбаясь, словно оправдывался. — Сам академик Трофимов приехал. Последний катер сегодня со мной уходит. А за себя не беспокойся, как выздоровеешь, мы его за тобой снова пошлем. Плакала только моя научная школа. Такой материал пропал. А с Трофимовым я еще поспорю, вот увидишь, обязательно поспорю.

— Где Хорт? — Олег перебил профессора.

— Нет Иваныча.

Берест с трудом повернул голову, Порфирьевна стояла у стены и платком вытирала уголки глаз.

— Его нашли рядом, он между тобой и медведем успел встать, тот его и подмял под себя. Живого места не осталось, так и нашли его с разорванной грудью.

Порфирьевна всхлипнула и замолчала.

— А медведь? — Олег с трудом разжимал тубы.

— Да тут странность какая-то, — снова зачастил Заржевский. — Медведя нашли недалеко от вас. Огромный такой, но без головы. Куда делась, никто не знает. Местные, наверное, у туши отрубили да себе забрали. Кто их поймет, молчат как партизаны.

После этих слов Заржевский покосился на Порфирьевну и замолчал.

Шум в голове не давал Олегу сосредоточиться. Где-то на грани сознания его отвлекал странный звук. С трудом приподнявшись на постели, он снова повернулся к старухе. У ее ног стояла глубокая, накрытая ситцем корзина. Оттуда раздавалось тихое скуление.

Олег несколько секунд прислушивался, а затем улыбнулся.

— Щенок? Черный?

Порфирьевна вновь всхлипнула и утвердительно кивнула головой.

— Там на заимке новый егерь поселился, наведайся к нему, собачку отдай. И еще. — Олег пристально посмотрел на Порфирьевну. — Скажи егерю, чтобы змею топором убил, а то ничего не увидит.

Заржевский непонимающе переводил взгляд то на лежащего Береста, то на женщину.

Порфирьевна, не обращая внимания на профессора, вытащила из корзины маленького черного щенка с влажными блестящими глазами, ласково погладила и произнесла:

— Что, Хортушка, пойдем обратно в лес.

* * *

Обессиленный викинг окровавленными пальцами схватился за деревянный борт дракара, подтянулся и, тяжело охнув, перевалился через низкий край. Воздух со свистом выходил из рваной раны на шее, струйка липкой слюны тонкой жилкой выползла из уголка стиснутых губ и предательски задрожала. Викинг держался одной рукой за бок, а второй судорожно пытался отодвинуть от себя привязанный к поясу кусок парусины. Из него с глухим стуком выкатился круглый предмет и, прокатившись по струганым доскам днища, застрял у основания мачты. В звездное небо смотрели остекленевшие глаза странного существа с человеческим лицом, покрытым густой черной шерстью.

Опешившие воины, те, что оставались на корабле и с ужасом прислушивались к жутким звукам на берегу, кинулись к конунгу. Один из них сноровисто зажал рану на шее и перетянул ее куском ткани. Второй пытался уложить раненого на шкуры, плотным комком сваленные у борта. Но конунг с рычанием оттолкнул его и, шатаясь, поднялся.

Блуждающим взглядом он пытался рассмотреть страшный трофей, а затем повернулся в сторону берега. Увидев кого-то на камнях, он выдернул окровавленный меч, поднял его вверх и дико закричал. В ответ на утесе в темноте едва заметно колыхнулась черная тень и раздался тоскливый собачий вой.

Конунг развернулся к воинам и протянул им раскрытую ладонь. В руке у викинга лежал невзрачный камешек с белой, светящейся в сумраке прожилкой.

— Горючь камень… — Шепот воинов перерос в радостный крик. — Конунг Рюрик добыл Бел-горюч камень. Эта земля будет наша!

Игорь Береснев

Рассеченное время

Идея отправиться на ночь глядя к морю родилась в голове Славика Жуды. И удерживать ее там он не собирался.

— Дяди, а махнем на Косу? Освежимся заодно.

Называть друг друга «дядями» приучил всю нашу лабораторию достославный Евгений Райтман, ее основатель и первый руководитель. Если хорошо подумать, то все логично. Как нам еще друг друга называть? «Пацанов» переросли. «Мужики»? Хм… Мужики на стройке вкалывают. Образованность и интеллект вроде как в этот эпитет не очень вписываются. А «дяди» — в самый раз.

— Так что? Не слышу ответа?

— А может, по домам? — неуверенно возразил Антон Нерлин, поелозив очками по переносице. Попытался возразить — спорить с напористым Славиком у него никогда не получалось.

— Как это, «по домам»?! — тут же взвился наш инженер-системотехник. — Мы что, понимаешь ли, тяпницу очередную отмечаем? Да сегодня же такой день, такой день…

Славик запнулся, не в силах подобрать достойное определение. Положим, в терминологии он немного путался. Был уже далеко не день — без десяти одиннадцать вечера. Ровно в одиннадцать кафе закрывалось, так что официант не отходил далеко, бросая в нашу сторону красноречивые взгляды.

— …Это ж событие мирового масштаба! Начало новой эры человечества, так сказать. Все равно что первый полет в космос. Даже больше… Вот.

Он перевел дыхание и воззрился сурово на оппонента. Под напором такой пафосной речи наш физик-теоретик вконец стушевался. А я, не выдержав, прыснул. Хотя, по существу, Жуда был прав. И про мировой масштаб, и про новую эру человечества. Вот только не ведало человечество ни о нас, ни о том, что мы сегодня открыли. Пока не ведало.

— Ты чего лыбишься? — перевел на меня взгляд Славик. И, не дождавшись ответа, уточнил: — Так едем?

— А кто за руль сядет? — Я щелкнул пальцами почти пустую бутылку «Медоффа», красовавшуюся посреди столика. — Или такси предлагаешь вызвать? Ночью, до Косы три стольника заломит, не меньше. У меня с собой столько нет.

Жуда хитро улыбнулся.

— Зачем такси? Есть у меня один хороший знакомый… То есть не один, конечно. Кхм… В общем, сам не пьет, но компанию поддержит с удовольствием. И на колесах. Сейчас я его вызвоню.

— Ты что, поздно ведь… — попытался остановить Антон. Но Славик уже выудил из кармана мобильник.

— Але? Виталя, привет! Не спишь, говорить можешь? Слушай, мы тут отмечаем, с ребятами из лаборатории… Что отмечаем? Ты не поверишь! Получилось, спрашиваешь? Ха, у нас такое получилось… Ладно, не по телефону подробности. Слушай, тут закрывается, так что мы решили махнуть на Косу. — Лакуны в Славиковой трескотне были такие короткие, что оставалось совершенно непонятно, как его собеседник успевает вставлять в них реплики. — Да, на Косу. Ну а че, можно и до утра. В общем, нам твоя машина нужна. Вместе с водителем, естественно. Приедешь? Отлично! Мы в «Трех пескарях». Ждем-с.

Теперь он смотрел на нас взглядом победителя.

Машина будет. Виталя уже выезжает.

Этот неизвестный мне Виталя оказался парнем проворным. Пока добили «Медоффа» на посошок, пока расплачивались, он успел примчаться. И когда мы вывалились из «Трех пескарей», напротив кафе стояла маленькая темносерая — цвета мокрый асфальт, как сейчас принято выражаться, — «Шкода».

— Виталя, привет! — заорал на всю улицу Славик и ринулся к вылезавшему из машины парню.

Тот обернулся… И я с удивлением понял, что это вовсе не парень. Девушка! Среднего роста, худощавая, в простеньком джинсовом костюмчике, темные волосы обстрижены очень коротко. Со спины ее действительно можно было принять за парня. Но только со спины.

— Знакомьтесь. — Жуда уже стоял рядом с машиной. — Это Тоха, наш мозг. А это… О, ты даже не представляешь, кто это. Новый Юрий Гагарин! Первый нуль-космонавт Земли.

Девушка удивленно взглянула на него, но уточнять о космонавтах, невесть откуда взявшихся в НИИ Радиотехнических измерений, не стала. Повернулась ко мне.

— Очень приятно. Виталя. — И протянула руку.

Я опешил.

— В каком смысле?.. Эээ… В каком смысле — Виталя?

— В прямом. Меня Виталия зовут. А вас?

Девушка улыбнулась. Глаза у нее были темные-темные, почти черные. Или так показалось из-за слабого освещения? На миг возникло чувство, что где-то я уже видел этот взгляд. Встречались? Когда, как? Нет, глупости, девушка явно меня не узнавала.

Она так и стояла с протянутой рукой, и Славику пришлось ткнуть меня кулаком в бок.

— Дядя, ты чего тормозишь? Вроде немного выпили. Сергеем его зовут.

— Ага. Сергей. Тоже приятно. Очень. — Я поспешно сжал руку девушке.

«Ручкаться» мне и с парнями приходилось не часто. Не любитель я «близких контактов третьего рода». А уж с девушкой… Кажется, в первый раз. Ладошка у Витали была маленькая, но крепкая. И очень теплая. А еще показалось, что током слегка тряхнуло. Так бывает, когда статический заряд на теле собрался.

— Вот так лучше, дядя, — засмеялся Славик. — Виталя, ты не думай, он не тормоз по жизни. Это на него сегодняшний… хм… полет так подействовал.

Виталя кивнула, с готовностью принимая объяснение.

— Стало быть, полет? Расскажете?

— Конечно! По дороге. Поехали, поехали. Купаться хочу!

— Тю на тебя! Вода холодная.

— А мы ее подогрели. Температура воды, плюс сорок градусов локально, умноженные на ноль пять, деленное на троих, минус температура воздуха… Сколько получается, Тоха? Ладно, еще бутылку возьмем по дороге.

Несколько минут пришлось повозиться, двигая переднее пассажирское кресло, чтоб уместить в маленькой «Фабии» длинноногого Антона. И — поехали!

Дорога от города до Косы заняла полтора часа. И это при том, что мы делали две остановки. Сначала — у ночного магазинчика, где затарились «Немировым» в исполнении «professional edition», причем Славик порывался взять «enterprise» и его стоило труда урезонить закуской в виде банки соленых огурчиков, колбасной нарезки и полудюжины лавашей, и, разумеется, пивком, по две банки на душу, включая непьющую Виталю. Затем — на трассе, когда все тому же неугомонному Славику потребовалось незамедлительно «слить балласт». Карабкаться через канаву к проступающим из темноты кустикам нашему доблестному электронщику было лень, так что «сливал» он прямо на обочине, у заднего бампера «Шкоды». Нимало не смущаясь сидящих в салоне. Может, он Виталю в самом деле парнем считал?

Итак, нам понадобилось полтора часа, чтоб одолеть сотню километров, отделяющих душный, провонявшийся выхлопными газами, дымом, гниющим мусором и черт знает чем еще город от моря. За это время Славик успел пересказать Витале все, что случилось в лаборатории с громким именем «Лаборатория новых типов связи». Все, что начальник оной лаборатории к.т.н. Скляров Н.П. категорически запретил разглашать. Да пусть его. Я не возражал. Подумаешь, тайна! Сегодня тайна, а завтра все человечество об этом кричать будет. Виталя слушала внимательно, не перебивая. Понимала ли, о чем речь идет? Или не верила, списывала на пьяную болтовню? Что касается Антона, то этот и вовсе умудрился заснуть. Как только очки с носа не падали, приклеивает он их, что ли?

Меня тоже начала убаюкивать гонка по пустынно-однообразному ночному шоссе. И лишь когда «Шкода» свернула с трассы на узкую двухполосную ленту асфальта, круто изгибающуюся вокруг лимана, когда сидевший справа Жуда опустил стекло, тогда свежий, пахнущий весенней, не успевшей пожухнуть травой — и морем! — ветер выдернул меня из мутной дремы.

Мимо нас пронеслись спящие — курортный сезон пока не начался — домики поселка, пустующий рынок, запертая будочка автовокзала, турбазы, виллы «новых русских», или каких там еще «новых»? Затем все это, включая асфальт под колесами машины, осталось позади. Фары теперь выхватывали из темноты только чахлые деревца, кусты дикой смородины, заросли осоки. И песок, в котором постепенно растворялась колея грунтовки.

— Дальше не поеду. Завязнуть можем. — Виталя убрала ногу с педали газа.

— Да мы тебя на ручках вынесем! — тут же заверил Слава.

— Меня — да. А машину? — «Шкода» свернула с уже едва различимой грунтовки и остановилась. — Ну что, приехали, научные работнички. Выгружайтесь.

— Тоха, подъем! Не спи, замерзнешь! — Славка отвесил нашему теоретику легкий подзатыльник и, не дожидаясь, пока тот сообразит, как ответить обидчику, вывалился из салона. — Эх, хорошо-то как! Свобода, свобода, свобода! Никакой тебе работы, никакой тебе заботы! Голый счастливый человек на голой земле!

Думаю, его голос слышно было и в поселке. Во всяком случае, пара собакевичей там проснулась, неуверенно тявкнула в ответ. А Славка уже претворял свой лозунг в жизнь — сбросил с ног туфли, содрал рубаху и, прыгая на одной ноге, стягивая брюки, мчался к берегу.

— Купаться, купаться, купаться! Всем купаться!

— Вода холодная, не лезь! — крикнула вдогонку Виталя. — Застудишь чего-ничего.

— Мое «чего-ничего» закаленное. Я ж в молодости в Заполярье служил. А там… Ох!

«Ох» совпал по времени с моментом соприкосновения морской водички и босых Славкиных ножек. И духу у него хватило забежать в воду едва по колено. Но и это был подвиг. Здесь, почти на краю косы, диффузия моря и суши тянулась на добрую сотню метров.

Ухая, поднимая фонтаны брызг, Славик выскочил на берег.

— Нужно срочно температуру выше поднимать!

— Замерз?

— Не-а. Но локальный градус катастрофически понижается. Вы чего тормозите?! Где пакеты? Где поляна? Даже Тоху не выгрузили!

Виталя послушно открыла багажник, и я начал вынимать пакеты. А Тоха и сам выгрузился. Так что за пять минут «поляна» была накрыта. У предусмотрительной Виталии в багажнике нашлась и подстилка, сидеть прямо на успевшем остыть песке не пришлось. А вот нам предусмотрительности не хватило. Забыли прикупить что-нибудь безалкогольное для водителя. Хорошо, девушка не капризничала. Согласилась взять баночку пива — «помочить губки».

— Так что, коллеги? Первый тост — за первого нуль-космонавта планеты Земля.

— Хватит тебе! — возмутился я. — Заладил — «космонавт, космонавт». Далеко слетал, — аж на семь этажей.

— Да какая разница, сколько этажей! Важен принцип.

— Сережа, Слава прав, — тут же поддержала системотехника Виталя. — Важен принцип. Смог на семь этажей, сможешь… все.

— Вот. Виталя самую суть схватила. Как это америкосы говорили? «Этот маленький шаг одного человека — огромный шаг для человечества». Не помню дословно.

— Близко к тексту, — кивнул Нерлин.

— Вот. Да. Кстати, Тоха, ты можешь объяснить, что это мы открыли сегодня?

— Ну… телепортацию.

— Сказанул! Ты научное объяснение дай.

— Так… Разные есть гипотезы. Например, теория информационной Вселенной. Эвереттовская параллельных миров. Эн-мерных пространств. Черных микродыр или нуль-туннелей…

— Ребята, а давайте второй тост — за вас, — перебила Виталя. — Пусть у вас в жизни все хорошо сложится. Несмотря ни на какие… черные дыры. Слава, наливай.

— О, у нас теперь все шикарно будет, будь спок. Вот ты кого перед собой видишь? Не догадываешься? Трех нобелевских лауреатов. Без пяти минут. И все трое — не женаты. Так что можешь выбирать, пока время есть. Потом конкуренция начнется, сама понимаешь.

— Спасибо за предложение. Я подумаю. Пока время есть.

— Мы приняли по второй. Затем — по третьей. За милых дам в лице Виталии, как полагается. По четвертой — за Нобеля. Когда «professional edition» был освоен более чем на две трети, Жуда опять побежал купаться. Он звал с собой всех, но Антон уже вновь начал дремать, а я хоть и пошел следом, но лишь до того места, где песок становится влажным. Во-первых, мой локальный градус явно уступал Славкиному. А во-вторых — не знал же я, что планируется купание в присутствии симпатичной девушки! Плавки, естественно, не брал. Намочишь трусы, а переодеваться во что? И где? У нас даже обтереться нечем, в конце-то концов! Нет, трудностей с купанием было связано слишком много, чтобы их преодолевать. К тому же кто-то должен развлекать нашу спутницу.

И я пытался… развлекать. То есть брел рядом вдоль кромки воды. И предоставлял Виталии искать темы для разговора.

— Слава молодец, что позвонил. Здесь сейчас классно. Тихо, спокойно.

— Тихо, — согласился я. И понял — прислушавшись к окружающему миру, а не к вечному диалогу в собственной голове, — действительно, тихо. Никаких тебе техногенных звуков, привычного фона большого города. Только море шумит. Ну, еще Славик плещется, но он ведь тоже — не техногенный. Значит, создает естественный живой шум.

— Мне иногда хочется уехать из города подальше, поселиться где-нибудь в глуши. Где всегда так тихо и суеты нет.

— Да… Виталя, а чем ты занимаешься? Кроме того, что пьяных мэнээсов по ночам купаться возишь.

— Я магиня.

— Как? — Сначала я не понял сказанное девушкой слово. А потом смысл его дошел до меня. Вроде бы. — Колдунья, что ли?

Сказал и тут же прикусил язык. Грубовато прозвучало. Виталя это тоже заметила, хмыкнула.

— Можно и так сказать. Но слово «колдунья» сейчас приняло отрицательную окраску. А «волшебница» заезжено посредственными литераторами. Поэтому я обычно называю себя магиней. Хотя смысл один и тот же. Чтобы мэнээсу привычней было — специалист по прикладной магии.

Она и сама фыркнула от такого определения. А я недоверчиво улыбнулся.

— Так ты что, заговорами лечишь, порчу снимаешь, будущее предсказываешь?

— И это тоже. Помогать людям по-разному можно. Они ведь в большинстве — еще дети…

— А с Жудой где познакомились? Он что, гадать к тебе приходил?

Вышло еще резче, чем «колдунья». Но что я мог поделать? Не люблю всех этих магов-ясновидцев и прочих мракобесов, паразитирующих на человеческом невежестве.

— А почему ты решил, что мы с ним были знакомы до сегодняшнего вечера?

— Но как же…

Ответить что-либо вразумительное я не успел. Из-за невидимых в темноте кустов вынырнули два желтых луча автомобильных фар. Вслед за ним — тихое урчание двигателя и скрип песка под колесами. Еще чуть позже — большой черный джип. Лучи скользнули по пустому салону «Шкоды». По мирно дремлющему рядом с бутылкой, банками, пластиковой посудой Антону. По переставшему барахтаться, бредущему к берегу Славику. По нам. И остановились. Джип остановился.

— Ну вот… Этих только не хватало, — досадливо сплюнул я. Моря им, что ли, мало? Видят же — культурные люди культурно отдыхают. Так и езжайте себе дальше.

Из джипа вылезло двое. Оба крепко сбитые, коротко стриженные, один моложе, второй постарше. Одетые во что-то, весьма смахивающее на камуфляж. Молодой — шофер — остался у машины. Второй двинулся к нам.

— Который из вас Сергей Ружицкий?

Кажется, вопрос был риторическим, потому как смотрел он на меня одного.

— Ну, я.

— Поедешь с нами.

— Это еще куда?

— В город.

То, что появление незваных гостей связано с сегодняшним экспериментом, я понял мгновенно. Никогда прежде за мной не приезжали люди в камуфляже на большом черном джипе. Значит, Пузан дал делу ход. И кто-то наверху им очень-очень заинтересовался.

— Вас Скляров прислал? — уточнил я на всякий случай.

— Почти. По крайней мере, он в курсе.

— А до утра подождать не может?

— Не может. Поехали-поехали.

Он уже был рядом со мной и теперь властно взял под локоть. Уверенно, ничуть не сомневаясь, что дозволено ему так поступать. Что вправе отдавать здесь приказы. Терпеть не могу, когда мною командуют!

— Но-но, без рук.

Я попытался высвободиться. Куда там! Пальцы сжимали мой локоть железной хваткой. Пришлось подчиниться. Не драться же! Да и глупо драться при таком явном неравенстве сил.

Я обернулся к ребятам.

— Придется ехать. Что-то срочное у них.

У кого это, «у них», уточнять не стал. Сам не знал.

Стриженый довел меня до самой машины. Распахнул дверь. И прежде, чем втолкнуть на заднее сиденье, скомандовал шоферу:

— Зачисти.

Тот молча нагнулся, вынул откуда-то из-под сиденья короткий автомат с набалдашником глушителя. А дальше… Мой мозг отказывался признать реальность происходящего. И вместе с тем фиксировал всё до последней мелочи.

Шофер стрелял короткими очередями. «Пук-пук-пук», дергался в его руках автомат. Но время внезапно стало медленным, вязким. «Пук… пук…» И пули летели медленно. Я видел траекторию каждой из них, будто и не ночь вокруг стояла кромешная. Вот расплылись алые пятна на светлой куртке Антона, так и не успевшего спросонья понять, что его убивают. Вот опрокинулся назад в воду Слава. Вот…

Виталя смотрела не на стрелявшего, на меня. И в глазах ее пылало черное пламя. «Сделай! Сделай!» — требовал этот взгляд. Но что я мог сделать?! Уже все произошло! Если даже удастся оттолкнуть стриженого, выбить автомат из рук стрелка — поздно! Ничего не исправить! И черное пламя застыло, будто зрачки превратились в обсидиан. Зато что-то вспыхнуло в правой руке девушки.

Больше всего это походило на меч. Прямой узкий меч без гарды. Меч, выплавленный из серебристого света. Магиня коротко взмахнула — перед самым рыльцем первой из летящих в ее грудь пуль… И будто полотно с нарисованной на нем картиной рассекла. Гнилое, негодное полотно с нарисованной дрянным художником картиной…

Дверь лаборатории за моей спиной громко хлопнула. Я вздрогнул от неожиданности и, недовольно морщась, обернулся. Кого там принесло? Терпеть не могу, когда посторонние врываются в лабораторию во время работы, да еще и дверью хлопают.

Однако это были вовсе не посторонние. Антон вернулся от босса. Это что же ему Пузанок сказал, раз такой уравновешенный человек начал дверью хлопать?

— Что за шум, что за дела? Зачем босс вызывал?

— А никаких дел!

— Чего тогда хлопаешь?

— Потому и хлопаю. Что никаких дел у нас больше нет.

— Это как?

Антон поправил на носу скособочившиеся очки.

— А так. С первого числа нашу лабораторию закрывают. Совсем. Расформировывают. Много мы денег жрем, а отдачи никакой. Палыч так и сказал: «Дармоеды».

Он грузно упал на кресло, стоящее рядом с компьютерным столиком. Кресло жалобно скрипнуло и чуть откатилось в сторону. Антон выжидающе уставился на меня. А что я мог сказать? Собственно, к этому все и шло последние года полтора. Одни мы верить в подобный финал не хотели. Романтики-идеалисты. Тьфу!

Начиналась наша «Лаборатория новых типов связи» три года назад с гениальной идеи некоего Евгения Райтмана, сотрудника столичного НИИ Физики твердых тел. Это тогда она казалась гениальной, сейчас же многие считали ее бредом. Идея базировалась на открытом не так давно удивительном свойстве монокристаллов. Если разделить кристалл на две части и в одной из половинок возбудить колебание кристаллической решетки, то иногда удается зарегистрировать самовозбуждение аналогичных колебаний во второй половине. Причем совершенно не важно, на каком расстоянии друг от друга они в этот момент находятся. Природа взаимодействия половинок кристалла была пока неясна, вернее, теорий, ее объясняющих, возникло излишне много. Райтман, например, был уверен, что виновники всего — гравитоны. И хотел использовать открытый эффект для измерения скорости гравитационного излучения, да что там измерения — для доказательства, что она выше скорости света. Ну и как следствие — что общая теория относительности неверна.

Естественно, для подобных измерений матушки-Земли Евгению было маловато, расстояния требовались космические. В родном институте нечего было и мечтать о подобном. И Райтман приехал к нам.

И сумел пробиться к самому-самому высокому руководству. Чем он их взял? Так ни для кого не секрет, что одно из основных направлений деятельности НИИ Радиотехнических измерений — это разработка командно-телеметрических комплексов космических аппаратов. А что такое командно-телеметрическая радиолиния? Когда речь идет о висящих на земной орбите спутниках, все работает отлично. Но чем больше расстояние, тем больше вреда от теории дедушки Эйнштейна. При полете на Марс запаздывание сигнала измеряется минутами. А не сегодня-завтра автоматы полетят, скажем, на Плутон? Там уже — часы! В таких условиях ни о каком дистанционном управлении речь не идет, операторы ЦУПа превратятся в зрителей.

То ли дело — «бесконечно быстрые» гравитоны Жени Райтмана! И пусть современная физика не может подтвердить их существование. Она ж и опровергнуть не может! Значит, всего делов — собрать аппарат, установить на космический корабль и отправить, например, к Луне. Еще лучше — к Марсу или Венере. Тем более схема аппарата не намного сложнее, чем радио Попова.

В общем, средства изыскали, лабораторию для Жени организовали. И приемник с передатчиком собрали. Естественно, прежде чем приемник в космос отправлять, его требовалось в родных стенах опробовать. На этом бравурные марши и умолкли.

Первооткрыватели эффекта не врали. Иногда удается зарегистрировать самовозбуждение колебаний в монокристалле. Но слово иногда оказалось ключевым. Чаще всего половинка, помещенная в контур приемника, не реагировала никак. Гораздо реже она внезапно разрушалась, стоило включить высокочастотный магниторезонатор передатчика. И всего лишь несколько раз за все время нам удалось принять сигнал. Самое плохое — никакой закономерности выявить мы так и не смогли. Что только не делали! Меняли частоту и амплитуду колебаний, напряженность магнитного поля, подбирали кристаллы с различными характеристиками решетки. Даже резали их по-разному! Безрезультатно.

В космос наш гравитоприемник так и не полетел. И Райтман охладел к своему детищу. А когда вдруг пришло интересное предложение из Штатов, бросил все и уехал, особо не раздумывая. Покинутая создателем и вдохновителем «Лаборатория новых типов связи» начала хиреть, усыхать. На настоящий момент весь штат ее состоял из четырех человек. Завлаб, к.т.н. Скляров Николай Павлович, «Палыч», между своими. Или «Пузанок» — за глаза, разумеется. Человек ординарный, скучный и далеко не гениальный. Мэнээс Антон Нерлин, физик-теоретик, написавший лет пять назад диссертацию, не в пример скляровской, имеющую непосредственное отношение к науке. Но так и не защитившийся, по причине хронического отсутствия денег. Инженер-системотехник Слава Жуда, по совместительству просто инженер и просто техник широкого профиля, вплоть до «сан-», ведающий всем железом, числящимся на балансе лаборатории. И я, Сергей Ружицкий, инженер-программист, по совместительству — инженер по матобеспечению, по совместительству — лаборант…

…Я посмотрел на бесцельно теребящего компьютерную мышь Антона.

— И что нам теперь делать?

— Палыч сказал: «Не волнуйтесь, никого не уволят. Всех пристроят». Он, мол, договорился с начальством.

— «Пристроят», — саркастически хмыкнул я. И, помолчав, снова спросил: — А пока чем заниматься? До первого числа? Что с программой экспериментов делать?

Нерлин дернул плечом.

— По-моему, ему уже безразлично.

— А тебе? Тоже не веришь, что нам удастся получить стабильный сигнал?

— Если даже и удастся, что с того? Кто сказал, что это именно гравитационное взаимодействие? А если и так? Скорость гравитационного излучения равна скорости радиоволн, поэтому смысла в нашем передатчике нет никакого.

— Райтман считал иначе…

Антон скривился, будто уксуса попробовал.

— И где же он, этот Райтман? Тоже мне авторитет…

И опять замолчал. Поняв, что ответ на поставленный вопрос так и не получен, я спросил уже напрямую:

— Так мы сегодня работать будем? Или я зря с расчетами возился?

Антон перевел взгляд с меня на стоящий перед ним монитор компьютера.

— Что, и программу составил?

— Конечно. Не ждать же, пока вы с Пузанком набеседуетесь.

— Ну… тогда ладно. Давай еще пройдемся, напоследок.

Пятнадцать минут спустя напряженность магнитного поля резонатора достигла рабочей величины, и мы начали. Как сотни раз до этого. Антон нажал кнопку «активация», картинка кристаллической решетки на экране чуть дрогнула, расплылась едва заметно. И тут же вспыхнули датчики сканера, зафиксировав микродеформацию. В такой момент всегда ловлю себя на ожидании, что в ответ вспыхнет и второй ряд индикаторов — от передатчика, стоящего сейчас в нашем «марсоходе», как невесело шутит Слава Жуда. В маленькой каморке-мастерской, забившейся в самый угол цокольного этажа здания. Мы дежурим там по очереди, хотя регистрирующая аппаратура вполне способна справиться со всем без человеческой помощи. Но мы все равно дежурим, это уже ритуал. Сегодня как раз Славина очередь.

Огоньки не зажглись. Вероятно, и не зажгутся до завершения сегодняшней, последней, судя по всему, серии тестов. Эта тайна Вселенной так и останется тайной… Во всяком случае, мне, Сергею Ружицкому, приложить руку к ее разгадке не суждено.

Я почти машинально встал и пошел к цилиндру резонатора. Там, внутри, мощное магнитное поле заставляет вибрировать атомы-узлы кристаллической решетки половинки монокристалла. И атомы второй половинки, отсеченной лучом лазера, но «помнящей» о своей цельности, ощущают эту дрожь. Я зажмурился, стараясь мысленно увидеть эти две половинки, то ли отделенные друг от друга, то ли нет. И увидел…

Нет, не две половинки миниатюрного кристаллика. Взгляд! Черное пламя пылало в смотрящей на меня паре бездонных глаз!

— О! Ты откуда тут взялся, дядя?

Я удивленно открыл глаза. Жуда сидел прямо передо мной, таращась через плечо.

— Как зашел, что я не услышал?

— Я?! Это ты как…

И осекся. Славик имел полное право удивляться, в отличие от меня. Потому как сидел в своем «марсоходе», наблюдая за темными индикаторами гравитоприемника.

Я медленно огляделся по сторонам. Да, «марсоход». А несколько секунд назад я был в нашей лаборатории на седьмом этаже. Тьфу, ерунда! Разумеется, за несколько секунд я бы не успел спуститься. Зачем, кстати? Тоже ерунда — мало ли какая надобность возникла. А вот то, что мне память отшибло, — не ерунда. Совсем не ерунда.

— Не было сигнала? — спросил, чтоб хоть что-то спросить.

— Не-а. Да, может, еще запищит? Пару минут как начали.

— Пару минут?

До конца удивиться я не успел. На столике затрезвонил телефон. Жуда степенно поднял трубку.

— Да? Станция «Марс-1» на связи.

Антон на том конце провода кричал так, что и мне было слышно:

— Славка, срочно беги в лабораторию! Серега исчез!

— Как исчез? — Жуда хитро подмигнул мне.

— А так исчез! Стоял возле магниторезонатора и — бац! Пусто. Как и не было.

— Слушай, Антон, ты когда траву курить начал?

— Ты… Ты… Я серьезно!

Голос так дрожал, что чувствовалось — еще чуть, и заплачет. И Славика проняло.

— Ладно, успокойся. Серега здесь. Даю ему трубку.

— Серега?! — Мне пришлось резко отдернуть трубку от уха, чтоб не оглохнуть. — Это ты? Ты там?

— Ну да.

— Как ты там оказался?!

— А я знаю? Не помню я ничего, помрачнение какое-то. Слушай, Тоха, ты видел, как я из лаборатории выходил?

— Ты не выходил, ты исчез!.. А внизу, значит, появился. — Антон резко перешел с крика почти что на шепот.

— Когда это произошло?

— Да… минуты две-три назад. Мы только начали серию, ты вдруг встал, подошел к резонатору и… исчез. Я ж прямо на тебя смотрел, все видел. — Антон помолчал. И тихо добавил: — Серега, ты понял, что мы открыли?

Понял ли я? По телу пробежала мелкая дрожь. Если это не коллективное выпадение памяти, не массовый гипноз, тогда… Я посмотрел на Жуду. Он тоже больше не улыбался. Начинал понимать неординарность происходящего. И я скомандовал:

— Антон, вызывай Склярова, я сейчас приду. Слав, а ты пока здесь побудь. И наблюдай за тем местом, где я… появился.

Минут через двадцать мы втроем — я, Антон и Пузанок — стояли возле злосчастного магниторезонатора. На лице завлаба явственно читалась уверенность: сочиненная нами история — это месть за сегодняшнюю новость о расформировании. Глупая детская месть.

— И что дальше было? — Скляров неприязненно поджал губы, разглядывая меня, будто диковинный экспонат кунсткамеры.

— Потом Сергей… — начал было Антон, но я его перебил:

— Я подошел вот сюда. Постарался представить, как колебания распространяются в монокристалле. От передатчика к приемнику.

— И что?

— И представил… Вроде.

Скляров хмыкнул. Презрительно так хмыкнул. Мол, он серьезный ученый, занятый серьезными делами, а мы отвлекаем глупостями.

— Так представил или «вроде»?

Я постарался вспомнить, о чем думал в тот момент. Что представил мысленно…

…Черный взгляд словно огнем полоснул. Глаза! Я же видел эти глаза! Нет, не сегодня, не в своем видении. Раньше, наяву!..

— Дядя?

Тихий, чуть ли не испуганный голос Славика заставил открыть глаза. Я вновь был в «марсоходе».

— Дядя… Ты понимаешь, что ты сделал? Ты ж — телепортировался…

Тут же затрезвонил телефон. Скляров.

— Сергей?! Вы внизу? В мастерской? — Хороший вопрос. Звонить в мастерскую, разговаривать со мной и спрашивать, там ли я нахожусь? Впрочем, в подобной ситуации особой сообразительности ни от кого ждать не стоит. — С вами все в порядке? Как вы себя чувствуете?

— Да… Вроде нормально.

— Голова не кружится? Не тошнит? Хорошо, сейчас — бегом в медпункт. Пусть там давление померяют, и все такое. По полной программе! И счетчиком Гейгера себя проверьте, на всякий случай. Только… о том, что произошло, никому пока не говорите. Понятно? И Жуду предупредите. А, дайте ему трубку, я сам скажу.

Судя по всему, двойная телепортация прошла для моего организма безнаказанно. Наш фельдшер Шурочка так и не поняла, с какой радости я загрузил ее внеплановой работенкой. Брякнул, что первое в голову пришло — мол, залез в магниторезонатор, а его включили по ошибке. Слопала. Откуда ей знать, что в колбу нашего резонатора разве что ладонь засунешь?

Больше экспериментировать Пузанок не разрешил. Зато усадил всех троих писать подробный, чуть ли не посекундный отчет о сегодняшнем эксперименте. Кто что делал, где стоял или сидел, какие кнопки нажимал. Я описал. Все. Кроме взгляда горящих черным пламенем глаз. В конце концов, кто о чем думал, Скляров писать не заставлял.

Еще он нам строго-настрого запретил рассказывать о случившемся кому бы то ни было. «До особого распоряжения». Его распоряжения, надо понимать. И глаз с нас не спускал. Держал в своем кабинете до окончания рабочего дня. Он бы и после держал — да права никакого на это не имел! Как только часики, висящие у него над столом, восемнадцать ноль-ноль высветили, мы встали, чинно распрощались и ушли. Согласно трудовому законодательству.

А едва проходную миновали, командование на себя взял Жуда. И уже в половине седьмого мы сидели за столиком в «Трех пескарях».

— Дяди, а махнем на Косу? Освежимся как раз.

Я вздрогнул. Какая-то нехорошая ассоциация возникла у меня при слове «Коса». С чего бы? Коса — узкая, меньше километра шириной полоска суши, уходящая в море. На самом конце — это просто дикий песчаный пляж, окруженный со всех сторон водой. Мы любили выезжать туда компанией на выходные. И прошлый раз были там втроем, совсем недавно… Нет, вру. С нами была девушка, знакомая Славика. Виталия. Необычное у нее имя, и сама она… Как она свою «профессию» обозвала? Магиня? Надо же…

В памяти полыхнул взгляд темных глаз из моего сегодняшнего видения. Это же…

— А может, по домам?

— Как это, «по домам»?! Мы что, понимаешь…

— Слав, — перебил я Жуду, — а ты давно с Виталей знаком?

— Чево? — уставился он на меня. — Не знаю я никакого Виталю. Это кто такой?

— Не такой, а такая. Девушка, черные короткие волосы, темные глаза. У нее еще «Шкода Фабия» темно-серого цвета.

Жуда сделал взгляд задумчивым. Затем решительно качнул головой.

— Не-а, ты нас с ней не знакомил. А что, хорошая девушка? Аааа… — В глазах его вспыхнуло понимание. — Намекаешь, что нужно нам ее с собой пригласить? А если она на колесах…

Он продолжал развивать тему Косы, но я его не слышал. Стриженый в камуфляже уже вынимал короткий автомат из-под сиденья джипа, уже расплывались темные пятна на курточке Антона, опрокидывался навзничь Славик, нелепо растопырив руки…

— Нет! — Я обвел взглядом вытаращившихся на меня приятелей. — Никуда мы не едем. И, Слав, насчет того, что Скляров говорил о секретности. Ты б меньше болтал!

— Да ну… — Жуда насупился обиженно. Но голос мой, должно быть, звучал так властно, что спорить он не осмелился. Вздохнул, покосился на официанта, на остаток жидкости в бутылке. — Ладно, по домам, так по домам. Я пока разолью на посошок, а ты, Тоха, такси вызывай.

«Шкоду» цвета мокрого асфальта я увидел, едва вылез из такси. На миг возникла мысль быстро скользнуть в подъезд, но я сдержался. Стоял, ожидая, пока Виталия подойдет ко мне. Да, это была она. В точности такая, как я запомнил во время поездки на Косу… привидевшейся мне в каком-то кошмаре? И взгляд тот самый. Разве что на темные круги под глазами я не обратил внимания прошлый раз.

Решившись, я начал первым:

— Здравствуйте. Вас зовут Виталия? Мы ведь уже встречались?

— Да.

— Мы… Вместе ездили на Косу?

— Ездили.

— Когда это было?

— Сегодня. — Девушка поднесла к лицу руку с часами. — Как раз сейчас едем туда.

Бред какой-то! Она что, издевается? Я закусил губу.

— Прямо сейчас едем? В это самое время? И когда приедем, там нас…

Я не договорил, не посмел произнести дикую фразу до конца. И девушка молчала. Но во взгляде ее и так читался ответ на мои вопросы. Один и тот же на все. «Да».

— Вы можете по-человечески объяснить, что происходит? Откуда вы меня знаете и откуда я вас знаю? И вообще…

— Могу.

Кажется, я и вправду ожидал, что она начнет подробно все объяснять прямо здесь, у подъезда. Понадобилась пара минут, чтобы понять всю нелепость ситуации. Когда понял, кивнул на дверь подъезда.

— Пойдемте ко мне, там поговорим. Если не возражаете. И если вам в самом деле есть что сказать.

Она не возражала. И у нее было что сказать. А мне было, что послушать. Мы сидели на кухне, и невыпитый кофе остывал в белых фарфоровых чашечках.

Виталия называла себя магиней. Только это не профессия вовсе, даже не призвание. Это судьба, предназначение. Рок, если хотите. И маги — это не совсем люди. Вернее, больше чем люди. И понять мага способен только другой маг. И Виталия говорила со мной, потому что я способен понять. Потому, что я — маг…

Она так и сказала: «Вы маг, Сергей, и этим все сказано». Юный, пробуждающийся маг, ничего не знающий о своей силе, даже не верящий в нее. Но чем скорее я поверю, чем скорее научусь пользоваться силой, тем лучше будет для всех.

И еще она сказала, что выбора у меня нет. Таким я пришел в этот мир, просто сущность моя дремала до поры до времени. А сегодня проснулась — когда я попытался представить половинки кристалла, рассеченного и единого одновременно. Две точки пространства-времени, сколь угодно удаленные друг от друга и сколь угодно близкие. Представить то, что недоступно для человеческого восприятия и понимания. Но я поверил, что это возможно. И сделал.

У всех магов пробуждение приходит по-разному, нельзя предугадать, где и когда. И нельзя распознать будущего мага, пока он не проснется. Но в момент пробуждения все меняется. Это как всплеск в тихой заводи, как вспыхнувшая спичка посреди ночи. И если поблизости окажется способный видеть и слышать, он заметит, поймет, что у него появился новый собрат. Меня заметила Виталия. И взяла под свою защиту.

Власть предержащие среди людей знают многое и многое вожделеют. Но взрослый маг им не по зубам. Он словно отблеск света в этом мире, словно солнечный зайчик. Как поймать его, как удержать? То ли дело новорожденный несмышленыш вроде меня. Такого можно сбить с толку, одурманить, запугать. Чтоб так и не понял, кто он есть и для чего в этом мире. Чтобы стал орудием утоления чужой алчности. И они ищут новорожденных магов. Не умеющие слышать всплеск в тишине, видеть вспыхнувшую искорку, они нашли иные способы поиска. Сотканная за тысячи лет огромная сеть соглядатаев, осведомителей, информаторов. Ловчая сеть, скрепленная человеческой слабостью, жадностью, подлостью. Безжалостная, смертоносная сеть.

Я молчал, разглядывая свою странную гостью. Да, Виталия не врала, не ломала комедию, в самом деле верила тому, о чем говорила. Но смогу ли поверить я? Совместить опыт прожитых лет, свои прежние знания об окружающем мире с этим? Или совмещать как раз и не нужно? Не искать научные объяснения и доказательства, построенные на строгой логике причинно-следственных связей? Просто принять как факт?

Наверное, пить остывший кофе смысла не имело. Но я все же сделал глоток. Чтобы смочить губы, чтобы ставший сухим язык не прилипал к гортани.

— Хорошо, предположим, все это правда. На Косе… Это должно было произойти сегодня?

— Это произошло сегодня. Ты не успел разобраться в своей сущности. Они пришли за тобой, а ты не готов был противостоять ловчей сети. И тогда мне пришлось рассечь время, выбросить из твоей жизни сегодняшний день. Чтобы ты смог проснуться заново, попробовать еще раз.

— Чтобы я второй раз прожил один и тот же день?

— Пятый. Первые три ты сумел полностью стереть из своей памяти. Ты упрямый. Говорят, это признак очень сильного мага.

Кофе не помогал — во рту опять пересохло.

— Ты утверждаешь, что умеешь поворачивать время вспять? Так запросто?

— Не поворачивать, только отсекать кусочки от него. И не запросто. Далеко не запросто! На это расходуется очень много сил. Потому я и пришла к тебе, потому и рассказываю, хотя это не принято. Маг должен ощутить свою силу и поверить в нее прежде, чем услышит от других. Иначе принять свою сущность ему будет трудней. Но у меня тоже нет выбора! Я буду за тебя драться до конца, но я совсем слабенькая магиня. И когда моя сила исчерпается… ты попадешь к ловцам, так и не поняв предназначения.

Насчет «труднее поверить» я был с ней полностью согласен. Днем, после телепортаций, я действительно ощущал себя чуть ли не волшебником. Если бы я решился попробовать еще несколько раз, поэкспериментировать, и если бы получилось перемещаться без всякого гравитопередатчика, из любой точки в любую… Тогда как знать, кем бы я себя посчитал. А сейчас уже и результат эксперимента кажется нереальным, частью услышанной от ночной визитерши сказочки. Да полноте, а было ли что-то?..

Додумать я не успел — в дверь позвонили.

— Ловцы, — почти беззвучно прошептала Виталия. И у меня мурашки по телу пробежали. Поверил я в рассказ или нет, не важно. Что-то неизвестное, необъяснимое стояло за всеми сегодняшними событиями. Необъяснимое — и поэтому страшное.

— Сергей, откройте, это я, — донесся из-за двери голос Склярова, едва я осведомился, кто там. Меньше всего я ожидал услышать его. Хотя Виталия ведь говорила о соглядатаях и осведомителях. Пузанок на эту роль вполне годился.

— Николай Павлович? Что-то случилось?

— Да. Нужно срочно поговорить. Это связано с… сегодняшними событиями в институте.

Еще бы не связано! Видимо, теперь все в моей жизни будет так или иначе связано с этими «событиями».

— А до утра не может подождать?

— Нет, никак не может. Открывайте.

Я потянулся было к замку. И остановился. Если бы Скляров не сказал «открывайте», я бы открыл. А так… С чего это он командует?

— Я уже спать лег, Николай Павлович. Устал очень. Давайте завтра поговорим, в институте.

— Ружицкий! Откройте дверь, я вам приказываю.

«Да пошел ты», — прошептал я, отступая назад к двери кухни. Теперь я точно не открою!

Скляров еще пару раз надавил кнопку звонка. И все стихло. Отступился?

— Сейчас они дверь вскроют, — рассеяла мою надежду Виталия. Это «они» прозвучало очень зловеще. Девушка не сомневалась, что за дверью стоит не только Пузанок.

И точно, в замке тихо заскреблось. Теперь не мурашки, слонопотамы забегали у меня по коже.

— Черт! А если милицию вызвать?

— Не успеешь. Да и не станет милиция в это ввязываться. Бежать нужно.

— Как? Черный ход в современных квартирах не предусмотрен.

— У тебя дверь на балкон есть.

Она бросилась в комнату, увлекая меня за собой.

— Ты что?! Какой балкон?! Я на девятом этаже живу!

— Но ты же маг! — Она распахнула балконную дверь, и порыв ветра ударил в лицо холодной прохладой. — Ты же делал это! Посмотри вон туда, за реку. Представь, что ты уже там…

— Никакой я не маг! — заорал я, не в силах остановить волну накатывающего ужаса перед чем-то непонятным и неминуемым, что уже с шумом распахивало входную дверь. — Я не могу так!..

— Стоять, не двигаться!

Стриженый в камуфляже вырос в дверях комнаты. Черный пистолет с длинным набалдашником глушителя смотрел прямо мне в лоб. Я и не собирался двигаться. Только зажмурился, чтобы не видеть.

…Но Виталию я не видеть не мог. И серебристый меч, который вспыхнул у нее в руке. Более тусклый и узкий, чем я запомнил с прошлого раза. Но еще не утративший силу…

— О! Ты откуда тут взялся, дядя? Как зашел, что я не услышал?

Славик вновь удивленно таращился на меня через плечо. Вновь? Почему мне кажется, что это уже было со мной? Почему я не удивлен, что стою в малюсенькой «кабинке» «марсохода», хоть секунду назад был в нашей лаборатории на седьмом этаже? Откуда я знаю обо всем, что произойдет дальше? Вот сейчас зазвонит телефон, и Антон будет кричать не своим голосом…

«Славка, срочно беги в лабораторию! Серега исчез!»

Славик, ничего не понимая, будет подтрунивать над ним:

«Слушай, Антон, ты когда траву курить начал?»

А я? Я понимаю, что происходит? Гравитопередатчик отправил не сигнал о колебаниях половинки монокристалла, а меня. Нет, Виталия сказала, что прибор ни при чем. Что это я сам… Виталия!

Память захлестнула меня. Настоящее, будущее, предыдущее будущее и то будущее, которое было перед ним. «Три пескаря», Коса, остывший кофе, взламываемая дверь квартиры… Ловчая сеть.

Я отобрал у Жуды телефонную трубку. Постарался говорить как можно спокойнее.

— Антон, все нормально. Я здесь, внизу.

— Как ты там оказался?! Ты же не выходил! Ты исчез!..

— Я не исчезал, ты просто отвлекся на пару минут. Все нормально, забудь. Я сейчас приду.

Виталия ждала у подъезда моего дома. В своем джинсовом костюмчике, худенькая, черноволосая — я узнал ее сразу. В этом моем настоящем она выглядела осунувшейся, нездоровой. И взгляд был уставший.

— Думаешь, сказал «забудь» и этим все решил? Изменил ход событий? Это ведь было слово человека, не мага. Вячеслав и Антон уже обсуждали произошедшее. Через два дня информация попадет в ловчую сеть. Через три — ребят заберут. Заставят рассказать все, что им известно. И «зачистят». А затем придут за тобой.

Она говорила тихо, монотонно. Но каждое слово било меня, словно пощечина.

— Так что ты от меня ждешь?! Если ты магиня, сделай что-нибудь сама!

— Не в моей власти изменять судьбу другого мага. Я могу дать тебе шанс, но как воспользоваться им, знаешь лишь ты сам.

— Не знаю я и не умею! И не хочу знать и уметь! Мне не нужно все это, понимаешь? Я не хочу верить в твои сказки и не буду!

— У тебя нет выбора. Быть магом — это твоя судьба. Твое предназначение.

Три дня ничего не происходило. Жизнь в «Лаборатории новых типов связи» текла скучно и сонно. Серию экспериментов мы забросили и коротали время за компьютерными играми и чтением беллетристики. Пару раз Славик порывался расспросить, что же произошло в тот день, но я уклонялся от разговора.

А утром четвертого дня, когда я подошел к воротам НИИ, оказалось, что меня ждут.

Место большого черного джипа занял элегантный серебристый «мерс», и стриженый в этом «сегодня» нарядился в строгий костюм-тройку, белую рубашку и галстук. Но это была все та же ловчая сеть.

— Сергей Александрович? Здравствуйте. Мне вас рекомендовал Николай Павлович как профессионала высшего класса.

Я молчал. Стриженого это ничуть не смущало.

— У меня есть к вам деловое предложение. Думаю, оно вас заинтересует. Хорошая, высокооплачиваемая работа.

Я молчал.

— Мы можем сейчас же проехать на место, чтобы вы детально ознакомились. С вашим руководством все согласовано, прогул вам не засчитают. И они не будут возражать, если вы решите перейти к нам.

Он улыбался открыто и хорошо, без малейшей тени иронии. И он был честен, абсолютно честен в каждом своем слове. Ловец человеков. Нет, ловец магов. И я улыбнулся ему в ответ.

— А что вы сделали с Антоном и Славиком? Куда вы их «пригласили»?

Мой вопрос не застал стриженого врасплох, не смутил. Но улыбка его перестала быть искренней.

— Вас интересует судьба приятелей? Что ж, тогда нам тем более есть о чем поговорить.

Маленькая игла скользнула из рукава в ладонь. Шаг навстречу, взмах руки…

Ловец действовал молниеносно. Но не мгновенно. Он ведь был всего лишь человеком. Я видел стоящую на противоположной стороне улицы Виталию с едва заметным серебристым лучиком в руке. Хватило бы у нее сил еще раз рассечь время? Не знаю. Я не собирался это проверять. Предназначение магов — беречь и защищать людей… от людей же.

Дверь лаборатории за моей спиной громко хлопнула. Я вздрогнул непроизвольно. И улыбнулся. Все получилось. Просто, буднично, обыденно. Захотел и сделал. И не было никогда трагедии на Косе, «зачисток», вламывающегося в мою квартиру и в мою жизнь ловца… Не было и не будет.

Я обернулся. Следовало хорошо сыграть эту сценку.

— Зачем босс вызывал?

Антон поправил на носу скособочившиеся очки.

— С первого числа нашу лабораторию закрывают. Совсем. Расформировывают. Много мы денег жрем, а отдачи никакой. Палыч так и сказал: «Дармоеды».

— Дармоеды, значит? Ну-ну.

Я встал, начал расстегивать халат. Антон растерянно смотрел на меня. Не такой он реакции ожидал.

— Серега, ты куда собрался?

— В отдел кадров, куда же. Заявление писать.

— Подожди-подожди! Палыч сказал, что никого не уволят. Он договорился, всем работу в институте найдут. Всех пристроят в другие лаборатории.

Я аккуратно повесил халат в шкаф, подошел к Нерлину.

— Тоха, да плевал я на него. Закрывают лабораторию, и ладно, займусь чем-нибудь поинтересней. И поважнее.

Антон ошеломленно уставился на меня.

— Как это понимать? Хочешь сказать, мы тут ерундой занимались? Время зря тратили?!

— Нет, почему же зря? Совсем не зря. Я вот с тобой познакомился, со Славиком… — Мысленно добавил: «…с Виталей. Понял в конце концов, кто я». Ответить ему я не дал. Взял за руку, крепко сжал. — Пока, Тоха! Пусть у тебя в жизни все хорошо сложится. Несмотря ни на какие… черные дыры.

Кажущиеся выпученными за толстыми стеклами очков глаза его открылись еще шире. Наверняка не понял мою последнюю фразу. Объяснять я не стал. Просто развернулся и ушел. Дел у меня теперь было много!

II. К вопросу о…

Андрей Валентинов

Творцы «конструкта»

Летом 1798 от Рождества Христова года петербургская пресса уведомила господ читателей о том, что государь император Павел Петрович изволил вернуть «с наддранием» прошение отставного поручика Ивана Биретова. «С наддранием» для понимающей публики означало высшую степень недовольства его величества. Уже не из прессы, а из архивных глубин мы узнаем, что дело на этом не кончилось. Бедолага Биретов угодил под следствие по достаточно неприятной статье «о нелепых прошениях, толках, ложных доносах». Чем же провинился излишне усердный отставник? Всего лишь тем, что пожелал (внимание!) состоять при государе «для говорения всегда правды».

Поручика можно понять. С давних времен каждый россиянин ведал, что царь — он хорош и добр, только вот злые бояре правду от него скрывают. Нашелся бы смельчак, который бояр не убоялся и царю глаза его светлые открыл бы! Нашелся, как видите, — на свою голову. Но и Павла Петровича понять можно. Он по должности своей — самое информированное лицо в Империи. На него замыкаются все явные и тайные цепочки, по которым стекаются в Петербург крупицы той самой желанной «правды». И тут какой-то поручик!..

Чем все кончилось для Ивана Биретова, история умалчивает. Может, просто пугнули да отпустили, все-таки Век Просвещения, да и Санкт-Петербург — не якобинский Париж. А вот Павлу Петровичу очень скоро довелось на собственной венценосной шкуре испытать, как полезен дополнительный источник независимой информации. Пусть даже такой сомнительный, как не в меру наглый отставной поручик. Исторический «анекдот» в этом смысле вполне может восприниматься как весьма невеселая притча.

Нет, мы не уклонились от темы. История о прошении «с наддранием» — необходимая присказка.

А вот и сказка.

1

Еще пару лет назад историческая фантастика прямо-таки тонула в сочинениях на тему «наш дебил у короля Артура». Анализировать эти опусы уже приходилось. Вдогон, глядя, так сказать, с временной горки, можно добавить, что подобное писалось прежде всего для личной сублимации наших уважаемых читателей. Офисный персонал с пузиками, лысинками и полным отсутствием карьерных перспектив прямо-таки млел от героя-спецназовца, топтавшего легионы хроноврагов и уверенно бухавшегося соответственным местом если не на трон, то в министерское кресло. Дамский роман для несостоявшихся мужиков в чистом виде, недаром некая подобная серия так и называлась «Мужской клуб». Хорошо еще, не «Голубой»!

Что-то изменилось? К счастью, да. Свежий ветерок, легкий, с порывами до 120 метров в секунду, принес нечто новое. Криптоистория и, так сказать, «хроноплавание» явно отступают перед уверенной поступью альтернативной истории. Подобное сочинялось и прежде, но это были еще цветочки. Ныне настала пора ягодок, значит, самое время их вкусить. Но прежде еще одно замечание. Критиканы могут заметить, что если дебил в Хроносе служил для сублимации личной, то поворот Истории «все вдруг» — это тоже сублимация, но на этот раз коллективная, общественная, можно даже сказать, государственная… Но это критиканы, и мы их слушать не будем.

Чем хороша альтернативная история (АИ)? Так и хочется ответить: «Всем!» Прежде всего, она требует подготовленного читателя. Если меняют Историю, значит, надо представлять, какой она была, причем желательно в подробностях. А поскольку История, что бы ни говорили наши юные девиантные друзья, это наука, то отсюда прямой выход на Ее Величество Научную Фантастику, которую кое-кто из помянутых уже поспешил похоронить. На фоне незамысловатых опусов о любви эльфов трудовых к корсарам дальнего космоса АИ смотрится весьма достойно. И предшественики впечатляют, и многие современники радуют. Отчего бы не возвести Высокий Замок в нашем родном Фатерлянде? Более того, от АИ тянется прямая ниточка к одному из древних истоков современной фантастики — к Утопии. Тут даже дух замирает. Не только сэр Томас Мор, но и я, скромный автор, могу написать о моряке-страннике Гитлодее, попавшем на некий остров в параллельном измерении, где история пошла совсем иначе. Император Павел Петрович возвысил отставного поручика Ивана Биретова, тот не подвел, резанул правду-матку о шпионах-заговорщиках, царевых супостатах — и вот в начале XXI века империя Романовых осваивает Юпитер, а союзная Франция Бонапартов — Сатурн. Впрочем, мрачная сестра Утопии — Утопия-Анти — тоже дама весьма интересная. Скажем, спасенный мудростью и предвидением Биретова от заговорщиков Павел начал войну с Англией, а коварная «англичанка» возьми да и высади десант в Петербурге, взбунтовав до кучи поляков в Западном крае… Какой простор, какие возможные, какие, не побоимся этого слова, игры ума! А заодно и возможность для господ читателей слегка просветиться: узнать, где находится Англия, что такое Западный край, кто таков император Павел Петрович. И авторы в нужной форме — книги читают, информацией переполняются. Ведь для хорошей АИ одной истории мало, тут и география нужна, и военное дело, и экономика, и общественная психология. А если все это еще и хорошо написать, с выдумкой, с яркими персонажами, с поворотами сюжета!

Но это, конечно, Утопия — чтобы разом и читатели, и писатели, а заодно издатели и критики… Так, конечно, не бывает. Порадуемся для начала тому, что АИ, фактически отсутствовавшая в «старой» советской фантастике, ныне имеет место быть. Порадовавшись, приглядимся. АИ у нас есть. Но какая?

2

Для пущего удобства рассмотрим объект, так сказать, по подразделениям. Распределять книги об АИ можно в любом порядке. Скажем, те, что нам нравятся, и наоборот, те, где наши бьют — и где бьют наших, с вмешательством извне (из Будущего, скажем) — и без оного. Есть и такой вариант, тоже логичный — расстояние созданного автором АИ-мира от Точки Поворота (ТП) (или, прости господи, «бифуркации», но этот сверхпопулярный ныне термин, на мой взгляд, совершенно отвратен на слух).

Что мы видим?

Очень условно АИ-произведения распадаются на те, где ТП осталась в далеком прошлом и мы имеем совершенно изменившийся, непривычный мир, — и те, где помянутая ТП рассматривается подробно, а изменения совершаются на глазах читателя. Примером первого может быть роман Кита Робертса «Павана», повествующая о мире, изменившемся за три с лишним века до описываемых автором событий. Елизавета Английская пала жертвой теракта, Великая Армада высадилась в Британии — создался Испанский мир… Ясное дело, такие произведения требуют недюжинной авторской фантазии и трудно проверяемы с точки зрения «чистой» истории. В какой-то мере это можно считать чем-то вроде АИ-фэнтези.

Второе направление — это классический очерк великого историка Арнольда Тойнби «Если бы Александр не умер тогда…». Об отдаленных последствиях события (династия Александра многие столетия правит миром) тоже говорится, но мельком. Основное внимание же уделено самой ТП — и ее непосредственным последствиям. Так сказать, Бабочка Брэдбери за работой. Такие произведения лично мне более интересны. Поворот Истории, его причины и детали, куда более занимателен, чем созерцание некоего целиком вымышленного мира. Но это, конечно, дело вкусов и пристрастий.

Деление, разумеется, условное. Существуют произведения «промежуточные», в которых ТП близко, но не под рукой, — тот же «Высокий Замок» Дика и «Фатерлянд» Харриса. Фантазии меньше, истории больше. Бывает и так, что сам факт альтернативных изменений, несмотря на их глобальность, остается не замеченным потомками («Янки при дворе короля Артура»). Но здесь уже начинается криптоистория.

Так что же у нас? Как там со строительством Высоких Замков?

Если в «старой» фантастике, особенно второй половины XX века, АИ-произведения можно пересчитать по пальцам, то в фантастике «новой», нашей опыт удалось накопить немалый. Напомню произведения, ставшие уже классикой. Вячеслав Рыбаков в своем «Гравилете», а позже в цикле про Ордусь создал мир российской «Паваны» с явным утопическим привкусом. Автора не слишком волновала ТП, она лишь обозначена, причем весьма условно. Зато результат изменений описывается во всех деталях. Вот вам государь император, вот вам гравилет, а вот кошмар нынешнего поколения — сплошная китаизация России с кодексом династии Тан, «прутняками» и железным занавесом. Утопия плавно перетекает в Утопию-Анти — что тоже весьма поучительно.

Василия Звягинцева волновало иное. Он тщательно изучал моменты возможного Поворота, за которым начинается альтернатива. Такой поворот, по его мнению, мог возникнуть как результат исторической случайности (меткий выстрел отправил на тот свет тов. Джугашвили в 1904 году), но чаще — как результат целенаправленного воздействия неких засланцев-внедренцев. Результат достигался путем тотального мордобоя и снабжения предков совершенным оружием, а также хитрыми интригами суперменов, учивших ниндзюцу по книжке с картинками и прыгающих с места на три метра ввысь. Против такого никакая История, само собой, не устоит.

Итак, маяки поставлены. Что же они освещают?

Не без сожаления приходится констатировать, что миры «Паваны» в нашей фантастике весьма редки. Само собой, вспоминается эпопея Александра Громова и… И, скажем так, еще кое-что. «Кое-что» — не потому, что все прочие пишут слабо, а из-за некоторой узости подхода. На громовскую смелость (Америка — налево, Антарктида опять же налево) решаются немногие. В большинстве случаев перед нами все тот же «Гравилет» Рыбакова. Как правило — Российская империя, уцелевшая и могучая, пусть и с определенными проблемами. То есть любителям эполет и «превосходительств» — как медом по сердцу, но собственной фантастики — и фантазии! — маловато.

Исключения редки. Странными птицами промелькнули книги Кокорева и Руги про «февральскую» демократическую альтернативу России. Впрочем, нетрудно догадаться, что авторы целили совсем не в февральскую, а куда более близкую «демократию». Фееричны, иначе не скажешь, альтернативы Федора Березина, но и здесь реконструкция густо смешана с сатирой и откровенным сарказмом. Оригинальна попытка Андрея Уланова по скрещиванию ужа с ежом — АИ и гномьей-драконьей реальности. Но в целом — небогато и не дюже оригинально. Авторов понять можно: зачем гробить время на тщательно продуманный и выверенный «конструкт», если рядом — густые заросли любимой всеми фэнтези. Пиши про эльфов — и придумывать ничего не надо, лишь бы с чувством, лишь бы читательницы охали.

Одно отрадно — меньше стало в книгах нацистской дряни. Как видите, свежий ветер иногда к добру. Еще несколько лет назад приходилось отбиваться от поклонников альтернативного Четвертого рейха под Иным небом, расцвеченным свастиками. Как выли, сволочи, какие аргументы находили! Помните? Политика, мол, одно, а Высокая Литература про рейх от Атлантики до Урала — совсем иное. Теперь молчат с языками в соответствующем месте, а их коричневые гуру, сменив масть, поют вместо «Альте Камара-ден» — «Союз нерушимый». На тот же мотив, правда…

Итак, миры-утопии пока еще достаточно редки. Зато непосредственному изменению Истории, той самой ТП, бифуркации, язви ее, внимание уделяется постоянно и с немалым пылом. Даешь! Никто не даст нам избавления, ни бог, ни царь и ни герой — кроме очкарика с Интернет-форума, закинутого волею судьбы прямиком в дебри Хроноса. Уж он-то все знает, уж он-то все умеет, такой Историю даже не об колено — одним щелчком…

Стоп! Это куда же мы с вами попали? Неужто опять к хронодебилам, к спецназовцам при дворе короля Артура? Неужто до сих пор не надоело?

Кому — как. Некоторым даже мало будет.

Итак, нравится, не нравится, а большая часть нынешней АИ колосится и растет на чужой ниве — на ниве «наших в Хроносе». Сама по себе История не изменится, но ежели ее крепко пнуть, да еще в нужным направлении!..

Маленький мальчик о Прошлом мечтал,

В мыслях короной на троне блистал.

Только случился суровый прикол,

Ждал его в Прошлом заточенный кол.

3

Ничего сложного, ничего необъяснимого. Все просто, даже излишне.

Книги про дуболомов и прочих «смотрящих державы», бьющих нашим пращурам морды и оплодотворяющих все подряд, и сейчас издаются. Но — приелось. Ветер времени, опять же, о державе подумать велит. Нет проблем! Пусть спецназовец, попав в Прошлое, не просто бьет и плакать не дает, но еще и историю меняет. Как именно? А чтоб приятно было — и автору, и читателям. Сейчас в моде не паршивая демократия, тьфу на нее! — а Империя. Романовская не слишком актуальна, зато сталинская — всем хороша. Значит, вперед, господа хронодебилы! Принцессу пока побоку, не убежит, все в АИ — прямиком к ТП (Точке Поворота, если кто-то забыл). Отставной поручик Иван Биретов (еще лучше Малиновый-Беретов) шепчет на ухо государю… Нет, не шепчет! Спихивает его с престола, бухается на подушки, корону — на лысину. Ура! С криком кийя-а-а от удара ноги путь Истории спрямляется — и «глори, глори…». То есть, конечно, «Славься! Славься!».

Одним словом:

И если б не мешал товарищ Сталин,

Мы б за два года кончили войну!

Меня уже не раз упрекали в легковесности подхода, в нечуткости, в непонимании предмета (и само собой, в зависти, неспособности написать «лучше» и прочих смертных грехах). Мол, грешно смеяться над наивными читателями и не менее наивными авторами. Пусть себе пишут, ежели востребовано. Мол, и женские романы — не всегда классика, но куда без них-то? Сублимация, слезы в подушку, недостижимые грезы…

Я бы не спорил, ей-ей. Пусть! Но пусть хоть пишут ну на чуток получше! Сколько можно подавать нам все того же Василия Звягинцева, подогретого к ужину? Свое придумайте, напрягитесь слегка!

И думайте иногда, хотя бы в самых ответственных (для героя и сюжета) случаях.

Как известно, лучший способ изменить историю — это вручить нашим предкам гранатомет. А еще лучше — два. Вот тогда История и развернется — как душа под балалаечный перепляс. Вот и вручают гранатометы — то Сталину, то Николаю Второму. Только гранатомет (равно как новый прицел, ракета, магнитная мина, компьютер, наконец) — это, извините, палка, чреватая о двух концах. Как только что-то новое «у нас» ухнет, супостат мгновенно стойку сделает. И через месяц, много — через два, такие же точно гранатометы начнут лупить по «нашей» армии. Это что, по-вашему, прогрессорство?

Гранатомет — это, конечно, для красного словца. А вот некий супергерой (у него зубы новые вырастают, представляете?), попав к товарищу Сталину аккурат к началу войны, одарил его напалмом. Как вы думаете, сколько времени потребуется немецким химикам для воспроизведения продукта после первого же боевого применения? А что будет потом, представили?

Дальше можно не копать — все те же горе-прогрессоры с отрастающими зубами и гранатометами. Самое смешное, их слушают, им даже подчиняются. Товарищ Сталин вкупе с императором Николаем вопросы задают, мудрые ответы выслушивают…

Гордись, отставной поручик Иван Биретов! Дело твое не пропало!

Ну и пусть. Успокоимся все той же мыслью, что раз книги издают, значит, они кому-то нужны.

4

И это все? Стоило ли огород городить?

К счастью нет. Не все.

Новым в нашей АИ стало появление среди авторов не слишком многочисленного, но активного отряда «специалистов». Название пусть условное, но правильное. Если для авторов предыдущей «волны» главным было знание мордобойных видов спорта, то специалисты пытаются разобраться непосредственно в предмете — и в самой истории, и во всем, ей сопутствующем.

Родоначальником этой новой «волны» следует считать Олега Курылева. Его книги можно критиковать, но именно в них появилось нечто принципиально новое, что позже было взято на вооружение наиболее толковыми авторами.

Прежде всего, это обоснование «эффекта бабочки» Брэдбери. В применении к АИ он формулируется просто. К изменениям в Истории приводит любое вмешательство, причем изменения могут быть совершенно неожиданными. Как следствие этого, прохождение через ТП быстро обесценивает наши знания о Прошлом, ибо они становятся знаниями о несостоявшейся истории. Что остается? Гранатомет, смекалка, современное техническое образование, чувство юмора, наконец. Но «засланец», превративший Прошлое в АИ, уже не царь и всеведущий бог, а просто человек в новой, «сдвинутой» истории. Причем «сдвинутой» часто совсем не туда, куда первоначально намечалось.

Подобный, «сложный» подход к АИ уже не редкость. Не все произведения удачны, но по сравнению с опусами о «настоящих мужчинах» это не просто шаг вперед, а прямо-таки новая реальность.

Вот, скажем, достаточно известная новинка: Сергей Буркатовский, «Вчера будет война». Не секрет, что автору в работе помогал дружный коллектив Интернет-форума ВИФ-2. Старались не один год, уточняли ТТХ, каждую железку мерили и к месту приспосабливали. Что же в итоге?

Прежде всего, приятно констатировать, что перед нами роман — в самом правильном, жанровом смысле. Сюжет, герои, пролог, кульминация, эпилог. Не сериал, слава богу, — и не голый «конструкт», где литература даже не ночевала. Да, герой-засланец, да, все тот же гранатомет для товарища Сталина. Но совсем иной результат. Никакое «предвидение» не помогло — война все равно началась, немцы покатились на восток — и вместо Киева оказались прямиком в Москве. Выяснилось, что железяки — это еще не все и даже кадры «все» не решают. Есть еще История, дама весьма норовистая и непредсказуемая. Пожалуй, в романе впервые показана и доказана мысль, что исторический процесс невозможно менять по заказу. Лавину стронуть с места легко, но вот куда она покатится?

Интересно, что другой писатель, Валерий Елманов (цикл «Княжья доля»), ставит героя в близкие условия. Тоже Русь, тоже раздробленность, да еще татары впереди. Но вот решается все, увы, по Звягинцеву. Гранатометы — и малость либеральных реформ. Затем корону на голову, принцессу в койку — и до полной победы. Скучно, господа!

Итак, новое есть. Впервые герои не играют с Историей в поддавки и не ставятся заранее на котурны победителя. Происходящее отдаленно напоминает эволюцию нашего кино о войне. Вначале — боевые киносборники с карикатурными фрицами-идиотами, затем блокбастеры о подвигах разведчиков, а потом — потом нечто более сложное, постепенное дрейфующее к правде. Пойдет ли наша АИ этим путем? Пройдет ли этот путь до той самой ТП, дабы изменить в лучшую сторону саму себя? Этого не знает никто, даже отставной поручик Иван Биретов, обещавшийся всегда говорить правду.

Посмотрим!

Ярослав Веров, Игорь Минаков

Утоление жажды

1

Феномен фантастики. Есть ли этот феномен? Или фантастика всего лишь одно из многочисленных литературных течений, которому, конечно, присущи свои специфические черты, но принципиально ничем не отличающееся от того же детектива, приключенческого романа, или даже — психологического? Этот вопрос занимает нас — да и не только нас — давно.

Пора бы разобраться.

В нашей статье «На своем поле» («Если», № 3, 2009) мы рассмотрели проблему фантастического допущения как основного водораздела, отграничивающего фантастику от прочих литературных бранчей. Но это разграничение — по литературоведческому, «внешнему» признаку. Есть ли признаки «внутренние», онтологические, экзистенциальные? — вот о чем хочется поговорить. Но прежде необходимо восполнить пробел упомянутой статьи и дать определение собственно фантдопущения.

Итак, фантастическое допущение — специфическое неотъемлемое свойство фантастического произведения — сознательное и активное целеполагание писателя, выражающееся в формуле «что будет, если…» («что было бы, если…») и проявляющееся в искажении писателем картины существующей действительности, вне рамок которого невозможны ни реализация фабулы, ни построение сюжета, ни, чаще всего, сама проблематика конкретного произведения. В отличие от ФД, фантастический элемент, не содержащий активного целеполагания, как правило, может быть безболезненно изъят из текста или заменен на другой фантастический или даже — реалистический элемент.

А теперь можно с чистой совестью погрузиться в метафизику.

У фантастики есть странные «сопутствующие явления», напрочь отсутствующие у прочих жанров. К примеру — аномально высокий процент соавторств. Ведь писательство, как известно, дело одинокое, и соавторства в литературе — скорее исключения, нежели правила. А в фантастике чуть ли не наоборот. Романы пишут и творческие дуэты, и трио, и целые квинтеты.

Но еще более странное «сопутствующее явление» — это Фэндом. Вот уж чего у поклонников других жанров днем с огнем не сыщешь! Почему поклонники и творцы фантастики образуют сплоченное, не убоимся этого слова, братство (пускай иногда и сотрясаемое внутренними противоречиями и групповщиной), а поклонники детектива — нет? А любительницы дамских романов — нет? А почитатели «боллитры» — тоже нет? Почему проводятся конвенты (нет-нет, не пьянки! конвенты!), на которых «нет ни эллина ни иудея», то бишь ни издателя, ни писателя, ни критика, ни простого фэна, где все равны и каждый может свободно и равно общаться с каждым: начинающий автор с редактором издательства, восторженный поклонник с признанным мэтром?

Это не может быть случайным совпадением.

Что же такого есть в фантастике, чего нет в других видах литературы? Ответ столь же очевиден, сколь и банален — элемент чуда! Не важно, к какому из поджанров относится фантастическое произведение: к НФ ли, к фэнтези ли, или к городской сказке, — неотъемлемым свойством такого произведения будет именно чудо. При этом оно вполне может обойтись без тайны и достоверности, двух других составляющих знаменитой «стругацковской триады», а вот без чуда — нет. Но ведь вера в чудо — это еще и неотъемлемое свойство религиозного мировоззрения.

Впрочем, мышление человека вообще религиозно — по крайней мере, в том смысле, что люди создают множество культов. И литература обслуживает это множество культов, посвященных делам обыденным, самым житейским. В центре такого культа может оказаться что угодно: деньги, секс, тяга к насилию, избавление от фобий, любовь к деликатесам, практически всё, что нас окружает. В подобной литературе тоже есть место чуду. Вот в детективе чудо для читателя — эффектное раскрытие, казалось бы, нераскрываемого убийства. В женском романе чудо — это когда героиня обретает своего прекрасного принца, невзирая на, казалось бы, непреодолимые преграды. И так далее.

Однако фантастика выводит чудо за пределы круга обыденных вещей. Ибо в фантастике чудо — это именно ЧУДО, то, чего не бывает, это перпендикулярное чудо, к тому же — образующее целый мир чудес, пускай и воображаемый. И в этом перпендикулярном смысловом пространстве человеческая мысль удивительным образом не теряет опоры и предмета созерцания. Потому что именно здесь, вне обыденности человеческого бытия, она может сосредоточиться на главном, на смысле смыслов — смысле жизни. Смысл человеческой жизни оказывается настолько же чудесным, насколько и многогранным. А ведь только мировые религии, религии Большого Предела сосредотачиваются вокруг смысла жизни, ее вечной ценности и чудесности.

Но фантастика рассматривает и деструктивные смыслы, и внечеловеческие, и смыслы той или иной меры притягательности (антиутопии — деструктивные смыслы, истории про роботов и инопланетян — внечеловеческие). Производное темы смысла жизни — что есть человек? И фантастика прорабатывает все сопутствующие темы — а что он не есть, чем он не должен быть, или если бы он был тем-то, то что? Скажем, в современной НФ робот — это не всегда маска на лице актера, порой это личность иного порядка, лишенная изначальной обреченности человека. Здесь есть один психологический аспект. У нас подсознательные установки — кто мы, зачем живем, и как жить невозможно. А в фантастике эти установки вдруг снимаются, все выворачивается. И это тоже кажется чудом.

Выходит, фантастика не столько вид литературы, сколько религия?

Будем осторожны с определениями. Разумеется, фантастика не религия, а скорее квазирелигия, или некое массовое явление, обладающее некоторыми признаками религии. И одним из этих признаков следует считать наличие Фэндома. Посмотрим на него с этой точки зрения. Самым простым было бы считать Фэндом некой церковью. Воображение немедленно рисует соблазнительную картину — величественные храмы, похожие на звездолеты, украшенные портретами писателей-фантастов вместо икон. Священнослужители в ослепительных ризах-скафандрах зачитывают перед толпами верующих избранные места из канонических произведений бессмертных классиков. Но это только картинка, не имеющая ничего общего с реальностью. Ведь церковь опирается на определенную традицию и канон, а где они у Фэндома?

Традиций много, порой забавных, порой даже шокирующих обывателя, но канона нету. Нет текстов, которые всеми без исключения фэнами считались бы священными, нет непререкаемых авторитетов. А что есть? Есть общая, иногда доходящая до самозабвения, любовь к фантастике, которая и утоляет ту самую жажду чуда. И есть некое подобие религиозного ордена (Ордена Святого Бестселлера!) со своими магистрами, воинами и послушниками. Орден этот никем специально не организован, он скорее самоорганизовался из любителей фантастики, едва ли не инстинктивно стремящихся к объединению. Подобная самоорганизация имеет немало преимуществ, но и немало недостатков, поэтому время от времени появляются предложения оформить существование Фэндома официально, наподобие профсоюза. Но это уже совсем другая тема.

Итак, мы видим, что квазирелигия Фантастика породила квазирелигиозный орден Фэндом. Есть коллективные «радения» — конвенты. Есть «религиозные войны» — непрекращающееся противостояние фантастов и так называемых представителей «боллитры». Есть «богословские диспуты» — споры о природе, направлениях и перспективах фантастики. Даже упомянутый выше феномен соавторства можно трактовать как Фэндом в миниатюре. Мы на собственном опыте знаем, какое это удовольствие — совместное творчество, вполне сходное с религиозным экстазом. Собственно, весь Фэндом можно рассматривать как огромный соавторский коллектив. Имеется у фантастов и собственный словарь и даже язык, зачастую малопонятный для непосвященных.

2

А теперь попытаемся разобраться с фантастикой как религией. С какой из существующих мировых религий (а фантастика — это воистину мировая религия) она наиболее сходна? Рискнем предположить, что — с христианством.

Факт, что фантастика как явление (а не сказка, присущая всем народам мира) зародилась именно в христианском мире, — очевиден, однако требует дополнительного осмысления. Пунктирно проследим, как это происходило. Предтечей современной фантастики справедливо считают романтизм, преимущественно — немецкий, явившийся реакцией на эпоху Просвещения. Далее, в девятнадцатом веке набрал силу научно-технический прогресс, а позитивистское мировоззрение если и не овладело массами, то уж, во всяком случае, нанесло серьезный ущерб мировоззрению религиозному. Особенно на Западе. Не будет преувеличением сказать, что научная фантастика (начиная с Жюля Верна) явилась своего рода оправданием позитивизма — нового взгляда на мир, отрицающего любую метафизику, опирающегося только на эмпирический опыт, на эволюционную теорию — следовательно, выносящего любые высшие силы куда-то за скобки.

В первой половине двадцатого столетия религиозное сознание уже массового человека дало серьезную трещину — и одновременно настало время фантастики. Случайно ли такое совпадение? Мы полагаем, что нет.

В самом деле. Перечислим круг тем и вопросов, на которые пытается дать ответы фантастика — в своих лучших, так сказать, «предельных» образцах. Происхождение Вселенной, ее развитие и конец. Происхождение человека, разума, что есть разум. Одиноки ли мы во Вселенной. Конец истории — будет ли он, если да — то каким. Гибель разумной жизни — неизбежна ли она, если да, то как это случится. Допустимость вмешательства в природу человека.

Антиутопия как царство Абсолютного Зла. Утопия как Царство Справедливости. И так далее.

Но, господа, ровно на те же вопросы дает ответы — свои, разумеется, — и христианство! Если же говорить о методе, то знаменитую «стругацковскую триаду», о которой мы уже упоминали, легко можно обнаружить в… Священном Писании, а именно — в Евангелиях.

Параллели очевидны. Если же вспомнить, что в подавляющем большинстве фантасты, как читатели, так и писатели, — атеисты или на худой конец — агностики, картина становится завершенной. В самом деле, во всех нас с детства живет жажда чуда и вера в чудо. Все мы боимся смерти и хотели бы узнать, наверняка узнать — есть ли что-нибудь ТАМ? Все мы хотим заглянуть в будущее, всем нам «интересно, черт возьми, что будет после нас с людьми»… Мы так устроены. К добру ли, к худу, но мы так устроены.

Религия давала свои ответы на вопросы. Фантастика дает свои. Особенно фантастика научная (будем трактовать этот термин в широком смысле, а не как тексты о достижениях науки и о жизни ученых). В этом смысле любая масштабная НФ, если так можно выразиться, теологична. Ибо что такое НФ с точки зрения религиозного сознания? Богостроительство или богоискательство. Ибо будучи атеистами или, во всяком случае, агностиками, фантасты все-таки остаются людьми, а людям свойственно искать или строить Бога. И во многих НФ-текстах сквозит: «Если Бога нет, то его следовало бы придумать».

Если же говорить о фэнтези, то оно тоже эксплуатирует жажду чуда (в его эскапистском окрасе), однако находится гораздо ближе к традиционной сказке. Мировоззренческие основы фэнтези все же лежат в области язычества, мифологического, а не религиозного сознания, поэтому оставим фэнтези за рамками нашего эссе.

3

Итак, если основы фантастики — в христианстве, а сама она — суррогат религии, немедленно возникает соблазн сопоставить с этой точки зрения фантастику западную и нашу. Потому как западно- и восточнохристианская традиции и, соответственно, мировоззрение, которое неизбежно наследуются даже ярым атеистом, различаются весьма радикально. И посмотреть, как это отражается на различиях между западной, в особенности — англосаксонской, протестантской фантастикой и нашей, неизбежно несущей в себе осколки православного взгляда на мир. В таком анализе наиболее всего интересны произведения, которые условно можно было бы назвать апокалиптическими, эсхатологическими и утопическими.

Начнем с фантастики западной, как уже говорилось выше — преимущественно англосаксонской и протестантской. У протестантской этики есть ряд весьма странных для христианства моментов: Бог любит успешных, богатство и сила — мерило богоизбранности, а бедность и слабость — грех. Соответственно, умение торговать (включая ростовщичество, дотоле полагавшееся в христианстве страшным грехом), воевать и подчинять — благо. Все это нашло отражение на страницах американской фантастики в полной мере: везде — в Космосе, в прошлом и будущем, параллельных и перпендикулярных мирах — успешно торгуют, воюют и колонизируют, попутно решая проблемы туземцев. Зачастую тем же способом, что когда-то в Северной Америке.

Из протестантской этики следует и обожествление техники и технологии: для западного человека научно-технический прогресс — часть экзистенции, таинственное, хоть и рукотворное нечто, овладение которым дарует силу и земное могущество. Но отсюда же и парадоксальным образом возникает трагичность мировосприятия: бренность земного бытия оборачивается злом, успех и деньги на тот свет не заберешь. Причем, если конец света и Страшный суд в православной традиции — это событие радостное, возвещающее сотворение Новой Земли и Нового Неба, то для протестанта суд Божий — именно что страшный. А прогресс, да, ведет к порядку и всемогуществу… Но и, удивительное дело, приближает последние времена.

Как ни странно, это позволило англо-американским фантастам широко и мощно ставить в своих произведениях вопросы экзистенциальные, затрагивающие глубинные основы человеческого бытия.

Первое по-настоящему эсхатологическое произведение создал, по-видимому, Герберт Уэллс. Конечно же — «Машина времени». Мрачные видения зашедшего в тупик человечества закрепляются еще более безысходной картиной умирающей безлюдной Земли. Надежды нет. Конец света неизбежен, человечество обречено.

Тот же Уэллс, гигант, заложивший основы всей современной фантастики, кроме разве фэнтези, дал нам и редкий в западной традиции пример утопии — секуляризованного представления о Царстве Божием, да и назвал свой роман соответственно: «Люди как боги»… Но все же доминантой западной фантастики стала антиутопия: от гротескного воннегутовского «Льда-21» до «ядерного апокалипсиса» и безысходно-инфернальных картин классического киберпанка.

В своих лучших образцах западная фантастика неизменно обращается к «вечным» и философским вопросам: например, «Гиперион» Симмонса — масштабная иллюстрация идей Пьера Тейяра де Шардена, помноженная на колоссальную битву с Антихристом — искусственным интеллектом. Правда, у Симмонса были предтечи. Это в первую очередь загадочный и малоизвестный у нас писатель Олаф Степлдон с его романами-трактатами «Создатель звезд», «Последние и первые люди» и др. Степлдона нельзя назвать мастером острого сюжета и изящным стилистом. Его интересовали не приключения, не судьба отдельного человека, его интересовало человечество, его космическая эволюция. Степлдону в каком-то смысле наследовал и Артур Кларк, еще один из западных фантастов-эволюционистов. Как и Симмонс после них, Степлдон и Кларк опирались на концепции де Шардена, что позволяет говорить о некой довольно устойчивой традиции в англо-американской фантастике.

Западные научные фантасты смело оперируют религиозными понятиями, символами и аллюзиями. В качестве иллюстрации хочется привести тонкое наблюдение новосибирского критика Валерия Иванченко по поводу недавно переведенного масштабного НФ-романа П. Уоттса «Ложная слепота»: «Роман апокалиптический. Он о конце человеческого мира. Земля останется, наука останется, интеллект будет преобразовывать космос — об их судьбе в «Откровении Иоанна» ничего не говорилось. А вот человек уйдет на Суд Божий. … Роман, замаскированный под вязкую, въедливую (сто сорок четыре ссылки на околонаучные источники) сайнс фикшн, на самом деле трактует теологические истины. … Но главное вот: космосу наша душа не нужна. Она интересна лишь тому, кто нам ее дал. К нему и вернемся». Лучше не скажешь.

А вот социальные мотивы в западной фантастике проявлены гораздо слабее. И уж совсем слабо интересует западных научных фантастов проблема власти — не как феномена, но как инструмента преобразования социума и Мироздания.

4

В русскоязычной фантастике все не так.

С самого начала русской дореволюционной фантастике (которая не была еще дифференцирована на научно-фантастическую и просто фантастическую литературу) были присущи религиозные мотивы. Достаточно вспомнить «Сон смешного человека» Федора Достоевского. Не гнушались классики и темы Царства Божия на Земле. О нем грезят герои того же Достоевского. Николай Гоголь в мучительной борьбе с собственным сатирическим даром трудился над вторым томом «Мертвых душ», за которым туманно прорисовывался том третий, задуманный как описание России, какой она должна быть с точки зрения евангельского идеала. Но в целом русская дореволюционная фантастика строилась на отрицании религиозного видения мира. Следуя традициям европейского позитивизма, первые русские фантасты видели в будущем рационально устроенное утопическое общество. Но как мы показали выше, утопии — это не что иное, как секуляризованные представления именно о Царстве Божием. Воспитанные в православной традиции, русские фантасты поневоле вносили в свои утопические построения, казалось бы, чуждые позитивистскому мировоззрению элементы. Жажда чуда требовала утоления, и полноценно утолить ее могли не технические усовершенствования, а — социальные. Социум будущего в идеале должен быть совершенен столь же, как и тысячелетнее Царство Христа, обещанное Откровением Иоанна Богослова.

С первых шагов советской фантастики в 20-е годы XX века тема конца света — «Имеется в виду, естественно, не конец света вообще, а конец того света, который мы наблюдаем сейчас»[3] — грозно прозвучала со страниц фантастических романов. Речь в них шла о гибели старого мира, мира, где правят эксплуататоры трудового народа. Далеко не всегда авторы показывали подробности такого крушения, но в апокалиптической природе его сомневаться не приходится. Большинство этих писателей знали войну и революцию не понаслышке, они сами были активными участниками событий первых десятилетий века, что и предопределило разрушительный пафос в их творчестве. Но наиболее ярко апокалиптические мотивы прозвучали в фантастических романах писателя предыдущего поколения Алексея Толстого.

«Аэлита» пронизана темой умирания старого мира. Из призрачного Петрограда, где царит мерзость запустения, улетает инженер Мстислав Лось, унося в памяти образ умершей жены, которая осталась там — в прошлой счастливой дореволюционной жизни. Его спутник, красноармеец Алексей Гусев, не знает иной судьбы, кроме судьбы вечного вояки. На Марсе они всюду обнаруживают следы заката величественной цивилизации. Марсианка Аэлита повествует им о гибели Атлантиды. И посланники Земли принимают активное участие в последнем акте трагедии марсиан — в неудачном восстании. Через весь роман проходит идея, что все имеет начало и конец, что жизнь и разум лишь краткий миг в вечном полете ледяных кристаллов. И осколок погибшей планеты, который проносится мимо ракеты, воспринимается как мрачное предзнаменование. Однако недаром экспедиция на Марс стартует в канун праздника Преображения Господня, в ночь на 19 августа, что должно, по-видимому, внушать некоторую надежду. Последнее обстоятельство позволяет рассматривать столкновение двух цивилизаций как конфликт между ветхозаветным (марсиане — наследники дохристианской цивилизации Земли) и новозаветным сознанием двух русских наследников цивилизации православной.

Еще более отчетливо звучат апокалиптические мотивы в романе «Гиперболоид инженера Гарина». Авантюрист Гарин, талантливый человек, но движимый низменными страстями, посредством гиперболоида разрушает экономическую систему старого мира, чтобы создать на его руинах свое собственное царство. В «Гиперболоиде» Толстой сумел, казалось бы, могучую земную цивилизацию схватить за шиворот и встряхнуть. Руками безумного русского инженера с душой убийцы. Чем Гарин не Антихрист? Симптоматично, что в финале мы видим Гарина и его «божественную Зою» на необитаемом острове (Острове Забвения!), от скуки разглядывающих проекты так и не построенных дворцов. Царство Антихриста рухнуло, а где-то за горизонтом громоздятся неясные пока очертания утопии — Царства Божия на Земле.

Но апокалиптические мотивы не были самоцелью для русских советских писателей. Крушение старого мира в их творчестве выступало либо лишь фоном для более яркого выражения экзистенции героя, либо — прелюдией или даже необходимым условием для становления грядущего Царства. Причем очень часто авторы делали неосознанный (а может быть, вполне осознанный) выбор между экзистенциальным переживанием героя и внешним деянием. Строить утопию, осваивать космос и одновременно переживать трагичность собственного бытия могли себе позволить лишь очень немногие персонажи фантастических произведений. Ведь инженеры, ученые, космолетчики — прежде всего люди дела, им не пристало сокрушаться по поводу того, что человек смертен. Риск профессии! Примирить героику созидательного труда и научного поиска с рефлексией в одном непротиворечивом образе мало кому удавалось из советских писателей, обращавшихся к фантастике. Пожалуй, Алексею Толстому да Андрею Платонову, а после них — Ивану Ефремову в «Туманности Андромеды». Но о Ефремове позже.

Попытаемся разобраться, что же произошло с русской советской фантастикой на рубеже 30—40-х годов, почему она вдруг утратила как экзистенциальную, так и социально-утопическую составляющие. Бытует мнение, что виновата власть. И как ни странно, мы согласимся с этим. Власть, безусловно, виновата, но не в том смысле, что бдительные партийные и карательные органы хватали писателей за руку. По большому счету советской власти не было никакого дела до фантастики. Даже знаменитый роман Евгения Замятина «Мы» был запрещен к изданию вовсе не потому, что власти усмотрели в нем крамолу[4]. И тем не менее, тем не менее…

Дело в том, что, уповая на будущее, советские фантасты воленс-ноленс адресовали свои построения власти как единственному действенному рычагу переустройства мира. Известно, что Ян Ларри, автор одной из лучших социалистических утопий «доефремовского» периода «Страна счастливых»[5], свой сатирический роман «Небесный гость», где критикуются язвы социализма (а не капитализма, как тогда было принято), адресовал не широкой публике, а лично товарищу Сталину, за что и поплатился. Другие писатели, не решаясь на столь радикальный шаг, не могли не взирать с надеждой в сторону Кремля, люди в котором, по словам поэта Николая Тихонова, «никогда не спят». Но абсолютное доверие к власти лишало писателей не столько возможности, сколько необходимости глубокого осмысления путей реализации утопии и выражения личного отношения к ней героев. Социализм, а затем и коммунизм были предрешены, как многие тогда верили, неумолимой логикой исторического прогресса. Точно так же, как было ранее предрешено грядущее Царство Христово в православном сознании русского человека. Заметим в скобках, что эта болезнь поразила не только фантастов. Во всей советской литературе после «Доктора Живаго» не отыскать произведения, в котором действительно глубоко ставились бы экзистенциальные вопросы. Космос интеллигенции окончательно замкнулся на государственной власти. Она стала высшей сакральной инстанцией.

И от этой предрешенности советская НФ стала мельчать, фактически сводясь к иллюстрированию отдельных положений учения классиков марксизма-ленинизма о грядущем коммунизме. «Религиозный» мотив Царства Божьего на Земле все чаще заменялся иным «религиозным» мотивом — противоборства строителей этого Царства с Антихристом — миром капитала. Этот мотив и лежит в основе большинства текстов наиболее популярных фантастов того времени: А. Беляева, Г. Адамова, А. Казанцева.

А затем пришло время «освоения» еще одного положения «священного писания», то бишь марксизма-ленинизма, — о высоком материально-техническом уровне жизни при коммунизме. Сведенное к научно-техническим новинкам, чудо перестало быть по-настоящему чудесным. Оно уже не обещало небывалых открытий, оно вполне укладывалось в прокрустово ложе пятилетних планов. Но даже в таком урезанном виде, в виде фантастики «ближнего прицела», оно воздействовало на читателя, по-прежнему привлекая его к НФ. Да и писатели не желали применяться к обстоятельствам, искали новые формы. Так появилась географическая фантастика. Романы и повести Обручева, Брагина, Плавильщикова остаются интересными до сих пор. Военно-техническая фантастика в произведениях Н. Шпанова, Г. Адамова, С. Беляева по-своему подготавливала читателя к грядущей войне. Чудо мельчало, но оставалось чудом. Порой оно давало чудные всходы. Прицел писательской прозорливости просто сместился на ближние цели. В послевоенный период в море фантастики установился практически мёртвый штиль, но это было затишье перед бурей. Ведь на страницах журналов и обложках редких НФ-книг появилось новое имя — Иван Ефремов.

5

По-видимому, «Туманность Андромеды» не могла появиться в иной период, кроме как в хрущевскую оттепель. Время развенчания «культа личности», время новых, небывалых надежд на построение, причем — на скорое построение («нынешнее поколение будет жить при коммунизме») Царства, время грядущего прорыва в космос («небеса» в религиозной параллели). И это было первое за долгий период «фантастического застоя» произведение, в котором мощно зазвучали экзистенциальные мотивы. Возможно даже — помимо воли автора.

Всеволод Ревич в свое время провел интересные параллели между «Туманностью…» и «Люди как боги». Для нас представляет ценность два его наблюдения: у Ефремова, в отличие от Уэллса, роль религии играет Наука. Именно с большой буквы. Служение Науке — Познание. А Роль Высшего Судии, непререкаемого авторитета — Великое Кольцо цивилизаций.

Но не образами людей будущего, о достоверности или недостоверности которых до сих пор идут споры, не масштабностью картин их жизни, не покорением космоса берет читателя «Туманность…» на глубинном уровне. Хотел того Иван Антонович или нет, но звенит, звенит в романе щемящей нотой тема бренности человеческого существования, ничтожества человека перед лицом Вселенной, достигая предельного накала в финале, в сцене прощания с экипажем «Лебедя». Звездолетчики уходят НАВСЕГДА. И перед этим НАВСЕГДА меркнут и достижения в области звездоплавания, и в области танцев и даже исполнения симфоний в определенной цветовой тональности. Жизнь есть — смысла нет. Ибо существуют НАВСЕГДА и НИКОГДА.

К счастью, Ефремов не стал наделять своих героев бессмертием — ибо хорошо понимал, что тогда речь у него пойдет уже не о людях. Тем не менее роман оказал необычайное воздействие на умы, ибо, несмотря на литературные недостатки, обладал силой именно что религиозного убеждения.

«Туманность Андромеды» дала мощный толчок развитию советской фантастики. Однако круг тем остался прежним. Молодые братья Стругацкие яростно взялись разрабатывать все ту же тему Царства Божьего на Земле. «Полдень, XXII век» — это полемика с Ефремовым, но полемика о частностях. Общее сомнению не подвергалось. Советская фантастика в лучших своих образцах оставалась социальной, научной и, разумеется… религиозной. Стругацкие, например, подчеркнуто декларировали свой атеизм и при этом написали почти библейскую притчу о потопе.

И что характерно. Те же Стругацкие, обладавшие невероятной писательской интуицией, первыми почувствовали, а затем и осознали, что — нет. Невозможно. Проект Царства нереален, он обречен. Именно тогда они отказались от научной фантастики, ибо только методами науки (Высокая теория воспитания!) предполагалось достичь Царства. Этот путь, эту нелегкую эволюцию взглядов братья блестяще выразили в «Граде обреченном». Отныне НФ для них стала лишь формой, а в поздних произведениях они пришли даже к мистике.

Кстати, весьма любопытный момент. Свято место пусто не бывает. Одна вера неизбежно сменяется другой. Отказ от православного по сути мировоззрения приводит отнюдь не в стан атеизма, как многие полагают, а — в противоположный лагерь. И погружение в мистицизм далеко не худший вариант. Гораздо хуже, когда православное мировоззрение с его философией соборности и равенства перед Богом или Грядущим сменяется протестантским — с его культом личного успеха и благополучия в земной жизни. Отсюда переход советских фантастов третьей волны от коммунистических к социал-демократическим идеалам. Но это — лучших представителей. А так, в «застойные» годы и фантастика за малыми исключениями писалась тоже застойная, метко названная тем же В. Ревичем «нуль-литературой». Потеря какого-никакого, но нравственного идеала влекла за собой потерю свободы творчества.

6

В отличие от Третьей волны, волна Четвертая разуверилась в коммунизме гораздо быстрее. Тому было немало чисто внешних причин, но мы на них останавливаться не будем. Нам гораздо интереснее причины внутренние. Поначалу некоторые из представителей Четвертой волны еще верили в Царство, но уже с оттенком обреченности. Верую, ибо абсурдно. Мотивы такой обреченной веры звучат в романе Вячеслава Рыбакова «Очаг на башне». Его главный герой, Симагин, по инерции строит коммунизм, пусть только на своем участке фронта. Но яму ему роет собственный друг, Вербицкий, так сказать, выразитель идеи буржуазного индивидуализма. Собственно, уже в «Очаге…» Рыбаков расстается с мечтою о грядущем Царстве Справедливости[6]. Следующий его роман, «Гравилет «Цесаревич», открывает целое направление в российской фантастике — имперское. И хотя главный герой «Гравилета», полковник госбезопасности князь Трубецкой, по партийной принадлежности коммунист, он уже не мечтает о коммунизме, его вполне устраивает монархическое правление.

Но о монархическо-имперской тематике мы поговорим позже, пока что хотелось бы разобраться с идейно-тематической составляющей творчества других представителей Четвертой волны. Отказ от изображения грядущего торжества коммунизма неизбежно повлек за собой отказ от НФ в пользу «смежных дисциплин» — фэнтези, мистики, альтернативной истории. «Внезапным патриархом отечественной фэнтези» назвал Борис Стругацкий Святослава Логинова, ярко заявившего о себе «Многоруким богом Далайна». Логинов считает себя атеистом, но это не помешало ему написать один из лучших в нашей литературе религиозно-мистических романов «Свет в окошке».

Отдал дань фэнтези и Андрей Лазарчук в романе «Кесаревна Отрада». Но славу Лазарчуку составили его «турбореалистические» романы, где мистика крепко переплетена с альтернативно- и криптоисторическими концепциями («Солдаты Вавилона», «Иное небо», «Штурмфогель» и др.). В романе «Солдаты Вавилона» наш мир описан как Ад, причем в самом прямом значении этого слова. Вполне себе адские чудовища вовсю вмешиваются в историю человечества в криптоисторическом романе «Посмотри в глаза чудовищ», написанном в соавторстве с Михаилом Успенским.

Прикоснулся к «адской» мистике даже такой блестящий мастер гротеска, как Евгений Лукин, в повести «Там, за Ахероном». Впрочем, для Лукина описание побега из адских теснин легендарного Дон Жуана — не более чем сатирический прием. Тогда как вышеперечисленные авторы (к которым с полным на то основанием можно причислить и Андрея Столярова) максимально, а порой даже запредельно серьезны. Нам представляется, что такое «заигрывание с потусторонним» стало закономерным этапом творческой эволюции представителей Четвертой волны. Отказавшись от единой генеральной линии в описании будущего, писатели последней генерации советских фантастов выбрали «кривые, глухие окольные тропы». Перефразируя известное выражение Достоевского: если коммунизма нет, то все дозволено. Кстати, обостренный интерес этой самой генерации к потустороннему, скорее следование западнохристианской традиции, нежели — православной. Ведь в православии принято относиться к теме ада и нечистой силы крайне осторожно, дабы не впасть в соблазн.

Удовлетворяли ли мистические мотивы в творчестве представителей Четвертой волны читательскую жажду чуда? Безусловно, хотя это чудо скорее со знаком минус. Но они не могли удовлетворить другую читательскую жажду — жажду Мира Справедливости. Ведь если космос предыдущих поколений советских фантастов был обращен к власти как к высшей инстанции, то космос Четвертой волны строился на отрицании этой инстанции. Власть не оправдала надежд, она не сумела построить Мира Справедливости, следовательно, достойна всяческого порицания. Но бесконечно подрывать основы миропорядка нельзя.

Поэтому случилось неизбежное, пришло поколение фантастов, которое обратилось к имперскому прошлому России, перенеся его либо в будущее, либо в альтернативную вселенную[7].

Будущее принадлежит возрожденной Российской Империи — так можно сформулировать основную идеологему фантастов-имперцев. Российская Империя будущего, в представлении современных ее апологетов, вполне может включать в себя не только одну шестую земного шара, но и весь этот шар, и даже не один. В каком-то смысле, Империя — это новая версия Царствия Божьего, тем более что во главе ее стоит Помазанник, но это Царство если и обещает всеобщую справедливость, то только в том понимании, которое устраивает коренную нацию. Все прочие должны либо принять предложенные правила, либо уйти с исторической сцены. «Счастья для всех, даром» фантасты-имперцы не обещают. Люди имперского «Полдня» ни в коем случае не атеисты, они либо поголовно православные, либо, в зависимости от широты взглядов автора книги, представители разных конфессий. Завоевывая (а не осваивая) Галактику, они твердо верят, что Бог есть. Казалось бы, самое время возрадоваться. Наконец-то мы имеем дело не с пережитками православной традиции, а с ней самой, в чистом виде! Да вот что-то не хочется. Несмотря на весомое количество церквей и священнослужителей на единицу печатного текста, духа православия в этих текстах не чувствуется. Ну как, скажите, сочетаются Христовы заповеди с гермошлемозакидательской риторикой и реваншистскими доктринами? Даже в романах атеистов Стругацких евангельского духа больше, чем в произведениях иных современных фантастов-имперцев. Во всяком случае, больше человеколюбия.

Справедливости ради, следует сказать, что выше шла речь о сугубо антуражной фантастике, об «имперской» разновидности космического боевика вроде цикла Александра Зорича «Время — московское». Разумеется, далеко не все фантасты-имперцы обошлись только внешним антуражем, дабы разнообразить им малый джентльменский набор, почерпнутый из «секонд-хенда» англо-американской космооперы. Например, Вячеслав Рыбаков, которого смело можно назвать родоначальником имперской темы в отечественной фантастике, в течение многих лет создавал цикл «Плохих людей нет». Виртуальный автор этого цикла «еврокитайский гуманист Хольм ван Зайчик» (под этим псевдонимом скрывается не только Рыбаков, но и его соавтор Игорь Алимов) поведал нам об альтернативноисторическом государстве Ордусь, где на равных правах сосуществуют православие, ислам и иудаизм, где во главе империи стоит китайский богдыхан, но в каждом улусе сохраняются свои национально-культурные традиции. Построены романы цикла как детективы, но, неотрывно следя за похождениями героя, читатель не без удовольствия знакомится с необыкновенной (да и скажем прямо — невозможной в реальности) империей, которая не ведет захватнических войн, а в духовно-культурном, социально-политическом и научно-технологическом отношениях даст сто очков вперед загнивающему (как и положено) Западу. Авторы подчеркнуто ироничны, они осознают нежизнеспособность Ордусской империи, но сквозь иронию просвечивает сожаление. Ведь Ордусь невозможна не потому, что невозможна в принципе, а потому что для ее появления нужно другое человечество. Вроде того, что Рыбаков описал в романе «Гравилет «Цесаревич».

Увы, следует признать, что даже в самых привлекательных вариантах имперского будущего на порядок меньше чудесного, чем было явлено читателю в «Туманности Андромеды» Ефремова и в «Полдне, XXII век» Стругацких. Ведь в Российской империи даже галактического масштаба идут непрерывные войны, совершаются преступления, сохраняется имущественное и социальное неравенство. Фантасты-имперцы остаются в плоскости современных представлений о будущем, они, как и их либерально-демократические антиподы, неспособны выстроить евангельскую вертикаль Нового Неба и Новой Земли. Неудивительно, что появляются произведения, где Российская империя будущего описывается скорее как царство антихриста, нежели как Царство Христа[8]. Повторилась история советской фантастики «ближнего прицела», как и положено — в виде фарса. Космос русской интеллигенции, на этот раз в лице фантастов-имперцев, снова замкнулся на государственной власти, только — на воображаемой монархической. Но в «имперском лагере» оказались и другие авторы — те, которые в формуле «православие — самодержавие — народность» сделали упор на первый элемент. Они-то как раз остро чувствовали недостаток чудесного в монархическо-утопических произведениях своих коллег и попытались его компенсировать, введя прямое правление евангельского (и не только) чуда в своих текстах. Возник феномен так называемой сакральной фантастики[9].

7

Мы подошли, пожалуй, к самому любопытному моменту нашего исследования. В самом деле, если фантастика — квазирелигия, что выйдет, если «фантастическим» инструментарием воспользуется для решения своих задач автор действительно верующий, обладающий цельным религиозным мировоззрением?

Получаются странные вещи. И здесь нельзя не вспомнить английского писателя Клайва Льюиса, его трилогию «За пределами безмолвной планеты» — «Переландра» — «Мерзейшая мощь». Будучи истовым христианином, более того — неофитом, уверовавшим под влиянием своего друга, в будущем знаменитого Дж. Р. Р. Толкина, Льюис страстно желал облечь свой сакральный опыт в художественную форму и избрал для этого, как ему казалось, беспроигрышный вариант — жанр уже чрезвычайно популярный в то время, научную фантастику. И что же? И ничего. В отличие от тех же «Хроник Нарнии», НФ-трилогия не снискала ему ни славы, ни даже признания любителей НФ. Казалось бы — полет на Марс, Венера, таинственный институт на Земле. Интересно же! Но вещи словно провалились в пустоту. Состояние, в которое впадает любитель фантастики при чтении подобных текстов, — тягостное недоумение: «А что это было?»

Похожая неудача постигла и современное поколение русских писателей — апологетов сакральной фантастики, к которым следует отнести прежде всего Д. Володихина, Е. Хаецкую (в ряде произведений), Н. Иртенину и еще нескольких авторов, использующих фантастику в качестве приема для проповеди христианских ценностей. Ни один из подобных романов не стал заметным событием.

Легко понять — почему. Основное, базовое ФД подобного текста формулируется следующим образом: Бог есть, и все, что написано в Библии, — истина. Стоп. Приехали. Ерунда какая-то выходит. Потому что для верующего человека подобное ФД не то чтобы даже кощунственно — оно избыточно. Для христианина это — и так истина. Все равно что сделать фандопущение: предположим, что человечество существует. А для любителя фантастики — как мы выяснили, атеиста либо агностика, такое ФД неприемлемо, так как противоречит его мировоззрению, следовательно, вызывает отторжение, зачастую невольное, на уровне рефлекса. Любителю фантастики нужны совсем иные чудеса: пришельцы и сверхцивилизации, супертехнологии и путешествия во времени. В гипотезе Бога он категорически не нуждается.

Вот роман Володихина «Команда бесстрашных бойцов». Фантдопущение таково: в результате неких манипуляций часть Преисподней материализовалась в нашем мире. Самые настоящие черти ведут войну с человечеством. Единственное место, где можно спастись, — православный монастырь, а самое верное средство одолеть демона — крест-мощевик с частицей православного святого… Господи, зачем все это? Православный заряд автора уходит в песок, ибо любитель фантастики предпочел бы пришельцев или волшебных монстров, да так он все это и воспринимает, он вообще не замечает религиозных параллелей, для него это просто фэнтези… Да и хорошо ли оказывается низводить православные святыни до уровня артефактов боевой магии, словно в дурной компьютерной игрушке?

Нет, подлинной религии явно нечего делать в заменителе религии. И кстати. Мы сказали, что хорошая НФ всегда занимается богостроительством и богоискательством. И какое же богоискательство возможно в религиозной (сакральной) фантастике, где существование Бога уже задано, уже постулировано?

Апологеты сакральной фантастики в конце концов поняли это. Был предложен новый термин: христианский реализм. Как раз в том смысле, что для христианина подобные произведения — никакая не фантастика. Вот именно. Реализм. Не фантастика. Как говорится в известном анекдоте, надо или крест снять, или штаны надеть.

Что и требовалось доказать.

8

Пришло время подвести итоги. А они таковы.

1. Фантастика — особый вид литературы: это один из способов осмысления действительности, пришедший на смену религиозному мировоззрению.

2. Основным стержнем фантастики является факт чуда, а метод, с помощью которого это чудо вводится в текст, — фантастическое допущение.

3. Существуют принципиальные различия между русскоязычной и западноевропейской фантастикой, основанные на различиях в православной и протестантской этиках.

Но, пожалуй, главный итог заключается в том, что, несмотря на фактически официальное признание религиозного чуда в нашей жизни (вспомните ежегодные телевизионные трансляции из Иерусалима, где в пасхальную ночь в храме Гроба Господня священнослужители чудесным образом обретают благодатный огонь), в чуде, даруемом Фантастикой, и главным образом Научной Фантастикой, нужда отнюдь не пропала. Ведь большинство любителей фантастики люди либо неверующие, либо просто предпочитающие научное мировоззрение религиозному. Они тоже жаждут чуда. И жажда эта должна быть утолена.

Дмитрий Володихин

Соотношение идей и «художества» в текстах братьев Стругацких 60—70-х годов

На мой взгляд, проза братьев Стругацких делится по своим художественным особенностям на три периода. Первый, ранний, включает в себя тексты, созданные ими до «Попытки к бегству» (1962). Собственно, Борис Натанович Стругацкий так и писал: «Эта небольшая повесть сыграла для нас огромную роль, она оказалась переломной для всего творчества ранних АБС. Сами авторы дружно считали, что «настоящие Стругацкие» начинаются именно с этой повести». Второй период породил наиболее известные произведения АБС, и продолжался он от «Попытки к бегству» до «Града обреченного» (написан в 1975 году, а опубликован лишь в 1988/1989-м). Наконец, третий, поздний период продлился от «Града обреченного» до кончины Аркадия Натановича в 1991 году.

С начала 1960-х годов АБС получили колоссальный авторитет у советской интеллигенции. Они имели возможность «влиять на умы» и пользовались ею неизменно, к удовольствию читателей. В наши дни нередко приходится слышать, что «классические АБС», т. е. тексты 60—70-х годов, главным образом второго периода, представляют собой «литературу идей». Что ж, спорить с этим глупо: повести того времени действительно насыщены научными, социальными, философскими, этическими проблемами, в них легко обнаруживаются следы полемики, которая велась в интеллектуальной среде, а оригинальные идеи щедро рассыпаны по всей художественной ткани произведений. Ныне в полемиках, возникающих по поводу творчества АБС, часто звучит мнение: именно обилие свежих идей покорило когда-то читателей АБС. Что же касается художественных особенностей их творчества, то они как-то отходят на второй план. Порой даже знатоки позволяют себе высказывания в духе: «Не тем брали». Или: «Да важно ли это вообще?» Или: «Обилие идей и было главной художественной особенностью». Или: «Их позиция — вот о чем надо говорить прежде всего!»

В сущности, подобная позиция ведет к отказу от анализа текстов АБС как произведений литературы, а не одной лишь общественной мысли. И это очень непродуктивный, а проще говоря, тупиковый ход рассуждений. В советской фантастике не столь уж много писателей первой величины. Тех, кого современники постоянно цитировали, да и потомки не забывают. Тех, кто был кумиром образованной публики и активно участвовал в формировании общественного идеала. Беляев. Ефремов. Булычев. И Стругацкие. Причем последние, наверное, перекрывают всех прочих по своей популярности и интеллектуальному влиянию. Если к ним не прикладывать требований, с которыми подходят к художественным текстам литературоведы, к кому их тогда прикладывать в нашей фантастике?! Или вообще избавить себя от мыслей о том, что фантастическая литература является частью художественной литературы в целом? Забыть о сколько-нибудь серьезном аналитическом подходе к писателям-фантастам именно как к писателям, а не только идеологам и публицистам? В этом нет ни малейшего смысла. Во-вторых, наивно было бы полагать, что голых идей достаточно для завоевания любви и внимания многомиллионной читательской аудитории. Идеи может высказывать кто угодно в каких угодно количествах. Но только тот, кто сумеет подобрать для своего высказывания оптимальную форму, может претендовать на завоевание читательских сердец и умов. Прочих же просто забудут со всеми их идеями… Следовательно, было нечто в творческой манере АБС, способное заворожить советских интеллектуалов. А значит, надо пытаться хоть сколько-нибудь понять те литературные приемы, которыми братья Стругацкие достигли ошеломляющего результата.

Моя статья представляет собой именно такую попытку, предпринятую на материале текстов второго периода в творческой биографии АБС.

Некоторым выдающимся русским писателям, например, Владимиру Владимировичу Набокову, присуща своего рода «шахматность» текстов. Очень хорошо она видна и у братьев Стругацких.

Каждый персонаж у АБС 60—70-х — шахматная фигура, приготовленная для заранее рассчитанной комбинации. Да, у него есть любимые словечки, странности (то милые, то отвратительные), психологические проблемы, легко прочитываются черты его характера — Стругацкие по части психологической прорисовки персонажей превосходили большинство наших фантастов того времени. Но все это требовалось им только для того, чтобы сделать персонажа живым и по-человечески правдоподобным носителем определенной социально-философской функции, а потому самостоятельной ценности не имело. АБС — при том, что они добивались, как уже говорилось, большого психологического правдоподобия, все-таки непсихологичны. Они в гораздо большей степени философы, социологи, но не психологи, нет. Психология в их текстах того периода имеет лишь служебное назначение.

Для Стругацких очень характерно слегка замаскированное под речи и мысли персонажей прямое обращение к читателю. А вот описания мыслей и особенно чувств героев встречаются не столь уж часто. Во всяком случае, до «Хромой судьбы» и «Града обреченного». В подавляющем большинстве случаев они появляются в тексте именно тогда, когда АБС желали прямо или почти прямо обратиться к читателю с некими публицистическими тезисами, коим придана художественная форма.

В повестях того времени персонажи проявлены как люди через слова, поступки, пластику, но не через мысли. АБС не «рассказывали» героя, а заставляли его как бы играть перед камерой, и по этой игре читатель сам составлял о нем впечатление, не задумываясь над тем, что камеру в правильном месте установил тот же коллективный писатель АБС. Размышления персонажей использовались ими в качестве инструмента для ведения диалога авторов с читателем. АБС как будто закрыли доступ во внутренний мир своих героев, и если открывали его, то не в зону переживаний или состояний, а в зону идей.

Более того, когда АБС пытаются отступить от этого правила и заняться «диалектикой души», результат получается отрицательный, поскольку они занимаются в таких случаях чем-то глубоко несвойственным творческой манере. Впрочем, случается это нечасто. В качестве примера можно привести отступление «о любви» от имени Антона в самом начале повести «Попытка к бегству».

А вот случаи, когда персонаж, оттолкнувшись от очередных перипетий сюжета, задумывается над чем-то и выдает читателям своего рода микроэссе на заданную тему, образованной публикой ценились и воспринимались как нечто естественное. Тут хватает позитивных примеров.

Так, тот же Антон долго и со вкусом рассуждает о «культуре рабовладения», фактически становясь устами АБС. Дон Румата произносит в «Трудно быть богом» семь (!) монологов подобного рода. Привалов из повести «Понедельник начинается в субботу» время от времени занимается тем же. В 4-й главе он разговаривает с читателями о философии науки: «Все мы наивные материалисты… И все мы рационалисты. Мы хотим, чтобы все было немедленно объяснено рационалистически, то есть сведено к горсточке уже известных фактов. И ни у кого из нас ни на грош диалектики», и т. д. А в 5-й главе помещен его длинный монолог об отношении социума к научным исследованиям, начинающийся словами: «Дело в том, что самые интересные и изящные научные результаты сплошь и рядом обладают свойством казаться непосвященным заумными и тоскливо-непонятными…»

Время от времени персонажи АБС дают «самохарактеристики», работающие на ту же заранее заданную социально-философскую функцию. Это работа более тонкая и интересная. Недалекий красавец и атлет Робик из «Далекой радуги», описывая собственные мысли и чувства, предлагает читателям портрет человека, начисто вываливающегося из блистательного мира ученых. Это недо-ученый, это шрамик на лице великолепной цивилизации землян, устремленной к поиску и открытиям. И то, что он впоследствии недостойно ведет себя, спасая возлюбленную, но бросив на верную смерть детей, дополняет этот портрет и придает ему привкус социального атавизма: человек прошлого в мире будущего, личность, неспособная быть полноценной единицей нового общества…

У «классических» Стругацких и тем более у поздних градус публицизма был весьма высок. Собственно, АБС вынесли в текст своих повестей язык и темы общения, происходившего на интеллигентских кухнях, на работе — на обеде, за чаем — или же в каком-нибудь походе в окружении друзей-интеллигентов. Поэтому человек соответствующего склада, открывая книгу, видел: все эти Нуль-физики, Д-звездолетчики, космодесантники и прогрессоры — такие же люди, как и он сам. Они так же мыслят. Они о том же мыслят. Отличный пример — разговор на тему о противостоянии «физиков» и «лириков» будущего в «Далекой радуге» (эпизод, когда Горбовского не хотели пускать к «Тариэлю» и он должен был принять участие в беседе местных физиков, ожидающих выдачи ульмотронов). Они так же шутят и, кстати, уснащают иронией каждую вторую реплику. Той интеллигентской иронией 60-х и, в какой-то мере, 70-х годов, которую донесли до наших дней комедии тех лет. Привалов из «Понедельника…», в сущности, — тот же Шурик из «Кавказской пленницы» или «Операции «Ы». Поэтому для интеллигенции того времени тексты АБС оказались кладезем афоризмов, чуть ли не универсальным средством опознавания себе подобных. Все это были афоризмы, выросшие из жизни НИИ, академгородков, тех же интеллигентских кухонь, из задушевных бесед за полночь под крепкие напитки — в то время, когда ничего свободнее кухонных бесед в общественной коммуникации просто не существовало.

Оттуда пришло, например, пародирование речи всякого рода чугунных начальников (наподобие Камноедова из «Понедельника…» или какого-нибудь Домарощинера из «Улитки на склоне»). Оттуда же — пародии на речь раздувающихся от спеси академических ничтожеств (Выбегалло, смешивающий «французский с нижегородским»).

Важно понимать: братья Стругацкие завоевывали аудиторию образованных людей, сокращая до минимума дистанцию между собой и ними. Эта одна из характерных черт их стиля. Они как будто входили в квартиру к советскому инженеру, просили чаю или уж сразу «Агдама», а потом, усевшись за стол напротив хозяина, начинали разговор: «Помнишь, как ты вчера в курилке спорил с Багровичем, отомрет ли семья в будущем и что она такое в настоящем? Помнишь? Ага, вспомнил. Так вот, послушай…»

Хотя повести АБС насыщены рассуждениями на философские темы, они в большинстве случаев оставляют впечатление очень высокой динамики. Это относится и к «Трудно быть богом», и к «Парню из преисподней», и к «Понедельнику…», и к «Далекой радуге».

Что дает такие ощущения? Откуда берется эта динамика?

Каждое четвертое или, может быть, каждое третье слово в повестях АБС 60—70-х годов — часть диалога. В «Трудно быть богом» очень много диалогов, обычно в советской фантастике тех лет их вдвое-втрое меньше. Иван Ефремов, например, был скуп на диалоги. Он либо монологичен, либо втягивает читателя в «сократический», т. е., в конечном счете, дидактический диалог. Неспешное описание явно нравилось Ивану Антоновичу в большей степени. Напротив, Стругацкие диалоги любят, холят и лелеют. А строят их в рваном ритме коротких реплик, перебивок и недосказанностей. Поэтому произведения АБС воздушны, словно состоят из сплошных открытых пространств, отделенных друг от друга лишь бумажными ширмами. Так, начальные главы «Попытки к бегству» до такой степени насыщены диалогами, что они вообще преобладают над всеми иными формами повествования.

Из текста «Трудно быть богом» выведены сколько-нибудь развернутые описания людей, интерьеров, сцен. Если рассказывается история жизни, приключений и мытарств какого-нибудь персонажа, то очень коротко, в нескольких предложениях. Взгляд главного героя ни на чем не останавливается надолго. В тексте нет статики, все находится в постоянном движении. Те же диалоги в большинстве случаев ведутся в действии. Лишь в редких случаях, когда надо проговорить нечто исключительно важное, участники диалога садятся за стол и беседуют чинно, не торопясь, основательно. Появляются длинные философические реплики, рассуждения на хороший абзац… Так, например, происходит, когда Антон-Румата обсуждает со средневековым «интеллигентом» Будахом возможность изменить мир. Но это, повторяю, редкость.

А в остальном — действие, действие, действие. Вся повесть пронизана мотивом «Он не успел». Главный герой не успевает проникнуть в планы главного злодея, дона Рэбы. Главный злодей не успевает сообразить, что ему делать со странным существом, у которого есть монеты из немыслимо чистого золота. Лидеры «серых штурмовиков» не успевают составить контринтригу против дона Рэбы, а значит, не успевают выжить. Премудрые земляне не успевают сообразить, какая опасность грозит королевству Арканарскому. Министр двора не успевает спасти начитанного юношу, наследника престола… Каждый должен «бежать в два раза быстрее», чтобы решить свои задачи. «Трудно быть богом» — очень драйвовая вещь.

Описаний, особенно по-ефремовски тягучих и основательных, у АБС крайне мало. Более того, порой они выглядят чужеродным элементом, особенно если пребывают на первых страницах произведения. Вот совершенно не запоминающаяся пробежка Вадима вокруг «Корабля» в «Попытке к бегству», а вот — медлительная завязка «Обитаемого острова» после падения Максимова звездолета.

Нигде у зрелых АБС не встречается развернутых литературных портретов в духе русской классики XIX века или советской реалистической литературы века XX. Если братья Стругацкие хотели предложить читателю портрет одного из персонажей, им достаточно бывало дать несколько наиболее характерных, ярких, запоминающихся черт, и читатель дорисовывал все остальное сам. Вот весьма удачный пример — Наина Киевна Горыныч из повести «Понедельник начинается в субботу»: «Хозяйке было, наверное, за сто. Она шла к нам медленно, опираясь на суковатую палку, волоча ноги в валенках с галошами. Лицо у нее было темно-коричневое; из сплошной массы морщин выдавался вперед и вниз нос, кривой и острый, как ятаган, а глаза были бледные, тусклые, словно бы закрытые бельмами».

Дополнительную скорость текстам АБС придавало скудное число эпитетов. Кроме того, у них мало предложений с обильными причастными и деепричастными оборотами, мало предложений сложносочиненных. А если такое предложение все-таки необходимо, то выше и ниже его обязательно будут поставлены предложения короткие, всего из нескольких слов.

Таким образом, АБС «нагружали» читателя весьма солидной поклажей, состоящей из научных идей, философских тезисов, социальных оценок. Но они прилагали колоссальные усилия, стремясь облегчить ему труд восприятия и сделать эту интеллектуальную работу увлекательной. Кроме того, АБС разрушали стену между собой и читателем: «Либо мы с тобой одной крови, либо не читай, это не для тебя». В конечном итоге, именно эта художественная манера принесла им триумфальный успех. Они превосходно понимали: для писателя что говорится, т. е. содержание идей, полдела, не менее важно, как говорится. И если без раздумий над первым литератор плодит пустоту, то без понимания второго он превращается в лектора.

Анна Игнатенко

Большие трагедии маленькой Иудеи

Книга «Мой старший брат Иешуа» напоминает кинохронику природного катаклизма — цунами, торнадо или бурю. Затишье было раньше. Когда-то давно, не с этими людьми и даже не с этой страной. По мере повествования мы наблюдаем самые разные моменты: вот здесь еще все хорошо, но все уже бегут, а здесь самое страшное уже произошло, и горе тем, кто не успел убежать. Однажды мы видим самый центр шторма: место и время, где все вроде бы тихо, но шаг в сторону приводит к трагедии.

Еще книга напоминает калейдоскоп: встряхнув один раз, мы читаем роман о жизни Иисуса Христа, чуть повернув, находим историческое повествование о царе Ироде, потом страшную сказку об украденном Царском сыне (даже двух!), потом историю многочисленных предательств. Название книги и аннотация готовят читателя к новой вариации на библейские темы, намекает на то, что под обложкой нам раскроют еще одну тайну. Так ли это? И да, и нет. Да, нам рассказывают другую историю. Историю не сына Бога, а сына Царя Иудейского. Но книга «Мой старший брат Иешуа» не об этом. Для творчества Андрея Лазарчука вообще характерен нетривиальный подход к классическим сюжетам и некоторое усложнение текста. Наверное, поэтому главная героиня повествования появляется перед нами не сразу.

Но она появляется. Ее зовут Ненависть.

Когда Дебора говорит, что каждое утро просыпается двенадцатилетней девочкой, — она врет. Она просыпается старухой, старухой, осознающей, что для нее в этом мире ничего нет. И чтобы как-то прожить еще один день, ей нужно вспоминать. Вспоминать то время, когда что-то было: был мир, была она, была любовь. А ненависть была далеко, и несла ее в себе другая женщина. Связь этих двух женщин, их откровенная похожесть закладывается автором в момент первого появления героинь. О существовании Антигоны мы узнаем на той же странице, на которой рассказчица считает необходимым представиться. В один момент они выходят из тьмы, одни события приводят их к нам. И то, что одна уже заканчивает свою страшную историю, а другая еще не начала, — не важно. Они одинаковы. Они обе — месть и ненависть.

По факту «Мой старший брат Иешуа» история двух ненавистей — ненависти Антигоны к царю Ироду и ненависти Деборы к тем, кто убил ее семью. Это как крик — ты не смогла, а Я — смогла! Я убила их всех! У меня БЫЛА причина. Это сравнение с целью оправдать себя, оправдать свое кровавое безумие. Но почему она делает это именно сейчас? Прошли годы, страшные события стали больше походить на воспоминания, и наконец-то можно спросить: когда? Когда и почему она перешла границу? Перестала верить в Суд Божий, и принялась вершить Суд земной? Не просто так столь скрупулезно рассказчица останавливается на истории Антигоны. То, как детально рисуется история преступлений Царицы, наводит на мысль о болезненном пристрастии, кумирстве. Даже какая-то ревность — кто был лучше? Отомстил сильнее?

Страшным оказывается осознание читателем того, что сама Дебора давно признала, — месть не имеет вкуса. Это просто действия, которые совершаешь потому, что внутри пусто. И никакая месть не заменит тех, кто погиб. И хотя по прошествии стольких лет Дебора идеализирует брата, родителей, мужа, братьев (все они в ее рассказе напоминают святых или как минимум праведников), из ее почти отрешенного тона понятно, что ничто не принесло ей успокоения.

Впрочем, она и не ждет его. Если внимательно прислушаться к тому, что рассказывает Дебора, создается впечатление, что в ее жизни никогда не было Бога. Историческая и этнографическая канва романа выглядит очень естественной и не вызывает отторжения или ощущения обмана. Полное погружение рассказчицы в происходящие события заставляет принимать на веру все, что она произносит. И очень не скоро осознаешь, как жестко Дебора истязает свое прошлое. Как упорно она не вспоминает о моментах Веры. Трудно поверить, что их не было. Страшно понимать, что их не стало. Это еще одна боль и беда Деборы, младшей сестры Иешуа, — она потеряла Бога. И всю книгу, всю эту длинную историю она хочет произнести это и не может. Она хочет сказать: «Я не верю». Она говорит: «Что-то мешает мне видеть».

Страшными выглядят небольшие временные отступления в повествовании — отступления не в прошлое, а в будущее. Когда, вспоминая о чем-нибудь добром и важном, Дебора вдруг сбивается и упоминает то, что будет. То страшное, что еще не случилось в ее рассказе, но до чего она дойдет. Или не дойдет. И когда в конце книги она говорит, что «Потом наступила Тьма», мы уже знаем, что это за Тьма, хотя ее описанию автор не уделил и десятка страниц. И я склонна считать, что это хорошо — и без того книга наполнена невероятной безысходностью.

Очень к месту оказывается выбранный автором язык. Сухой, холодный, малоэмоциональный, с упором в логические конструкции, он становится вполне объясним, когда узнаешь, что рассказчица немолодая женщина с опытом военачальника, дознавателя, разбойника с большой дороги, убийцы, палача. И то, что говорить она хочет о более раннем, счастливом периоде своей жизни, ничего не меняет: в прошлое она смотрит глазами отнюдь не той девочки-женщины, жизнь которой описывает.

Стоит также заметить, что вера в Чудо жила в сердце Деборы, пусть недолго. Уже после смерти мужа и брата некоторое время она жила с извечным человеческим «все будет хорошо». Только это не помогло. И за то, что у нее отобрали смысл ее маленького личного чуда, чуда ее воскрешения, она тоже мстила.

Книга пугает. Пугает своей обреченностью. Чем ближе к финалу, тем ярче понимаешь — ничего хорошего не будет. И все же лучик надежды остается, почти до самого конца остается. Но нет. И он гаснет — убийцы добираются до детей Деборы. Теперь нет ничего. «Только тьма».

Андрей Шмалько

«Тихо сам с собою…»

Стоя у океанского берега, у самого края непредставимо громадной по сравнению с нами, двуногими муравьями, шири, мы испытываем разные чувства, но в них есть всегда общее — ощущение величия. Океан может быть добрым, страшным, ненавистным, любимым — но никогда не станет мелким. Таков данный природой и Господом масштаб, неизменный и привычный. Океан — и этим все сказано.

Литература — тот же Океан, сотворенный людским трудом и воображением, но определенно по Высшей воле. Человеку, как и Тому, Кто его сотворил, дано создавать миры по своему замыслу и усмотрению. То, что эти миры виртуальны, ничуть не уменьшает ни размаха сделанного, ни его воздействия на нас. Океан — что еще добавить? Приступая к его измерению и изучению, требуется запастись не только терпением, но и немалым смирением. Ты — один, а перед тобою труды многих поколений. По душе тебе они, не по душе, все равно ты не слишком велик и заметен по сравнению со сделанным и сотворенным до тебя. Даже если берешь для исследования малый сектор, скромный залив у самого берега. Масштаб все равно несопоставим. Малая часть великого не может быть ничтожной и пошлой.

Впрочем, объект, нами избранный, отнюдь не мал. Литература беззаконная и внезаконная, издаваемая помимо воли державы и общества — очень заметная часть рукотворного Океана. Самиздат родился одновременно с самой литературой, в нашем же привычном печатном виде, оформился и увидел свет немногим позже «Библии» Иоганна Гуттенберга. Примечательно, что именно Книги Священного Писания стали чуть ли не первым европейским самиздатом — те, что издавались на национальных языках помимо воли Церкви. Так что к моменту, когда позабытый ныне поэт Николай Глазков семь десятков лет тому назад изобрел знакомый нам всем термин (первоначально — «самсебяиздат»), само явление было более чем известно. Термин, впрочем, появился не случайно. Это сейчас нам доказывают, что в покойном СССР царили свобода и терпимость. Пусть доказывают, не жалко, но Самиздат родился и расцвел среди наших осин определенно не зря. Причем издавали, распространяли и читали его не только всякие там проплаченные сигуранцами «сиденты» и «отсиденты», но и мы, скромные и законопослушные любители Фантастики. Кто постарше, помнит, прочим же рекомендую несколько очень толковых исследований на этот счет[10]. Посему о прошлом («Есть — отстуканы четыре копии!» А. Галич) повторяться нет нужды, поглядим на день сегодняшний. Казалось бы, зачем? В одном из помянутых исследований прямо утверждается, что период «фантастического самиздата» завершился в начале 1990-х[11]. Дела давно минувших дней, пожива для историка литературы.

Конечно, даже на первый, поверхностный взгляд это далеко не так. Уже в конце 1990-х стало очевидно, что фантсамиздат никуда не делся, оставаясь прежде всего голосом бессмертного Фэндома — неформального сообщества любителей фантастики[12]. По-прежнему издаются фэнзины и близкие им издания, электронные и (реже) традиционно-бумажные, прогремела недолгая, но яркая эпопея «фидошного фэнзинерства», эпоха Интернета позволила собрать и систематизировать наше «фантастическое» наследие, включая и его когда-то «самиздатовский» фланг. К рубежу тысячелетий могло сложиться впечатление, что фантсамиздат останется, но как сугубо локальное явление, обслуживающее главным образом все тот же Фондом. И основной упор будет делаться не на художественные произведения (пресловутые «тексты»), а на публицистику, критику и библиографию — ту их часть, что не находит себе места в бумажных «настоящих» изданиях. «Продукт самореализации невостребованных талантов» — как выразился один известный критик[13]. По крайней мере, именно такие прогнозы были слышны десять лет назад.

А между тем именно тогда, на изломе века, оформилось явление, полностью изменившее характер фантсамиздата. В 1999 году появился первый в русском Интернете полностью самостоятельный и обособленный сайт со свободной публикацией произведений[14]. «Сетература», в том числе «фантастическая», прежде считавшаяся чем-то экзотичным и маргинальным, внезапно приобрела совсем иные масштабы. Поначалу это событие не смогли оценить даже специалисты. Максим Мошков лишь констатировал: «Разница только в том, что раньше издавался один из тысячи, а теперь будет — каждый пятый»[15]. Насчет «каждого пятого» Максим, конечно, погорячился, а вот «разницы» не почувствовал. Перемены же были не только количественные — наступала новая эпоха. Для нашей Фантастики главным в ней было появление принципиально нового направления — сетевого фантсамиздата, причем с упором не на критику и публицистику, а именно на «тексты». О том, что это явление не локальное, можно понять, заглянув в первое попавшееся самиздатовское «гнездо».

Заглянем.

Журнал «Самиздат»

Наименований (конец марта 2009 года)

Фантастика — 26 781.

Фэнтези — 29 958

Киберпанк — 1841

Не станем задумываться, много это — или мало, ибо и «много» и «мало» познается лишь в сравнении. Отметим иное. «Самостийное», так сказать, «альбомное» творчество существовало всегда, однако в прежние времена его распространение лимитировалось возможностями пишущей машинки (те самые «четыре копии» Галича). В результате то, что писалось, как правило, отправлялось в пресловутый «стол», становясь известным в лучшем случае узкому кругу друзей-приятелей. Самиздатский «мейнстрим» такие произведения обычно игнорировал, сосредотачиваясь на более известном. В «старом» самиздате можно было найти Стругацких, Саймака и Толкина, но отнюдь не скромного Васю Пупкина. Теперь же «продукт самореализации невостребованных талантов» пробил широкую дорогу к потенциальному читателю. Почти 70 тысяч произведений только в одном «журнале»! В любом случае это — масштаб.

Дело, однако, не только в количестве. Прежде «невостребованные» Васи Пупкины, способные в лучшем случае сойтись втроем-вчетвером для совместного плача в жилетку, ныне имеют возможность сбиться в Стаю. А это уже нечто принципиально иное. Одного-единственного «невостребованного» можно просто не замечать. А когда их два-три десятка тысяч, да еще не порознь, а в толпе? Дело даже не в таланте и усердии. Пусть все они гении. Дружная толпа гениев размером в хорошую армию! Представьте, что этакое вывалит на улицу среднего областного центра. Внушает? Главное, повторюсь, не количество, а то, что перед нами уже нечто, имеющее хоть самую примитивную, но организацию. Не станем вспоминать «Преступную толпу» Гюстава Лебона, но даже в самой невинной компании немедленно начинают прорастать многообразные внутренние связи, а заодно и ощущение принадлежности к помянутой Стае. Старому Фэндому такое тоже свойственно, но там все определялось Идеей (любишь Фантастику, значит, свой). Теперь же все определяет Место (тусуешься с нами — или нет). Если вспомнить, что в Сети собираются в основном все те же «невостребованные», то картина выходит весьма, скажем мягко, амбивалентной. На самом же примитивном уровне это выглядит так. Некие «невостребованные», не попавшие в Стаю (в «бумажную» литературу), собравшись вместе, спешат создать свою собственную Стаю, причем она изначально будет восприниматься как нечто «хорошее», противостоящее «плохому» миру, где их, «невостребованных», не оценили. Как это выглядит на практике, легко может представить каждый, помнящий споры о взаимоотношениях Фантастики и «боллитры». У лилипутов должны быть свои лилипуты: фантастическое литературное «гетто» неизбежно порождает «гетто» собственное, из тех, кто этажом ниже. Естественно, эти «нижние» воспринимают свое место совершенно иначе. Что такое для истинного фэна «боллитра»? Скопище исписавшихся графоманов, существующих исключительно благодаря доступу к СМИ и престижным издательствам.

А что такое мы, «бумажные» фантасты, для наших сетевых коллег?

Естественно, новая Стая спешит воспроизвести всю привычную иерархию, чтоб было «как у взрослых». Выдвигаются свои авторитеты (вожди, властители дум), при них — подпевалы. Где вожди — там и вожди непризнанные, и нарушители спокойствия, и те, кого не положено пускать на порог. Фактически мы имеем дело с гротескным, но точным подобием Литературы как таковой, но не в мировом и не в национальном масштабе, а в сетевом закутке. Все то же самое, все в комплекте, остается одно — утвердиться. Делается это, как известно, двумя путями: следует доказать, что «мы» лучшие — и / или что «они» плохие, хуже некуда.

Само собой, наиболее успешные в своей Стае стремятся перепрыгнуть на соседнее дерево, пусть «плохое», но зато высокое. «Звезды» самиздата более-менее успешно пробиваются в «бумажную» литературу. Каждый такой успех вызывает одобрительный вой всей Стаи: вот, мол, «наш» сумел, прорвался! И это знакомо. Вспомним невинную радость наших коллег, отмеченных «большой» критикой или (о, счастливцы!) сумевших издаться в могучем «толстом» журнале тиражом в триста экземпляров. Как ни уютна наша «черта оседлости», а в большой мир все-таки хочется.

Весь этот путь сетевой фантсамиздат уже прошел. Явление устоялось, значит, можно подводить предварительные итоги.

Прежде всего, сложение мощного многоголового и многорукого «виртуального» сектора Фантастики не только не отменило его «бумажную» часть, но и существенно на оную не повлияло. Подозреваю, что значительная часть тех, кто читает «обычную» Фантастику (не только в бумажном, но и в электронном ее эквиваленте), даже не подозревает о существовании виртуального «фантастического материка». И в этом повторяется история с «боллитрой» и «гетто». Те, что сидят на более высоком (в традиционном понимании) дереве, не желают смотреть вниз. С другой стороны, многочисленные комментарии «сетевиков» свидетельствуют, что, по крайней мере, часть из них дела «бумажной» Фантастики тоже не шибко интересуют. Да, все повторяется, причем не карикатурно, не в виде фарса, как считал Маркс, а почти один к одному. Нет, однако, худа без добра. Оценивая степень чужой «тусовочности», мы неизбежно должны сравнить ее с собственной — и сделать, ежели возможно, выводы. Там очередное сетевое сообщество, здесь — наш привычный Фэндом. Если присмотреться — велика ли разница?

Итак, предварительный итог прост и очевиден. За последние десять лет сформировался новый сектор Фантастики — электронный самиздат, существующий главным образом в сетевых сообществах. Сектор этот велик и разнообразен, причем существует он в соответствии с хорошо знакомыми и близкими нам традициями, характерными как для Фэндома, так и для «боллитры».

На этом вроде бы можно и точки ставить. Или рано?

Оценочных суждений все-таки не избежать, хотя бы в самом общем плане. Что дает нашей Фантастике это столь весомое прибавление? Что отнимает?

Начнем с самого, пожалуй, важного — так сказать, с уровня. И сразу проблема. На чьи оценки можно положиться? Кто судья?

Не открою Америки, если констатирую, что взаимная оценка «бумажников» и «сетевиков» приблизительно одинакова.

Вот, например, первое попавшееся (из недавнего письма) частное суждение одного известного писателя-фантаста, человека «по жизни» весьма добродушного и отнюдь не сноба, по поводу некоего сетевого конкурса:

«…Побывал я членом жюри. Две трети присланного — дамские фэнтезюхи (брат любит подругу, подруга — деньги, но в замке прячется вампир), мужское же…»

Цитату прервем — там еще менее политкорректно. Высказывание это весьма типично. «Бумажники» обращают внимание прежде всего на низкий литературный уровень сетевого творчества (замысел, сюжет, язык, образы), его глубокую и очевидную вторичность. Недаром в Сети полным-полно всякого рода фанфиков, подражаний, сиквелов с приквелами. В общем, типичный альбом уездной барышни, размноженный усилиями современной техники.

Однако и «сетевикам» есть что сказать. Упреки их по адресу «бумажников» достаточно разнообразны, но легко сводимы к элементарному: «они» пишут за деньги, «им» денег не хватает, посему «они» быстро исписываются и вынуждены гнать «поток». А вот «мы», сетевые, свободны — и пишем «свободные» тексты.

Между прочим, любопытное наблюдение. В Фэндоме (настоящем) о деньгах говорят мало, только если по делу. А вот «виртуалы» поминают таковые буквально через слово. Почти каждая рецензия на «бумажную» книгу начинается с того, что автору, видать, не хватало денег, денег, денег… Почему так? Думаю, для правильного ответа не требуется дедушка Фрейд.

Взаимные упреки и, более того, взаимное неприятие не должны удивлять. «Сетевики» чувствуют себя вполне самостоятельной частью Литературы, поэтому первым делом включают механизм опознания «свой — чужой». Если чужой — он по определению плох (исключения, конечно, есть, но на то они и исключения). Все, как у взрослых.

И вновь можно было бы ставить точку, констатировав, что в ходе распада когда-то единой Советской Литературы и мутации ее обломков возник еще один — вполне самостоятельный сетевой конгломерат фантастов, в свою очередь состоящий из отдельных, часто очень недружных сегментов. Есть Фантастика — и есть Фантастика Сетевая, а потому просим не путать. Так?

В принципе так, но только в принципе, различия все-таки есть, причем различия принципиальные. Именно они не позволяют зачислить Сетевую Фантастику в число существующих ныне «литератур». По крайней мере, на полных правах.

Первое, самое очевидное отличие — это способ существования Фантастики «просто» и Фантастики сетевой. «Бумажники» пишут и отдают в издательства книги, становящиеся после выхода в свет самостоятельным и самодостаточным объектом Литературы. Изданная книга как бы разрывает невидимую пуповину, связывающую ее с автором, и начинает существовать сама по себе. Она ищет и находит читателей, она пылится на полке или, напротив, переходит из рук в руки. Автор может лишь следить за тем, какая судьба выпала его детищу. Не то в Сети. Сам процесс создания текста там более коллективен, чем индивидуален. Пресловутые «бета-тестеры», дающие автору советы, являются одновременно и читателями. Авторы пишут не для мира, а для достаточно узкого «тусовочного» круга, в результате «текст» становится в значительной мере совместным интеллектуальным «продуктом». В общем, сами пишем, сами редактируем, сами и читаем. Не понравилось — не страшно, можно и переписать, ибо «текст» здесь, никуда не делся, не ушел в самостоятельное странствие. Все это очень напоминает студенческое творчество, когда, сидя на задней парте, некий непризнанный «автор» прямо на лекциях ваяет нетленку. Соседи читают, подсказывают, дают советы. Все тот же альбом уездной барышни.

Отсюда и возникает непонимание: «сетевые» не разумеют «бумажных». Давеча виртуальное фэнье подняло дикий вой по поводу самой невинной фразы: автор ничего не должен читателю, кроме книги. Он не обязан пояснять свой замысел, оправдываться, приводить доказательства, отвечать на рецензии и вообще как-то реагировать на читателя. Более того, по истинному счету он не должен ни радоваться, ни огорчаться судьбе своего творения — ибо это уже не его судьба. Не я это придумал. Вспомним!

Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспоривай глупца.

«Сетевики» такое понимать отказываются, ибо существуют по иным «понятиям» — тусовочным. «Текст» творили вместе, помогали, советы давали, значит, автор им обязан «по жизни». Обязан считаться, учитывать мнения, объясняться, кланяться и благодарить. С точки зрения тусовочных «понятий», они правы — но не с точки зрения Литературы. Не обязан писатель вас оспоривать, фэнье!

Итак, «сетевики» пишут прежде всего для «своих», то есть, повторимся, для достаточно узкого тусовочного круга. Но (и тут начинается различие второе) что это за крут? Альбом уездной барышни читают соседи и заезжие гусары. Студенческий опус пишется для таких же студентов. А сетевые фантасты? Каков их «круг»?

Ответ прост и понятен: это не круг, а целый рукотворный мир, именуемый Всемирная Сеть. Интернет.

Осмысление глобальной проблемы «Человек и Сеть» оставим для специалистов, поглядим на вопрос с наипростейшей, бытовой точки зрения. Поскольку Интернет, как ни крути, числит среди своих предков самый обычный телефон, давайте вспомним. Сам по себе телефон — вещь очень полезная и нужная, все им пользуются по мере необходимости. Но есть те, кто способен часами «висеть на трубке», пока мембрана дымом не пойдет. Есть и другие, любители анонимных звонков среди ночи. Как мы к такой публике относимся?

Кстати, телефон, как позже и Сеть, даровал помянутой публике уникальную возможность — стать анонимом, человеком-невидимкой. Между нами говоря, зачем хорошему человеку невидимость, если он не фронтовой разведчик? Добрых дел и добрых слов люди не стыдятся. Зато всяким прочим подобная «свобода» очень даже нужна. Телефонная «анонимность» плавно переросла в сетевую «свободу» — ту, которой так гордится наше фэнье. Свободу — для чего? Не для борьбы же за права человека в Парагвае!

Более того! Интернет стал идеальным убежищем для тех, кому в настоящей жизни неуютно. Велик мир — и сложен. К счастью для них. Сеть позволяет выстроить свой собственный мирок, пусть маленький, но уютный — для своих, таких же места не нашедших. Не станет нормальный человек уходить с головой в «виртуалку» — незачем это ему. А вот всяким прочим…

Классики словно предчувствовали. Помните у Ильфа с Петровым?

«Параллельно большому миру, где живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны «Мертвые души», построена Днепровская гидростанция. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь «уйди-уйди», написана песня «Кирпичики» и построены брюки фасона «полпред». В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далек от таких высоких материй».

Можно и добавить: малый мир знает, что он мал, — и за свою мизерность пытается мстить тем, кто из большого. Не так давно Лео Каганов, человек умный и наблюдательный, обратил внимание на то, с какой радостью «маленький мир» Сети встречает смерть любого известного человека. А почему бы не порадоваться в полный голос? «Свобода!»

Итак, рядом с большим Миром, сотворенным Господом и Эволюцией, возник рукотворный мирок злобных ущербных коротышек. А таковым требуется полный комплект удовольствий, включая литературу и, само собой, Фантастику. Вот и растет фантсамиздат, вот и зашкаливает. Недаром самые толковые из публикующихся в Сети стремятся выскочить на «бумажный» уровень. Нет, не из-за денег — а ради возможности обратиться к Миру, а не к узкой самодовольной тусовке. Вести беседу «тихо сам с собою» и еще с несколькими такими же, ей-ей, чревато. Посему те, кто выкладывает свои первые творения в Сеть, не должны обижаться. То, что вы делаете, — только начало, так сказать, первый телефонный звонок. Но полноценно жить и творить, существуя внутри провода, невозможно. Положите трубку — и шагайте в настоящий большой мир. Это нелегко, но, да позволено будет заметить, это и есть Жизнь.

Вот и все цветочки с ягодками. Можно было бы и добавить, что благоухание, доносящееся из глубин Сети, способно отравить даже здоровую плоть. «Сетевые» сообщества, подобно небезызвестному салону госпожи де Рамбуйе («Жизнь господина де Мольера», помните?)[16], пытаются навязать Фантастике и ущербный язык, и ущербные сюжеты, и свои «драгоценные» нравы. Но — воздержусь. У нашей Фантастики и так много проблем, «сетевая», к счастью, никак не относится к приоритетным. Маленький мир все-таки никогда не станет большим. Коротышки думают иначе — и пусть думают. У лилипутов должны быть свои лилипуты.

Океан навевает мысли о величии. Каким бы он ни был, Океан остается Океаном, в нем нет места пошлости. Лужа, сколь бы глубока и ароматна ни была, подобных мыслей вызвать не может.

Будем смотреть на Океан.

Г. Л. Олди, А. Валентинов

Майское солнце Партенита

Двадцать градусов в тени,

Чайки ссорятся горласто,

Здравствуй, майский Партенит,

Принимай, дружок, фантастов.

Более всего поразили поданные на обед «макароны по-флотски» — блюдо, давно уже занесенное на постсоветских просторах в Красную ретро-книгу. И весь Партенит — маленький поселок, прилепившийся к обрывистому склону, серо-блочный, не слишком уютный, если бы не близкое море, — показался дивным заповедником Прошлого. Старые люди на улочках, старые подшивки газет в сырой библиотеке… Ветры Истории дуют совсем рядом, чуть выше, где шоссе на Ялту, здесь же — патриархальная тишина.

«Понаехали тут…» — незримый, но четкий лозунг, проступающий сквозь столь неуместные в подобных Палестинах рекламные щиты. Явление местного репортера, в прошлом — бухгалтера, по совместительству — сторожа (в редакции?), желавшего написать (и написавшего, и даже опубликовавшего в газете «Патриот») статью о «маститых людях, таких как А. Г. Голди (Д. Громов и О. Олдижинский) и А. Валентинов» (конец цитаты), лишь добавило перцу в помянутые макароны. Надеюсь, мы изрядно растревожили здешних старожилов — сторожей крымской Вечности.

И низкий поклон кариатиде с атлантом — Светлане Поздняковой и Глебу Гусакову, — вознесшим на своих плечах махину под названием «литературный семинар «Партенит-2009». Сколько говорилось, что надо. Сколько обещалось: ужо сотворим. А эти — сделали.

Заметки на полях Интернета:

— …им, Олди и Валентинову, учиццо надо, а не мастер классы давать.

Надо. Учимся. А вы?

Солнце катится в зенит,

Рыжий кот зевает нагло,

Здравствуй, майский Партенит…

Потолкуем с глазу на глаз?

Как проводить подобный семинар, мы и знали, и не знали. Уже много лет мы подсказывали коллегам — и они нам подсказывали, чего в книжках не так, что бы в тексте улучшить, заострить и огранить. Но это коллеги — жизнью битые, тиражами испытанные, толстокожие носороги от Фантастики. Категория же «молодых авторов» при всей ее условности представлялась чем-то трепетным, ярко-зеленым, словно спаржа на грядке, почти что Смольным институтом. Что с ними делать, как помочь? Научить — в классе у доски — писать Фантастику невозможно, талант инъекцией не ввести, графоманию из башки колом не выбить. Фэнье же из сетевого болотца заранее лягушачьим хором пугало. Мол, «им» (нам, то есть) самим бы «учиццо», а не прочим мозги промывать. И как ответить? Что авторы всегда друг у друга совета спрашивали, но не всегда такой совет получить легко из-за занятости и больших расстояний? Что потребность «учиццо» не освобождает от обязанности помочь, подсказать? Поделиться — не Истиной, которая по-прежнему «где-то рядом», но собственным мнением, раз это кому-то интересно? Но ведь слово — не воробей, иногда оно — пуля в спину, иногда же — глоток воды в пустыне.

Сомнения, сомнения…

Заметки на полях Интернета:

— …никогда не понимал, в чем смысл таких семинаров, ну, кроме веселой тусовки на морях:) писать тебя там все равно не научат, частные ошибки могут вычитать и друзья по ЖЖ. впрочем, я оброс именно той, бронебойной, и на критику не реагирую:)

…и заглавных букв не расставляю.

Бултыхайся, не тони,

Правь кривые оборотцы —

Здравствуй, майский Партенит,

Научи, дружок, бороться.

Прежние семинары-«малеевки» оставили после себя славу, но не летописи. На вопрос же «что там было» ветераны обычно вспоминают писателя Р., чуть не утонувшего в снегу по дороге в сельмаг. А литература… Разумеется, читали, обсуждали. Проявилась деталь — тексты, ввиду отсутствия Интернета, поступали для изучения только по приезде, что в любом случае «не есть гут». Организаторы Партенита сие учли — хоть сколько-то недель, но время для чтения повестей и романов все же имелось. Отрадная подробность — «семинаристы» отнеслись к делу серьезно, тексты коллег проштудировали «от и до», что и позволило достичь нужной ярости при обсуждениях. В общем, подготовились неплохо — и они, и, надеюсь, мы, те, что у доски.

Наверное, в прошлом и трава была чудесней, и фантастика шедевральней. Даже наверняка. Но мы-то встретились здесь и сейчас…

Заметки на полях Интернета:

— …на семинар были приглашены авторы, считающиеся у любителей современной русскоязычной фантастики живыми иконами, — Дмитрий Громов и Олег Ладыженский…

Иконы, говорите? А как за мускатом сбегать, так не дозовешься…

Всяк себя Стругацким мнит,

Всяк себя в Уэллсах числит —

Здравствуй, майский Партенит,

Нам бы шелуху почистить.

Патриархальность Партенита ничуть не помешала сонмищу. Напротив, соблазнов меньше — ни тебе казино, ни гей-парада. Парк на берегу с головой Фрунзе на постаменте-плахе, пляж у не по-весеннему холодного Понта, силуэт Аю-Дага на весь горизонт — вот, пожалуй, и все. Крымское винидло (не «бест», но все-таки «гуд») наличествовало, однако потреблялось в меру. Даже известный критик В., прогудев по-конвентному первый вечер, в дальнейшем пил «в плепорцию», пояснив, что так интереснее будет. Работали же трезвыми и строгими, в самые напряженные дни — с 10 утра до 5 вечера с не слишком долгим перерывом.

Поначалу народ шарахался от скучно-казенных слов: «идейно-тематический анализ», «сквозная линия действия», «архитектоника произведения», «зерно основного конфликта», «авторский стиль», «экспозиция», «кульминация», «развязка»… Но потом оказалось — или нам это показалось? — что в этом есть свой интерес, и «литературные посиделки» на веранде гостиницы продолжались дотемна. Под разнообразные мускаты, «Каберне» и «Пино-Гри» — но «без фанатизма», как любит говорить известный писатель В.

Разве что — в литературном смысле.

Это уже отдавало марафоном.

Ведь не в том тоска,

Что креплен мускат,

А лишь в том тоска,

Что дадут с носка —

Эй, фильтруй базар,

Вычищай рассказ!

Заметки на полях Интернета:

— Просто литературная работа. И вот, я был свидетелем обучения. ПТУ для писателей.

А хочется университета. Академии. Сразу. Ибо достоин. И чтоб никто из обиженных не ушел.

Не характер, а гранит,

Не талантище, а гений —

Здравствуй, майский Партенит,

Место дивных сновидений.

Что именно говорилось на семинарах, какие лыки из строк извлекались — врачебная тайна. Итог, впрочем, известен: из тринадцати текстов два рекомендованы к изданию после минимальной доработки. Остальные — все еще корабли на стапелях разной степени незавершенности. В принципе до ума довести можно практически все, дело только за корабелами. Как это оценить, на каких весах взвесить? Если в процентах — одно, если в усердии и старании «семинаристов» — совсем иное. В принципе есть еще Справедливый Человек — Время, остается доверить ему окончательное резюме. Жаль только, если через четверть века от Партенита останется лишь рассказ о писателе П., в самый разгар вечернего возлияния агитировавшего за всеобщий переход на «твердую» НФ с уклоном в энергетические вопросы. Дамы пугались.

Заметки на полях Интернета:

— Конечно, несколько удивило то, что авторы, даже и столь умелые, не пытаются соотнести собственные произведения с мерками так называемой у фантастов «Большой» литературы…

Соотнести с мерками? Надо запомнить. Батальное полотно маслом: кооперируются Олди с Валентиновым, берут по мерке так называемой — и со-относят…

В ухе третий день звенит,

Пульс зашкалил у Олега —

Здравствуй, майский Партенит,

Убери на пляж коллегу.

Единственный неприехавший много потерял — во всех смыслах. Его гениальному творению был устроен великий «грыз» (силами самих «семинаристов») с привлечением не только литературоведческого, но и психотерапевтического арсенала. «Главгеру» предписали посещение тренинга для хронических неудачников, книга была приговорена к изданию с обложкой из двойного глянца.

Впрочем, приятно удивило отсутствие чистой, как спирт, графомани. Как написано — о том шел разговор. Но болевые точки просматривались без труда. И жизненный опыт. И желание рассказать что-то еще, помимо энергичной истории. Желание слушать. Умение слышать.

Раз так, в добрый путь.

Заметки на полях Интернета:

— А если по-человечески, то конкурсы дают молодым писателям возможность научиться с достоинством принимать чужую критику. Более того, конкурсы в терапевтических дозах способствуют выработке во всяком нормальном организме конструктивной самокритики.

Дают. Способствуют. Где они, эти нормальные организмы, в количестве, достойном популяции?..

Прелесть розовых ланит,

Кисть свежа из-под манжета —

Здравствуй, майский Партенит,

Подскажи финал к сюжету.

Семинаристы были твердо уверены, что им запретят писать любимое «хвэнтези», особенно про «ельфов» и «ведьмочек». Неоднократные уверения в обратном (пишите — но хорошее!) поначалу успеха не имели. Затем, расхрабрившись, некоторые лихо принялись за любимое дело — клонировать помянутых «ельфов». В буквальном смысле — именно такой метод улучшения порождений Профессора изобрел один удалец. То, что «творение миров» — не фанфик Толкина-Роулинг, понималось с трудом. Фэнтези, увы, во многом — и для многих — остается беллетризацией очередной ролевой игры «по мотивам».

Жуткой черной тучей над всеми разговорами висел Интернет, его «фантастический» сектор, превратившийся в некую Мега-Марью-Алексеевну. Великая Виртуальная Тусня определенно довлеет над очень многими. Казалось бы, достаточно извлечь голову из болота, взглянуть на мир, вынуть из ушей пробки… Ан нет! Офисное поколение, сколь мала ваша Вселенная!

Заметки на полях Интернета:

— …понравились разъяснения, пусть и в свойственной этим писателям ориенталистской манере…

Вот так всю жизнь проживешь — и не узнаешь.

И под занавес:

— …Хотелось отобрать у кого-нибудь ноутбук и сейчас же редактировать, писать новое, работать, работать и работать. И учиться, конечно.

А вот это уже дорогого стоит.

Воздух без вина пьянит,

А с вином пьянее втрое —

До свиданья, Партенит,

Вспоминай своих героев…

Май 2009 г.

Примечания

1

Кукель — длинная холщовая накидка с капюшоном, часть погребальной обрядовой одежды вепсов.

2

«Алтайская принцесса» — мумия женщины предположительно одного из скифских племен, найденная в 1993 году при раскопках Пазарыкских курганов на Алтае новосибирским археологом Натальей Полосьмак.

3

А. и Б. Стругацкие, «За миллиард лет до конца света».

4

Интересующихся подробностями отсылаем к великолепным очеркам Антона Первушина «10 мифов о советской фантастике». От себя лишь добавим, что с нашей точки зрения «Мы» не антисоциалистический роман, как принято считать, а скорее антисоциал-демократический. Ведь социал-демократия западного толка — это духовная наследница протестантизма с его культом порядка и пользы.

5

Но прославившийся книжкой для детей «Приключения Карика и Вали».

6

Не напрасно Рыбаков назвал один из своих рассказов «Прощание славянки с мечтой». Кстати, выполнен этот рассказ в жанре пародии, причем — на «Туманность Андромеды», что характерно.

7

И снова произошла жесткая привязка к происходящим в стране политическим и социальным сдвигам. А именно, приход к власти в Кремле новых людей, начало второй Чеченской войны и победа в ней.

8

Мы имеем в виду прежде всего роман И. Новака, В. Ночкина «Русский космос».

9

Автор термина Д. Володихин.

10

Игорь Халымбаджа. Фантастический самиздат, журнал «Если», № 9, 1998; Дмитрий Байкалов. «Фантастический самиздат — электронная версия», журнал «Если» № 11, 1998; Холодилин М. В. История советского фантастического самиздата. — «Ученые записки СПб филиала РТА», 2004, 2(22). С. 240–260.

11

Холодилин М. В. Указ. Соч. С. 260.

12

Дмитрий Байкалов. Указ. соч.

13

Там же.

14

Алексей Караковский. Публикация в Интернете: история и практика. Руководство для пользователей // http://www.proza.ru/avtor/karakovski

15

«Интернет убьет кино, вино и домино», интервью Ильи Овчинникова с Максимом Мошковым. // www.russ.ru/journal/media/97-10-03/moshkw.htm

16

«Громадный воз чепухи въехал Во французскую литературу, и галиматья совершенно заполонила драгоценные головы. Кроме того, последовательницы Мадлены Скюдери окончательно засорили язык и даже поставили под удар и самое правописание. В одной из дамских голов созрел замечательный проект: для того чтобы сделать правописание доступным для женщин, которые, как всегда, значительно поотстали от мужчин, дама предложила писать слова так, как они выговариваются…» Михаил Булгаков. Жизнь господина де Мольера.

Content

Настоящая фантастика — 2010

I. И меч на киборга подняв

Генри Лайон Олди Urbi et Orbi, или Городу и Миру

Интермедия

Глава 1 Свадьба в детском саду

1

2

3

4

5

6

7

8

Контрапункт Регина ван Фрассен (из дневников)

Глава 2 Зоопарк отменяется

1

2

3

4

5

6

Контрапункт Регина ван Фрассен (из дневников)

Глава 3 Флейта и нож

1

2

3

4

5

6

7

Контрапункт Регина ван Фрассен (из дневников)

Марина и Сергей Дяченко Мигрант

Глава 1

Павел Амнуэль Голубой Альциор

Дмитрий Казаков Дорога чудес

Антон Первушин «Чтоб ты сдох!!!»

Ярослав Веров Боевой алфавит

Елена Первушина Витязь и дракон

1

2

3

Алексей Калугин Так держать, сталкер!

Андрей Дашков На берегу Стикса

Дмитрий Федотов Корпорация «Люцифер»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Алексей Евтушенко Дракон для принцессы

Константин Крапивко Нечисть

Дмитрий Лукин Тюремщик

Николай Немытов Планета мартышек

Владимир Деминский Демоны Сталинграда

Эпилог

Дмитрий Лукин Луна исчезла

Андрей Гальперин Панкратов sky

Ник Средин Нинья

Арина Трой Пифия

1

2

3

4

5

6

7

8

Антон Тудаков Возвращение вождя

Сергей Чебаненко Ларец старца Нинелия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Александр Юдин Проект «Адам»

Владимир Юрченко Хорт

Странные находки

Юма

Деревня

Шаман

Корсикко

Разговор

Змеиный топор

Поединок

Игорь Береснев Рассеченное время

II. К вопросу о…

Андрей Валентинов Творцы «конструкта»

1

2

3

4

Ярослав Веров, Игорь Минаков Утоление жажды

1

2

3

4

5

6

7

8

Дмитрий Володихин Соотношение идей и «художества» в текстах братьев Стругацких 60—70-х годов

Анна Игнатенко Большие трагедии маленькой Иудеи

Андрей Шмалько «Тихо сам с собою…»

Г. Л. Олди, А. Валентинов Майское солнце Партенита

Примечания