Лео Перуц

Прыжок в неизвестное

Парикмахер Тюрлюпэн

Leo Perutz

ZWISCHEN NEUN UND NEUN

TURLUPIN

© Paul Zsolnay Verlag Ges.m.b.H., Wien, 1993, 1995, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Прыжок в неизвестное

Глава I

Фрау Иоганна Пюхель, владелица бакалейной торговли на Визенгассе, вышла из своей лавки на улицу в восьмом часу утра. День выдался пасмурный. Воздух – сырой и прохладный, небо – в тучах. Погода совсем подходящая, чтобы позволить себе рюмочку горькой. Но бутылка со сливянкой, стоявшая на полке, была почти пуста, и фрау Пюхель решила приберечь остаток к празднику. Осторожности ради она заперла бутылку в кухонный шкаф, ибо супруг ее, чинивший во дворе тележку, совершенно сходился с ней в положительной оценке спиртных напитков.

До восьми часов появилось только несколько постоянных покупателей: парикмахерский подмастерье, которому она каждый день готовила завтрак – хлебец с луком и пучок редиски; двое школьников, купивших леденцов на двенадцать геллеров; кухарка госпожи инспекторши, пришедшая за двумя кило картофеля и пучком салата, и господин из Министерства труда, который уже много лет ежедневно брал бутерброды для завтрака в лавке фрау Пюхель. Торговля оживилась только после восьми часов и в половине девятого была в полном разгаре. В начале десятого часа зашла поболтать старая фрау Шимек, та, что торгует табаком на углу Карл-Денкгассе. Разговор коснулся неприятной истории, которая вышла у фрау Пюхель с выписанным из Венгрии сыром-брынзой.

И разговор этот был прерван появлением Станислава Дембы, того господина Дембы, чье необычайное поведение служило затем в течение многих недель обильным материалом для бесед обеих этих дам.

Демба три раза проходил мимо дверей, прежде чем решился войти, и всякий раз пугливо заглядывал в помещение. Казалось, он ищет кого-то. Бросалось в глаза и то, как он вошел: на дверную щеколду он нажал не рукой, а локтем и затем постарался правым коленом открыть дверь, что ему и удалось после нескольких попыток.

Затем он продвинулся в лавку. Это был рослый, плечистый человек с короткими рыжеватыми усами и гладковыбритым лицом. Его светло-коричневое пальто было свернуто в виде ролика, и носил он его на руках, как муфту. По-видимому, он прошел большое расстояние: сапоги у него были в пыли, брюки до колен забрызганы уличной грязью.

– Хлеба с маслом, пожалуйста! – попросил он. Фрау Пюхель протянула руку к ножу, но сперва решила докончить разговор с фрау Шимек.

– Мне уже вот что не понравилось: когда ящик доставили, он весил семьдесят кило, а я ведь заказала семьдесят пять кило брынзы. Ну а когда я сняла крышку, можете себе представить, вид у брынзы был такой, что хоть посылай его на поправку подышать летним воздухом. Совсем сгнил, так червями и кишит. Вам что, позволите?

Станислав Демба от нетерпения несколько раз ударял ногой о прилавок.

– Хлеба с маслом, пожалуйста, но поскорее, я тороплюсь.

Лавочница не дала, однако, отвлечь себя от важной темы.

– Простите, эта дама пришла первая, – сказала она господину Дембе. – Я должна сначала ее отпустить.

«Отпускать» ее она начала с того, что продолжала в несокращенном виде излагать историю с брынзой.

– Я, разумеется, сделала заявление, и подумайте только, что отвечает мне этот человек! Он, видите ли, – она достала из кармана передника замасленное, смятое письмо и принялась искать инкриминируемые строки. Ага, вот тут, посмотрите-ка… «Сыр был упакован должным образом, и я не отвечаю за незначительную убыль в весе», которую понес товар при транспорте». За незначительную убыль в весе! Я думала, что меня хватит удар, когда я это прочи-тала.

– Это у них всегда такие отговорки, – сказала фрау Шимек.

– Но тут он, знаете ли, ошибся адресом! Вы думаете, я это ему спущу? Как же, нашел дуру!

– Совсем необразованный народ!

– Ведь надо быть преступником, чтобы сказать такую вещь! – воскликнула фрау Пюхель в крайнем негодовании.

Тут ее в третий раз перебил господин Станислав Демба, который был, казалось, не расположен дольше ждать своего хлеба с маслом.

– Быть может, – сказал он с раздражением, насмешкой и подавленной яростью, – когда ваш справедливый гнев уляжется, я все же получу наконец мой хлеб с маслом?

– Я уж и занялась этим, – сказала лавочница, – потерпите немного! Вы, видно, очень спешите!

– Очень, – отрезал Станислав Демба.

– Не посидите ли еще, фрау Шимек? – крикнула фрау Пюхель вдогонку уходившей приятельнице.

– Мне надо заглянуть в свою лавку, я потом еще к вам забегу.

– Вы, верно, где-нибудь служите, господин, в конторе или канцелярии? – спросила лавочница своего нового покупателя. – Я говорю только к тому, что вы очень торопитесь.

– Во всяком случае время у меня не краденое, – грубо ответил Демба.

– Ну, вот и готово.

Фрау Пюхель протянула ему хлеб с маслом.

– Двадцать четыре геллера.

Господин Демба сделал порывистое движение в ее сторону, но тартинки не взял. Несколько раз он медленно провел языком по губам, наморщил лоб и вид имел такой, словно у него внезапно возникли серьезные сомнения насчет полезности этой еды.

– Может быть, его разрезать? – спросила лавочница.

– Да, разумеется, разрежьте его. Не думаете же вы, что я сразу весь хлеб засуну в рот?

Женщина разрезала хлеб на тонкие ломтики и положила их перед покупателем.

Демба к ним не притронулся. Он постукивал носком сапога по полу и щелкал языком, словно нетерпеливо ждал какого-то события, которое не желало наступить. Глаза его за стеклами пенсне в роговой оправе бродили вокруг, точно в поисках помощи.

– Не прикажете ли еще чего? – спросила фрау Пюхель.

– Что? Да. Есть у вас краковская колбаса?

– Краковской нет. Есть чайная, копченая, салями.

– Так дайте чайной.

– Сколько?

– Восемь дека. Или нет, десять дека.

– Десять дека? Пожалуйста.

Женщина завернула колбасу в бумагу и положила рядом с хлебом.

– Все вместе шестьдесят четыре геллера.

Демба не взял ни того ни другого. У него вдруг оказалось в распоряжении чрезвычайно много времени, и он обнаружил поражающий интерес к мелким особенностям внутреннего устройства бакалейной лавки. Он постарался расшифровать надпись на ярлыке бутылки с уксусом, а затем предался изучению нескольких жестяных плакатов, висевших по стенам и над прилавком. «Здесь продается излюбленный ржаной хлеб Газенмайера», «Лучшее туалетное мыло Хвойки» – читал он с большим вниманием, и губы его при этом беззвучно шевелились.

– Это он и есть – излюбленный ржаной хлеб Газенмайера? – спросил он и наклонился испытующе над своей тартинкой, на которую тем временем опустились две мухи.

– Нет, это хлеб из пекарни «Эврика».

– Вот как! Собственно говоря, мне бы хотелось газенмайерского.

– Вкус у них одинаковый, да и цена одна, – ответила лавочница.

– В таком случае ладно.

Поведение Дембы становилось все загадочнее. Он вдруг с искаженным лицом взглянул на потолок, и по лбу его покатилась капелька пота.

– Можете вы послать мне эти вещи на дом? Меня зовут Станислав Демба.

– Вещи на дом? Какие вещи?

– Да вот эти.

Господин Демба показал глазами на свои покупки.

– Чайную колбасу?

Лавочница изумленно уставилась на господина Дембу. Подобное требование она слышала первый раз в жизни.

– Нельзя? Я попросил об этом потому, что мне нужно еще кое-куда зайти, и я не хочу таскать с собой эту покупку. Мне казалось, что в таком большом деле, как ваше… Нельзя? Ну и ладно. Это ничего.

Он принялся тихонько насвистывать, несколько мгновений следил за мухами, гулявшими по его тартинке, а потом вперил испытующий взгляд в деревянный ящичек с сушеными сливами.

– Много ли будет вишен в этом году? – спросил он вдруг.

– Как где, смотря по погоде, – сказала фрау Пюхель и взялась за свое вязанье.

Демба все еще не собирался уходить.

– Будут ли они дешевле, чем в прошлом году?

– Не думаю.

Разговор опять оборвался. Лавочница взяла чулок, а внимание Дембы было всецело поглощено коробкой с сардинками.

Вошли покупатели: девочка, спросившая соленых огурцов, и кучер, купивший копченой колбасы. Когда они ушли, Демба все еще оставался в лавке.

– Нельзя ли мне получить стакан молока? – спросил он.

– Молоком я не торгую.

– В таком случае рюмку водки.

– И водкой не торгую. Вам, может быть, нездоровится?

Станислав Демба поднял на нее глаза.

– Что вы сказали? Да. Конечно. Мне нездоровится. У меня желудочные боли. Все время. Неужели вы этого не заметили?

– Рюмочка сливянки найдется у меня в квартире. Может быть, вам от нее станет легче, – сказала лавочница.

Лицо у Дембы вдруг просияло.

– Да, пожалуйста. Принесите мне, голубушка, сливянки. Говорят, это лучшее средство от зубной боли.

Катерль, старшая девочка фрау Пюхель, играла в соседней жилой комнате со скакалкой. Она была толста и неуклюжа, и ей редко удавалось договорить стишок, в такт которого она прыгала через веревочку. Только что она начала слова:

Господин медведь

Прислал поглядеть,

Долго ли кофе будет кипеть…

– Кати, – сказала лавочница, – посиди-ка в лавке, пока я не вернусь. Не знаешь ли, куда я положила ключ?

– Он в ящике, – сказала Катерль и опять начала скакать.

Завтра в восемь

Милости просим.

К девяти часам

Я кофе подам…

Фрау Пюхель отперла кухонный шкаф. Но в то время как она наливала водку в рюмку, ее вдруг озарила чрезвычайно тревожная мысль. Покупатель так странно вел себя. Сначала он торопился, а потом его нельзя было выпроводить из лавки. Все высматривал и выспрашивал, как будто у него в голове неладно, а на самом-то деле, может быть, на кассу позарился. В кассе было четырнадцать крон, и коралловые бусы, и два кольца с бирюзовыми камешками, и сберегательная книжка Катерль, и два образка!

Со шкаликом сливянки в руке фрау Пюхель, бледная от страха, ворвалась в лавку.

– Так и есть! В лавке – никого! Исчез, прощелыга! Плакали наши денежки, четырнадцать крон!

Фрау Пюхель, задыхаясь, упада на стул и в ярости выдвинула ящик с деньгами.

Но в кассе все было в полном порядке. Вот чашечка с серебряными монетами, а рядом – оба кольца, коралловые бусы, сберегательная книжка и два образка.

Слава тебе, Господи! Все в целости. Только хлеб и колбасу стащил. Но зато сливянка уцелела. Это обстоятельство настроило ее примирительно. Конечно, ему нечем было заплатить за колбасу и хлеб! Что ж, она бы ему подарила их, попроси он об этом. Мы ведь люди, а не звери.

Фрау Пюхель после пережитого страха залпом выпила рюмочку сливянки. Затем вышла на улицу поглядеть, не видно ли беглеца. Но Станислав Демба успел скрыться.

Когда она вернулась, взгляд ее упал на несколько никелевых и медных монет, лежавших на прилавке. Три монеты по двадцать геллеров и два крейцера. Шестьдесят четыре геллера.

Станислав Демба добросовестно отсчитал деньги на прилавке, а затем сбежал с покупкой, как если бы украл ее.

Глава II

Надворный советник Клементи совершал свою ежедневную утреннюю прогулку по Лихтенштейнскому парку в обществе приятеля своего, профессора фон Труксы, и своей собаки Кира. Надворный советник Клементи, заведовавший древневосточным отделением художественно-исторического музея и временно руководивший этнографо-антропологическим отделением, несомненно знаком читателям и в особых рекомендациях не нуждается. Своим капитальным, изданным Академией наук трудом «О происхождении древнеассирийских собственных имен» он обеспечил за собой видное место в ученом мире, а его остроумные исследования «индийских кафельных рисунков и влияния их на орнаментику персидских ковров» сделали его имя популярным в широких кругах любителей искусства, художников и коллекционеров.

Профессор фон Трукса, действительный член Академии наук (по философско-историческому отделению) и преподаватель консульской академии, не столь известен. Среди его многочисленных трудов по языковедению первое место занимает превосходный калмыцко-немецкий словарь. Другие его произведения, как, например, исследование о скоплении полугласных «р» и «л» в кимрийских наречиях и его объемистое сочинение об этнографии и языке сомалийских племен, получили известность среди зарубежных специалистов.

Впрочем, научная деятельность этих двух почтенных особ не играет в этом рассказе сколько-нибудь значительной роли, и мы поэтому только вскользь упомянем, что профессор фон Трукса незадолго до этого вернулся из продолжительной ученой экспедиции в северную часть Башана и занят был сообща с надворным советником Клементи разработкой и опубликованием научных плодов этого путешествия, коими являлись многочисленные более или менее хорошо сохранившиеся памятники хетской и финикийской словесности.

Что же касается Кира, собаки надворного советника, то ее порода не поддается точному установлению. Однако мы не слишком далеко уклонимся от истины, если причислим ее к семейству шпицев. Она умела носить поноску, давать лапу и «просить»; шерсть у нее была белая в коричневых пятнах, а темперамент отважный.

Надворный советник Клементи передвигался медленно и к тому же имел привычку, разговаривая, часто останавливаться, охотнее всего на особенно оживленных улицах; сознавать себя препятствием для уличного движения, казалось, было ему приятно. Даже неудовольствие Кира, выражавшееся в порывистом дерганье за шнурок, было бессильно против этой слабости ученого, хотя обычно пес тиранил его и во всем навязывал ему свою волю, а при переходе через Фарфоровую улицу профессору Труксе нелегко было ограждать своего друга от опасностей, грозивших со стороны электрического трамвая.

В Лихтенштейнском парке было в это время – в десятом часу утра – довольно много народу. Девочки и мальчики с обручами и мячами бегали по усыпанной песком аллее, бонны и кормилицы, болтая, катили детские коляски, гимназисты с важным видом повторяли уроки. Оба ученых направились в уединенную часть парка, где их поджидала скамья, стоявшая в тени старых акаций и скрытая от взоров других гуляющих густым кустарником. Там они имели обыкновение каждое утро часок-другой посвящать просмотру своих рукописей и корректур, не привлекая чьего-либо внимания и, в свою очередь, не обращая внимания на шум и суету.

Сперва, однако, оба ученых мужа занялись разговором насчет области распространения гашиша. Профессор Трукса отстаивал взгляд, согласно которому употребление гашиша известно только на Востоке, чем вызвал энергичное возражение надворного советника.

– Вам, несомненно, известно, – сказал господин Клементи, – что в доисторических могилах Южной Франции найдены были маленькие глиняные трубки, содержавшие остатки Cannabis sativa L. Наши предки, наверное, курили коноплю, и она же была знакома древним грекам. Вспомните то место в «Одиссее», где говорится о напитке Непента, который «угашает печаль и память о всяком страданье». A gelotophyllis, «трава смеха» древних скифов, о которой рассказывает Плиний!

– Я предпочел бы все же не сходить с твердой научной почвы, – возразил профессор Трукса. – Вирт в Мюнхене идет ведь еще дальше вас, не подкрепляя, впрочем, своих теорий сколько-нибудь серьезными доказательствами. Он утверждает, будто великие массовые психозы в древнем мире, как флагеллантизм, так и поразительные эпидемии плясок, надлежит рассматривать как следствие неумеренного употребления гашиша или подобного ему наркотического средства.

– Я не могу, конечно, присоединиться к этим уклонам мысли профессора Вирта, за которым, впрочем, признаю в его области немаловажные заслуги. Я только утверждаю, что единичные случаи употребления гашиша, бесспорно, наблюдались в Европе постоянно, да и ныне, вероятно, могут быть наблюдаемы. Заметьте, единичные случаи! Я, например, помню одного неаполитанского портового рабочего… Какие, впрочем, симптомы можете вы указать, господин профессор?

– Я сразу узнаю курильщиков гашиша по их мгновенно меняющимся склонностям и настроениям и по их необычайно повышенной силе воображения. Один продавец лимонада в Алеппо, которого мне удалось наблюдать в состоянии опьянения, считал себя архангелом Гавриилом. Один арабский почтальон в Варане выдавал себя за кузнечика и до тех пор пытался слететь с городской стены, пока не поломал себе ноги. Иногда люди, обычно спокойные и миролюбивые, неожиданно совершают грубые насильственные действия. Я видел, как один ночной сторож в Дамаске без всякого повода нанес такой сильный удар в живот безобидному прохожему, что беднягу пришлось отнести в больницу.

– Но ведь наркотическое состояние выражается, вероятно, по-разному у различных рас, не правда ли? – спросил надворный советник.

– В этом отношении я даже пошел бы дальше. Если не говорить об отдельных неизбежно обнаруживающихся симптомах, то каждый индивид по-особому реагирует на действие гашиша.

В пылу спора ученые остановились. Было бы, однако, неправильно предположить, будто тема беседы их поглотила настолько, что они не видели ничего происходившего вокруг них в переполненном людьми парке. Резиновый мяч, который один мальчуган выбил из рук своего товарища, подкатился прямо к ногам надворного советника. Ученый поднял его, внимательно осмотрел и попытался засунуть в карман сюртука, очевидно полагая, что мяч только что выпал у него самого из рук. Профессор Трукса снисходительно улыбнулся и осторожно взял игрушку из рук своего друга, стараясь не нарушить ход мыслей надворного советника. Но сейчас же вслед за этим он сам забыл, каким образом сделался обладателем мяча, держал его беспомощно в руках и не знал, как с ним поступить. Несчастный собственник игрушки стоял в нескольких шагах от них и недоверчиво и в постоянной готовности к бегству наблюдал за дальнейшим развитием событий.

– А приходилось ли вам на самом себе испытать действие гашиша? – спросил надворный советник.

– Да, но только один раз. Передо мной мелькнуло несколько арабесок чувственного характера, и у меня сделались колики.

Относительно резинового мяча профессор Трукса пришел к определенному решению. Рукавом сюртука он тщательно отер его от глины и песка, сдунул с него несколько пылинок и затем осторожно положил на землю. Мальчуган тотчас же бросился на свою собственность и убежал с торжествующим ревом.

Оба ученых продолжали свой путь. Они дошли теперь до менее оживленной части парка. Аллея, перейдя в узкую, обсаженную густыми кустами дорожку, привела их к любимому местечку – к скамье, притаившейся под сенью и в листве двух акаций за группой из песчаника, которая изображает детей, играющих с косулей.

На скамье сидел Станислав Демба.

Он занят был завтраком. Сидел, наклонившись вперед, подпирая голову руками, и жевал. Часть хлеба и несколько ломтиков колбасы лежали рядом с ним на скамейке. Его светло-коричневое пальто служило ему теперь, по-видимому, своего рода салфеткой. Оно у него свисало с шеи, как театральный занавес, и скрывало за потоком своих складок его грудь, руки от плеч до кистей и ноги. Длинные пустые рукава трепал ветер.

Надворный советник и профессор занялись приготовлениями. Скамья была мокрая и не очень чистая. Профессор Трукса стал искать по своим карманам, чем бы ее прикрыть, и, не сразу найдя что-либо подходящее, решил, со свойственной этому ученому в малых и великих делах стремительностью, воспользоваться для этой цели теми листами рукописи и корректур, просмотру которых предполагалось посвятить это утро. Только присутствие духа, которое обнаружил надворный советник, в последний миг выхватив драгоценные документы из рук своего друга, предупредило непоправимое несчастье.

Кира привязали к спинке скамьи и за это освободили от намордника. Затем ученые мужи уселись.

Их приход был, казалось, тягостной помехой для Станислава Дембы. Он перестал есть, повернул голову и досадливо покусывал губы. На лице его выразилось разочарование, когда он увидел, что те не скоро собираются уйти. Он встал и уже готовился удалиться, когда взгляд его упал на хлеб с маслом. Некоторое время он стоял в нерешительности, а затем опять опустился на скамью.

Надворный советник Клементи и профессор Трукса, приведя в порядок и сложив листы рукописи, принялись делать заметки и обмениваться вполголоса замечаниями. Так прошло несколько минут, после чего их работа была прервана.

– Не будете ли вы добры подозвать к себе свою собаку? – сказал Демба, криво улыбаясь, профессору, сидевшему к нему ближе.

Профессор Трукса поднял голову. Кир только что проглотил два куска чайной колбасы Дембы.

– Она мне неприятна. Я терпеть не могу собак. Голос у Дембы дрожал от ярости.

– Господин надворный советник, посмотрите-ка, что натворила ваша собака! – в смущении воскликнул профессор.

– Бога ради, простите! – взмолился надворный советник, которому было чрезвычайно тягостно поведение его пса. – Я искренне прошу вас извинить меня. Кир, сюда!

Неизвестно, на каком языке объяснялся обычно надворный советник со своим псом. Быть может, в течение долголетней совместной жизни со своим господином Кир приобрел некоторые познания в арамейском и простонародно-арабском наречиях. По-немецки он, во всяком случае, не понимал ни слова. Он повторил свое нападение на колбасу, и попытка надворного советника оттянуть его за уши имела последствием только то, что Кир обозлился, заворчал и хотел куснуть руку своего господина.

Демба с боязливым отвращением следил за каждым движением собаки, но не шевельнул рукой, чтобы отогнать ее или защитить свою колбасу.

– Может быть, вы не откажетесь перенести ваши съестные припасы на другой конец скамьи? Туда собаке не достать, – попросил надворный советник.

– На другой конец?

Демба не видел оснований передвигать вещи на другой конец. Он не обязан. Да к тому же там солнце, а колбаса от солнечных лучей наверняка испортится; с этим, надо надеяться, всякий согласится.

Надворный советник с этим, конечно, согласился, хотя небо было облачно и солнце не проглядывало ничуть.

– Впрочем, – продолжал Демба, – колбасу и так уже есть нельзя. Она уже несвежа, ее можно спокойно отдать собаке. Хлеба она, вероятно, не жрет? От хлеба я бы, видите ли, не отказался. Это газенмайерский ржаной хлеб и отличное датское масло.

– Не уберете ли вы их все-таки отсюда? – попросил надворный советник.

Кир покончил с колбасой и, ни с кем не считаясь, набросился на тартинку. Станислав Демба несколько раз проглатывал слюну, пожирая глазами тартинку, но ничего не сделал для ее спасения.

– Однако! – прошипел он в ярости. – Ваша собака, по-видимому, совсем изголодалась. Ни кусочка не оставила, ни крошки.

– Но почему же вы не убрали хлеб? – спросил профессор Трукса.

– Хлеб, видите ли, зачерствел, а к маслу у меня в жаркую погоду просто отвращение. Я бы к ним все равно не притронулся.

Оба ученых снова взялись за работу. Но для Дембы, казалось, инцидент еще не был исчерпан.

– Вы, господа, недовольны, по-видимому, – спросил он вызывающе, – что я накормил вашу собаку своим бутербродом? Странно, что находятся люди, отказывающие собственной собаке в корме, даже когда он им не стоит ни гроша!

Профессор Трукса спросил своего друга, не считает ли он целесообразным подыскать другую скамью. Молодой человек, по-видимому, хочет вызвать ссору. Чтобы Демба не понял его слов, профессор Трукса воспользовался наречием северных туарегов, а именно – ради вящей безопасности – диалектом одного давно уже вымершего племени.

Станислав Демба, казалось, действительно вознамерился не дать ученым продолжать работу.

– Не находите ли вы странной мою мысль подарить свой завтрак чужой собаке? – обратился он раздраженно к профессору. – Подумаешь, как это важно: немного колбасы и хлеба! За шестьдесят четыре геллера их можно раздобыть в любой бакалейной лавке. Вы полагаете, может быть, что нужны особые трюки или уловки, чтобы раздобыть хлеба и колбасы?

– О, конечно же, нет, – учтиво сказал изумленный профессор. – И вы, сударь, вероятно, очень любите животных? – прибавил он.

– Но какая же ты славная собачечка! – воскликнул Станислав Демба в неожиданном приливе восторга. – Ты прелесть какой песик! Не отдадите ли вы мне собаку совсем? Нет? Жаль. Ей было бы у меня хорошо. Станислав Демба, разрешите представиться – Демба, кандидат философских наук… Такую собаку я давно уже ищу. И откуда у нее такая славная розовая мордочка? Ах ты моя собачонка! Да подойди же ты ко мне! Хочешь сахарку?

– Иди, Кир! – сказал надворный советник. – Подай господину лапу.

Кир бесхитростно подошел к Станиславу Дембе и поднял переднюю лапу.

Только этого, по-видимому, и ждал студент. Вместо сахара несчастному псу достался сильный пинок, и он с воем опрокинулся на спину.

Затем Станислав Демба вскочил и, не поклонившись, пустился бежать. Нижний край пальто, свисавший у него с рук, попал ему под ноги, и он споткнулся. Тихий металлический звон послышался вдруг, похожий на дребезжание связки ключей. Но Демба сохранил равновесие, подобрал пальто и скрылся за поворотом дорожки.

Профессор Трукса не сразу пришел в себя от ужаса.

– Какой грубый человек! – обратился он разочарованно к надворному советнику.

Тот хранил удивительное спокойствие.

– Профессор, – сказал он тихо, не обращая внимания на скулившего Кира, – вы это видели?

– Разумеется! Что за грубый человек!

– Больше вам ничего не бросилось в глаза? – таинственно прошептал надворный советник Клементи. – Я наблюдал за ним все время. Подумайте только: эта внезапная перемена настроений! Этот голод вначале, вдруг перешедший в отвращение ко всякой еде! Эта прорвавшаяся грубость, жестокость по отношению к безобидному животному, которое он за несколько мгновений до этого так любовно кормил. Профессор, вы ничего не замечаете?

– Вы думаете?.. – спросил профессор Трукса.

– Гашиш! – крикнул надворный советник. – Курильщик гашиша здесь, у нас, в Европе!

Профессор Трукса медленно поднялся и выпучил глаза на господина Клементи.

– Вы правы, пожалуй, господин надворный советник, – сказал он. – Как странно! Одурманенный гашишем! Первый, которого я вижу в Европе.

– Разумеется, я прав, – злорадствовал надворный советник.

– Меня поразило, как он носил пальто, – в раздумье промолвил профессор. – Как будто ему приходится скрывать под пальто нечто ценное от глаз толпы. Вы знаете, курильщики гашиша всегда воображают, что носят при себе какой-то таинственный клад.

– Пойдемте, профессор! – воскликнул надворный советник. – Живо! Мы еще догоним его, нам нельзя потерять его из виду!

Они в таком волнении побежали за студентом, что совсем забыли про Кира, привязанного к скамье и тщетно старавшегося лаем и визгом напомнить господину о своем существовании.

Когда оба ученых, запыхавшись, добежали до нижней части парка, курильщик гашиша давно уже исчез в толпе играющих детей.

Глава III

Фрейлейн знала хорошо, как ей идет новая кисейная блузка с двумя накрест пристегнутыми алыми лентами. Редко случалось ей оставаться одной, когда она сидела с книжкой в руках на скамейке парка, а мальчик и девочка, которых она водила гулять, играли с крохотным пожарным насосом или наполняли разные формочки песком. Вскоре к ней подсаживался какой-нибудь молодой человек, а то и двое (двое – это было ей обычно приятнее, потому что забавно было глядеть, как они служили друг другу препятствием), напускали на себя сначала полнейшее равнодушие, точно выбрали эту скамью совершенно случайно или только потому, что она стояла в таком тенистом уголке, обнаруживали преувеличенный интерес к чему угодно: к воробьям, голубям, прохожим или к носкам собственных ботинок, пока наконец не завязывали беседы; «У вас, должно быть, интересная книжка»; или: «Какие прелестные детки ваши питомцы, как зовут девочку?» А кто был посмелее: «Вы себе испортите свои красивые синие глазки, если будете все время читать».

К сколько-нибудь серьезным знакомствам такие вступления почти никогда не приводили, потому что молодые люди обычно уже при второй встрече выражали такие желания и притязания, которые выходили далеко за пределы того, о чем молодая девушка из хорошего дома, – не шутите, пожалуйста: отец фрейлейн был когда-то начальником почтовой конторы, а дядя ее матери еще и поныне состоял членом совета в департаменте Министерства торговли, – о чем молодая девушка из хорошего дома, пожалуй, может позволить при известных обстоятельствах говорить с собой, но лишь после продолжительного знакомства. А встречались и такие господа, беседу с которыми приходилось обрывать уже через две минуты: такие они позволяли себе вольности. Приходилось вскакивать: «Вилли! Гретль! Нам пора домой!» – и просто оставлять с носом нахала. Это случалось часто, хотя фрейлейн отнюдь не была недотрогой и даже находила некоторое удовольствие в осторожных разговорах на скользко-пикантные темы.

Особенно бывало ей приятно, когда такое бесцельное знакомство кончалось корреспонденцией в виде обмена почтовыми карточками. Почтовые карточки фрейлейн ужасно любила получать. Утренняя почта была для нее кульминационным моментом дня. Часто, и даже в большинстве случаев, карточки бывали подписаны ставшими ей совершенно безразличными, а то и забытыми именами. Последние отзвуки получасовой пустой болтовни. Но бывало так весело, когда хозяйка дома входила в комнату сердитая и на вопрос мужа, приходил ли уже почтальон, раздраженно отвечала: «Да, но для нас не было ничего, только две карточки для фрейлейн».

Сегодня подле фрейлейн сидела, вместо какого-нибудь молодого человека, одна пожилая дама, фрау Буреш, ежедневно гулявшая в парке со своими двумя детьми. Обе дамы были знакомы. Дети играли все вместе, вчетвером; фрау Буреш и фрейлейн обменивались замечаниями относительно погоды.

– Прояснилось все-таки, – сказала фрейлейн.

– Лучше бы уж шел дождь, а то не знаешь, чего ждать, – пессимистически заметила фрау Буреш и достала свое рукоделие из сумочки. – Когда я сегодня утром поглядела в окно, то готова была поклясться, что дождь будет лить весь день, – так было пасмурно. А теперь все тучи рассеялись. Это удивительно.

Тема была исчерпана. Фрейлейн перелистывала книжку. Фрау Буреш вязала.

– В Эсквото-парке, говорят, будут поставлены в этом году стулья вместо скамей, – сообщила фрейлейн, – четыре геллера с человека.

– Все становится дороже с каждым днем. Право, не жизнь, а каторга. Как вы думаете, сколько стоит кило самого простого топленого…

Она проглотила «весь килограмм самого простого топленого свиного сала» и умолкла. Молодой человек уселся между ней и фрейлейн. А когда к фрейлейн подсаживались молодые люди, то фрау Буреш не хотела мешать, Боже упаси. Тогда она тактично отодвигалась на другой конец скамьи и погружалась в свое рукоделие.

У Станислава Дембы светло-коричневое пальто было накинуто на плечи и спереди небрежно застегнуто. Пустые рукава дрябло свисали. Он опустился на скамью изнуренный, с видом человека, прошедшего долгий путь и радующегося возможности вкусить несколько минут отдыха.

Только немного погодя он как будто заметил, что его соседка – на редкость хорошенькая девица. Он переменил позу, посмотрел ей внимательно в лицо и, по-видимому, остался доволен. Потом его взгляд упал на книгу, которую она держала в руках.

От фрейлейн не ускользнуло впечатление, произведенное ею на соседа. Украдкой посмотрела и она на него, не поднимая глаз от книги. Он показался ей недурен. Правда, человеком изящным его никак нельзя было признать, и хорошо одетых молодых людей она, собственно говоря, предпочитала. Но этот юноша был словно иной породы, чем те, с которыми она знакомилась обычно. «Может быть, он принадлежит к богеме, – подумала она. – Такой у него вид. Глаза у него живые, и он производит впечатление энергичного и умного человека. В сущности, это тяжелое и нескладное тело даже нельзя себе представить в элегантном, хорошо сшитом костюме. Он одевается в соответствии со своим характером», – так решила фрейлейн. Правда, брюки сплошь забрызганы грязью, ему не мешало бы их почистить, прежде чем к ней подсесть. Но как бы то ни было, фрейлейн чувствовала, что нечто привлекает ее в этом молодом человеке. Она решила пойти навстречу его попыткам к сближению, в неминуемости которых была уверена.

Станислав Демба начал разговор не слишком оригинально: он спросил, какую книжку читает фрейлейн.

– Это Ибсен, не правда ли?

Фрейлейн прекрасно умела вздрагивать, когда с ней заговаривали, и обращать к вопрошающему испуганное, ошеломленное и немного негодующее лицо.

Станислав Демба сразу смутился.

– Я помешал вам? Я не хотел вам помешать.

– Ах нет, – сказала фрейлейн, опустила глаза и сделала вид, будто продолжает читать.

– Я хотел только спросить, не пьеса ли это Ибсена?

– Да. Это «Гедда Габлер».

Станислав Демба кивнул головой и не знал, что еще сказать.

Пауза. Фрейлейн глядела в книжку, но не читала. Она ждала. Но Демба молчал.

«Он немного неповоротливый», – подумала фрейлейн. И решила ему помочь.

– Вы знаете эту вещь? – спросила она и опустила книгу на колени в знак того, что чтение ее не слишком интересует.

– Да, конечно, знаю, – сказал Демба.

И замолчал.

Фрейлейн ничего другого не оставалось, как, перелистав книгу, продолжать чтение. Неужели он такой неловкий? Неужели не знает, как продолжить разговор? Уж не жалеет ли он, что затеял его? Может быть, ему не понравились две оспинки на ее левой щеке? Едва ли. Все находят как раз эти маленькие изъяны очаровательными и своеобразными. Нет. Это только беспомощность. И фрейлейн решила дать ему последний козырь в руки. Она уронила свой зонтик.

Каждый молодой человек, даже самый глупый и неуклюжий, в таком случае с быстротой молнии подхватывает зонтик и подает его даме с изящным поклоном и несколькими любезными словами. А дама любезно благодарит, и не успеешь оглянуться, как беседа уже завязалась.

Но на этот раз произошло нечто неслыханное, нечто небывалое в истории всех парков мира: Станислав Демба не поднял зонтика. Не вскочил и не подхватил его. Нет. Он не тронулся с места и предоставил фрейлейн самой нагнуться и взять зонтик.

Но фрейлейн, странным образом, не была обижена. Ничуть. Станислав Демба импонировал ей именно тем, что был в своем поведении так не похож на других. Он презирал банальные средства, которыми пользуются заурядные люди, чтобы произвести впечатление на женщину. Он не хотел казаться галантным, гнушаясь пустыми жестами дешевого рыцарства. Интерес фрейлейн к Дембе возрос. И, быть может, она бы даже заговорила с ним теперь – фрау Буреш вязала и не смотрела в их сторону, – если бы сам Демба вдруг не заговорил в эту минуту.

– Будь я вашим отцом, фрейлейн, – сказал он, – я запретил бы вам читать Ибсена.

– В самом деле? Почему же? Это – неподходящее чтение для молодых девушек?

– Не только для молодых девушек, но и для взрослых, – заявил Демба. – Он дает вам искаженную картину мира. Это северная Марлитт.

– Но это вам придется доказать. – Фрейлейн знала эту категорию молодых людей, которым ничего не стоило опрокинуть несколько авторитетов, лишь бы вызвать к себе интерес отважными литературными суждениями.

– Это было бы вам скучно. Скучно это и мне, – сказал Демба. – Мне пришлось бы вам предварительно объяснить, как мелки и как дешевы его символы, как все его люди одурманиваются пустыми звуками собственных слов. Но бросим это. Мне скучны литературные споры. Скажу еще только одно. Все его люди – бесполы.

– Вот как? Бесполы?

Фрейлейн мало читала Ибсена. Что поделаешь, так редко выдается спокойный часок и попадается хорошая книга. Кроме «Гедды Габлер» она знала еще только «Привидения». Но она умела обходиться со своим скромным багажом и производить впечатление особы весьма начитанной и превосходно знающей новую литературу.

– А Освальд? – спросила она. – Его вы тоже находите бесполым?

– Освальд? Тупой кандидат богословских наук! Не верьте его поцелую в соседней комнате! – Станислав Демба приготовился сострить: – Это обман: Регину целует в соседней комнате театральный плотник или, может быть, помощник режиссера, но не Освальд.

Фрейлейн рассмеялась.

– Впрочем, – продолжал Демба и подсел ближе к фрейлейн, – мы поцелуями обманываем природу. Это изобретенная женщинами уловка, которой они морочат мужчин.

– Однако вы нескромны. Вам, видно, сразу хочется всего, не правда ли? – спросила фрейлейн.

– Поцелуи, ласки, объятия, – проповедовал Станислав Демба, – существуют только для того, чтобы отвлекать нас от того единственного, в чем наш долг перед природой.

Фрейлейн начинала спрашивать себя, не лучше ли будет встать и прекратить разговор, становившийся немного опасным. Но ведь ее сосед высказывался в тоне чисто академическом, в смысле чисто теоретическом, а предмет беседы был ей, в сущности, приятен. Она покосилась в сторону фрау Буреш: та сидела и вязала и, наверное, не поняла ни слова, а дети играли в успокоительном отдалении. Но тут сам Демба изменил направление беседы.

– Я голоден, – сказал он.

– В самом деле?

– Да, представьте себе, я со вчерашнего дня ничего не ел.

– Так подзовите же вон ту торговку и купите себе кусок пирога.

– Это легко сказать, но это не так просто, – сказал Демба в раздумье. – Который теперь час, собственно говоря?

– На моих часах скоро три четверти десятого, – сказала фрейлейн.

– Господи, мне ведь нужно идти! – Демба вскочил.

– Правда? Как жаль! Одной тут сидеть так скучно.

– Я заболтался, – сказал Демба. – У меня много дел. Мне даже, в сущности, не следовало отдыхать. Но я смертельно устал, и у меня болели ноги. И кроме того… – Демба взвинтил себя до наибольшей любезности, на какую был способен, – я совсем не мог пройти мимо вас. Я должен был с вами познакомиться.

– В сущности, жаль, что мы не можем продолжать беседу.

Фрейлейн легко покачивала ступней, показывая тонкую щиколотку, переходившую в стройную ножку.

Станислав Демба беспомощно уставился на эту ножку и снова сел.

– Мне хотелось бы с вами еще раз повидаться, – сказал он.

– Я часто в это время гуляю с детьми. Впрочем, не всегда в этом парке.

– А где вы обычно бываете?

– Как когда. Это зависит от моей госпожи. Я гувернантка.

– В таком случае я сюда еще раз как-нибудь загляну.

– Если хотите положиться на волю случая. Но ведь вы можете мне написать, – сказала фрейлейн.

– Хорошо! Я вам напишу.

– Так запишите мой адрес: Алиса Лайтнер, квартира статского советника Адальберта Фюкселя, девятый округ, улица Марии-Терезии, 18.

– Это я и так запомню.

– Это невозможно. Такой длинный адрес нельзя запомнить. Повторите-ка его.

Станислав Демба помнил только Алису и тайного советника Фюкселя. Все остальное он забыл.

– Так запишите же адрес! – приказала фрейлейн.

– У меня нет ни карандаша, ни бумаги, – сказал Демба и раздраженно нахмурился.

Фрейлейн достала из сумочки карандаш и вырвала листок из записной книжки.

– Вот! Запишите!

– Я не могу, – сказал Станислав Демба.

– Не можете? – изумилась фрейлейн.

– Нет, я, к сожалению, неграмотен. Я не умею писать.

– Бросьте шутить!

– Это не шутка. Это известный статистический факт, что одна десятитысячная часть населения города Вены состоит из безграмотных. Среди этой одной десятитысячной нахожусь я.

– И вы хотите, чтобы я этому поверила?

– Разумеется, фрейлейн! Вы сегодня имеете честь… – Станислав Демба умолк. Ветер сорвал у него шляпу с головы и погнал ее через песчаную аллею в траву. Демба вскочил и сделал несколько шагов по направлению к шляпе. Вдруг он остановился, медленно повернулся и пошел обратно к своему месту.

– Там она лежит, – пробормотал он, – а я не могу ее поднять.

– Какой вы смешной! – рассмеялась фрейлейн. – Вы, может быть, боитесь сторожа?

– Если вы мне не поможете, она останется в траве.

– Но почему же?

Станислав Демба глубоко вздохнул.

– Потому что я калека, – сказал он беззвучным голосом. – Приходится сказать правду, у меня нет рук.

Фрейлейн посмотрела на него в ужасе и не проронила ни звука.

– Да, – продолжал Демба, – я потерял обе руки. – Фрейлейн безмолвно пошла за шляпой и вернулась.

– Наденьте ее мне на голову, пожалуйста. К несчастью, я не могу обходиться без посторонней помощи. Вот так, благодарю вас. Я был инженером, – продолжал Демба, снова садясь. – Демба, инженер мукомольной фабрики «Эврика». Простите, что не представился сразу. Вы знаете фабрику «Эврика»? Нет? Печение хлеба. Излюбленный ржаной хлеб Газенмайера. Вы никогда не слышали о нем?

– Нет, – прошептала фрейлейн и закрыла глаза.

Теперь ей многое стало понятно в поведении соседа. Она поняла, отчего он раньше не поднял ее зонтика, бедняга, и отчего отказывался записать адрес.

– Это со мною случилось на паровой мельнице. Я обеими руками попал в маховик. Как-то в пя… Нет, это даже не в пятницу случилось, а в самый обыкновенный четверг, двенадцатого октября.

Неистовый страх охватил вдруг фрейлейн: как бы ему не пришла в голову мысль показать ей свои изуродованные руки. Две короткие, кровоподтечные культяпки… Нет! Она не могла думать об этом. Мороз пробежал у нее по спине.

– Я должна теперь, к сожалению, уйти, – сказала она тихо и виновато. – Вилли! Гретль! Нам пора домой!

Она робким взглядом окинула соседа. Как жутко было видеть свисавшие пустые рукава! И его поношенный костюм, это старое пальто из дешевого сукна! Все, что ей казалось раньше оригинальностью, гордо выставленной напоказ, умышленной неряшливостью представителя богемы, предстало ей теперь тем, чем было в действительности: тщательно скрываемой нищетой.

И ведь он сам признался, что голоден.

– Вы все еще на фабрике? – спросила она.

– Где? На фабрике?.. Ах да. На фабрике «Эврика»?.. Нет. Кому нужен калека? – сказал Демба.

Да. Ее предположение оказалось правильным. Ему приходится туго… У фрейлейн было мало денег при себе. Она нашла в сумочке одну крону и монету в десять геллеров. Она их тайком положила на скамью подле Станислава Дембы.

Затем она встала. Было мгновение, когда ее потянуло подать руку несчастному. Но она вовремя поняла всю нелепость такого намерения.

Она кивнула головой Станиславу Дембе и попрощалась с фрау Буреш. Потом взяла за руки детей и удалилась.

При выходе из парка ей пришло на ум, что несчастный человек совсем не сможет взять ее деньги. Но она решила, что кто-нибудь поможет ему, какой-нибудь прохожий или же фрау Буреш.

Фрау Буреш, слышавшая весь разговор, хотя делала вид, будто занята только своим вязанием, была свидетельницей того, как обнаружил деньги Станислав Демба. Она наблюдала, как оторопь, отвращение и разочарование исказили его лицо, и с изумлением увидела, как из-под его пальто показались два пальца и с яростью сбросили деньги на землю.

Глава IV

В конторе фирмы «Оскар Клебиндер, модные материи для жилетов, оптовая продажа» работа в этот день ничуть не кипела. Владелец предприятия, правда, побывал в конторе утром, как делал это каждый день, ругнул немного служащих и, в частности, пригрозил увольнением с первого числа конторщику Нойгойзлю, опоздавшему на целых полчаса. Затем у него в кабинете произошло бурное объяснение с разъездным агентом Зерковичем. «За прогулки по Вене я не плачу! И не подумаю!» – раздавались оттуда его крики. Далее он продиктовал два письма фрейлейн Постельберг, не переставая кашлять, сморкаться и бранить поезда городской железной дороги за пыль и грязь. Но потом он ушел, сказав, что через час, вероятно, вернется; угроза эта не произвела, однако, впечатления ни на кого из подчиненных. Все знали, что он собирается с десятичасовым поездом уехать в Коттингбрун на скачки.

В такие дни служебные часы в фирме «Оскар Клебиндер, модные материи для жилетов, оптовая продажа» обычно протекали уютно и приятно. Ибо бухгалтер Браун, который должен был заменять отсутствующего патрона, мистер Броун, как его называли три конторские барышни, хотя он был родом из Мериш-Трюбау и не понимал ни слова по-английски, – мистер Броун никому не портил настроения. Сам он, правда, продолжал добросовестно работать за своей конторкой, суммировал столбцы цифр, заключал счета и открывал новые, но происходившим вокруг него не интересовался. Его сотрудники и сотрудницы могли проводить свой девятичасовой рабочий день, как им было угодно. Только когда беседа становилась чересчур громкой, он покачивал неодобрительно головой.

Беседа не была в этот день громкой. Стучала одна пишущая машинка. Это старалась фрейлейн Гартман, собиравшаяся на следующий день в отпуск; ей нужно было дописать залежавшиеся бумаги. Фрейлейн Шпрингер читала вслух газету, хронику спорта. Фрейлейн Постельберг поставила на стол два зеркала и доканчивала свою новую прическу. Господин Нойгойзль занят был истязанием своих карманных часов, которым ставил в вину свое опоздание. Практикант Иосиф, уйдя в мечты, исписывал лист канцелярской бумаги своим росчерком, а росчерк у него был такой размашистый, что он мог быть без всяких затруднений назначен директором Австро-Венгерского банка. Из помещения склада доносился жирный голос разъездного агента Зерковича, упрекавшего кого-то в том, что до сих пор не составлена коллекция образцов.

– Этель, она мне к лицу? – спросила фрейлейн Постельберг, только что окончив свою прическу.

– Покажи-ка! Замечательно, Клер! – сказала фрейлейн Шпрингер.

Клер и Этель – не совсем обычные имена для служащих в мануфактурной фирме на набережной Франца-Иосифа. Ни одна из обеих дам не могла бы обосновать свое право на столь звучное имя ссылкой на свидетельство о рождении, крещении или какой-либо другой документ. Но у фрейлейн Постельберг нельзя было оспаривать ее право именоваться Клер. Хотя волей рока она родилась на свет простой Кларой Постельберг в Вене II, все же мужской персонал всех предприятий, находившихся в деловых отношениях с фирмой «Оскар Клебиндер», считал, что в ней есть что-то «французское», что-то «чисто парижское» или – как еще точнее выражался разъездной агент Зеркович, известный знаток женщин, – «что-то такое». Она брала на дом из библиотеки номера «Chic Parisien», читала по дороге на службу и со службы французские романы и в прошлом году вызвала на одной вечеринке бурю аплодисментов исполнением французской шансонетки. Фрейлейн Шпрингер, венгерская корреспондентка, в свою очередь, выдавала себя за настоящую sporting girl с тех пор, как получила второй приз на состязаниях в плавании. Она распространяла страх и ужас энергичной своей манерой пожимать руки, чем истязала всех знакомых и друзей, и добилась посредством террора того, что в конторе ее имя Этелька было преобразовано в сокращенное и более звучное – Этель. Она особенно любила говорить об американском воспитании девушек и о положении женщины «по ту сторону океана» и умела прикрывать легкий венгерский акцент своей речи удачно вставленными «all right» и «nevermind».[1][2]

Соня Гартман действительно называлась Соня. Она встала, нахлобучила крышку на пишущую машинку и заперла ее.

– Так! Готово, – сказала она. – Целых двенадцать дней я не буду прикасаться к перу, разве только если вздумаю посылать вам открытые письма из Венеции.

Предстоявшее Соне Гартман путешествие уже два дня занимало служащих. Исход ее вчерашнего ходатайства перед патроном – он разрешил ей двенадцатидневный отпуск – ожидался ими с нетерпением и был подробно обсужден. В составлении маршрута принимала усердное и страстное участие вся контора, а по части необходимых закупок и прочих приготовлений явился сведущим консультантом многоопытный господин Зеркович, разъездной агент. Через какие-нибудь двадцать четыре часа поезд должен был умчать Соню Гартман в сказочные, далекие края с перрона Южного вокзала. А за три дня до этого никому и не снилось, какое счастье ей предстояло. Но третьего дня ее друг, Георг Вайнер, совершенно неожиданно получил от отца триста крон в награду за выдержанную репетицию. Девяносто крон было у нее у самой в сберегательной кассе, и она могла их внести в общую дорожную казну. А за четыреста без малого крон можно было обозреть изрядную часть света. Правда, круговой билет второго класса Вена – Триест – Венеция – Вена, уже вчера переходивший в конторе из рук в руки и вызвавший заслуженное восхищение, представлял собой довольно жиденькую тетрадку, содержавшую не очень-то внушительное количество листков. Но подобно тому как в официальных сообщениях о встречах государей или министров самые значительные обстоятельства содержатся не в тексте, а между строк, подлинные услады путешествия надлежало искать не на продырявленных листках кругового билета, а между ними. Уже в Земмеринге предполагалось на несколько часов остановиться и предпринять восхождение на Зонвендайн. Осмотру Лайбаха Грац был уже знаком Соне Гартман – и Адельсбергского грота решено было посвятить по двенадцати часов. Из Триеста предстояло совершить экскурсии в Пирано, Капо д’Истрия и Градо, а многодневное пребывание в Венеции прервать поездкой в Падую. Ибо Падуя, как заявил Георг Вайнер, не является таким всеобщим магнитом, как Венеция, лежит в стороне от потока слоняющихся по свету зевак и находится ближе к сердцу Италии. Кто был в Венеции, тот знает только бахрому Италии, а побывать в Падуе – значит познакомиться с Италией самой, – это подтвердил и господин Зеркович. Падуя поэтому тоже включена была в маршрут, хотя Соня предпочла бы, в сущности, подольше оставаться на Лидо. Из Падуи предполагалось послать Сониному шефу, господину Клебиндеру, ту телеграмму, из-за текста которой вчера чуть было не вспыхнула ссора между Соней и Георгом Вайнером. Соня стояла за категорический тон, исключающий всякую возможность возражения. Георг Вайнер внес проект дипломатический, и в итоге они сошлись на редакции: «Вследствие нездоровья возвращение задерживается, приеду пятницу». Это удлиняло отпуск на целых два дня и позволяло на обратном пути, если хватит денег, пешком пройти через романтический Энсталь.

Соня закурила папироску и откинулась на спинку стула, как если бы уже сидела в вагоне и неслась мимо Мюрццушлага, Санкт-Петера или Опцины.

– Будете ли вы мне все писать в Венецию? – спросила она, пуская дым клубами. – Венеция, posta grande. Вы тоже, мистер Броун?[3]

– Что же мне вам написать? – спросил мистер Броун, не отрываясь от своей книги.

– Что случилось нового в конторе.

– Что же может случиться нового? – отозвался бухгалтер и спрятал голову между двумя листами. – Что Коломан Штейнер в Грос-Кикинде предлагает шесть процентов, это вас, вероятно, мало заинтересует. Будьте довольны, что несколько дней не будете об этом слышать.

– Фрейлейн Постельберг уже позаботится о новостях, – вмешался в беседу господин Нойгойзль. – В этом месяце волосы у нее вишнево-красные, после первого числа очередь за цветом травянисто-зеленым, это я знаю из надежного источника.

– Вы этого у нас, вероятно, все равно не увидите, господин Нойгойзль, – отразила удар жертва нападения, неделикатно намекая на угрозу патрона. Так что вам должно быть безразлично.

– Деточки, перестаньте ссориться! – остановила ее Этелька Шпрингер. Скажи-ка лучше, Соня, что скажет Стани, когда услышит, что ты укатила с Георгом?

– Стани? – Соня пренебрежительно пожала плечами. – Пусть говорит, что хочет. С ним у меня все кончено.

– У тебя все эгоизм и расчет, – сказала фрейлейн Постельберг.

– Как можешь ты это говорить? – вскипела Соня. – Пожалуйста, не суйся в мои дела.

Она достала из сумочки фотографию своего друга и поставила ее перед бухгалтером.

– Это Георг Вайнер. Разве он не хорош собой, мистер Броун? Разве не хорош?

Мистер Броун как раз был занят сложением и не имел времени отвести взгляд от страницы.

– Как ангорский кот, – сказал он, однако, на всякий случай. – Семнадцать… двадцать шесть… тридцать два. Как шелковичный червь.

У него от многолетней деятельности в области шелковой промышленности составилось смутное представление о шелковичном черве как о каком-то особо красочном животном.

– Нет, серьезно, мистер Броун, – приставала Соня, – скажите, разве он не красив?

– Пятьдесят один… пятьдесят девять… шестьдесят четыре. Как олень с Карпат.

Соня огорченно повернулась к нему спиной и положила фотографию на свой столик.

– Мне жаль Стани, – сказала фрейлейн Постельберг. – Не знаю почему, но он не выходит у меня из головы. Послушайся меня, брось Венецию и скучного Вайнера и поезжай к своей тетке в Будвайс, как в прошлом году.

Соня скроила гримасу и решила, что не стоит отвечать.

– Как райская птица! – произнес, нагибаясь над своей конторкой, мистер Броун, машинально, во время складывания, подыскивая правильное сравнение для красоты Георга Вайнера.

– Тебе-то легко, конечно, – продолжала Клара Постельберг. – Ты уже завтра будешь бог весть где порхать, когда он придет сюда и устроит нам скандал. Наслушаемся мы тогда упреков от него. Так это было и на прошлой неделе, когда ты с Вайнером поехала в театр. Он пришел в исступление, когда не застал тебя. Вел себя совсем как дикарь – жаль, что тебя не было при этом, – ревел, как…

– …Как сибирский медведь, – дополнил мистер Броун, все еще находясь во власти зоологических представлений и не зная точно, о чем в данное мгновение идет речь.

– У него нет никаких оснований волноваться, – спокойно сказала Соня. Я уже ему не раз говорила, что между нами все кончено навсегда. Впрочем, вы можете ему в самом деле сказать, что я поехала к тетке в Будвайс.

Господин Нойгойзль отложил в сторону перочинный ножик, при помощи которого достиг важного усовершенствования в механизме своих часов.

– Если вы воображаете, – сказал он Соне, – что ваш отставной друг не вполне точно знает, что вы замышляете…

– Ну и пускай знает, – перебила его Соня. – Тем лучше. У меня нет причин играть с ним в прятки. Где вы его встретили?

– Вчера вечером он подсел ко мне в кафе «Систиния», – сказал господин Нойгойзль, щелкнув крышкой часов и положив их в жилетный карман. – Я собирался спокойно читать газету, но это мне не удалось. До девяти часов мне приходилось непрерывно внимать его любовным жалобам, а от девяти выслушивать его мстительные замыслы. Это меня очень интересовало, – иронически заключил господин Нойгойзль.

– Какой у него был вид? Очень взволнованный? – спросила с любопытством фрейлейн Постельберг.

– Сначала он очень волновался, но под конец у него возникла одна идея, и тогда он успокоился. Он что-то говорил о шестистах кронах, которые собирается раздобыть, и о том, что на эти деньги намерен поехать с фрейлейн Гартман в Париж или на Ривьеру.

На Соню Гартман эта новость не произвела впечатления, зато фрейлейн Постельберг при слове «Париж» пришла в экстаз.

– Соня! – воскликнула она восторженно, откинула голову назад и мечтательно подняла глаза к потолку. – Париж! Бульвары! Пер-Лашез! Монмартр!

– Одеколон! – передразнил ее, гримасничая, господин Нойгойзль. – Шапокляк! Voila tout![4]

Затем он встал и принялся что-то энергично нашептывать бухгалтеру.

Мистер Броун, казалось, не слышал его, продолжая неутомимо писать и считать. Только спустя несколько минут отложил он в сторону перо, взглянул на стенные часы и хлопнул себя рукой по лбу.

– Уже три четверти десятого? Может ли это быть? – спросил он. – Сколько у вас на часах, господин Нойгойзль? Неужели три четверти десятого? В таком случае меня уже четверть часа поджидает доверенный братьев Гольдштейн. Деловой разговор! Господин Нойгойзль, можете мне сопутствовать, чтобы научиться обхождению с клиентами. Если патрон случайно вернется, то вызовите меня из кафе «Систиния», фрейлейн Шпрингер: кельнер знает меня. Телефон один семьдесят восемь тридцать шесть.

– All right, мистер Броун, – сказала Этелька Шпрингер.

– Вам это почему-либо не нравится, фрейлейн Постельберг? – обратился мистер Броун к переписчице, обменявшейся с практикантом Иосифом немыми взглядами взаимного понимания.

– Что вы, помилуйте! – возразила Клара Постельберг. – Я ведь знаю: les affaires sont les affaires.[5]

– Бьюсь об заклад, – сказала она, когда мистер Броун ушел из конторы с господином Нойгойзлем, – что он пошел играть с Нойгойзлем в карамболь. Всякий раз, когда патрон на скачках, у Броуна деловые разговоры в кафе «Систиния», и всегда он берет с собой Нойгойзля.

– И хорошо делает, – сказала Этелька Шпрингер. Клара Постельберг подсела к Соне.

– Что ты имеешь против Стани?

– Ничего, – сказала Соня. – Решительно ничего. Просто я его разлюбила.

– Почему же? И с каких пор?

– С каких пор? В сущности, я его по-настоящему никогда не любила, разве что только в тот день, когда познакомилась с ним. Позже я его только боялась: он дик и невменяем. Когда я бывала с ним на людях, то мне всегда приходилось дрожать, как бы он с кем-нибудь не затеял ссоры.

– Но ведь он очень дельный малый, – сказала Клара Постельберг, – и понимает решительно все. Во всем он знает толк. Недавно он мне объяснил, отчего все фруктовщицы стоят всегда на крестьянском рынке, а цветочницы на Кертнерштрассе. Теперь я это забыла, но это было очень интересно. К тому же он ведь рослый и красивый человек, не такой, как Георг Вайнер, этот…

Она не договорила. Позвонил телефон. Она вскочила и побежала в кабинет главы фирмы, у которого телефон стоял на столе. Через несколько мгновений она вернулась.

– Соня, тебя зовут к телефону.

– Георг?

– Кажется, он.

Соня пошла к аппарату. Клара Постельберг взялась за газету. Она начала с последней страницы и стала читать объявления, сначала легкомысленные, старавшиеся прерывистыми зовами любви вскружить голову «той восхитительной барышне» в белом, розовом или голубом платье, затем солидные предложения более положительных господ с некоторым соответственным или даже с довольно значительным капиталом. Практикант Иосиф играл при помощи двух медных крейцеров в увлекательную азартную игру собственного изобретения. Этелька Шпрингер писала открытое письмо. Только шелест газеты и тиканье стенных часов нарушали тишину.

Вдруг фрейлейн Постельберг уронила газету.

– Этель, прислушайся-ка! Мне кажется, патрон вернулся!

Деревянная лестница, которая вела из склада в контору, скрипела под тяжелыми шагами. Две пишущие машины начали яростно стучать. Две головы склонились над вдвинутыми под валики листами бумаги. Нос практиканта беспокойно засновал между страницами наскоро раскрытой копировальной книги.

Но не господин Клебиндер, глава фирмы, взошел по лестнице, а Станислав Демба. В дверях он остановился и, прищурившись, обвел глазами комнату. Светло-коричневое пальто свободно висело у него на плечах. Спереди он стягивал его на груди руками.

– Соня здесь? – спросил он.

Он казался невыспавшимся и утомленным быстрой ходьбой и лестницей.

– Это вы, господин Демба? Здравствуйте! – воскликнула Клара Постельберг. – Соня в кабинете у патрона. Сейчас выйдет.

Она осторожно промолчала о том, что Соня говорит по телефону с Георгом Вайнером.

– Я подожду, – сказал Демба.

– Но в таком случае будьте любезны снять шляпу, Стани, – обратилась к нему Этелька Шпрингер. – У нас в комнате принято снимать шляпу.

Станислав Демба со шляпой на голове стоял посреди комнаты тяжело и неуклюже и с беспокойством смотрел на Этельку Шпрингер. По лбу у него катилась капля пота. Он ее не стер, а только нервно шевельнул мускулами лица, как будто хотел спугнуть докучливое насекомое. Шляпы он не снял.

– Видишь, Клер, вот как это делается, – сказала Этелька Шпрингер и быстрым движением сняла у него шляпу с головы.

Демба вздрогнул, но не воспротивился этому. Этелька Шпрингер пододвинула ему стул.

– Так. Теперь можете сесть. Соня сейчас придет.

Станислав Демба с ненавистью уставился на Этельку Шпрингер, а потом, с выражением совершенной беспомощности – на свою широкополую шляпу, которую Этелька повесила на крюк у стены. Наконец, пожав плечами, он опустился на стул.

– Мне вы, однако, могли бы подать руку. Я ведь вам ничего не сделала, – сказала Клара Постельберг.

Демба, казалось, только теперь заметил протянутую ему руку и вдруг сделался разговорчив.

– Какие у вас прелестные, маленькие ручки, фрейлейн Клара! Никогда в жизни не видел я таких аристократически благородных рук. Чего бы я не дал, чтобы поцеловать эту руку!

– Но пожалуйста! – поощрила его фрейлейн Постельберг, протянув ему и вторую руку.

– К сожалению, у вас на пальцах чернильные пятна. Это убивает всякую иллюзию, – сказал Демба.

– Вы сегодня несносны, господин Демба!

Клара Постельберг направилась, глубоко удрученная, к умывальнику, стоявшему между окном и копировальным прессом, и принялась тереть пальцы мылом.

– Туалетное мыло Хвойки! – сказал он вдруг. – Самое лучшее!

– Право же, вы сегодня несносны!

– Сегодня? Он всегда несносен, – заявила Этелька Шпрингер. – Не правда ли, Стани? Тем не менее вы можете пожать руку старой приятельнице. У меня на пальцах нет чернильных пятен.

Этелька Шпрингер и Станислав Демба были знакомы давно. Он был репетитором ее младшего брата, получая за уроки обед, и протащил его через четыре класса прогимназии. Этелька Шпрингер познакомила его с Соней. Но, несмотря на это, Этелька Шпрингер не удостоилась рукопожатия.

– Вам? – промолвил Демба и скривил губы. – Я боюсь вывиха.

– Вы невежа! – сказала Этелька Шпрингер. – Соня хорошо делает, что… – она приумолкла.

– Что делает Соня?

– Ничего!

– Что делает Соня? – крикнул Станислав Демба. Он вскочил со стула и был бледен как мел. – Что делает Соня?

– Не кричите так! Ничего, – ответила Этелька Шпрингер.

– Я желаю знать, что хотели вы сказать про Соню! – взревел Демба вне себя.

– Ничего я не хотела сказать. Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

Этелька повернулась к нему спиной.

С треском опустились кулаки Станислава Дембы на доску стола. Что-то задребезжало, как будто разбилось большое зеркальное стекло. Практикант, задремавший в углу, вскочил и протер себе глаза. Клара Постельберг и Этелька Шпрингер обернулись и увидели Дембу, тяжело дышавшего, прислонившегося к письменному столу. Он был, по-видимому, сам испуган своей неожиданной яростью. Руки его опять исчезли под светлым пальто.

– С ума вы сошли, Стани? – крикнула Этелька Шпрингер. – Вы разбили мою чернильницу!

Но чернильница стояла невредимой на столе. Только немного чернил разбрызгалось, образовав два островка на металлической плите письменного стола.

– Но ведь какую-то вещь вы разбили. Стакан или что-нибудь другое. Я слышала ясно, как зазвенели осколки! Этелька Шпрингер тщетно искала осколки на полу.

– Что делает Соня? – спросил Станислав Демба, на этот раз очень спокойно.

– Вот она. Спросите ее сами, – ответила Этелька и показала на Соню Гартман, которая в этот миг вошла в комнату, привлеченная шумом.

Приход Станислава Дембы не был для Сони неожиданностью. Раз он узнал о ее отъезде, – непонятно, кто мог ему это рассказать, – то нельзя было сомневаться, что он придет и попытается удержать Соню. Объяснение, которое предстояло ей теперь, было неотвратимо. Оно принадлежало к числу тех маленьких неприятностей, с которыми нужно было Соне разделаться, прежде чем отправиться в путешествие. Оно было связано с этим путешествием так же, как скучное укладывание вещей, как тягостный разговор с патроном, как уклонение от назойливых расспросов ее хозяев. Соня жила у чужих людей, которые брали с нее высокую плату за скудно обставленную комнату и более чем скромную еду и вдобавок считали себя вправе наблюдать за ее поведением.

Все эти неприятности были благополучно преодолены, и теперь нужно было еще только дать состояться этому последнему разговору со Станиславом Дембой.

Соня была к этому готова.

– Это ты? – спросила она и придала лицу выражение боязливого смущения. – Я ведь просила тебя не приходить ко мне в контору. Ты знаешь, патрон…

Тон досады в ее голосе произвел надлежащее действие. Станислав Демба растерялся и уже в начале объяснения оказался в положении обороняющегося.

– Прости, пожалуйста, что я помешал тебе здесь, – сказал он. – Но мне нужно с тобой поговорить.

– Неужели это необходимо? – спросила она, сделав самую равнодушную гримасу, на какую была способна.

– Да.

– Если это необходимо, то садись, пожалуйста. – Демба сел.

– Ну, я слушаю, – сказала Соня. Демба некоторое время молчал.

– Может быть, лучше было бы все же с глазу на глаз…

– Пойдем, Клер, – сказала Этелька Шпрингер. – Мы не будем мешать.

– Нет, нет, оставайтесь. Пожалуйста, оставайтесь. То, о чем господин Демба и я должны говорить друг с другом, может слышать всякий, – быстро сказала Соня.

Она радовалась возможности сделать обеих своих подруг свидетельницами поражения Дембы. Но Этелька Шпрингер не захотела остаться.

– Нет, – сказала она, – нам лучше оставить вас наедине. Пойдем, Клер!

– Enfin seuls, – не удержалась от замечания Клара Постельберг, когда вслед за Этелькой Шпрингер вышла из комнаты.[6]

Практикант остался в своем углу, возле копировального пресса. По-немецки он понимал только несколько слов – он только тремя неделями раньше приехал в Вену из своего чешского гнезда, – так что с его стороны не приходилось опасаться нескромности.

К тому же он заснул.

– Ну? – сказала Соня, когда они остались одни. Демба встал.

– Где была ты сегодня ночью?

– Какое тебе дело? – гневно набросилась на него Соня. – Впрочем, я была у своей тетки, она хворает и не хотела ночью оставаться одна.

– Где живет твоя тетка? На Лихтенштейнской улице, что ли?

Соня покраснела.

– Нет. На Мариахильф. Отчего ты упомянул Лихтенштейнскую?

– Она мне случайно пришла на ум. Впрочем, едва ли тетка твоя очень тяжело больна, иначе бы ты не собиралась в путешествие с Вайнером.

– Так вот о чем речь?

– Да, именно об этом.

– Прости, пожалуйста, что я забыла попросить у тебя позволения, – сказала насмешливо Соня.

– Ты не поедешь! – крикнул Демба.

– Нет, поеду! Завтра в девять утра.

– Я этого не желаю! – закричал в ярости Демба.

– А я желаю, – сказала Соня все так же спокойно.

– Надеюсь, ты понимаешь, что тогда между нами все будет кончено.

– А ты, надеюсь, понимаешь, что для меня все кончено между нами вот уже четверть года.

– Вот как? – сказал Демба. – Ладно! В таком случае все ясно. Только одно должен я тебе еще сказать: что ты мне поклялась никогда не любить никого, кроме меня.

Демба очень рассчитывал на это напоминание. Но Соня рассмеялась.

– В самом деле? – спросила она.

– Да, – ответил Демба. – Прошлой осенью. В тростниковой хижине. Мы после ужина пошли в парк, и тогда…

– Не обещала ли я тебе, кроме того, что никогда не буду голодна? Такое обещание мне было бы так же легко сдержать. Я, право же, не думала, что ты такой ребенок, Стани.

– Может быть, ты это отрицаешь?

– Нет, – сказала Соня. – Но тогда я была почти девочкой, с которой ты мог делать, что хотел. А теперь я мыслящий человек. Это очень просто. – Она пожала плечами. – Теперь все изменилось.

Демба, считавший, что напоминание о вечере в тростниковой хижине послужит ему верным средством переубедить Соню, пришел в замешательство. К ее возражению, что «теперь все изменилось», он не был подготовлен. Он взглянул раздраженно на часы и топнул ногой.

– Я думал, что могу тебя образумить в несколько минут. Если бы только я мог тебе объяснить, как для меня дороги сегодня каждые четверть часа! У меня так много дел, а мне приходится терять здесь время из-за твоего упрямства.

– Я тоже нахожу, что ты здесь совершенно напрасно теряешь время, – сказала Соня.

– Ничего не поделаешь, – сказал решительно Демба. – Я не уйду, пока наши отношения не будут приведены в ясность, хотя бы я из-за этого погиб. А мне кажется, – Демба еще раз взглянул на часы и совсем тихо простонал: – Что я из-за этого погибну.

Соня насторожилась. Имели ли какое-нибудь значение эти слова? Не хотел ли запугать ее Демба? Но чем? Ей бросилось в глаза, что Демба как будто прятал что-то под своим пальто. Какой он там последний козырь приберег?

– Ты не должна думать, – заговорил Демба, – что я хочу тебя удержать от путешествия. Но ты поедешь со мной. Сегодня днем я раздобуду деньги и приготовлю все необходимое, а завтра утром мы можем уехать.

– В самом деле? – глумилась Соня. – Ты чересчур любезен и мил.

– Вайнеру ты письменно откажешь. Я тебе продиктую письмо, – продолжал Демба невозмутимо.

– Перестань ты, наконец, нести вздор! Это мне надоело. Ты ведь и сам не веришь, что я стану под твою диктовку писать моим друзьям. Для твоего душевного состояния будет полезнее всего не видеться со мной несколько недель.

Дембе постепенно становилось ясно, что он не в состоянии победить холодное, рассудительное спокойствие Сони. Полчаса уже бился он над этим и не подвинулся вперед ни на шаг. Он понял, как бессилен против твердого решения Сони, не видел больше средств повлиять на нее и убедился, что игра проиграна.

Фотографическая карточка Георга Вайнера, все еще лежавшая на письменном столе, попалась ему на глаза. Вид счастливого соперника привел его в ярость, и он обрушился на Георга Вайнера:

– Это напыщенное ничтожество! Эта обезьяна! И в такого остолопа ты могла влюбиться!

Соня в первый раз повысила тон:

– Если ты начнешь оскорблять моих друзей, то я перестану с тобой разговаривать. Твое поведение только лишний раз доказывает, что мы не подходим друг другу.

– Ладно! – сказал Станислав Демба.

Дело его было все равно проиграно. Но на своем противнике он решил выместить злобу, хотя мог его уничтожить только in effigie.[7]

Он избрал странный обходной путь, чтобы завладеть портретом. Между краями пальто высунулся кончик пальца, приблизился к карточке, нацелился и сбросил ее со стола. Она упала на пол около печки. Демба мгновенно кинулся туда же и нагнулся над ней. Но Соня, желая защитить портрет Георга Вайнера от издевательств, была так же проворна, как Демба. Оба потянулись к фотографической карточке, и в этот миг Соня случайно прикоснулась к руке Станислава Дембы.

Она испустила слабый крик и отпрянула на два шага назад.

Она ощутила нечто твердое, холодное как лед, и на протяжении доли секунды взгляд ее улавливал какой-то поблескивавший, отливавший металлом инструмент.

Она поняла сразу. Это было ясно с первого мгновения: Станислав Демба прятал какое-то оружие под своим пальто. У нее не было времени разглядеть, был ли то револьвер, нож или кастет; она знала только, что жизнь ее находится в крайней опасности.

Она обсудила все в один миг. О бегстве нечего было и думать. Демба находился между ней и дверью. От практиканта помощи ждать не приходилось. Подними она тревогу – Демба мог бы осуществить свой преступный замысел немедленно. Она решила сделать вид, будто ничего не заметила, согласиться на все, что потребует от нее этот сумасшедший, избегать всего, что могло бы его привести в раздражение. Только так можно было спастись.

Она отгородилась от него письменным столом. Станислав Демба выпрямился. Портрет лежал разорванный на полу. Демба ногой отшвырнул его в угол. Потом повернулся к Соне. Руки с оружием опять были спрятаны под пальто.

Он не заметил, что Соня дрожала всем телом и что ей приходилось держаться обеими руками за письменный стол, чтобы не свалиться.

– Так, – сказал он. – А теперь я спрашиваю тебя в последний раз: остаешься ли ты при решении уехать завтра с Вайнером?

Вопрос был поставлен вполне риторически, ибо Станислав Демба никакого ответа не ждал: он отказался от надежды переубедить Соню.

Но Соня тихо сказала:

– Я еще не знаю.

Демба изумленно взглянул на нее. Это прозвучало совершенно серьезно, а не насмешливо, как все прежние реплики Сони. Он не старался доискаться причин такой перемены.

– Ты еще не решила?

– Я должна это еще обдумать.

У Сони в голове металась одна только мысль: выиграть время! Только бы выиграть время! У него было оружие в руках, он был вспыльчив, он стоял в каких-нибудь шести шагах от нее…

– О чем же тут долго думать, Соня? Ты его пошлешь к черту. Ты поедешь со мной. Скажи «да», Соня!

– Может быть, – робко прошептала Соня, – если… – Она запнулась. Что бы ей такое сказать, чтобы обуздать его и не разозлить?

– Если я достану деньги на дорогу, не правда ли?

Он подошел ближе. Она отшатнулась в испуге, но он этого не заметил. Он был очень доволен переменой в настроении Сони.

– До вечера я деньги раздобуду, – сказал он. – Я жду гонорара за бульварный роман, который перевел на польский язык. Кроме того, я могу получить аванс в нескольких домах, где давал уроки. К вечеру деньги будут.

Она не слушала того, что он говорил. Она не спускала с него глаз и думала только о смертоносном оружии под его пальто. Двумя минутами раньше она бы еще не могла описать это оружие. Теперь же она была убеждена, что ясно видела револьвер, который рисовал ей страх: браунинг, похожий на большой ключ от ворот и глядевший на нее в жажде убийства своим темным дулом.

– К вечеру я деньги соберу, – повторил Демба. Он взглянул на часы. – Уже половина одиннадцатого! Черт побери, я потерял много времени. Мне придется спешить.

«Теперь он уйдет, – думала Соня. – Хоть бы он ушел поскорее!..»

– Так обещай же мне теперь, что ты завтра со мной уедешь, – настаивал Демба.

– Да, – пролепетала Соня, – при условии, что у меня будут деньги.

– Разумеется, – перебил ее Демба. – От путешествия тебе не придется отказаться. Если я вечером не положу тебе денег на стол, можешь ехать с Вайнером.

Он направился к двери, но опять остановился и кивнул ей головой:

– Я знал, что мы скоро придем к согласию, если разумно обсудим положение вещей. Вечером я еще зайду к тебе в контору. А теперь до свиданья. Мне нужно идти. Мне нельзя терять времени.

Он окинул взглядом комнату, словно выискивая что-то. Прикусил губу, пожал плечами и пошел к выходу. По дороге он в неожиданном порыве ярости отшвырнул в сторону стул, загородивший ему путь. Сейчас же после этого он загромыхал вниз по лестнице.

Когда Клара Постельберг и Этелька Шпрингер вернулись в комнату, Соня всхлипывала, закрыв лицо руками.

– Что случилось? – воскликнула Клара.

– Он хотел меня застрелить. Из револьвера. – Этелька Шпрингер покачала недоверчиво головой.

– Вздор! – сказала она. – Я слишком хорошо знаю Стани. Револьвер был, наверное, не заряжен, и ты дала себя напрасно запугать.

– Нет, – уверяла Соня. – Он мне совсем его не показал, все время прятал его под пальто. Я его случайно заметила.

Она опять расплакалась.

– Зачем вы меня оставили с ним наедине? Просила же я вас остаться! Никогда еще не находилась я в такой опасности.

Она все еще дрожала всем телом.

Этелька Шпрингер задумалась.

– Он человек буйный, это верно, – сказала она. – И очень вспыльчивый. Но… – она приумолкла. – Во всяком случае ты должна сообщить об этом Вайнеру.

– Он только вечером вернется в Вену. Он телефонировал мне, что едет к своим родителям в Медлинг.

– Револьвер мы должны отнять у Стани. Если он его не отдаст добровольно, то нужно применить силу, – сказала Этелька Шпрингер. – Где же он теперь?

– Не знаю. Он ушел.

– Да нет же! Вот его шляпа висит. В самом деле! – Широкополая фетровая шляпа все еще висела на крюке вешалки.

Демба помчался без шляпы искать денег.

Глава V

Оскар Микш потянулся, зевнул, протер глаза и присел на постели. Который час – он не знал, но, очевидно, было еще не поздно. По-видимому, он спал недолго. Проснулся он не потому, что выспался. Его разбудил шум, похожий на стук тарелок, ножей и вилок.

Он вспомнил, что на столе остался его недоконченный завтрак, недопитая чашка чаю и ломоть хлеба с вареньем, и принялся бранить про себя, но довольно сильно, свою хозяйку, фрау Помайзль, которая опять вздумала убирать со стола, когда он еще не встал с постели, да еще зря шуметь при этом.

Когда глаза его освоились с полумраком, – он закрывал обычно ставни на окнах, прежде чем утром лечь в постель, чтобы дневной свет ему не мешал, то он убедился, что был очень несправедлив к почтенной матроне. Не на ее совести был нарушенный сон Микша, а на совести обычно столь тихого сожителя, Станислава Дембы.

Демба сидел, наклонившись над столом, и Микш неясно видел комические и торжественные жесты, с какими Демба поглощал бутерброд с вареньем. Он подносил его обеими руками ко рту, как бы священнодействуя. И каждый раз, как опускал руки, тарелка по какой-то загадочной причине дребезжала. От этого-то шума и проснулся Микш.

На стуле возле двери сидела еще другая фигура, оказавшаяся при более пристальном рассмотрении светло-коричневым пальто Дембы, увеличенным его собственной тенью.

Микш удивился, что видит Дембу в этот час. Обыкновенно они не встречались целыми днями. Он был железнодорожником и возвращался со службы только в девятом часу утра; к этому времени Демба почти всегда уже уходил из дому; в дневные часы показывался лишь изредка, да и по вечерам его в большинстве случаев не было дома, когда Микш опять отправлялся на службу. Они снимали сообща эту комнату чуть ли не полгода уже, а говорили друг с другом за это время едва больше десяти раз. Когда им нужно было сообщить друг другу что-нибудь важное, они оставляли один другому записки. В дела Дембы Микш был в достаточной степени посвящен. Он знал точно, когда у Дембы бывали денежные затруднения, экзамены, зубная боль, любовные похождения или трудности с гардеробом, потому что у студента была привычка разбрасывать свои письма, книги и записные тетради, а склонность фрау Помайзль рассказывать одному про другого восполняла эти сведения. От времени до времени они посредством записок просили друг друга о помощи и занимали один у другого старые фрачные брюки, чистый воротник или деньги на сумму не свыше пяти крон.

– С добрым утром! Желаю аппетита! – окликнул студента Оскар Микш.

Станислав Демба встрепенулся и уставился глазами на постель. Он только теперь заметил, по-видимому, что Микш проснулся. Тарелка опять задребезжала, и сейчас же после этого Демба скрылся за столом так быстро, словно провалился.

– Что с вами, Демба? У вас упало что-нибудь на пол? Что вы ищете? Подождите, я открою ставни.

Микш вскочил с постели и подошел к окну, чтобы открыть ставни. Когда робкий солнечный луч заглянул в комнату, Демба вдруг зарычал, словно свет уколол его, как нож:

– Что вам в голову взбрело, черт побери? Пусть остаются закрытыми ставни! Я не переношу света, у меня глаза болят.

– Глаза болят?

Микш мгновенно прихлопнул ставни, и в комнате стало совершенно темно.

– Адская глазная боль! Нужно мне будет обратиться наконец к окулисту.

Станислав Демба опять вынырнул из-за стола и нацелился ножом в каравай хлеба, лежащий на столе.

– Дьявольщина, не выходит! – ругнулся он. – Отрежьте-ка мне кусок хлеба, Микш.

– Так, разумеется, ничего не выйдет, – сказал Микш. – Хлеб нужно взять в одну руку, а нож в другую.

– Убирайтесь вы к черту! – заревел Демба в припадке совершенно необъяснимой ярости. – Не давайте мне уроков и отрежьте мне лучше краюху.

– Вы просто ленитесь, – промолвил спокойно Микш и потянулся через стол за хлебом и ножом. – Вы не прочь воспользоваться чужими услугами. Вот, получайте ломоть, а намазать вам его придется самому.

Демба принялся есть и опять подносил хлеб ко рту обеими руками – в темной комнате это имело такой вид, как будто атлет с трудом поднимает в обеих руках трехпудовую гирю.

Спать уже было нельзя. Микш нащупал в темноте свои брюки и туфли и начал одеваться.

– Собственно говоря, я съедаю ваш завтрак, – сказал Демба.

– Нет, нет! Я совершенно сыт.

– А я голоден. Я от голода чуть с ума не сошел. Со вчерашнего дня я ничего не ел, а сегодня утром у меня стащила завтрак одна собака.

– Кто? Собака?

– Да, безобразный пинчер в бурых пятнах. А мне пришлось на это спокойно смотреть.

– Почему пришлось?

– У меня случайно были заняты руки в это время. Впрочем, какое вам до этого дело? Попадаешь иногда в положение, когда нельзя управлять своими руками. Но я вам, кажется, не дал спать?

– Я не устал. Я могу еще после обеда поспать немного. К тому же мы так редко видимся… Каким образом вы сегодня дома? Нет лекций? Нет уроков?

– Я вернулся, чтобы взять на время какое-нибудь пальто у фрау Помайзль. У меня пальто порвалось. А у нее хранится гардероб ее сына, взятого в солдаты.

– У вас порвалось пальто?

– Да. Продырявилось. Собака вцепилась в него зубами.

– Возьмите мое. Мне его до вечера не нужно. А днем фрау Помайзль починит ваше.

– Нет, спасибо. Ваше на меня слишком коротко.

– Да ведь мы с вами одного роста.

– Нет. Не беспокойтесь. Я возьму накидку, которую оставил здесь сын фрау Помайзль.

– Как хотите. Что у вас нового?

– Нового? Ничего. Соня хочет уехать в Венецию с Георгом Вайнером.

– С Вайнером? Это кто такой?

– Идиот. Герой тенниса. Человек, который умеет говорить только о своих пиджаках.

– Ну и бог с ним!

– Бросьте говорить вздор! Разве вы дали бы себя обокрасть? – гневно воскликнул Демба.

– Кто же вас обкрадывает?

– По-вашему, это не кража, когда у меня кто-нибудь отнимет Соню?

– Нет. Она свободна. С вами не связана. Она может делать, что хочет.

– Вот как? Вы служите на железной дороге. И у вас есть покровитель в министерстве. Допустим, что кто-нибудь отнимет у вас внимание начальника отделения в министерстве, который ведь тоже «свободен», и лишит вас должности. Вы бы это позволили? Какого-нибудь несчастного, стянувшего кусок хлеба, сажают под замок, а на этих грабителей любви нет управы?

– Разве вы хотели жениться на этой барышне?

– Нет.

– Вот видите! Через несколько недель вы бы ее бросили все равно. Значит, потеря не так уж велика.

– Через несколько недель? Может быть. Но сегодня я еще не покончил с этим.

– То есть как это – не покончил? Несколько дней или недель не могут же иметь значения.

– Но ведь это еще не кончено, неужели вы не понимаете? Как мне вам объяснить?.. Слушайте: вы едите артишок. Или грушу. Откладываете последний кусочек в сторону куда-нибудь, ищите его и уже не находите. Тогда вас целый день будет тянуть к этому кусочку. Можете есть какие угодно другие вещи, во сто раз вкуснее, – маленького кусочка груши вам будет всегда недоставать. Весь день вы бессознательно будете ощущать на небе и на языке томление по этой груше только потому, что не съели последнего кусочка.

– Так что же?

– Так же обстоит у меня дело с Соней Гартман. Быть может, я бы ее забыл через несколько недель. Есть другие, гораздо более ценные люди, чем Соня Гартман. Но так как она вчера со мной порвала, то я не могу сегодня жить без нее. Последний кусок… Вы этого не понимаете? Микш, вы должны раздобыть мне денег.

– Шесть крон можете получить сейчас же.

– Шесть крон? Мне нужно двести.

– Двести? Господи милостивый, вы у меня просите двести крон? – Микш расхохотался во все горло. – На что вам деньги, Демба?

– Я хочу поехать с Соней в Венецию.

– Так я и знал. Вы думаете, все дело в деньгах? А если барышня полюбила другого?

– Если я достану денег, она поедет со мной.

– Вы в это серьезно верите?

– Ни во что я не верю. Я это знаю, – сказал Демба. – Я был у нее полчаса тому назад, и она мне это обещала. Я ее уговорил. Нужно только быть немного дипломатом и сердцеведом, тогда все удается. У нее всегда было непреодолимое стремление увидеть свет. Она должна совершить это путешествие, а кто ей поможет в этом – это для нее вопрос второстепенный. Если я до вечера деньги раздобуду, Вайнер будет оставлен.

– Сердцеведение ваше никогда вас не выручало, милый Демба, – сказал скептически Микш. Станислав Демба не слушал его.

– И сегодня утром я чуть было не добыл эти двести крон. Если бы я только улучил мгновение! Но я слишком долго ждал, и теперь это мне значительно труднее. Я готов был бы надавать себе пощечин, если бы…

– Если бы что?

– Если бы мог. Это теперь тоже не так легко. – Демба коротко рассмеялся. – Довольно об этом. Значит, у вас нет для меня денег. В таком случае я должен поискать их где-нибудь в другом месте. Будьте здоровы!.. Ах да, накидка… Фрау Помайзль!

В соседней комнате послышались скользящие шаги. Хозяйка просунула голову в дверь.

– Вы меня звали, господин Микш? Батюшки, как же у вас темно сегодня! Собственных рук не видно.

– Фрау Помайзль, можете вы мне дать на сегодняшний день ту накидку, которую носил раньше ваш сын? Я продырявил себе пальто.

– Накидку Антона? Пожалуйста. Но только она слишком плоха для вас, господин Микш. Мой Антон в последнее время, до своей военной службы, не хотел уже выходить на улицу в этой накидке. Подождите-ка, я ее сейчас вам найду.

Фрау Помайзль исчезла в смежной комнате и через несколько минут вернулась с накидкой.

– Вот она, господин Микш. Немножко нафталином пахнет.

– Это ничего. Давайте ее сюда, – сказал Демба. – Практичная вещь такая накидка. Ее просто набрасываешь на плечи, застегиваешь спереди и не бьешься над просовыванием рук в эти проклятые футляры, которые выдумал черт…

– В какие футляры?

– В рукава. Я не переношу рукавов. Откройте ставни, Микш.

– Вам уже не больно?

– Больно? Где больно?

– Глазам не больно?

– Нет, черт побери! Не задерживайте меня своими вопросами и откройте ставни.

Яркий свет залил комнату.

Демба подошел к зеркалу платяного шкафа, являвшемуся украшением бедно обставленной комнаты. Погляделся в него и кивнул головой. По-видимому, он одобрил накидку.

– Батюшки, это вы, господин Демба! – воскликнула фрау Помайзль, только теперь узнав его. – А я и не знала, что вы дома. Я думала – вы ушли. Только что вас искал почтальон с деньгами.

– С деньгами? И он ушел? Вы ему дали уйти? – закричал Демба.

– Нет. Он пошел на четвертый этаж. Сейчас должен сойти вниз.

– Это хорошо. Я выйду на улицу и буду его караулить. – Станислав Демба повернулся к Микшу и рассмеялся. – Господин Вайнер отстранен. Это гонорар от издателя макулатуры, для которого я перевел роман на польский язык. Бульварный роман для служанок в четырехстах выпусках по двадцать геллеров, в каждом выпуске – убийство с целью грабежа, или поджог, или казнь, или подброшенный ребенок – на любой вкус. Мне, в сущности, должно быть стыдно, но вы знаете, Микш: non dolet. И он даже не затягивает платежей. Эти дикари все-таки самые лучшие люди.[8]

– И как раз сегодня деньги пришли. Ну и везет же вам, Демба!

– Везет?.. Наоборот, проклятое невезение! Отчего деньги вчера не пришли? Господи Боже, если бы они пришли вчера!

– Что ж бы тогда было?

– То, что сегодня мне предстоял бы, может быть, спокойный день, больше ничего! – сказал Демба и потупился. Потом вдруг встрепенулся: – Теперь мне надо идти, а не то еще прозеваю, чего доброго, почтальона.

Через несколько минут Демба вернулся. Ни слова не говоря, он поднял крышку платяного сундука и зарылся в старые брюки, жилеты и пиджаки. Когда он вынырнул оттуда, на голове у него торчала престарелая, отливавшая жиром шляпа с отвислыми полями, с обтрепанными краями, чудовищный Мафусаил в племени шляп, несколько лет тому назад отправленный Микшем на заслуженный покой.

– Господи помилуй! Не собираетесь же вы показаться на люди в этой шляпе? – воскликнул Микш.

– У меня нет другой.

– Где же ваша?

– Я ее где-то забыл.

– Можно ли быть таким рассеянным?

– Я не был рассеянным. Мне пришлось ее бросить.

– Пришлось? Почему же?

Демба начал терять терпение.

– Не спрашивайте слишком много. Вы этого не можете себе представить? Вы меня когда-нибудь выведете из себя своей проклятой скудостью воображения. Все вам нужно объяснить. Ну так вот: погода ветреная, моя шляпа летит на рельсы трамвая, я бегу за ней, в это время проходит вагон… Иногда рекомендуется не протягивать рук вперед, чтобы не попасть под колеса, Микш!

– Вам нужно сейчас же купить себе новую шляпу, Демба. Теперь ведь у вас есть деньги.

– Нет, – сказал Демба, – у меня нет денег.

– Почтальон не пришел?

– О да, пришел!

– Может быть, деньги были вовсе не вам адресованы?

– Мне. Они были моими. Но…

У Станислава Дембы сделался припадок бешенства. Он опрокинул в неистовстве плюшевое кресло фрау Помайзль и стал искать, поводя глазами, что бы можно было в комнате разнести вдребезги. Шитый шелком экран перед камином с изображением св. Женевьевы имел несчастье приковать к себе внимание Дембы. От пинка он, кряхтя, свалился на пол и погиб мученической смертью. Это, по-видимому, успокоило господина Дембу настолько, что он мог продолжать свой рассказ.

– Он не хотел выдать мне деньги, – бушевал он. – Только под расписку! Он хотел заставить меня взять в руку его грязный чернильный карандаш, прикоснуться к его липкой книжке и расписаться в какой-то засаленной графе. Иначе он не может отдать мне деньги. Мои деньги, слышите ли вы, Микш? Мои деньги!

– Так что же?

– Я не допускаю над собой никакого принуждения, – сказал Демба. – Я не расписался.

Глава VI

– Четырежды тринадцать пятьдесят шесть!.. Нет, барышня, четырежды тринадцать пятьдесят шесть. Пятьдесят шесть, барышня! Пятьдесят шесть! Семью восемь… Да… Алло, кто говорит?.. Будьте любезны попросить к телефону фрейлейн Прокоп. Прокоп. Стеффи Прокоп. Да. Я подожду у аппарата… Стеффи? Ты? Наконец-то! Слава богу! Четверть часа я не мог добиться соединения. Говорит Станислав Демба… Да… Здравствуй. Слушай, Стеффи, мне нужно с тобой говорить. Если можно, сейчас. Нельзя? Господи, только в двенадцать? Неужели нельзя сейчас? Может быть, тебя отпустит начальник… Нет? О, боже, все точно сговорилось против меня сегодня. Ну, пусть в двенадцать, так и быть. Будем ли мы тогда, по крайней мере, одни? Никто не помешает? Ладно. Я приду… Этого я не могу тебе сказать по телефону… Да, разумеется, расскажу, для того ведь я и приду к тебе… Нет, по телефону никак нельзя. За дверью кто-то стоит и слышит каждое слово и уже теряет терпение, оттого что ему так долго приходится ждать. Я вешаю трубку. Значит, в двенадцать… В начале первого?.. Хорошо… Хорошо. До свидания, Стеффи!

Станислав Демба вышел на улицу и пропустил в телефонную будку маленького толстого господина, который глядел на него с яростью и бормотал невнятные ругательства. Не прошел он и нескольких шагов, как его окликнули с противоположного тротуара.

– Здравствуйте, Демба! Куда идете? Подождите, я пройду немного с вами.

Демба остановился. Вилли Эйснер перешел улицу. Демба кивнул ему небрежно головой.

– Что с вами? Разве вы больше не служите в банке? Как это вы разгуливаете по улицам в служебное время?

Вилли Эйснер затянулся дымом из папироски и выпустил его в пространство.

– Служу, – сказал он. – Вы думаете, банк позволил бы мне гулять? Но я иду с биржи, у меня там было дело.

Вилли Эйснер любил прихвастнуть. Он был мелким служащим Центрального банка и работал в инспекторском отделе. К биржевым операциям банка он не имел никакого отношения. Ему просто было поручено проводить одного артельщика, при котором были крупные деньги, а исполнив поручение, он не мог преодолеть соблазна пройтись немного по Рингштрассе, с лайковыми перчатками в правой руке и тросточкой в левой. Вилли Эйснер чувствовал себя не на месте в своей конторе. Он завидовал всем, кто имел свободную профессию и не был связан определенными служебными часами: адвокатам, художникам, торговым агентам. Идеалом существования рисовалась ему жизнь человека, который утром спокойно читает свою корреспонденцию, потом идет в кафе и, развалившись в удобном кресле, с папироской в зубах перед рюмкой ликера на мраморном столике, наблюдает уличную сутолоку; который днем прогуливается по Грабену сколько душе угодно, встречается со знакомыми, обменивается с друзьями, делая скучающее лицо, замечаниями насчет элегантных дам, потом не спеша обедает и наконец за своим письменным столом занимается кое-какими важными делами. Сам же Вилли Эйснер был принужден с восьми до половины первого и с двух до половины шестого в комнате, общей с восемью сослуживцами, неустанно сравнивать счета и цифры и против проверенных мест ставить карандашом птички.

Он говорил медленно, изысканными оборотами, вводил паузы между отдельными словами, чтобы придавать им надлежащую внушительность, и был уверен, что все слушают его внимательно, когда он считал уместным высказаться по какому-нибудь поводу.

– Мне пришлось отказаться от своей квартиры. Квартира у меня очень уютная, но мне стало в ней немного тесно; мне нужно место для моей библиотеки.

– Простите, – сказал Демба, – не можете ли вы идти немного скорее? У меня мало времени.

– Мне жаль квартиры, – сказал Эйснер и пустился вперед рысцой. – У меня связаны с ней приятные воспоминания. Там посещало меня много хорошеньких девчонок. Прелесть каких хорошеньких…

– Я иду теперь на Колингассе, – перебил его Станислав Демба, – это вам, верно, не по пути?

– На Колингассе? В таком случае я могу пройти с вами, к сожалению, только небольшое расстояние. Слишком у меня много дел в банке. Право, я тону в делах. Надо вам сказать, что я и распоряжаюсь, и представительствую, и веду переговоры, и заключаю сделки – всё!

– Вот как! – сказал рассеянно Станислав Демба.

– Вчера меня спрашивает барон Райфлинген… Вы знаете Райфлингена? Я с ним обедаю иногда в кафе «Империаль»… Так вот, вчера он спрашивает меня: «Какого вы, скажите, мнения насчет Глайсбахского синдиката? Как стоят эти акции?» А я отвечаю ему: «Милый барон, вы знаете – коммерческая тайна! У меня, к сожалению, связаны руки, но…»

Станислав Демба остановился, наморщил лоб и взглянул на своего спутника:

– Что вы сказали? Связаны руки?

– Да. Потому что, видите ли…

– Вот как! У вас руки связаны? Это, должно быть, неприятно?

– В каком смысле?

– Это должно быть неприятно, – повторил Демба с лукавым выражением лица. – Связанные руки! Я представляю себе, что пальцы вспухают от застоя крови. Ощущение, должно быть, такое, словно они вот-вот лопнут. Кроме того, боль, которая передается даже в плечо…

– Что вы говорите? Не понимаю.

– Я рисую себе, как должны вы себя чувствовать, когда расхаживаете со связанными руками.

– Но я ведь хотел только сказать: со связанными руками, поскольку интересы банка…

– Довольно! – крикнул Демба. – Зачем говорите вы о вещах, о которых ничего не знаете, которых не понимаете и не чувствуете? Слова, которые вы произносите, рождаются мертвыми на свет и не успеют слететь у вас с языка, как уже отдают запахом тления.

– Что это вы так расшумелись? Да еще посреди улицы! Я ведь ему, в конце концов, дал справку. Я сказал ему: «Знаете ли, барон, я не хочу вас удерживать, я сам их купил, но это был прыжок в неизвестное. Если я…»

– Что вы сказали? Прыжок в неизвестное? Очень хорошо! Прекрасно! Вам, наверное, уже случалось прыгать… в неизвестное? Нет? – Станислав Демба с усилием подавил в себе новый приступ ярости и заставил себя говорить совершенно спокойно. – Не правда ли, смотришь вниз и сперва не испытываешь никакого страха, думаешь: так нужно! Страх появляется – ужасный страх! лишь в то мгновение, когда теряешь опору и начинаешь падать… Лишь только в эту секунду! Видишь вдвое отчетливее все, что вокруг тебя происходит. Чувствуешь капли пота у себя на лбу. А затем… Ну-ка, что происходит затем? Говорите!

– Я не понимаю, чего вы хотите от меня? – сказал с удивлением Вилли Эйснер.

– Что? – крикнул Станислав Демба. – Вы этого не знаете? Так как же вы смеете говорить: прыжок в неизвестное? У меня, когда я это говорю, холодный пот выступает на лбу и колени начинают дрожать. Вы же говорите это, вероятно, по всякому поводу и ничего не чувствуете при этом.

– Люди не похожи друг на друга, милый Демба, – сказал Вилли Эйснер. Не у всех такая фантазия, как у вас. У меня, например…

– У вас руки связаны, я знаю. У вас превращается в штампованный словесный оборот все то, что было для кого-то другого кровавым переживанием. Но попытайтесь же хоть раз представить себе, что это значит: связанные руки. Мне приснилось как-то, что я должен ударить одного несносного дурака прямо по его гладкой физиономии, должен – и не могу! У меня были связаны руки, действительно связаны, не коммерческой тайной, а цепями на запястьях, одна привязана к другой…

– Часто ли вас посещают столь фантастические сны? – спросил Эйснер, которому становилось не по себе. – Мне нужно с вами распрощаться теперь. Меня ждет работа. Будьте здоровы.

– Что это такое? – спросил Демба и нагнулся над протянутой рукой Вилли Эйснера.

– Я хотел пожать вам руку, несмотря на ваше, должен сказать, странное поведение посреди улицы. Но вы, по-видимому…

Он пожал плечами и отошел.

– Прекрасно, – промолвил Демба, – скажите-ка, почтеннейший, можно ли каждому подавать руку со связанными руками? Не ответите ли вы мне на этот вопрос?

Глава VII

Между одиннадцатью с половиной и двенадцатью часами дня, когда приближалось время обеда, в кафе «Гиберния», против биржи, было обыкновенно очень безлюдно. Толпа торговых агентов, заведующих фирмами и биржевиков, которые утром наполняли помещение шумом и сутолокой, наспех закусывая, обделывая дела, обсуждая конъюнктуру, сочиняя письма и в то же время читая, перелистывая или, по крайней мере, раздирая в клочья газеты (чтобы унести на память о них биржевой бюллетень), – толпа эта растекалась по всем направлениям. Послеобеденная жизнь в кафе, появление любителей домино и тарока, игроков шахматных и бильярдных, начиналась только после часу дня. Кельнер Франц, которому на это время вверялись также функции метрдотеля, – старший кельнер уходил обедать, – стоял, прислонившись к бильярду, сонно мигал глазами и следил за партией двух единственных посетителей, коммивояжеров, игравших в карты. Барышня у кассы клевала с тарелки крошки торта.

Станислав Демба вошел в кафе. Шляпы он не снял, но это не бросалось в глаза посреди расположенного в деловом квартале кафе, куда посетители часто заходили только на несколько минут и где всякий торопился или, по крайней мере, хотел показать, что торопится.

Демба огляделся по сторонам, обозрел территорию взором полководца, отверг ближайший к кассе стол как не соответствующий его целям, безмолвно отклонил предложение кельнера, который пантомимно, приглашающими жестами обращал его внимание на ряд превосходных по удобству мест, и остановил наконец свой выбор на столе, находившемся в углу помещения, между двумя вешалками.

Кельнер подошел к нему с низким поклоном.

– Что прикажете?

– Я хотел бы поесть, – сказал Станислав Демба. – Что есть у вас?

– Порцию салями не угодно ли? Отличный холодный ростбиф?

Станислав Демба, казалось, раздумывал.

– Яичницу с ветчиной, если угодно отведать чего-нибудь горячего, – рекомендовал Франц и повторил еще раз: – Яичницу с ветчиной, порцию салями, порцию ростбифа, два яйца всмятку.

– Принесите мне, – решил Демба после долгого обсуждения, – принесите мне справочник Лемана.

– Первый или второй том прикажете? – спросил озадаченный кельнер, ожидавший заказа, который бы обладал более питательными свойствами.

– Оба тома.

Кельнер достал с книжной полки оба увесистых тома, положил их на стол и стал ждать следующего заказа. Ждать его пришлось недолго.

– Есть у вас словарь?

– Как вы изволили сказать?

– Энциклопедический словарь?

– Есть. Маленький «Брокгауз».

– Так принесите маленького «Брокгауза».

– Какой прикажете том?

– От А до К, – приказал Демба. Кельнер принес еще три тома.

– В сущности, мне нужны также буквы Н, Р и У. Принесите мне остальные тома, – сказал Демба.

Кельнер притащил еще пять; весь маленький «Брокгауз» лежал на столе перед Дембой.

– Это все? Все буквы тут? – спросил Демба.

– Нет. Один дополнительный том еще остался на полке.

– Отчего вы мне не принесли его? – нетерпеливо крикнул Демба. – Мне нужны данные новейших научных исследований для моей работы.

Кельнер принес дополнительный том и почтительно попятился. Он подошел к столу игроков, приложил руку ко рту и прошептал таинственно:

– Журналист! Пишет здесь статью.

– Кельнер! – крикнул в этот миг Станислав Демба.

– Что позволите?

– Нет ли у вас справочника для инженеров?

– К сожалению, нет.

– Так принесите мне военный альманах, и ежегодник армии и флота, и другие пособия по военному делу, какие у вас найдутся.

Один из коммивояжеров отложил карты в сторону.

– Против высших чинов военного ведомства идет поход, – сказал он, взглянув на Дембу. – Слышали вы? Военный альманах! И поделом, пусть-ка он им всыплет! Чей ход?

– Откуда вы взяли, что он против высших чинов? С таким же успехом он может высказаться за них. Может быть, господину журналисту количество наших дредноутов показалось недостаточным, – ответил партнер.

– А нет ли у вас еще Готского альманаха? – допрашивал тем временем кельнера Демба.

– Есть-с.

– Так принесите его тоже.

– Чего только не нужно ему для одной статьи! – сказал коммивояжер. – А еще говорят: журналисты судят неосновательно.

– Готский альманах! – заметил второй. – Он что-то пишет против министра иностранных дел. Ведь министр – граф.

– А может быть, он в военного министра метит. Военный министр – барон.

Кельнер положил на стол Дембы Готский альманах и карманную книгу титулованных особ.

– Это не все тома! – набросился на него Демба. – Принесите мне остальные. Не думаете же вы, что я знаю наизусть, ведет ли свое происхождение барон Кристоф Гериберт Райфлинген от старшей ветви, барона Себастьяна, или от младшей, барона Киприана?

У кельнера начинала кружиться голова. Он принес справочник баронских семейств, гербовник, а также ежегодник союза бывших членов фондовой биржи, случайно ему подвернувшийся.

Вся ученость мира загромоздила столик Станислава Дембы в виде высокого бастиона, за которым студент совершенно исчез. Виднелась еще только его засаленная шляпа. Но всех этих справочников было все еще, по-видимому, мало господину Дембе. Он велел еще принести атлас Нижней Австрии, календарь венского общественного самоуправления и официальный справочник Австро-Венгерской монархии, причем последние два сочинения ему понадобились за два года.

– Кельнер! – крикнул он, когда все это было ему доставлено. – Что там за книга стоит на полке? Большая, в черном переплете?

– Словарь иностранных слов.

– Сейчас же принесите его сюда. Он мне необходим. Мне нужно непременно посмотреть, как лучше всего перевести на немецкий язык слово «лептопрозопия». Но может быть, вы мне это скажете? Лептопрозопия?

– Этим не могу, к сожалению, служить, – пролепетал кельнер, у которого совсем помутилось в голове.

Теперь наконец Демба располагал, по-видимому, всеми книгами, какие были ему нужны для работы. Оба коммивояжера опять принялись за игру. Кельнер подошел к ним в качестве ассистента.

– Кельнер! – снова заревел Демба так громко, что барышня у кассы уронила кусок торта, который подносила ко рту. – Кельнер!

– Сейчас! – крикнул кельнер и бросил взгляд на книжную полку, но она была пуста. Он взял поэтому с буфета стеклянную запачканную чернильницу и бювар с писчей бумагой, полагая, что угадал новое желание посетителя.

– Кельнер! Где вы пропадаете? – крикнул Демба.

– К вашим услугам! Прикажете чернил, перо и бумагу?

– Нет, – сказал Демба. – Принесите мне порцию салями, два яйца всмятку, хлеба и бутылку пива.

Кельнер подал заказанное, и некоторое время видна была только шляпа Станислава Дембы, которая двигалась вверх и вниз в ритме жевания и то появлялась за книжным валом, то исчезала.

У одного из коммивояжеров болели зубы, и он приказал кельнеру посмотреть, все ли окна закрыты в кафе. Франц, исполнив это поручение, счел своим долгом немного занять разговором господина Дембу.

– Некоторые господа так чувствительны, что не выносят никакого сквозняка, – заговорил он и показал на коммивояжера.

Станислав Демба сразу перестал есть, едва лишь к нему приблизился кельнер. Нож и вилка со звоном упали на доску стола. Он поднял голову и сквозь стекла пенсне яростно выпучил глаза на кельнера поверх тома Брокгауза «Лосось – Неврит».

– Что вам нужно?

– Мне пришлось, к сожалению, закрыть окна, потому что этот господин… – Кельнер не договорил.

– Закрывайте или открывайте окна – какое мне до этого дело? – зарычал Демба. – Но не мешайте мне есть.

Франц поспешно скрылся за буфетом и появился снова, только когда Станислав Демба крикнул:

– Счет!

– Что, простите, изволили требовать? Порцию салями, два яйца всмятку, бутылку пива, хлебца – два? Три?

Демба сидел на стуле, странно выпрямившись.

– Три хлебца.

– Одна крона восемьдесят, две шестьдесят, три тридцать шесть, три кроны сорок два, пожалуйста…

Демба показал глазами на столик. Там лежали три кроны и несколько никелевых монет. Потом он встал и пошел к двери. Прежде чем выйти на улицу, он повернул голову и сказал кельнеру с гримасой раздражения:

– Я собирался, в сущности, писать здесь большую свою диссертацию о состоянии человеческого знания в начале двадцатого столетия. Но для меня здесь слишком шумно.

Глава VIII

Когда Стеффи Прокоп вернулась домой, ее уже нетерпеливо поджидал Станислав Демба.

– Здравствуй, – сказала она. – Ты ждешь уже давно?

– С двенадцати часов.

– Я не виновата, что опоздала. Раньше, чем в двенадцать, невозможно уйти из конторы, и потом еще десять минут уходит на то, чтобы смыть пятна с рук от чернильной ленты. Но теперь я свободна почти до трех часов.

Она торопливо сняла шляпу и кофточку, а также густую вуаль, которую всегда надевала, выходя на улицу. Затем подвязалась передником и сняла шляпу Дембы.

– Ну? Ты не снимешь пальто? – спросила она. Демба все еще был в своей накидке. Он покачал головой.

– Нет, мне холодно.

– Холодно? Да что ты! Сегодня можно открыть все окна настежь.

– Меня знобит, – сказал Демба. – Я болен. У меня, вероятно, жар.

– Бедный Стани! – сказала Стеффи тем сердобольно-жалобным тоном, которым утешают детей, когда они, играя, падают и делают себе больно. – Бедный Стани! Он болен, у него жар. Бедненький! – Потом она переменила тон и спросила: – Ты ведь пообедаешь с нами?

Демба покачал отрицательно головой.

Она открыла дверь в соседнюю комнату и крикнула:

– Мама, господин Демба будет с нами обедать.

– Нет! – закричал Демба порывисто и почти взволнованно. – Что тебе в голову взбрело?

– У нас клецки сегодня, – сказала поощрительно Стеффи Прокоп.

– Нет, спасибо. Я не могу.

– Ну, видно, ты в самом деле болен, теперь я тебе верю, Стани, – рассмеялась Стеффи. – Обычно у тебя всегда хороший аппетит. Погоди-ка, я сейчас посмотрю.

Она просунула руку под пелерину Дембы, чтобы пощупать его пульс. Но руку его не сразу нашла, а в следующий миг ощутила такой толчок, что отшатнулась на два шага и должна была схватиться за комод, чтобы не упасть.

Демба вскочил и стоял перед ней белый как мел и в полном исступлении.

– Откуда ты знаешь? – прошипел он, глядя с яростью на Стеффи. – Кто тебе открыл, что…

– Что открыл? Отчего ты толкнул меня? Что с тобой, Стани?

Демба неуверенно глядел на девушку, тяжело дышал и не говорил ни слова.

– Я хотела пощупать твой пульс, – жалобно сказала Стеффи Прокоп.

– Что?

– Пульс хотела пощупать. А ты меня толкнул.

– Вот что! Пульс! – Станислав Демба медленно сел. – Тогда все в порядке. Я думал…

– Что? Что ты думал?

– Ничего… Ты ведь видишь, я болен.

Демба молча уставился глазами на стол. Из соседней комнаты доносился стук тарелок и ложек. Мать Стеффи накрывала стол к обеду. Стеффи Прокоп легко положила свою хрупкую, детскую руку на плечо Дембы.

– Что с тобой, Стани? Скажи.

– Ничего, Стеффи. Во всяком случае, ничего серьезного. Завтра все пройдет… так или иначе.

– Говори же! Мне ты можешь это сказать.

– Право же, нечего рассказывать.

– Но ведь ты хотел мне что-то рассказать. Что-то важное, чего не мог сообщить мне по телефону.

– Это уже не важно теперь.

– Что же это было?

– Ах, ничего… То, что я завтра уезжаю.

– Вот как? Куда?

– Это я еще не знаю. Куда захочет Соня. В горы, может быть, или в Венецию.

– Ты едешь с Соней Гартман?

– Да.

– Надолго?

– Пока Соне не нужно будет вернуться. Я думаю, недели на две или на три.

– Разве вы опять поладили друг с другом? Ведь вы были в ссоре.

– Помирились.

– На три недели! Наверное, ты получил деньги за веселый роман, который перевел. Знаешь, за тот роман, где говорится: «Вашей дочери, графиня, осталось жить не больше шести часов, может быть, даже меньше». Я еще так смеялась… Тебе наконец прислали гонорар? Да?.. Отвечай же! О чем ты только что думал, Стани?

Демба рассеянно взглянул на нее.

– Где был ты мыслями? Уже в Венеции?

– Нет. У тебя.

– Брось, не лги. Я прекрасно знаю, что ничего не значу для тебя. Я для тебя слишком молода, и слишком глупа, и слишком…

Стеффи бросила взгляд в зеркало. Ее правая щека была сплошь багровым ожогом. Много лет тому назад, когда она была еще ребенком, ее мать однажды поливала бензином угли в очаге, чтобы развести огонь, как это делают в Вене многие хозяйки. Девочку она при этом держала на руках, и у нее загорелось платье. Стеффи сохранила об этом память на всю жизнь. Ожог безобразил ее, она это знала. Никогда не выходила она на улицу без вуали.

– А теперь я хочу знать, что с тобой. Не гляди так тупо в пространство!

– Ничего, дитя мое. Мне нужно сейчас идти дальше. Я хотел только посмотреть, как ты поживаешь.

– Полно, полно! – досадливо сказала Стеффи. – Посмотреть, как я поживаю! Точно это интересует тебя! И вообще, не называй меня никогда «дитя». Мне шестнадцать лет. Мне ты можешь все рассказать. Я знаю, тебя что-то гнетет. О, я тебя знаю, Стани! Никто на свете не знает тебя лучше меня. Когда у тебя худо на душе, ты приходишь ко мне и глядишь в пространство. Тоска ли тебя грызет, ярость ли одолевает, неприятности ли какие-нибудь случаются, всегда ты приходишь ко мне. Когда Соня написала тебе то письмо, ты ко мне пришел. Прежде, когда ты еще жил у нас, ты тоже приходил ко мне, когда тебе было слишком холодно в своем кабинете. Вот в эту комнату, здесь всегда было натоплено. И расхаживал взад и вперед, и учился или декламировал древних, integer vitae… – как дальше?

– Integer vitae scelerisque purus[9]… – говорил Демба в полузабытьи.

– Да… scelerisque purus. Вот именно. А я сидела в углу и готовила уроки, бухгалтерию, арифметику, товароведение… О чем ты грезишь, Стани? Ты совсем не слушаешь меня. Отчего ты так пристально смотришь на стол? О чем ты грезишь, скажи?

– Да. Может быть, я грежу, – сказал Демба тихо. – Вероятно, все это только сон. Я лежу, искалеченный и разбитый, где-нибудь на больничной койке, а ты, и твой голос, и эта комната – все это только предсмертный бред.

– Стани! Что это значит? Что ты говоришь?

– Может быть, меня мчит в эту минуту по улицам карета «Скорой помощи», или же, быть может, я все еще лежу в саду на земле, под орешиной, и у меня поломан позвоночный хребет, и я не могу встать, и в голове у меня проносятся последние видения…

– Стани, ради бога, не пугай меня! Что случилось?

– Integer vitae scelerisque purus… – тихо сказал Демба.

– Я боюсь! – простонала Стеффи. – Что случилось? Теперь ты мне должен это сказать.

– Тише! Кто-то идет, – быстро шепнул Демба. В дверь просунула голову фрау Прокоп.

– Я не помешала? – спросила она шутя. – Как поживаете, господин Демба? Надеюсь, хорошо? Стеффи, я хотела тебе только сказать: суп простынет. Господин Демба, не пообедаете ли с нами?

– Спасибо, фрау Прокоп, я уже пообедал.

– Мама, – сказала Стеффи, – иди, поставь мой обед в духовку, я приду потом. Мне нужно поговорить с господином Дембой… А теперь говори, – сказала она, когда мать ушла, закрыв за собой дверь. – У меня остается мало времени. Через час я должна опять идти в контору.

Демба смущенно рассмеялся.

– Не знаю, что на меня нашло. Сегодня утром я тоже был не бог весть как хорошо настроен, но все же ни на мгновение не вешал носа и не терял бодрости, хотя мне почти ничего не удавалось, за что я ни брался. «Брался» – недурно сказано! – Демба рассмеялся коротко и хрипло. – Язык иногда положительно бывает остроумен. «Брался» – это в самом деле не совсем подходящее слово. Скажем: к чему ни прикасался… Нет! За что ни хватался… тоже нет! Черт побери, чего ни предпринимал… Так будет правильно! Итак, все, что я ни предпринимал, ускользало у меня из рук… Опять! Мой собственный язык издевается надо мной. Все, за что я ни брался, ускользало у меня из рук. Превосходно! Право же, превосходно! Язык отличается юмором висельников. Но это было не так, я хотел сказать: все, что я сегодня ни предпринимал, не удавалось мне.

– Я тебя не понимаю, Стани.

– Но ведь это же очень просто! Мне ничто не удавалось, но все же я не терял мужества – вот что я хотел сказать. Только теперь это нашло на меня. Я был почти сентиментален. Не правда ли? Я признаюсь тебе: я был близок к тому, чтобы положить свою голову на колени к тебе и заплакать. Так было у меня тяжко на душе! И, в сущности, без причины. Право! Вся эта история совсем не так трагична.

Он поглядел неуверенно в лицо девушке, несколько раз кашлянул смущенно и затем продолжал:

– Ты единственный человек, Стеффи, которому я доверяю. Ты умна и мужественна и умеешь молчать. Ты мне поможешь. Сейчас я вел себя немного странно, не правда ли? Но это был только припадок слабости, и он теперь прошел. Не думай, что эта история меня сколько-нибудь волнует.

– Так скажи же наконец, что случилось, Стани? – спросила испуганная девушка.

– Я, видишь ли… Коротко говоря, полиция разыскивает меня.

– Полиция! – Стеффи Прокоп вскочила.

– Да не кричи ты! Ты весь дом переполошишь.

Она совладала с собой и понизила голос до тихого лепета.

– Что ты сделал?

– Совершил преступление, дитя мое, – сказал Станислав Демба равнодушным тоном. – Этого я не могу отрицать. Но мне не удается почувствовать стыд. Я могу говорить о нем совершенно спокойно. Мой разум и моя логика ободряют его. Только полиция против него восстает.

– Преступление?

– Да, детка. Я продал одному антиквару три книги из университетской библиотеки. То есть продал я только две, третью я сегодня утром отдал даром. Не смотри же на меня так разочарованно! Теперь ты меня, наверное, презираешь… В таком случае нет смысла продолжать рассказ.

– Почему ты это сделал, Стани?

– О боже милостивый, почему! Я писал работу об идиллиях Кальпурния Сикула и его «Нарах legomena». Исследование нескольких аграрных терминов, встречающихся у этого Кальпурния Сикула. Смысл их спорен, и в остальной латинской литературе они не попадаются. Для этого мне понадобились некоторые источники. Кое-что я получил из университетской библиотеки. Но три старинных драгоценных книги хранитель не хотел мне выдать на дом. Однако они мне были нужны, и я поэтому просто унес их, спрятав под пальто.[10]

– А теперь полиция…

– Из-за этого? Да нет же! Это было больше года назад. И в университетской библиотеке никто и не вспомнил про эти книги. Их, может быть, хватились бы, если бы кто другой опять потребовал их. Но я за десять лет был первым, кому они были надобны, это мне сказал тогда библиотекарь. Так эти-то три книги я унес. Работу через три месяца закончил. Я опубликовал ее в большом специальном журнале. Она обратила на себя внимание. Разгорелась оживленная полемика насчет одного слова, для которого я предложил новое толкование. Меня хвалили и на меня нападали. Я получал много писем. Профессор Гаазе в Эрлангене и профессор Майер в Граце отстаивали мой взгляд, а знаменитый Рименшмидт в Геттингене назвал мое исследование остроумным. Говоря по совести, я набрел на правильный путь не благодаря остроумию: речь шла о древних крестьянских выражениях, а мои родители и предки были крестьянами, и у меня есть ясновидение в этих вещах. Заплатили мне за эту работу так, что покрытыми оказались лишь издержки на чернила, перья и бумагу и, пожалуй, еще на несколько папирос, которые я выкурил за работой. Переведенный мной роман для служанок дал мне ровно в двенадцать раз больше. За это я оставил себе две книги. У кого я их отнял? Они стояли бы без пользы и в пыли в углу университетской библиотеки, и только каталог знал бы про их существование.

– Но полиция, Стани! Полиция! – взмолилась в отчаянии Стеффи Прокоп.

– О боже, полиция! Если бы только это, она бы меня не беспокоила, из-за этого я бы к тебе не пришел. Нет, не в этом дело. Оно сложнее. Я расскажу тебе все. Теперь мне гораздо легче говорить! Слушай!

Но он не продолжал рассказа, а подошел к окну, выглянул на улицу и тихонько свистнул.

– Ну? – спросила Стеффи. Он обернулся.

– Да. На чем же я остановился? Три книги, да. Первые две я продал полгода тому назад. У меня были долги. Я отнес книги к букинистам на Иоганнесгассе и Вайбурггассе. Но там за них ничего не хотели заплатить. Эти люди ничего не понимают. На старинные книги они тратятся мало. Один из них хотел купить их на вес.

Я случайно узнал имя одного библиофила в Хайлигенштадте. Этот чудак не то коллекционер, не то торгаш. Я пошел к нему. Он действительно разбирается в книгах. За одну он заплатил мне пятьдесят крон; через месяц, когда мне опять понадобились деньги, я получил за вторую сорок пять крон. Книги стоили больше, особенно вторая, но, как бы то ни было, это были приемлемые цены.

Третью книгу я не хотел продавать. Это был великолепный экземпляр семнадцатого столетия, Кальпурний Сикул, изданный типографией «Эншеде и сыновья» в Амстердаме, с интерполяциями, глоссами, примечаниями на полях и гравюрой на титульном листе, исполненной Артом ван Гельдерном. Переплет был украшен четырьмя камнями и резьбой из слоновой кости, довольно значительной ценности.

Книгу эту я хотел сохранить для себя. И я не выпускал ее из рук, все время не выпускал, как ни нуждался в деньгах. А в деньгах я нуждался почти постоянно. Однажды, в январе месяце, мне пришлось так туго, что я был принужден в самую лютую стужу отнести свое зимнее пальто в ломбард. Но книги я все-таки не продавал, пока вчера не услышал эту историю про Соню.

Ее я тоже должен тебе предварительно рассказать. Я рассказываю тебе все. Я так устал, Стеффи, и мне приятно все рассказывать. Мы последнее время часто ссорились. Соня и я, это ты знаешь. Отношения наши изменились. Но этому я не придавал значения; я знал, что на Соню иногда находит блажь. Ее знакомству с Вайнером я тоже не противился. У меня это своего рода высокомерие. «Разве может у меня что-нибудь отнять этот Вайнер?» – думал я. – Ведь он напыщенный дурак. Я никогда еще не слышал от него ни одного слова или мысли, на которые бы стоило отвечать. При этом он труслив, и хитер, и эгоистичен. Я говорил себе: пусть она сама разберется, какая ему цена.

А вчера вечером я пришел к ней на квартиру. Ее не было дома. Но на столе – два упакованных чемодана. Я спрашиваю квартирную хозяйку, в чем дело. «Да ведь фрейлейн уезжает». – «Вот как? – говорю я. – Куда?» – Хозяйка этого не знает. Я был в полном недоумении. «В отпуск? – думаю я. – Но ведь пора слишком ранняя. И к тому же она бы мне, наверное, что-нибудь об этом сказала». – Оглядываюсь по сторонам и вижу выдвинутый ящик письменного стола, и в нем сверху лежит большой конверт фирмы «Кук и сын».

Беру конверт и раскрываю его. В нем – два круговых билета. Один – на ее имя, другой – на имя Георга Вайнера, студента юридического факультета.

Меня словно камнем хватили по голове. Я думаю, так чувствует себя человек, которого переехали или с которым произошел нервный шок. Как я вышел из квартиры и спустился по лестнице – не знаю. Полчаса бродил я по улицам, расположенным вокруг Сониного дома, как приезжий, и не мог найти дороги, хотя знаю этот квартал, как собственную комнату.

Потом я опять успокоился немного и пустился искать Соню. Сначала – в кафе. Соня почти каждый день ходит в кафе. Это мне в ней никогда не нравилось. Я ей часто говорил: женщина не должна ходить в кафе. К женщине нужно подниматься вверх по четырем лестницам и с замирающим сердцем звонить у ее дверей. И нужно не застать ее дома, чтобы разочарованно спускаться по лестнице, потому что тогда только чувствуешь, что любишь ее. Но женщина, которую можно всякий раз, как придет охота, найти в кафе с такой же уверенностью, как «Симплициссимус» или ежедневную газету, теряет в ценности и становится повседневным явлением.

Есть четыре кафе, в которых бывает Соня. От девяти до десяти ее чаще всего можно встретить в кафе «Кобра»: там она проводит время с несколькими живописцами и архитекторами. Вчера ее не оказалось ни в одном из четырех кафе, но я встретился с одним из ее сослуживцев; он тоже знал о путешествии и подтвердил мне, что она собирается в Венецию с Вайнером.

В десять часов я опять пошел к ней, но ее все еще не было дома. До часу ночи я ходил перед ее домом взад и вперед. Она не пришла, и, когда пробил час ночи, я пришел к заключению, что дольше ждать бесцельно. У Вайнера есть pied-a-terre[11] на Лихтенштейнской улице, там и следовало мне ждать ее.

Между тем я имел достаточно времени спокойно обсудить положение вещей и мотивы Сони. Сам Георг Вайнер не мог ей нравиться ничем, это ясно. Решительно ничем. Он – низшая человеческая разновидность. Игра в покер – единственное духовное проявление, которое я по временам наблюдал у него, да и то он обыкновенно проигрывает. Ты его не знаешь, но я всегда при встрече с ним, уже раньше, даже задолго до того, как узнал, кто он такой, всегда совершенно невольно думал: «У этой мандрилы, в сущности, совсем человекоподобная походка». И не из ненависти, а просто потому, что поражался, как может он так прямо ходить, и думал, что это должно его утомлять. Отчего он так мучится, а не ходит прямо на четвереньках? И эта-то мандрила собирается теперь отнять у меня Соню! Ведь это, в сущности, потеха. И все-таки она уезжает с ним. На это она могла решиться только ради путешествия. Путешествовать – Сонина страсть. Ей хочется увидеть свет, как и с кем – ей это все равно: она готова была бы уехать юнгой на пароходе, если бы ее взяли, машинистом или в качестве ручного багажа, если нельзя иначе. Она в этом отношении совершенный ребенок. Прежде она меня часто упрашивала поехать с ней, но у меня не было ни разу тех нескольких сот крон, в которые обошлось бы путешествие. Эти деньги есть у Георга Вайнера. Его отец – торговец кожами в Леопольдштадте. И мне было ясно: если я сегодня раздобуду триста крон, то она сейчас же бросит Вайнера и уедет со мной.

– Стани! – сказала Стеффи Прокоп. – Ты говоришь серьезно?

– Разумеется.

– Как можешь ты быть о ней такого мнения? Как можешь ты думать, что для нее все дело только в деньгах, или в путешествии, или еще в чем-нибудь другом? Она его любит. Она хочет с ним быть одна.

Станислав Демба рассмеялся.

– С ним? С Георгом Вайнером? Очевидно, ты его никогда не видела.

– Стани, ты такой умный и все-таки рассуждаешь как ребенок. Женщины устроены иначе, чем вы, мужчины. Вас отталкивает некрасивая женщина. Но мужчину женщина может любить, даже когда он горбат, или уродлив, или глуп. Именно за глупость может женщина любить мужчину. Этого ты не понимаешь. Ни за что с тобой не поедет Соня, пусть бы даже твой бумажник был набит банкнотами в тысячу гульденов.

– Вот как! – сказал Демба. – Тебе, конечно, виднее. А я говорю тебе: она поедет со мной. Я был у нее и говорил с ней.

Демба откинулся на спинку стула и упивался своим торжеством.

– В самом деле? Она тебе это сказала? – спросила Стеффи.

– Да.

– В таком случае мне жаль ее, – сказала Стеффи тихо и робко. – Рассказывай дальше.

– Да… Так вот, раздумывая о том, где бы достать деньги, я набрел на мысль о книге. Книга стоит дорого. Пожалуй, шестьсот или восемьсот крон.

Я пошел домой, но в постель не лег. Просидел всю ночь за этой книгой. С каждой маленькой гравюрой на дереве я прощался отдельно. Я любил эту книгу. А сегодня, рано утром, отнес ее в Хайлигенштадт.

Букинист живет на Клеттенгассе, 6. Ехать надо по Хайлигенштадтской улице, выйти на третьей остановке, свернуть в первый переулок слева и пройти еще минут пять пешком. Он живет в маленьком двухэтажном домике с очень узким фасадом в два окна. Хотя я там раньше бывал, но не сразу нашел этот дом, а только когда в третий раз проходил мимо него. Поблизости, вероятно, находится пивоваренный завод, потому что вся улица пропитана неприятным, удушливым запахом солода, которого я не переношу. Он меня выводит из себя. Я поднялся на второй этаж, зажав рукой нос, оттого что запах солода преследовал меня и в доме, и на лестнице. Я позвонил, подождал немного, позвонил еще раз и услышал тогда шаги и голос: «Да уж иду, иду». Затем сам старик приоткрыл немного дверь и заглянул в щель. Узнав меня, снял дверную цепочку. Я вошел, и он повел меня в свою комнату.

Комната эта – самое удивительное помещение, какое мне только случалось видеть. Спальня, контора, музей и магазин в одно и то же время и, кажется, также мастерская – старик занимается реставрацией картин. Драгоценнейшие предметы искусства и жалчайший хлам – все нагромождено в кучу. Там, например, есть шкаф орехового дерева, может быть, раннего барокко, с дивными темными инкрустациями, но платья свои старик хранит не в этом шкафу, а в полуразвалившейся бельевой корзине без крышки. Красивая резная кровать с дворянским гербом, который был, должно быть, когда-то вызолочен, стоит в комнате, но ее владелец спит на грязном тюфяке, брошенном в углу прямо на пол. Есть там французский письменный стол, дубовый, с отделкой из розового дерева; но старик работает за шатким столиком, на котором стоит дешевая стеклянная чернильница. На нем же лежит увеличительное стекло, кипа бумаг и книга, в которую он вписывает свои покупки и продажи. И повсюду в комнате лежат и стоят серебряные подсвечники, старинные книги, хрусталь и фарфоровые фигуры. Есть в углу и распятие из черного дерева и перламутра.

Так выглядит эта комната. В ней ощущаешь бессмысленность и тщету всякого коллекционирования. Там собраны прекраснейшие, драгоценнейшие вещи, и все же комната имеет безрадостный вид, и трущоба многодетной семьи поденщика с двумя угловыми жильцами представляет собой картину более стильную.

Итак, он вводит меня в свою комнату и без долгих расспросов, сразу же берет у меня книгу из рук. Перелистывает ее, кивает головой, глядит на нее в лупу и спрашивает:

– Откуда она у вас?

Я говорю:

– Приобрел на одном аукционе. Он опять кивает головой, садится и начинает изучать книгу. Потом спрашивает:

– Зачем вы ее продаете? Только потому, что деньги нужны?

Он спрашивает это с галицийским акцентом, но я не умею его передавать. Ты ведь знаешь, как эти люди говорят. Я быстро соображаю, что он предложит мне больше, если я не буду иметь вида бедняка, и говорю поэтому:

– Нет, я потерял вкус к старинным книгам. Я увлекся теперь керамикой, особенно кафлями.

Не знаю, почему именно кафли пришли на ум. С таким же успехом я мог бы сказать: лимузенская эмаль, или сатумские вазы, или что-нибудь другое, знакомое мне только по музеям и выставкам.

Он кивает головой, подходит к бельевой корзине и начинает рыться в старых платьях. Потом извлекает оттуда староперсидскую фаянсовую плиту. Охотник на белой лошади, в большой синей чалме и с соколом на руке скачет по грядке тюльпанов, и конь так высоко поднимает копыта, словно помнит о том, что не должен раздавить ни одного тюльпана.

– Сколько вы за это хотите? – спрашиваю я его.

Но он делает только уклончивый жест и кладет плиту обратно в корзину. Он увидел сразу, что я бедняк и что мне нужны деньги. Затем он опять перелистывает книгу и спрашивает:

– Сколько вы за это хотите?

– Вы должны знать, какая этой книге цена, – говорю я ему.

Он закачал головой, прищурил глаза и продолжал перелистывать книгу. У него седая борода клином, но все же видно, что у него нет подбородка. Ты ведь знаешь, у некоторых людей нет подбородка. Лицо у них ниже рта прямо переходит в шею. Они похожи на кур. Вайнер тоже принадлежит к этому типу. Они либо носят густую бороду, тогда это не особенно заметно, либо гладко выбриты, и тогда имеют дурацкий вид. Мне кажется, это атавизм. Говорят, люди выглядели так между вторым и третьим ледниковыми периодами… Нет, я не острю, я в самом деле как-то читал об этом в одной статье о доисторических людях. Мне люди без подбородка противны. И, глядя на старика, я вдруг набрел на сумасшедшую мысль, что все эти люди без подбородка находятся, может быть, в тайном сговоре против остального человечества, что они поддерживают друг друга и что старый маклак, может быть, стакнулся с Георгом Вайнером и заплатит мне за книгу ничтожную сумму, чтобы я не мог увезти Соню в Италию. Ты меня теперь считаешь сумасшедшим, потому что я тебе это рассказываю. Я, конечно, прекрасно знаю, что это вздор, – просто мелькнула такая мысль. К тому же я в следующий же миг был приятно разочарован. Он предложил мне двести тридцать крон за книгу, и мы сошлись на двухстах сорока. Это было больше, чем я ожидал, потому что, надо тебе знать, старые книги идут теперь за бесценок, коллекционеры интересуются ими гораздо меньше, чем другими древностями. Двести сорок крон – цена весьма сходная, и я был доволен.

Он пошел в соседнюю комнату за деньгами, но сейчас же вернулся и принялся повсюду нервно шарить. Передвигал стулья, рылся в ящике стола и в бельевой корзине. Потом сказал, что не находит ключа от шкатулки, в которой прячет деньги. Ничего другого не остается, как позвать слесаря. Он просит меня либо подождать, либо зайти еще раз через полчаса. Я сказал, что предпочитаю ждать, но попросил его поторопиться.

Он еще раз ушел в соседнюю комнату; я слышал, как он с кем-то разговаривал, и сейчас же после этого он вернулся со своим племянником, худощавым малым, у которого волосы вьются, как пробочники. Племянник ушел, по-видимому, за слесарем. Я был дурак, согласившись на это. Если бы я сказал, что ждать не могу, и настаивал на немедленной уплате, все приняло бы, вероятно, другой оборот.

Но я остался, и старик показал мне тем временем несколько предметов: горчичницу из эмалированной меди, пестро раскрашенную деревянную фигуру, вазу с ландшафтами и красивый старинный дамский несессер из сердолика с ножницами, резцами и всевозможными косметическими инструментами, в том числе, странным образом, с циркулем, – и я помню, как долго ломал себе голову над вопросом, для какой цели служил циркуль маленькой модной кукле восемнадцатого столетия.

Мне пришлось довольно долго ждать, но подозрений у меня не возникало. Это объясняется тем, что я никогда ни на мгновение не чувствовал себя преступником. То, что я сделал, стало преступлением совершенно незаметно, мало-помалу. В том, что я унес книгу из университетской библиотеки, я никогда не видел кражи. Мне казалось, что я просто подшутил над глупым хранителем, я ведь сделал это в намерении возвратить книгу, как только у меня минет в ней надобность. Потом она долго у меня оставалась, но ведь занятые книги возвращают редко; на книги принято смотреть как на общее достояние. Собственник десять раз просит книгу вернуть и перестает наконец говорить о ней – либо потому, что это ему надоело, либо оттого, что забыл про нее. Люди, вообще говоря, весьма добросовестные и честные, составляют себе иногда целую библиотеку таким способом. А мне про эту книгу никто не напоминал, она всегда находилась в моей комнате, всякий день бывала у меня в руках и совершенно незаметно превратилась в мою собственность. Без всяких угрызений совести понес я ее к антиквару. Библиотечную печать я стер давно, тоже не с целью обмана, а просто так, как удаляют exlibris прежнего владельца только потому, что оно не нравится новому. Однако старик-маклак, по-видимому, все же разглядел в лупу следы библиотечного штемпеля. А может быть, уже и та книга, что я продал ему несколько месяцев тому назад, навела его на какие-нибудь подозрения.

Как бы то ни было, раздался звонок, старик пошел отворить и вернулся с двумя мужчинами. Он сказал:

– Это он! – и показал на меня.

Один из мужчин положил мне руку на плечо и произнес: «Именем закона!»

В этот миг страшного испуга я совсем не мог сообразить, что со мной происходит. У меня было только совсем смутное ощущение, что старик меня надул. Его лицо без подбородка привело меня внезапно в бешенство, и я ухватил его обеими руками за бороду. Оба полицейских мигом бросились на меня, отдернули назад, и один из них сказал…

Бога ради, не гляди на меня с таким ужасом, Стеффи! Если я спокоен, то ведь и ты можешь оставаться спокойной. В конце концов, эта история произошла ведь со мной, а не с тобой… Хочешь ты, чтобы я рассказывал дальше? Ну так слушай. На чем я остановился? Да… Один из полицейских сказал: «Не выходите из себя и следуйте спокойно за нами». А другой прибавил: «Ему, видно, наручников захотелось!» Тогда я дал им себя увести.

Когда мы вышли через стеклянную дверь в переднюю, я оглянулся и увидел маклака, безмятежно сидевшего за столом и продолжавшего писать. Моя судьба его больше не интересовала. Эта невозмутимость опять привела меня в неистовство. Я хотел на него броситься, но оба полицейских крепко меня держали. Началась драка, два кресла опрокинулись, стекла в двери разбились вдребезги. Но они вдвоем были сильнее меня и в конце концов меня одолели. Они дали мне нести мое пальто и повели вниз по лестнице; один шел впереди, другой сзади. Лестница была узкая и витая, и спускаться со ступеньки на ступеньку нужно было осторожно, потому что в старом доме было довольно темно. Вдруг шедший за мной полицейский поскользнулся и упал, а в следующее мгновение я обеими руками так толкнул другого в спину, что он покатился вниз. Затем я помчался вверх по лестнице. Не знаю, как это случилось, но я сразу опередил их на целый этаж и продолжал нестись дальше, на третий этаж и на чердак. У меня вовсе не было какого-нибудь определенного плана побега, определенного умысла или намерения. Я все делал инстинктивно. Мне только хотелось быть свободным, отделаться от обоих мужчин, никакой другой мысли у меня не было. Дверь на чердак была приоткрыта. Я вбежал туда, выхватил ключ из скважины и заперся изнутри. Это было узкое помещение с двумя дверями, и каждая дверь вела в такую же узкую каморку. Все три помещения были завалены хламом. Поломанная мебель, доски, соломенные тюфяки валялись вокруг меня. Я стал искать, куда бы спрятаться. Таких мест было много, но, где бы я ни прятался, через несколько минут меня бы нашли. Я не видел возможности отсюда ускользнуть, а оба полицейских уже ломились в дверь.

И тут меня внезапно охватило отчаяние. До этого мгновения я был неспособен соображать. Теперь же я понял, что мне предстояло. Я увидел себя в тюремной камере. Ты знаешь, я – деревенский житель. В городе – и то мне тесно. В камере я совсем бы не мог дышать. А затем: за мной будут следить, будут подглядывать и подслушивать. Мне скажут: «Встаньте» – и я должен буду встать. Скажут: «Идите» – я должен буду идти. Должен буду давать объяснения и отвечать на вопросы. Должен есть, и спать, и работать, когда другим заблагорассудится, чтобы я ел, спал и работал. Этого перенести нельзя! А вчера еще я был свободен, мог делать, что хотел, мог предпринимать всевозможные вещи. В голове у меня в этот миг ожили планы, с которыми я годами носился и которых никогда не приводил в исполнение. Бесцельные и незначительные вещи! Как жгучий грех, припомнилось мне, что я еще ни разу не пил пива через соломинку; говорят, что от этого пьянеешь, а я еще этого не попробовал. Затем – давнее мое намерение как-нибудь следовать по пятам за каким-нибудь незнакомым человеком, чтобы посмотреть, что он делает, как он зарабатывает хлеб и как у него проходит день. И то, что мог бы сегодня сидеть на скамейке в городском парке, ждать приключения и напугать какую-нибудь девицу, выдумав какую-нибудь сумасбродную историю, – все это проносилось у меня в голове, все это я мог сделать еще вчера, вещи вздорные, конечно, вещи смешные, но это была свобода. И я видел, как я был богат, несмотря на всю свою бедность, видел, что был державным распорядителем своего времени; мне уяснилось как никогда, что это значит свобода! А теперь я стал пленником, арестантом; шаги мои по узкому чердаку между хламом были моими последними шагами. У меня кружилась голова, в ушах шумело: свобода! свобода! свобода! Сердце готово было разорваться от одного-единственного желания: свободы! Еще бы только один день свободы, еще только двенадцать часов свободы! Двенадцать часов!.. И в это время я слышал, как полицейские взламывают дверь, сейчас они войдут, спасения нет, и тут я решил не даваться им в руки, лучше умереть… Будь же спокойна, Стеффи, упреки ведь не имеют теперь никакого смысла.

Я подошел к окну. Внизу был сад. Немного дерна, кусты сирени в цвету, несколько цветочных клумб, фуксии или, может быть, анютины глазки, или гвоздики. И среди них – дерево. Из одного открытого окна доносилась музыка граммофона: «Принц Евгений, рыцарь благородный».

И эта песня вдохнула мужество в меня. Я решил при словах «крепость города Белграда» броситься вниз. Я закрыл глаза, но слово «Белграда» слишком скоро пришло, и я отложил это до слова «пролом» – «повелел пролом в стене устроить». Но в следующий миг опять отложил до слова «вперед» «вперед помчаться». Да, на нем я остановился твердо, это было слово подходящее, похожее на команду. Я выгнулся из окна, солнце припекало мне голову, и я упивался последними мгновениями, и затем это пришло – «вперед»! Я оттолкнулся, потерял опору, слышал еще, как часы на колокольне начали бить девять, и потом…

– Что потом? – крикнула Стеффи Прокоп.

Она схватила Дембу за плечо и глядела на него в упор широко раскрытыми глазами.

– Ничего, – сказал Демба. – Я потерял сознание.

– Сразу потерял сознание? – прошептала девушка, бледнея от ужаса.

– Нет, не сразу. Я соскользнул по кровле, крытой черепицами, это я еще помню. И потом две ласточки вылетели из своего гнезда около желоба. Мне показалось также, будто я слышу крик, и в тот же миг я почувствовал странный, много лет уже не ощущавшийся мной гнев против моей матери. Как-то давно, видишь ли, когда я был малюткой, мать уронила меня на землю. И тогда у меня возникло это чувство, не то страх, как бы со мной чего ни случилось, не то гнев, потому что мать моя вскрикнула. И такое же чувство теперь опять появилось. Но сейчас же после этого я лишился сознания. Должно быть, я при падении ударился обо что-нибудь головой, о стену дома, может быть, или о желоб на крыше.

Придя в себя, я не знал, что случилось. Я постарался думать. Это не удалось. Я не мог фиксировать ни одной мысли. Это было мучительно. Но потом вдруг мысли зашевелились. «Кто я, в сущности, такой?» – возник в голове вопрос. Не так ясно, не в виде фразы, как я его тебе передаю теперь, а в виде такого томительного нащупывания какой-нибудь неподвижной точки в пустоте безумия. Потом я опять осознал, кто я такой, и спрашивал себя только: «Где же я нахожусь?» И возникали ответы: «Дома, в своей постели… Микш, мой сожитель, сейчас придет… Надо вставать». А затем: «В гимназии, в пятом классе, на моей парте, в предпоследнем ряду… Нет, как же я мог заснуть в кафе среди бела дня!» Но внезапно я перестал различать то, что меня окружало. Кусты, дерево, дома закружились в вихре, я вспомнил старого маклака, горчичницу из эмалированной меди и обоих полицейских и вдруг понял ясно, что произошло и где я нахожусь.

Но граммофон продолжал играть, и все еще не прошли слова: «Вперед помчаться». С колокольни доносился бой часов, било девять. Все вместе падение, обморок и возвращение к сознанию длилось не больше двух секунд. Голова у меня страшно болела. Я все же попытался встать. Это мне удалось. Возле меня лежали две сломанные ветки. Я упал через листву орешины, и это смягчило силу удара. Я попробовал шагать. В ногах я тоже ощущал теперь легкую боль. Должно быть, у меня сделалось на коже несколько ссадин.

Я огляделся по сторонам. Ни души вокруг. Никто меня не видел. Только кошка мчалась, спасаясь бегством, через сад. Оба полицейских все еще, вероятно, бились над дверным замком на чердаке.

Головная боль прошла. Пальто мое и шляпа лежали возле меня на земле. Я поднял их, а также пенсне, которое чудесным образом не разбилось. Я заметил, что упал на кучу песка, и почистил, как мог, пиджак и брюки. Потом вышел через открытые ворота, не встретившись ни с кем, свернул на улицу и был свободен…

Станислав Демба встал и медленно сел опять. Потупился и задумался. Потом сказал:

– Если не говорить о наручниках.

Глава IX

– Да, – сказал Демба, – если не говорить о наручниках. Я ведь, кажется, сказал тебе, что они надели на меня наручники, когда я во второй раз хотел броситься на старика там, наверху, перед его стеклянной дверью. И вправду, до моего сознания не доходило, что я закован, даже когда я счищал песок с пиджака. Я был свободен. Я мог идти, куда хотел, и так скоро, как хотел. Я мог скрыться. Это было все, что я сознавал.

Клеттенгассе была безлюдна. Мне совсем не приходило в голову прятать руки, так был я неосторожен, так легкомыслен, так мало придавал значения неудаче, постигшей меня, и опасности, которая меня подстерегала, притаившись в наручниках.

Я опять почувствовал тошнотворный запах солода и зажал нос. Я проходил мимо одного закрытого окна в первом этаже, сквозь которое глядела на улицу какая-то старуха. Вдруг на ее лице выразились отчаяние и ужас, она обомлела от страха. Открыв рот, она вытаращила на меня глаза, не могла ни позвать людей, ни крикнуть. Тогда и я испугался этого искаженного лица и себя самого и спрятал руки под пальто, завернул в него кисти рук. Потом загнул за угол.

Я шел по лабиринту узких улочек, часто менял направление и вскоре уверился, что оба полицейских агента найти меня уже не могут, разве что им какой-нибудь случай придет на помощь. Я стал тогда думать, как бы мне поскорее выбраться из Хайлигенштадтского квартала. Проходя мимо одного нищего старика, я остановился и хотел подать ему несколько крейцеров. «Пятьдесят геллеров, – подумал я, – жертвую в благодарность провидению за то, что я опять на свободе». Но в последний миг мне пришло в голову: «Это ведь невозможно. Я выдам себя, если опущу руку в карман». Я отошел от нищего. Он уже проговорил слова благодарности и был, вероятно, разочарован. Но я не мог ему помочь и остался перед ним в долгу за несколько пожеланий доброго здоровья. И только теперь, когда пошел дальше, я почувствовал в первый раз, что наручники – это нечто большее, чем маленькая досадная неудача, хотя и не догадывался еще об их действительном значении, о том, что они – страшное, дышать не дающее бремя и что оно будет меня безжалостно пригнетать к земле подобно тому старику, который в «Тысяче и одной ночи» оседлал мореплавателя Синдбада.

Я услышал звонок трамвая, пошел быстрее и вышел на площадь с маленьким сквером. Там остановился вагон. Я вошел в него. Но не успел подняться на площадку, как уже сообразил: «Боже ты мой, я ведь не могу взять билет своими скованными руками». По счастью, вагон был переполнен, и кондуктор находился от меня еще довольно далеко. Я проехал часть пути и, когда кондуктор стал ко мне приближаться, вышел на остановке, как будто тут мне и надо было сойти, и пошел пешком до следующей остановки. Этот маневр я повторял раза три-четыре. Он был хорош, я скоро попал в совсем другую местность и оказался в безопасности.

– И они тебя никак не могут найти, Стани? – боязливо спросила Стеффи Прокоп.

– На этот счет ты можешь быть спокойна, дитя мое. Вена велика. И если бы даже злой рок меня свел с обоими полицейскими, они бы меня наверняка не узнали. Видели они меня только совсем короткое время, в сумраке старого дома. Кроме того, на мне теперь другая шляпа и вместо пальто – накидка, изобретенная как будто нарочно для людей, которые желают прятать свои руки… И, наконец, я сегодня дал себе подстричь усы по-английски. Я ведь выгляжу теперь совсем другим человеком, не правда ли?

– Да. Ты немножко изменился.

– Вот видишь! – сказал удовлетворенно Демба. – Впрочем, побриться было совсем не так легко. Это сошло благополучно, но я чуть было не попал в безвыходное положение. Я, видишь ли, был предусмотрителен и, прежде чем войти в парикмахерскую, достал в подворотне деньги из кармана. Пока меня брили, я держал все время пятьдесят геллеров в руке. Когда после бритья подмастерье чистил на мне платье, я выронил деньги на пол как будто по неловкости. Подмастерье поднимает их, и я уже радуюсь удачной своей мысли и направляюсь к двери. Вдруг он мне говорит:

– Еще десять геллеров, пожалуйста.

– Почему? – спрашиваю я.

– Бритье стоит сорок геллеров, – говорит подмастерье.

– Ну? А у меня выпало из руки пятьдесят.

– Нет, тридцать, – говорит он и показывает мне свою ладонь, и на ней действительно только тридцать геллеров.

– Монета в двадцать геллеров куда-то закатилась, – говорю я ему. – Двадцать геллеров должны еще где-то быть на полу.

Он нагнулся, и я хотел вынуть из кармана и положить на подзеркальник двадцать геллеров, пока он искал монету и не обращал на меня внимания. Но, к несчастью, как раз в этот миг дверь открывается, и входит какой-то господин… У меня едва хватило времени спрятать руки. Тем временем подмастерью надоело искать монету, и он сказал:

– Ничего нет на полу; вы, сударь, по-видимому, ошиблись.

– Она должна быть там, я это знаю наверное, поищите еще, – отвечаю я ему.

Но больше он искать не хотел.

– Вы, сударь, уронили тридцать геллеров, я ведь это видел.

Я был в полном отчаянии.

– Их было точно пятьдесят, – повторяю я. – Поищите, они должны сыскаться.

А тут еще вмешивается пришедший господин и ворчит, что из-за моих жалких двадцати геллеров он принужден ждать и что у него нет времени. Я не знал, что делать, и в замешательстве, чтобы выиграть время, сказал:

– А под шкафом вы смотрели? Монета покатилась туда.

Парикмахер заглянул под шкаф, и действительно – представь себе, какой случай! – там оказалась монета… После этого я быстро ушел, но чувствовал себя так, словно меня чуть было не переехал автомобиль… Я раньше никогда не думал, что человеку так часто нужны руки. Гораздо чаще, чем мозг, можешь мне поверить, Стеффи.

– Что же ты теперь будешь делать?

– Да, – сказал Демба. – У меня теперь двойная задача. Во-первых, я должен раздобыть двести крон. Для этого ты мне не нужна, Стеффи, это я могу сделать сам. Но мне нужно отделаться от наручников, и в этом ты должна мне помочь.

Стеффи Прокоп молчала и думала.

– Я все рассказал тебе, Стеффи. Тебе одной рассказал я все. Ты должна решить, виновен ли я или невиновен. Ты знаешь все, все мотивы поведения. Оправдан ли я в твоих глазах?

Стеффи Прокоп покачала головой.

– Нет.

Демба прикусил себе губы.

– Ты, значит, не хочешь мне помочь?

– О да, я хочу тебе помочь. Покажи мне наручники.

– Нет, – сказал Демба. – Если ты находишь, что я неправ, то мне не нужно твоей помощи. Отчего хочешь ты мне помочь, если осуждаешь меня?

– Я тебе только что говорила, Стани, – сказала Стеффи тихо и просительно. – Женщина может любить мужчину, когда он безобразен и когда он глуп. А также, когда он плохой человек, Стани. Покажи мне наручники.

– Нет, – сказал Демба и отодвинулся от Стеффи. – Зачем?

– Но ведь надо мне на них посмотреть, Стани, чтобы помочь тебе.

Станислав Демба беспокойно поглядывал на дверь.

– Кто-нибудь может войти.

– Нет, они еще обедают, – сказала Стеффи Прокоп. – Только после обеда приходит сюда отец и ложится на диван. Покажи же.

Станислав Демба медленно и колеблясь выпростал руки из-под накидки.

– В сущности, мне все равно, считаешь ли ты меня преступником или не считаешь. Я признаю над собой только собственный суд, – сказал он и бросил на Стеффи робкий взгляд, изобличавший лживость его самоуверенных слов.

– Так вот какие они, эти наручники! – тихо сказала Стеффи Прокоп.

– Ты их представляла иначе? – спросил Демба и проворно спрятал снова руки под накидку. – Два стальных обруча и тонкая цепочка.

– Цепочка совсем тонкая, – установила Стеффи Прокоп. – Перепилить ее, вероятно, нетрудно. – Она встала. – У папы есть ящик с инструментами. Погоди немного, я пойду за напильником.

Она вернулась с двумя напильниками разных размеров.

– Теперь ты должен изо всех сил растянуть цепочку. Так, хорошо! Теперь нужно торопиться. Она принялась пилить стальную цепочку.

– А что бы тебе грозило, Стани, если бы тебя нашли? – спросила она. – Держи руки спокойно, иначе не выйдет ничего.

– Два года тюрьмы, – ответил Демба.

– Два года? – Стеффи с испугом взглянула на него.

– Да. Приблизительно столько. Два года. – Стеффи Прокоп ничего больше не говорила, только старалась с отчаянным рвением пропилить цепочку.

– Да, – сказал Демба. – В этом-то весь ужас. В этом несоответствии между виной и карой. Два года пытки! Два года беспрерывного мучения!

– Тише! – остановила его Стеффи. – Не так громко. Они слышат в столовой каждое слово.

– Два года пытки! – тихо повторил Демба. – Нужно называть вещи своими именами. Тюрьма – это пережиток инквизиции и самый страшный из ее приемов. Мелкие пытки – дыбы и колодки – упразднены, но худшее из мучительств узилище – мы сохранили. День и ночь быть заключенным в тесной камере, подобно зверю в клетке, – разве это не пытка?

– Сиди спокойно, Стани. Иначе я не могу работать.

– Да, и люди это знают, и все же ходят в театры и на прогулки, и едят, и спят. И никого не лишает аппетита и приятного самочувствия и здорового сна сознание, что в это же время тысячи других подвергаются пытке заключения. Если бы люди были в состоянии вполне уяснить себе эти слова: «Два года тюрьмы», продумать их до конца, то не могли бы не зареветь от ужаса и отчаяния. Но у них притуплено сознание, и только однажды низвергнута была Бастилия.

– Но должны же существовать наказания.

– В самом деле? Конечно. Наказания должны существовать. Слушай, Стеффи, я доверяю тебе одну тайну, но не пугайся: наказаний не должно быть на свете.

Демба глубоко перевел дыхание. Покраснев от волнения, запинаясь, хрипло и фанатически он продолжал:

– Не должно быть наказаний! Наказание – безумие. Наказание – это запасной выход, куда устремляется человечество, когда возникает паника. Наказание виновато в каждом преступлении, какое совершается и будет совершено.

– Это я не понимаю, Стани.

– Что человечество властно наказывать, в этом корень всякой духовной отсталости. Если бы не существовало кар, то давно найдено было бы средство сделать невозможным, ненужным и бесцельным любое преступление. Как далеко пошли бы мы вперед, не будь у нас виселиц и тюрем! У нас были бы несгораемые дома и не существовало бы поджигателей. У нас давно уже не было бы оружия и не было бы убийц. У каждого было бы то, в чем он нуждается и чего желает, и не было бы воров. Иногда у меня мелькает мысль: как хорошо, что болезнь – не преступление! Иначе у нас не было бы врачей, были бы одни только судьи.

– Будь же спокойнее, Стани! Я так не могу работать.

– Не выходит у меня из головы маленькая дочурка женщины, моей соседки по лестнице. У этой девочки тоже было однажды столкновение с карающей Фемидой. Мать, держа ее на руках, соскочила с площадки трамвая и упала. Ребенок попал под предохранительную сетку прицепного вагона, ему раздробило ногу, и ее пришлось ампутировать. Казалось бы, и мать и дитя в достаточной мере несчастны теперь. Но нет, этого мало! Тут только выступает на сцену правосудие и желает их покарать. Матери предъявляют обвинение в нерадении и приговаривают ее к денежной пене в тысячу крон. Она – вдова почтового чиновника. Но тысяча крон у нее есть. Она их отложила для своей девочки. И ребенок, ставший калекой, должен еще стать нищим: так желает правосудие! Ребенок должен голодать. Видишь, как обстоят дела, когда карают судьи человеческие! И этим-то судьям, с их гнусной манией «наказания», я должен был отдаться в руки?.. Ты еще не кончила, Стеффи?

– Нет! Ничего не выходит! Цепочка слишком крепка! Ничего не выходит, Стани! – всхлипнула Стеффи и взглянула с отчаянием и безнадежностью на несчастные руки Станислава Дембы.

Глава X

– Что с тобой, обезьянка? Мне кажется, ты плачешь. Что случилось?

Господин Стефан Прокоп так внезапно появился в комнате, что у Дембы не было времени спрятать руки под накидку. Студент замер на стуле в неподвижной позе и нашел временный приют для своих рук под доской стола.

– Что-нибудь произошло между вами? – спросил Дембу господин Прокоп.

– Решительно ничего, – сказал быстро Демба. – Стеффи плачет потому, что мою собачку переехала подвода; это ее так взволновало.

Он видел с большим беспокойством, что господин Прокоп направляется к дивану, откуда можно было заглянуть под стол.

– Переехала? – спросил Прокоп.

– Да. Подвода с мясом.

Руки Дембы искали прикрытия за спинкой одного стула, но так как господин Прокоп неожиданно прервал свой обход комнаты, то им пришлось поспешно скользнуть опять под стол.

– А я совсем не знал, что у вас есть собака, господин Демба. Помню хорошо: когда вы у нас жили, то терпеть не могли собак.

Господин Прокоп лег на диван.

– Она ко мне пристала, – сказал Демба. Пространство под столом оказалось прибежищем сомнительной ценности.

– А какая она была? – интересовался господин Прокоп.

– Маленький пинчер в коричневых пятнах. Разве вы не помните, я ее как-то приводил сюда? – объяснял Демба и силился отгородиться от господина Прокопа широкой спинкой стоявшего поблизости стула.

– В самом деле, что-то припоминаю. – Господин Прокоп выпустил из своей трубки облако дыма в воздух. – Как бишь звали ее?

– Кир, – сказал Демба, которому в этот миг пришла в голову только кличка его утреннего врага. Господин Прокоп вытряхивал в это время трубку, и нужно было быстро воспользоваться этим мгновением.

– Кир? Правильно, – сказал Прокоп. – Забавное прозвище для собаки. Так она, стало быть, почила блаженным сном? Ну что ж, соболезную вам. Обезьянка, перестань же наконец реветь. Ступай в столовую, твой обед простыл. – Он зевнул. После еды его всегда клонило ко сну. – Вообще, разве тебе не нужно сегодня днем идти в контору?

Стеффи встала, расправила складки передника и украдкой взглянула на руки Дембы, которые как раз в этот миг собирались исчезнуть под накидкой, как лисицы в норе. Затем она ушла в другую комнату. Дверь была открыта, и в комнату проникал запах вареного мяса и топленого масла.

Тогда Демба встал и принялся рассматривать разные безделушки на комоде: гнома с белой патриархальной бородой, укрывшегося под мухомором, как под зонтиком, кошачье семейство из фарфора и арабский шатер с финиковой пальмой, произведение искусства, созданное отцом Стеффи из пробок. Старик Прокоп любил работы такого рода. Шкапик для катушек с нитками, весь построенный из старых спичечных коробок, тоже находился в этой комнате, а на стене висел портрет Франца-Иосифа, склеенный из бывших в употреблении почтовых марок.

– Обезьянка, принеси-ка мне мою кружку пива, я ее оставил на столе, – приказал господин Прокоп.

Стеффи принесла кружку. Он допил пиво и отложил в сторону трубку. Потом повернулся лицом к стене. Через несколько минут он уже спал.

Стеффи приблизилась тогда на цыпочках к Станиславу Дембе.

– Стани! Что нам делать теперь? Ради бога, что нам теперь делать?

– Ловко я вывернулся, не правда ли? Это за сегодняшний день моя девяносто первая ложь, – сказал Демба. Стеффи Прокоп опять начала всхлипывать.

– Какое несчастье! Какое несчастье!

– Да не плачь же ты! – сердито шепнул Демба. – Это ведь бессмысленно. Надо попробовать еще раз.

– Ничего не выйдет. Я пилила изо всех сил, а цепочка какой была, такой и осталась. Ее не берет напильник, она из какой-то особенной стали. Что теперь делать, Стани?

– Да не плачь! Перестань плакать! Ты разбудишь отца.

Станислав Демба неловко попытался провести руками по волосам Стеффи, чтобы приласкать ее. Жалкий и в то же время комический вид производили эти обе руки, как две вьючные лошади, как два мула, впряженные в общее ярмо. Безмолвным докучливым спутником, упрямым, неотвязным провожатым казалась левая рука Станислава Дембы.

Демба опустил руки, Стеффи перестала плакать и сказала вдруг:

– Но ведь тут замочная скважина. Наручники можно отпереть.

– Разумеется.

– У нас дома много таких ключиков. В передней на стене висит ящик, и в нем их десятка два-три. Должен же подойти хоть один из них. Нам надо их перепробовать.

Она принесла горсть ключиков и положила их бесшумно один за другим на подоконник.

Попробовала вставить первый.

– Это ключ от футляра часов в нашей столовой. Не подходит. Слишком велик. – Взяла второй.

– Этот – от моего скрипичного футляра. Тоже велик. Он даже не входит в скважину. Погоди-ка, может быть, этот подойдет. Это ключ от шкатулки, где лежат мамины серьги и оба лотерейных билета. Нет, тоже не годится.

Она перебрала один за другим все ключи. Не подошел ни один. Нашелся ключик, который можно было повернуть в скважине, но замок все-таки не отпирался.

Она задумалась на мгновение, нерешительно опустила руку в карман передника и достала еще один ключик.

– Это ключ от моего дневника. Ты знаешь, на дневнике есть замочек. Мне кажется, этот, наверное, подойдет.

– Брось, этот не годится тоже.

– Нет, нет, дай проверить. Видишь… Нет! Тоже не подходит. Чересчур мал.

Она с мольбой о помощи взглянула на Дембу.

– Стани! Чересчур мал! Что делать?

– Нужно заказать ключ, – сказал Демба, – у слесаря. Мы сделаем слепок из воска… Где можно получить воск?

– Воск у меня есть.

– Каким образом?

– Я ведь рисую. Ты знаешь: цветы, птиц и орнаменты на шелковых лентах и бантах. Для этого нужен воск. Некоторые места, которые не должны приходить в соприкосновение с краскою, обливают воском. У меня есть еще большой кусок. Подожди, я его сейчас принесу.

Она вернулась в комнату с куском воска и сделала слепки с обоих замков.

– Отнеси их слесарю, – сказал Демба, – но будь осторожна и предварительно обдумай, что скажешь, чтобы у него не возникло подозрений.

– Нет, я не к слесарю пойду. У соседей в семье старший сын состоит учеником в большой мастерской. Он очень ловок. Нам он уже несколько раз исправлял замки. Теперь, в обеденное время, он, наверное, дома. Я скажу ему, что потеряла ключик от своего дневника. Сам дневник я не могу ему принести, скажу я ему, потому что там есть вещи, которые ему нельзя читать. Вот почему я сделала слепок, скажу я. Это его никак не может навести на подозрения… Так ты подожди меня, я сейчас туда сбегаю.

Возвратилась она только через пять минут. Но лицо у нее совсем раскраснелось от волнения и радости.

– Все сошло превосходно. Сначала он хотел непременно получить дневник, сказал, что без него нельзя обойтись. Он, знаешь ли, очень за мной ухаживает, и ему бы хотелось знать, нет ли в дневнике чего-нибудь про него. Вот почему он этого добивался. Но я его уговорила. В восемь часов, когда он придет с работы, он отдаст мне ключ.

– Только в восемь часов?

– Да, в восемь. Раньше невозможно. До этого времени придется подождать. Но знаешь ли что? Сиди дома, запрись и никого к себе не пускай. А в восемь часов я приду к тебе с ключом. Ты должен сам открыть мне дверь, когда я позвоню. Увидит меня кто-нибудь?

– Нет.

– Ты будешь один? Ты ведь с кем-то вместе снимаешь комнату?

– С Микшем. Он по вечерам уходит на службу.

– Мне интересно, как выглядит твоя комната. Я еще никогда не бывала у тебя. Наверное, беспорядок страшный. Я у тебя приберу. Прежде, когда ты у нас жил, я у тебя частенько приводила в порядок письменный стол. Теперь иди домой и жди меня. Тебе нельзя ходить по улицам! Иначе ты выдашь себя. Обещай мне сидеть дома, Стани!

Но голова у Станислава Дембы занята была одной только мыслью: устранить соперника посредством денег. Это лишало его и ума, и осторожности.

– Это невозможно, – сказал он. – Домой мне теперь нельзя идти. Микш еще дома. Он уйдет только вечером. Да и дела у меня есть, я ведь говорил тебе. Я должен раздобыть деньги.

– Для Сони. Я знаю, – сказала Стеффи и кивнула головой.

Демба хитроумно надел шляпу на голову причудливо равномерным движением обеих рук, напоминавшим одну из фигур на стенной росписи египетских царских гробниц. Затем он встал.

– Стани! – сказала Стеффи Прокоп. – Стани, тебе все-таки следовало бы где-нибудь запереться и не показываться никому. Послушайся же меня. Тебе грозит такая опасность…

Она умолкла. На диване старик Прокоп шевельнулся. Оба насторожили слух.

– Слышал он что-нибудь? – прошептал Демба.

– Нет, – шепнула в ответ Стеффи. – Он не просыпался. Стани, послушайся меня. Если кто-нибудь увидит, что ты…

– Дитя мое, это как раз меня и соблазняет, – сказал Демба заглушенным голосом. – Видишь ли ты, с этими наручниками я стою в стороне от мира. Противостою совсем один миллионам других людей. Всякий, кто только на миг заметит мои скованные руки, становится с того же мгновения моим врагом, пусть бы он до этого был миролюбивейшим человеком на свете. Он не спрашивает, кто я такой, не спрашивает, что я сделал, он охотится за мной, и если бы на улице вдруг появился вепрь, или лисица, или серна, то и тогда охота не могла бы стать такой безжалостной и свирепой, как в том случае, когда бы у меня свалилась на землю накидка и открыла мои руки.

– Вот видишь, – сказала Стеффи, – это я и хотела сказать.

– Но это меня манит, Стеффи. Это привлекает меня. Я спокойно и уверенно расхаживаю среди миллионов врагов, которые не узнают меня, и смеюсь над ними. Сегодня утром я мог бы еще, пожалуй, выдать себя. Тогда я был новичком. Но теперь… Ты не можешь себе представить, какой у меня уже навык в том, чтобы не показывать рук. Мне почти жаль, что эта комедия продлится только до вечера. Сегодня вечером в восемь, не правда ли? А теперь будь здорова.

Стеффи проводила его до дверей.

– Куда же ты теперь? – спросила она.

– Примусь за работу! – сказал Демба и начал спускаться по лестнице.

Глава XI

Фрау Гирш, супруга присяжного поверенного, живущего на Эслинггассе, вошла, немного запыхавшись, в кабинет мужа. Она тотчас же опустилась в кожаное кресло, предназначенное для клиентов и стоявшее возле письменного стола адвоката, астматически перевела дыхание и протянула мужу несколько кредитных билетов.

– Скажи, Роберт, что мне делать с этими восемьюдесятью кронами?

– Передо мной как раз постановление о продаже с молотка виллы «Эльфида» в Нойвальдегге. Двенадцать комнат, службы, гараж, дивный парк, в двух минутах пути от трамвая… Поезжай и прими участие в торгах.

– Нет, не шути, я нахожусь в затруднении. Я не знаю, мои ли это деньги или не мои. Это – жалованье за месяц господина Дембы, репетитора Георга и Эриха. И, представь себе, Демба не хочет его взять.

– Жалованье за месяц? Разве сегодня первое число?

– Нет, но он уже сегодня попросил жалованье.

– И не хочет его взять? – Адвокат стряхнул пепел с сигары.

– Да, не хочет. Послушай, что произошло. Четверть часа тому назад раздается звонок, и входит Анна: «Сударыня, это господин Демба». Я удивлена и думаю: «Что ему понадобилось теперь, в два часа дня? Мальчики ведь до четырех в гимназии, он это знает». Я как раз принимала счет у кухарки и велела ему сказать, чтобы он подождал немного в гостиной, что я сейчас приду. Пусть посидит. Разделавшись с кухаркой, иду в гостиную.

Фрау Гирш приостановилась, чтобы передохнуть, испустив легкий вздох, который должен был выразить, как ее донимают повседневные заботы. Затем она продолжала:

– Когда я вошла, он вскочил, и вид у него был совершенно такой же, как у горничной, когда я застаю ее над сахарницей. Ты ведь знаешь: Анна, вообще говоря, молодчина, но сахар – ее слабость. Так вот, у Дембы тоже был такой вид, как будто он сделал что-то недозволенное. Он был совершенно растерян. Я говорю ему: «Сидите, сидите, господин Демба!» И думаю: почему он так смутился? Мне и в голову не могла прийти сигара.

– Какая сигара? – спросил адвокат.

– Погоди. Сейчас услышишь. Он садится, и я его спрашиваю: «Ну, господин Демба? Что у вас нового?» Он говорит: «Сударыня, я хотел вам только сообщить, что должен уехать на две недели». – «Ах, это очень неприятно, – говорю я, – посреди учебного года. И перед педагогическим советом. Разве вы Георгу не будете нужны? Какие же у вас срочные дела?» «Важные семейные обстоятельства, – говорит он, – и Георгу в течение ближайших двух недель не понадобится моей помощи, а Эриху – и подавно. Они по всем предметам идут хорошо, а по математике, в которой Георг немного слаб, только через месяц предстоит письменная работа». – «В таком случае, пожалуйста, – говорю я. – Если вы думаете, что мальчикам не понадобитесь, то… Впрочем, вы можете ведь прислать мне товарища, который бы вас временно заменил». – «Этого не потребуется, – отвечает он, – но я хотел бы попросить вас, сударыня»… Коротко говоря, просьба его в том, чтобы я уже сегодня заплатила ему жалованье за месяц. Ты знаешь, я не люблю платить вперед репетитору, но все-таки я сказала: «Конечно, пожалуйста», – потому что ему ведь нужны деньги на дорогу. Беру свою сумочку и достаю восемьдесят крон. Собственно говоря, ему следует меньше, потому что я не должна бы считать то время, в течение которого он будет отсутствовать. Но я подумала: Георга он натаскал по математике, у мальчика нет ни одной дурной отметки с тех пор, как Демба дает ему уроки, а у этого человека каждый грош на счету, так не стану же я высчитывать несколько гульденов. Ведь я права?

– Разумеется, детка, – сказал адвокат.

– Ну вот, достаю я из сумочки восемьдесят крон и в этот миг чувствую вдруг запах чего-то горелого, оглядываюсь и спрашиваю Дембу: «Господин Демба, вы не чувствуете здесь какого-то запаха?» Он принюхивается и говорит: «Нет, сударыня, ничего не чувствую». – «Но в комнате что-то горит», – говорю я и в это мгновение замечаю уже дым и дыру, которую он прожег себе в накидке. Он закурил сигару, пока ждал меня, и быстро спрятал ее под накидку, когда услышал мои шаги, почему – не знаю. Сначала я думала, что он взял одну из твоих Виргиний из ящика с сигарами, – ты ведь всегда оставляешь его в комнате открытым, Роберт. Я тебе сто раз говорила: не оставляй его на столе – у Анны есть пожарный, и когда она с ним вечером уходит из дому, то, наверное, всякий раз берет на дорогу несколько штук. Но ведь тебе ничего не втолкуешь. Ведь я права?

– Да, дитя мое, – сказал адвокат.

– Ну, думаю я, наверное, он стянул одну из твоих Виргиний и хотел спрятать ее под накидкой и поэтому так смутился, когда я вошла. Я кричу: «Господин Демба, вы прожгли себе дыру в накидке!» Демба вскакивает и роняет сигару на пол. Но это была не Виргиния, а маленькая, толстая сигара; таких ты не куришь, – значит, он ее с собой принес. Так почему же он ее спрятал? Этого я не могу понять. Как бы то ни было, коротко говоря, он уронил сигару, и она лежит на ковре и дымится, на том маленьком ковре, знаешь, который нам подарила тетя Регина в благодарность за то, что ты вел два года тому назад ее дело против домовладельца за оскорбление чести. Так вот, горящая сигара падает на ковер. Я страшно испугалась, но Демба стоит совершенно невозмутимо, словно это ничуть его не касается, и спокойно смотрит, как она прожигает мне ковер, и он не делает ни одного движения, чтобы поднять ее. Я кричу: «Господин Демба, поднимите же свою сигару! Вы ведь видите, что губите мне ковер!» Демба краснеет как рак, и страшно смущается, и кашляет, и запинается, не может выговорить ни слова, и наконец говорит: «Простите, сударыня, мне нельзя нагибаться – врач запретил; у меня сразу сделается кровотечение – так сказал врач». Ты слышал что-нибудь подобное? Что ты на это скажешь? Адвокат сказал на это:

– Гм!

– Ну, что же мне оставалось делать? Я сама подняла сигару, раз господин Демба не может нагибаться, – сказала фрау Гирш с горькой иронией и легко вздохнула.

Видно было, что для этой одышливой, туго затянутой, полной дамы поднять сигару значило совершить связанный с чрезвычайными трудностями гимнастический фокус.

– Но ковер уже совсем обуглился, – продолжала она, помолчав немного, и на нем было выжжено большое черное пятно. Я, разумеется, не была расположена продолжать беседу с господином Дембой, сам понимаешь. Я отсчитываю ему деньги на столе. И туг происходит самое интересное. Как ты думаешь, что случилось? Господин Демба не берет денег. Не притрагивается к ним. Я говорю: «Возьмите же, пожалуйста, тут восемьдесят крон!» Он качает головой и делает такое несчастное и отчаянное лицо, что мне опять его стало жаль. «Но, господин Демба, – говорю я, – не станете же вы мне платить за ковер, мы ведь застрахованы от огня». Он глядит на деньги и не берет их. «Но ведь это смешно, берите же деньги», – говорю я. «Нет, я их взять, к сожалению, не могу», – отвечает он и опять заливается краской. Ну, думаю, если он решительно отказывается от денег, то я с ним спорить не стану. Не буду же я ему навязывать восемьдесят крон, – ведь я права? Поэтому я ему сказала: «Господин Демба, если вы непременно хотите мне возместить ущерб, то это, конечно, смешно с вашей стороны, но в конце концов…» – и собираюсь положить обратно деньги в сумку. Но, когда я взяла их в руки, он взглянул на меня с такою яростью, словно хотел растерзать меня на части. Я просто испугалась, так он на меня посмотрел, и не тронула денег. Я подумала: «Чего он, в сущности, хочет, этот человек? Хочет он денег или не хочет?» Вдруг он говорит: «Сударыня, зачем нам, в сущности, ломать себе голову? Ведь ваш супруг – ученый юрист. Оставьте, пожалуйста, деньги здесь, пойдите к вашему мужу и расскажите ему про этот сложный казус. Если он найдет, что я не обязан возместить убыток, то я деньги, так и быть, приму». – «Хорошо», – сказала я, взяла деньги и спрятала их в карман. Не оставлю же я их на столе? Слуги все время ходят через эту комнату; зачем же Анне знать, какое жалованье получает Демба? Ведь я права?

– Конечно, дитя мое, – сказал адвокат.

– Так какого же ты мнения? Должна ли я, в самом деле, допустить, чтобы Демба заплатил мне эти восемьдесят крон?

– Возместить ущерб обязано, разумеется, страховое общество, а не репетитор, – сказал адвокат и погладил себя по бороде. – Но этот господин Демба начинает меня интересовать. Поразительно, какое сильное правовое чувство встречается иногда именно у неюристов. Дай-ка я с ним сам переговорю.

Когда адвокат вошел в гостиную, то уже не застал в ней господина Дембы, которому, по-видимому, надоело ждать его заключения. Комната была пуста.

Адвокат осмотрел пострадавший ковер.

– Знаешь ли, – сказал он, – в сущности, ущерб не так велик: восемьдесят крон покрывают его с большим излишком. Ковер ведь простого фабричного производства. Можешь ли ты представить себе, чтобы тетя Регина была способна истратить на подарок больше тридцати крон?

– Роберт! Что это такое? – крикнула вдруг фрау Гирш и в ужасе показала на груду разбитого фарфора, валявшегося перед камином на полу.

Фигура письмоносца была тем предметом, на котором излил свою ярость Демба, когда ему не удалось остаться в комнате наедине со своими деньгами. А все ее преступление состояло в том, что она протягивала наблюдателю с приветливой улыбкой большой денежный пакет из фарфора.

Глава XII

– Господин фон Гегенбауер! – кричала экономка. – Господин фон Гегенбауер, проснитесь же! Вас хочет видеть какой-то господин.

Фриц Гегенбауер поднялся, заспанный, с дивана, но сейчас же пришел в себя, услышав о желающем его видеть господине. У него ночью вышло столкновение с одним чиновником градоначальства, и теперь он ждал появления двух знакомых господ в тщательно выутюженных брюках.

– Один господин или два?

– Один, – сказала экономка.

– В штатском или в форме?

– В штатском.

– Как он выглядит? Элегантен?

– Еще бы! – сказала экономка тоном самого искреннего убеждения.

Фриц Гегенбауер подошел к умывальнику и сунул голову в таз с водой. Потом вытерся наскоро полотенцем и с дикой энергией причесал волосы.

– Так. Теперь можете ввести сюда этого господина.

Он в небрежной позе прислонился к курительному столику, оперся одной рукой об его плиту и, поглядевшись в зеркало, уверился, что имеет вид человека, гордо и хладнокровно глядящего в глаза надвигающимся событиям.

Но все эти воинственные приготовления разлетелись в прах. В комнату вошел всего только Станислав Демба.

– Это вы, Демба? – крикнул Фриц Гегенбауер. – Я ждал совсем другого визита, значительно менее приятного.

– Я, может быть, помешал? – спросил Демба.

– Нисколько. Рад вас видеть. Садитесь же, старый приятель. – Демба сел.

– Ну? Примирились вы наконец с нашей неудачей? – спросил Гегенбауер.

«Наша неудача» заключалась в том, что Гегенбауер три месяца тому назад провалился на экзамене. Правда, это событие не поразило его, он предчувствовал его всегда, а своим предчувствиям он придавал большое значение, хотя на экзамене они его жалким образом подвели: того, о чем его спросят, он не предчувствовал и не имел понятия, чего от него, в сущности, хотят. Но Демба, который готовил его к экзамену, очевидно, приписывал себе значительную часть вины, так как все эти месяцы старательно избегал Гегенбауера.

– Возьмите папироску, Демба, – поощрил коллегу Гегенбауер. – Совсем новый сорт: «Федра». Попробуйте-ка. Алжирский табак. Моя кузина Бесси привезла мне его из Бискры. С опасностью для жизни провезла через границу. Попробуйте!

– Нет, спасибо, – сказал Демба.

– Да нет, попробуйте только. Мне интересно, что вы скажете об этом сорте. Вы ведь знаток.

– Спасибо, я не курю.

– Что? С каких пор? Вы ведь выкуривали по сорок штук в день!

– Я простужен, – сказал Демба, и тут же с ним случился припадок кашля, от которого бы он неминуемо задохся, если бы звонок у парадной двери не прервал его виртуозного изображения последних минут умирающего от чахотки.

– Вот, это они, – сказал Гегенбауер.

– Кто? – спросил Демба.

– Два господина, которые в виде исключения пришли ко мне не для того, чтобы сыграть партию в тарок.

– Вот как! – сказал Демба. – Какой же дебош учинили вы опять сегодня ночью?

– Ничего не поделаешь. Весной я всегда становлюсь бодлив. Кажется, люди могли бы уже это знать и вести себя со мной немного поосторожнее.

Но и на этот раз появились не два торжественных господина, а почтальон с письмом и почтовой карточкой.

– Простите, – сказал Гегенбауер и принялся читать.

Демба, прежде чем позвонить у дверей Гегенбауера, составил план кампании. Просто занять у Гегенбауера деньги он не хотел. Такую просьбу он ни за что бы не мог произнести. Нет. Надо было устроить так, чтобы Гегенбауер сам предложил и навязал ему деньги.

Недавно Демба дал Гегенбауеру тетради с лекциями, которые тщательно стенографировал в аудитории, а дома, с усердием пчелы, переписывал начисто красивым почерком. Они представляли собой довольно значительную ценность, и Демба твердо надеялся, что Гегенбауер их давно затерял или выбросил как ненужный хлам. Ибо Гегенбауер никогда не умел сохранять то, что занимал, но зато всегда был готов благородно возмещать причиненные им убытки. На этом и основывал Демба свой план.

– Я, собственно говоря, пришел, – заговорил он, когда Гегенбауер бросил письмо на стол, – пришел только, чтобы спросить, нужны ли вам еще тетради, которые я дал вам в пользование в декабре месяце.

– Какие тетради? – спросил рассеянно Гегенбауер.

– Лекции Штейнбрюка о римском художественном эпосе.

Гегенбауер призадумался.

– Четыре коричневые тетради, и одна из них без обложки?

– Да, они самые.

– Вам они непременно нужны?

– Да. Непременно. Я опять получил урок.

– Это неприятно, – сказал Гегенбауер. – Дело в том, что я их сжег.

Демба возликовал в душе. Но самым жалобным тоном, какой был у него в распоряжении, он воскликнул:

– Что вы говорите? Сожгли?

– Да, – кивнул головой Гегенбауер без малейших признаков уныния.

– Не может быть! – воскликнул Демба.

– Я сжег все, что мне напоминало каким-нибудь образом о моем провале. Даже цилиндр спалил, в котором я был тогда.

– Боже мой, что же мне делать теперь! – плакался Демба.

– Вы неудачник, – определил Гегенбауер. – Второго экземпляра у вас нет?

– Нет.

– Это ничего не значит, – сказал Гегенбауер. – В таком случае он тоже провалится.

– Кто?

– Ваш новый ученик.

При таком проявлении жестокосердия Демба счел вполне своевременным выступить с практическими предложениями.

– У Мюллера есть такой экземпляр, – сказал он, как бы рассуждая сам с собой.

– У кого?

– У некоего Эгона Мюллера. Но он его не согласен дать в пользование. Он хочет его только продать.

– Сколько он просит?

– Семьдесят крон.

– В таком случае дело в шляпе. Отчего вы этого сразу не сказали?

Он достал свой бумажник.

– Нет, спасибо, денег я не хочу, – быстро сказал Демба.

Гегенбауер поднес четыре кредитных билета на соблазнительно близкое от Дембы расстояние.

– Бросьте вы, пожалуйста, упираться. Тетради я вам не могу достать из огня. Так возьмите деньги.

– Ни за что.

– Но почему же?

– Я своими тетрадями не промышляю.

– Да ведь это не промысел. Я только покрываю ваш убыток.

– Будьте добры, обратитесь к Мюллеру сами и передайте мне потом тетради. Он живет на Пацманитенштрассе, дом № 11.

Демба дрожал при мысли, что Гегенбауер согласится на это предложение и сунет деньги обратно в карман.

– Я его не знаю. Возьмите это дело на себя, – сказал Гегенбауер.

У Дембы отлегло на душе. Но он покачал головой. Раздался звонок.

– Это они, – сказал Гегенбауер. – Знаете ли, Демба, я воздаю должное вашей деликатности, но не могу теперь долго возиться с вами.

Он взял со стола конверт, вложил в него кредитки и засунул его в карман, гостеприимно оттопыренный в накидке у Дембы.

– Так, – сказал он. – Деньги я вам дал. Делайте в ними, что хотите.

Это-то и нужно было Дембе. Деньги находились у него в кармане. Ему не пришлось высунуть руку, чтобы их принять. И теперь пора было подумать об отступлении.

– Два господина желают вас видеть, – доложила экономка и положила на стол визитные карточки.

– Барон Владимир фон Гельч, доктор Гейнрих Эбенек, лейтенант запаса, – прочитал Гегенбауер. – Просите.

– Так я пойду теперь, – сказал поспешно Демба. – Очень вам благодарен, теперь мы все уладим.

– До свиданья, до свиданья! – рассеянно проговорил Гегенбауер. Загляните как-нибудь еще разок.

И Демба вышел с добычей в кармане из квартиры, миновав двух неприступных господ, стоявших в передней и в мрачной решимости уставившихся глазами в пол.

Демба ликовал. Полный успех! И совсем без труда, почти как по программе. Начало было положено. Семьдесят крон! Демба шел и чувствовал, как от каждого шага шелестит в кармане накидки конверт с кладом. Семьдесят крон! Правда, это была только часть той суммы, какая была ему нужна. Но он доказал себе самому, что не нужно рук, чтобы добывать деньги. «Это не легко, – думал Демба, – но это возможно. Это возможно!» Ему невольно припомнился один человек, агент по продаже спиртных напитков, который однажды хвалился в его присутствии: «Сегодня я, рукой не шевельнув, заработал пятьсот крон». «Рукой не шевельнув! Какое наглое преувеличение! Наверное, взял же он деньги в руку, вынул из кармана бумажник, сложил кредитные билеты и положил их в карман. Потом расписался и пожал руку компаньону. И все это он называл – не шевельнуть рукой. Потеха! Если бы он только имел представление о том, как трудно это в действительности: зарабатывать деньги, не пользуясь руками! О нет, это далеко не шуточное дело – хитростью, умом, умением вполне использовать ситуацию, силой взгляда, силой воли нужно заставлять людей делать то, что от них ждешь, как я только что заставил Гегенбауера навязать мне деньги, которых взять не мог». Демба смотрел вслед прохожим и тихо смеялся про себя.

«Если бы кто-нибудь из этих многих людей обладал зрением, пронизывающим мою накидку! Например, эта старая дама с изящным шелковым зонтиком. Нет, она и в этом случае не была бы мне опасна. С криком бросилась бы она куда-нибудь под ворота и от испуга не могла бы минут десять рот разжать. Но вот у этого господина вид энергичный. Должно быть, капитан в отставке. Тот бы на меня накинулся сразу. Я постарался бы живо улизнуть, но он закричал бы: «Держи! Держи!» Как мгновенно изменился бы вид улицы! Что за суматоха! Все кинулись бы разом в погоню. Никто не спасался бы бегством. Они храбрые, когда действуют скопом. А особенно – когда все бросаются на одного, у которого скованы руки. Тот кучер, например, сейчас же спрыгнул бы с козел и пустился бы догонять меня с кнутом в руке. А человек, сидящий в коляске, по-видимому, иностранец, тоже захотел бы принять в этом участие: нельзя же упустить такой случай! И мальчик из пекарни запустит в меня своей пустой корзинкой, и ученик консерватории – футляром из-под скрипки, а вот этот посыльный подставит мне ножку, когда я буду мимо него пробегать; весь свет против меня ополчится, чуть только увидит мои наручники. А на моей стороне только один человек, один союзник: Стеффи. Нет, еще один: слесарный подмастерье. Дурень спасает меня, сам того не зная. Может быть, как раз в эту минуту, когда я вспомнил о нем, он мастерит ключ, который вечером отомкнет мои цепи. И еще третий союзник есть у меня. Самый лучший: старая, славная накидка, моя блюстительница. Как шапка-невидимка скрывает она меня: никто меня не видит.

Вот стоит полисмен. Какой благодушно-глупый вид придают ему жидкие темные бакенбарды! Он ничего не подозревает. Его беспокоит только движение экипажей. Как бы автомобиль не наехал на фургон. Если бы он мог прозреть сквозь накидку, нет, если бы он мог только почуять что-то неладное – я бы погиб. Но он не замечает ничего. Ничего не может заметить. Я нарочно пройду совсем близко от него. Вот так! Если бы он умел читать мысли! В полицию следовало бы допускать только ясновидящих и телепатов. Их много выступает в варьете. А право, это хорошая мысль. Следовало бы кому-нибудь внести такой законопроект в палату. Или запрос: угодно ли его превосходительству министру отдать распоряжение департаменту полиции, чтобы впредь…»

– Эй, сударь!

Станислав Демба затрепетал. Ему показалось, будто что-то ударило его в грудь, сюда, в то место, где стучит сердце. Колени у него задрожали. С трудом овладел он собой. «О боже, можно ли так легко пугаться? Ведь это смешно. Полисмен окликнул совсем не меня. «Эй, сударь», – крикнул он – и я сейчас же отнес это к себе. Бог его знает, к кому это относилось. Может быть…»

– Эй, сударь! – крикнул еще раз полисмен.

Демба остановился сразу как вкопанный и окаменел. Кровь у него отлила от лица. Зубы сжались, и сердце бешено заколотилось… Нет! Ошибка была невозможна. Окрик относился к нему. Ни к кому другому. И вот полисмен стал медленно, очень медленно приближаться к нему…

Неспособный пошевельнуться, бледный как мел, ждал Станислав Демба конца своей свободы.

Вот полисмен уже стоит перед ним и мерит его взглядом одно мгновение, не произнося ни слова, словно готовясь нанести удар. Демба чувствовал, что в следующую секунду грохнется наземь. И вот, оно разразилось…

– Вы что-то потеряли, сударь, – сказал учтиво полисмен.

Демба понял не сразу.

– Вы ничего не потеряли? – повторил полисмен. Медленно вернулось к Дембе сознание. Говорить он не мог, он только покачал головой.

– У вас ничего не выпало из кармана? – спросил еще раз полисмен.

Демба увидел белый конверт в руках полицейского, но ему не удавалось связать с ним какую-нибудь мысль. Он только чувствовал, что может опять дышать, и глубоко затянулся воздухом. Какой-то тяжелый гнет покидал его сердечную область. И тут лишь он смутно начал постигать, что конверт в руках полицейского содержал деньги, его деньги, что он их потерял и должен получить обратно.

«Разумеется, это мой конверт», – собирался он сказать, но в тот же миг им овладело страшное опасение.

Он мог его взять. Конечно. Он ловко и небрежно мог ухватить конверт концами пальцев; полицейский, может быть, ничего бы не заметил. Но этим еще не исчерпывалось дело! О, боже мой, ведь ему пришлось бы затем пойти в комиссариат, назвать свое имя, представить объяснения, подписать какую-то бумагу, а на столе у полицейского комиссара, может быть, уже лежит описание его примет. Рапорт от сегодняшнего утра: молодой человек лет двадцати пяти, принадлежащий, по-видимому, к интеллигентному классу, высокий, крепкого сложения, рыжеватые усы… И комиссар пристально смотрит на него, переводит глаза на описание наружности, опять на него смотрит…

Станислав Демба принял окончательное решение. Он отрекся от денег.

– Это не мой конверт, – сказал он полицейскому и постарался, чтобы голос у него не очень дрожал.

– Разве не у вас он выпал из кармана? – спросил удивленный полисмен.

– Нет, не у меня, – сказал Демба.

Покачивая головой, полисмен осмотрел конверт.

– В таком случае его мог потерять только тот господин.

Он подошел к прохожему, который перешел на другой тротуар незадолго до Дембы и остановился перед витриной бельевого магазина.

Полисмен отдал честь, и господин перед витриной вежливо приподнял свой котелок. Полицейский протянул ему конверт и сказал несколько слов, и незнакомец внимательно слушал его. Затем Демба видел, как элегантный господин повесил на руку серебряный крюк своей камышовой трости, взял у полицейского конверт из рук и пересчитал банкноты; как достал из кармана записную книжку в кожаном переплете, тщательно вложил в нее банкноты и спрятал ее в боковой карман; и как он потом с благодарностью приподнял шляпу и стал удаляться размеренной походкой.

Глава XIII

Господин Каллисфен Скулудис вошел в большой магазин белья на Грабене и попросил одну из приказчиц показать ему галстуки. Он принялся рассматривать их тщательно и как знаток сказал, что ожидал большего выбора и что за последнее время совсем не приходится видеть подлинно оригинальных и вместе с тем изящных галстуков, и остановился наконец на галстуке оранжевого цвета из тяжелого блестящего шелка, приказав завернуть его вместе с двумя другими, купленными уже раньше в других магазинах.

Он вышел на улицу, не совсем удовлетворенный покупкой. Уже третий магазин за сегодняшний день господин Скулудис почтил своим посещением. Но не следует думать, будто ему особенно настоятельно требовалось пополнить недостаток по этой части гардероба. О нет, господин Скулудис был обладателем почти чуждой пробелов коллекции из шестисот галстуков всевозможных типов, оттенков и форм, начиная от простых белых фрачных бантиков и кончая экземплярами огненно-красочного великолепия топазового колибри. Но слабость характера, безвольно уступавшая каждому соблазну хорошо убранной витрины, постоянно толкала его на новые покупки.

Стоя на улице и закуривая сигару, он имел возможность убедиться, что его элегантная наружность и изысканная повадка вызывают заслуженную сенсацию. Особенно же глубокое впечатление произвел он, по-видимому, на одного молодого человека, стоявшего неподалеку от него на тротуаре и взиравшего на него с нескрываемым восхищением. Безмолвные овации такого рода не были новостью для господина Каллисфена Скулудиса, хотя и не всегда выражались в столь наивной форме. Он привык к тому, что его небрежно-очаровательная манера выгибать руку при поклоне или держать в пальцах трость уже в короткое время – господин Каллисфен Скулудис повсюду оставался только короткое время, это связано было с его профессией, перенималась городскими щеголями и что благородный рассеянный жест, которым он вынимал из портсигара и закуривал папиросу, всегда служил образцом в салонах большого света.

Но Каллисфен Скулудис отличался сильно развитым чутьем к различиям в общественном положении людей, а этот молодой человек, судя по всему его виду, не принадлежал и не был близок к тем кругам, где вращался господин Скулудис. Поэтому, не подарив Станислава Дембу особенным вниманием, он продолжал свою прогулку, ибо среди качеств, которыми он проездом завоевывал симпатию хорошего общества в Париже, Петербурге, Бухаресте и Каире, одним из самых выдающихся была, несомненно, его благородная сдержанность.

Он углубился в созерцание витрины одного цветочного магазина, затем слегка закусил в магазине гастрономическом, а потом перешел на другой тротуар, чтобы поздороваться с одной дамой, с которой познакомился, вероятно, – он уже точно не помнил – на пароходе, во время одного из плаваний по Средиземному морю. Беседуя с ней, он опять обратил внимание на Станислава Дембу, прислонившегося несколькими шагами дальше к газовому фонарю и не спускавшего с него глаз.

У господина Скулудиса была прекрасная память на лица – этого требовала его профессия, – и он сейчас же узнал молодого человека, который воздал ему дань немого восхищения перед витриной с галстуками.

Он распрощался с дамой и вошел в парикмахерскую. Выбритый и с гладко расчесанным пробором, он вышел, спустя четверть часа, на улицу, и первый человек, с которым он встретился, был снова Станислав Демба.

Господин Каллисфен Скулудис питал к незнакомым людям некоторое недоверие. У него сразу мелькало подозрение, не сыщик ли перед ним, – это объяснялось его профессией. На сыщика Станислав Демба был, правда, не похож. Тем не менее господину Скулудису был не слишком приятен интерес, который Станислав Демба так настойчиво обнаруживал к его особе. Он нашел, что Вена все же представляет собой провинцию, гнездо дикарей, где всякому сколько-нибудь прилично одетому иностранцу дивятся, как морскому чуду, и закончил раньше времени свою прогулку, усевшись в садике перед кафе за один из столов.

Мимо него в следующий же миг прошел Станислав Демба.

Он остановился, колеблясь немного, и, казалось, размышлял. Затем подошел к столику господина Скулудиса и попросил разрешения сесть.

Просьба эта явно произвела на господина Скулудиса неприятное впечатление. Ведь было еще много незанятых столиков, и он имел пристрастие к чаепитию в сладостном одиночестве. Новые знакомства он имел обыкновение завязывать только на вокзалах, станциях и в других людных местах, да и то потому лишь, что этого требовала его профессия.

– Простите, я жду знакомых, – сказал он поэтому Станиславу Дембе.

– Вы ждете знакомых? Тогда нам лучше всего не откладывать приведения в ясность наших отношений, – сказал Демба и сел.

Господин Скулудис взглянул на него с чрезвычайным изумлением.

– Я хочу сказать, что нам следует сперва уладить наше дельце, – повторил Демба.

Слово «дельце» звучало притягательно для господина Скулудиса. Он внимательно присмотрелся к своему собеседнику.

– Могу я узнать, каким из моих многочисленных дел вы интересуетесь? – спросил он.

– Это вы сейчас услышите, – сказал Демба. – Я шел за вами следом до этого кафе. Только здесь оказалось для меня возможным побеседовать с вами, не привлекая чьего-либо внимания и с глазу на глаз.

«Не привлекая внимания» и «с глазу на глаз» – оба эти выражения произвели благоприятное впечатление на господина Скулудиса. Они свидетельствовали о том, что собеседник его человек не болтливый, а умение молчать господин Скулудис ценил в людях превыше всего – это основывалось на характере его профессии.

– Около часа тому назад вы были на Пратерштрассе, – сказал Демба.

– Ах, вот что! – промолвил Скулудис и кивнул головой. Теперь дело выяснялось.

Час тому назад у него происходил на Пратерштрассе разговор весьма щекотливого свойства с одним знакомым ювелиром; он предлагал ему приобрести драгоценности того рода, которые в связи со своим происхождением боятся яркого дневного света. Переговоры не увенчались, к сожалению, успехом, и Скулудис удалился, не преминув сказать несколько горьких слов по поводу корыстолюбия и алчности торговца. Человек этот, как теперь оказалось, поручил одному из своих приказчиков не терять его из виду и, если к тому представится случай, возобновить прерванные переговоры.

– Вы посвящены во все? – спросил господин Скулудис.

– Разумеется, – сказал Демба. – Я был очевидцем.

– И вы полагаете, что вопрос еще не исчерпан?

– Совершенно верно, – сказал сердито Демба.

– Ну, для меня это дело в данный момент отнюдь не имеет срочного характера.

– Для меня оно тем более срочно, – сказал энергично Демба.

– Час тому назад я был в критическом положении. Мне нужны были деньги, и этим вы хотели воспользоваться. Теперь обстоятельства изменились. Мне больше не нужны ваши деньги.

– Это весьма упрощает дело, – сказал обрадованный Демба.

– Я могу теперь несколько дней выждать, пока мне не будут сделаны более выгодные предложения, – заявил господин Скулудис.

– Этого я не понимаю.

Скулудис достал свою записную книжку в кожаном переплете и положил на столик свойственным ему изящным движением руки белый конверт, сквозь тонкую бумагу которого просвечивались банкноты.

– В этом конверте находится восемьсот крон. Дело чистое. Вы видите, что затруднение, которым хотел воспользоваться ваш патрон, было временным, – произнес он гордо.

Станислав Демба не имел представления, о каком патроне, каком затруднении и каком деле идет речь. Он только перемигивался со своим конвертом и смотрел искоса на господина Скулудиса. Однако сообщение, что в конверте находится теперь восемьсот крон, привело его в изумление.

– Восемьсот крон, чистое дельце, – повторил господин Скулудис.

– Восемьсот? – воскликнул Демба. – В этом конверте семьдесят крон. Не больше и не меньше.

Это утверждение чрезвычайно поразило господина Скулудиса. Он, правда, был суеверен, но что у скупщика краденого на Пратерштрассе служит приказчик, которому покорны сверхъестественные силы, такое открытие вывело его из душевного равновесия.

– В конверте восемьсот крон, – произнес он довольно неуверенным тоном.

– Три кредитки по двадцать и одна в десять крон, смею думать, что это мне известно, – прошипел Демба. – А теперь вы будете добры возвратить мне деньги.

– Я вас не понимаю, – сказал Скулудис.

– Не понимаете? – вспылил Демба. – В таком случае вы меня сейчас поймете. Деньги эти, вам не принадлежавшие, вы приняли от полицейского, который ошибочно предположил, будто вы их потеряли. Понимаете вы меня теперь?

Господин Каллисфен Скулудис был человеком весьма сообразительным. Он мгновенно освоился с изменившейся ситуацией. С ужасом он убедился, что чуть было не допустил непосвященного к ознакомлению с его деловыми связями, но в то же время с удовлетворением констатировал, что был в достаточной мере осторожен, ибо не назвал ни одного имени и о характере своих дел говорил только в общих выражениях. Это возвратило ему уверенность. Прежде всего необходимо было проверить, не был ли все же сыщиком его собеседник, провокатором, подставившим ему ловушку. Это нужно было ему выяснить, прежде чем определить свою дальнейшую тактику.

– Не открыть ли нам лучше карты друг другу? – спросил он и подмигнул Дембе. – Покажите сразу свой мандат, и положение будет ясно.

– Что вам показать? – спросил Демба.

Вместо ответа господин Каллисфен Скулудис перегнулся через стол и начал, высокомерно посмеиваясь, расстегивать накидку Дембы. Он ощупывал карман Дембы, предполагая в нем найти синюю тетрадку – мандат сыщиков.

Демба сильно испугался.

– Эй вы! Оставьте в покое мою накидку! – крикнул он угрожающе.

– Так расстегните же ее! К чему эта комедия? – посоветовал господин Скулудис, трудясь над верхними пуговицами на пелерине Дембы.

– Прошу вас оставить эти шутки, – сказал Демба и отодвинулся от господина Скулудиса.

Скулудис опять пришел в недоумение. Так не ведет себя полицейский агент.

– Чего вы, в сущности, хотите от меня? – спросил он.

– Хочу, чтобы вы отдали мне мои деньги, которые присвоили. Вот уже час я следую за вами по пятам, чтобы получить их обратно. Не думаете же вы, что меня интересовало узнать, где вы делаете покупки, где бреетесь и с какими кокотками водите знакомство?

Теперь Скулудису все было ясно: перед ним находился жалкий, мелкий плут, оказавшийся случайным свидетелем того происшествия и желавший этим воспользоваться, чтобы урвать долю добычи. Скулудис соображал, как бы от него отделаться.

– Вы, стало быть, утверждаете, что я неправомерным образом стал обладателем этих денег? – спросил он резким тоном.

Демба не дал себя запугать.

– Да, я это утверждаю, – так же резко ответил он.

– И вы утверждаете также, что эти деньги принадлежат вам?

– Да. Они принадлежат мне.

– В таком случае все, что мы можем сделать, это представить наш спор на разрешение первого же полицейского, которого мы встретим, – сказал господин Скулудис, услужливо улыбаясь, и встал, чтобы показать, что переговоры уперлись в мертвую точку.

– Это будет лучше всего, – сказал Демба, чрезвычайно погрешив против своего убеждения.

«Стало быть, все-таки сыщик», – подумал господин Скулудис.

К своей угрозе он относился отнюдь не серьезно. По правде говоря, он далек был от желания настаивать на привлечении полицейского чина для третейского суда. Среди полиции у него было несколько хороших знакомых, это было последствием его профессии, – для которых его присутствие в Вене должно было покамест составлять строжайшую тайну. К тому же при нем находилось двое золотых часов, один брелок, две булавки для галстуков и четыре кольца с бриллиантами – небольшой результат его последней поездки в вагоне-ресторане скорого поезда Вена-Будапешт, – превращение которых в наличные деньги весьма его занимало. Содействие полиции при этой операции было бы крайне нежелательно.

– Счет! – крикнул господин Скулудис и злостно заплатил кельнеру по счету одним из лежавших в конверте кредитных билетов. Этот поступок произвел на Дембу самое отрицательное впечатление и вызвал в нем сильную досаду.

– Деньги эти, кажется, пришлись вам очень кстати, – заметил он ядовито.

Господин Скулудис с болью удостоверился по этому нетактичному замечанию, что Дембе чуждо великосветское обращение. Но спокойствие и самообладание были качествами, которых требовала его профессия, и он удовольствовался тем, что смерил своего противника презрительным взглядом.

Перед зданием оперы стоял полицейский. Но оба джентльмена, точно сговорившись, двинулись в направлении, где на тысячу шагов вперед не видно было ни одного полицейского поста. И оба, совсем независимо один от другого, думали о том, как бы придать новый оборот возникшему конфликту. Господин Скулудис внимательно изучал многообразные способы передвижения в столице, между тем как Демба, дабы обеспечить за собой почетное отступление, взвешивал, каковы были бы его преимущества, если бы он, неожиданно для противника, заскочил в переулок.

Господин Скулудис и здесь доказал свою решительность и склонность к быстрой инициативе. Не успел Демба опомниться, как Скулудис вскочил в только что тронувшийся вагон электрического трамвая. Вагон шел уже полным ходом, когда Демба заметил этот маневр.

Только на секунду опешил Демба. Затем он понял: господин Скулудис признавал себя побежденным, и это бегство означало моральное поражение противника. И шансы получить обратно семьдесят крон возросли.

Тотчас же он кинулся догонять вагон. Торжествующе-насмешливая гримаса, которую неосмотрительно позволил себе господин Скулудис, удесятерила силы Дембы, глубоко уязвив его чувства. Задыхаясь, он бешено мчался за вагоном. Настигал его. Наддал скорости и уже был от него на расстоянии вытянутой руки. Столкнулся с двумя прохожими, помчался дальше и догнал вагон. Несколько секунд, запыхавшись, бежал рядом с ним и затем, когда вагон на повороте замедлил ход, смелым прыжком вскочил на площадку – обессилев, с трудом и свистом переводя дыхание, но все же победоносно и торжествующе.

Он думал, что увидит противника уничтоженным, раздавленным, пристыженным и бесконечно смущенным. Но теперь, стоя перед ним, заметил странное выражение на его лице. Не страх, не досаду, не подавленность читал он на нем, а невыразимую озадаченность, неописуемое изумление. Открыв рот, смотрел господин Скулудис на Дембу и, неподвижный, как мраморный Аполлон, показывал, обомлев от неожиданности, на руки Дембы.

На руки! На руки Дембы!

Ибо накидка Дембы зацепилась за поручни трамвайной площадки, его руки были выставлены всем напоказ, его позор – открыт всем взглядам, его страшная тайна – разоблачена.

Но только на мгновение. И в следующий миг оба, Демба и Скулудис, соскочили с площадки вагона.

Первым спрыгнул Демба. Теперь преследование угрожало ему. Был человек, знавший его тайну, и от этого человека нужно было скрыться во что бы то ни стало.

Слепо и отчаянно, не оглядываясь назад, мчался он, спасая свою жизнь. А господин Скулудис, усердно жестикулируя, маня его и окликая, бежал за ним.

Затем Дембе удалось спастись от преследования – он вскочил в автобус.

Господин Скулудис остановился и смотрел ему вслед, сокрушенно покачивая головой. На состязание с автобусом он решиться не мог. Он не ободрял этого безрассудного и бессмысленного, слишком поспешного бегства. Его первоначальная неприязнь к Дембе уступила место сильной симпатии. Никакого следа злобы не осталось у него в душе. Как охотно помог бы он ему делом и советом! Ведь он узнал в Дембе даровитого молодого дебютанта, товарища по цеху, бог весть каким образом попавшего в неприятное положение.

Глава XIV

Станислав Демба вышел из автобуса и медленно шел по Мариахильферштрассе. Он размышлял:

«Штейнбюхлеры? Нет, нельзя. У Штейнбюхлеров я только три месяца даю уроки. Не могу же я просить уже об авансе! К тому же они люди мелочные, и муж и жена. И то уж они выторговали у меня пять крон, когда я спросил за шесть уроков в неделю пятьдесят пять. Когда урок приходится на праздничный день или когда мальчик нездоров, они делают вычеты из жалованья. А при этом они люди состоятельные. Он служит доверенным на фабрике зонтиков, а у нее магазин дамских мод. И все-таки после первого числа я вынужден бываю раза три-четыре напоминать им про деньги, прежде чем они раскошелятся наконец числа шестого. Своей служанке они тоже задолжали. Нет, со Штейнбюхлерами ничего не выйдет. Остается еще доктор Бекер. Там платят исправно. Это люди благородные и чуткие: мне достаточно им слово сказать или только намекнуть, и деньги у меня будут. Правда, если я им скажу, что на две недели отлучусь, то это им не понравится. Мальчишка по географии и физике совсем слаб. Мне надо будет привести серьезный мотив для своего отъезда, мотив, который бы их сразу убедил. Ну, да уж я что-нибудь подходящее придумаю, мне ведь осталось еще пять минут пути».

Доктор Бекер жил на площади Капустного рынка на четвертом этаже нового дома. На парадной двери висела над звонком его дощечка: «Приват-доцент, доктор Бекер, прием от 2 до 5».

Станислав Демба, не воспользовавшись лифтом, медленно стал подниматься по лестнице. На площадке второго этажа он остановился. Ему пришла в голову одна мысль.

Он огляделся. На лестнице не было никого. Демба опустил обе руки в карман и достал носовой платок. При этом у него выпал из кармана ключ от его квартиры, и он раздраженно нагнулся, чтобы его поднять. В этот миг кабинка лифта бесшумно покатилась вверх мимо него.

Руки Дембы мгновенно скользнули под накидку. Испуганно поглядел он вслед кабине. Но к удовлетворению своему увидел, что дверь ее из матового стекла. Сидевший в ней никак не мог заметить его наручников. Наверху раздался звонок. Порожняя кабина покатилась вниз. Он переждал, пока на третьем этаже открыли и опять закрыли дверь. Осторожность не мешает. Вот так, а теперь… Вот так, а теперь…

Черт побери! Нужно же кому-то как раз в этот миг сходить по лестнице! Демба опять спрятал руки. И как это долго длится! Старая дама. Опирается на руку горничной. И как раз возле Дембы она остановилась, чтобы передохнуть… Вот пошла дальше. Наконец-то! Но вот уже кто-то другой поднимается по лестнице.

Газетчица с вечерним выпуском. Она положила газету перед дверью на втором этаже и поднялась на третий.

«Прежде чем она сойдет, мне ничего нельзя делать, нужно просто ждать», – подумал Демба. В досаде посмотрел он на газету, лежавшую на половике у его ног, равнодушно прочитал крупным шрифтом набранную строку: «Отставка венгерского министра-президента», и вдруг его осенила мысль: что, если в вечерних газетах есть уже сообщение о его побеге через окно? Может быть, там помещен уже длинный отчет, самый подробный: «Преступник ускользнул от ареста благодаря смелому прыжку из слухового окна во двор». Вот что, пожалуй, напечатано там, и еще: «По-видимому, он остался невредим, полицией приняты меры к его розыску…» Или же еще так: «Подозрение падает на некоего Станислава Д., слушателя университета. Его арест ожидается с минуты на минуту».

В крайнем смущении и страшно волнуясь, ждал Демба, чтобы газетчица сошла наконец обратно по лестнице. Только после этого мог он поднять с пола газету. Он жадно ее пробежал.

Местная хроника. Где местная хроника? Это должно быть в местной хронике. Вот она. Происшествия. Глаза его скользили по столбцам: «Парад войскам»; «Общее собрание Нижнеавстрийского союза охотников откладывается на вторник, 21-го числа»; «Пожар фильмы на улице»; «Скончался обер-инспектор Главачек»; «Редкий юбилей»; «Покушение на самоубийство»… Что это? Стой! Супруга преподавателя реального училища госпожа Камилла В. приняла вчера, в своей квартире на Бабенбергерштрассе, веронал… вздор! Дальше. «Несчастный случай в главных мастерских городских железных дорог»; «Подвиг матери». Все.

Ничего еще нет в газете. Разумеется. Так и надо было думать. Полиция не торопится сообщать о своих неудачах. Это забавно… Демба сложил газету и осторожно положил ее обратно на порог двери.

Затем он развернул носовой платок, разгладил его, сложил в виде компресса и четыре раза обернул вокруг правой руки так, что видны были только концы пальцев. В кармане накидки он нашел две английские булавки, которыми укрепил повязку, что было совсем нелегко проделать со скованными запястьями рук. Так, теперь готово.

Превосходная мысль – такая повязка на руке. Великолепная идея… Демба поздравлял себя сам с отличной выдумкой. «Право, замечательная идея», – сказал он, подошел к окну и стал кланяться своему отражению в стекле. «Позвольте засвидетельствовать почтение! Разрешите пожать вашу руку. Как? Вы этого не желаете? Я должен быть осторожнее? Вы боитесь, как бы повязка не сползла. Разумеется! Разумеется! Жаль! Я охотно пожал бы вам руку за действительно остроумную мысль!»

Демба еще раз поклонился, смеясь про себя. Рассыльный мальчик, взбегавший вверх по лестнице с телеграммой в руке, остановился и с удивлением поглядел на Дембу.

«Убью двух мух одним ударом, – думал Демба, поднимаясь на четвертый этаж. – Теперь всякий сразу увидит, что я не могу пользоваться руками. Наконец-то я успокоюсь. И в то же время это послужит оправданием для моего отсутствия в течение нескольких дней. С тяжкими ожогами на руках я не могу давать уроки. Этого никто от меня не потребует. Жена врача с этим, надо думать, согласится. Но теперь живее! Не будем терять времени!»

На четвертом этаже Демба позвонил. Горничная открыла дверь.

– Барыня дома?

– Нет.

– А господин доктор?

– У него прием.

Демба заглянул в приемную. Там сидели две дамы и один господин и читали журналы.

– Когда вернется барыня?

– Я спрошу барышню, она, верно, знает.

Горничная пошла в комнату к Элли Бекер. Демба услышал несколько тактов вальса и звонкие голоса смеющихся девушек.

Сейчас же после этого вышла сама Элли Бекер. Она была очень близорука и посмотрела на Дембу в лорнет.

– Здравствуйте, господин Демба. Вы хотите видеть маму? Она ушла за покупками.

– Это досадно, – сказал Демба. – Мне нужно спешно поговорить с вашей мамой. Она не скоро вернется?

– Дождь уже идет? – спросила Элли.

– Да.

– Ну, значит, она сейчас вернется, насколько я ее знаю. Не посидите ли вы покамест у нас?

– У вас гости, фрейлейн Элли.

– Только две подруги. Я вас познакомлю.

– Но я не одет надлежащим образом.

– Какие пустяки!

Элли открыла дверь в свою комнату.

– Еще один гость! – крикнула она.

– Танцор? – спросила одна из двух молодых девиц.

– К сожалению, нет, – сказал Демба, проходя в дверь.

– Он не танцор. Но что-нибудь он нам продекламирует, – сказала Элли и представила: – Доктор Станислав Демба. Моя подруга Вики. Моя подруга Анни.

Ни фрейлейн Вики, ни фрейлейн Анни не были, казалось, восхищены знакомством со Станиславом Дембой, который в своей старой, промокшей от дождя накидке, не снятой им в передней, в самом деле имел невозможный вид. Вики, долговязый подросток с короткими, разделенными пробором посреди головы белокурыми волосами, ответила только небрежным кивком на поклон. Анни, худенькая веснушчатая девочка в очках, даже не прервала своей игры на рояле. Демба уселся на диване и, казалось, не замечал сдержанного поведения обеих девиц или не обращал на него внимания.

Элли, однако, сочла необходимым расположить своих подруг в пользу Дембы. С этой целью она толкнула локтем Вики и шепнула ей:

– Когда он декламирует, то размахивает обеими руками. Вот увидишь, какая потеха.

Демба услышал ее шепот и забеспокоился. Его тревожное чувство усилилось, когда горничная поставила перед ним тартинки, печенье и чашку чая. Он смотрел то на чай, то на тарелку с тартинками и не знал, что делать с этими вещами. К тому же Элли принялась теперь угощать его.

– Пожалуйста, кушайте, господин Демба. И отчего бы вам не снять пальто?

Тут Демба решился в первый раз испытать действие своей превосходной идеи.

– Лучше мне не снимать его, фрейлейн Элли. Я бы вас не порадовал своим видом.

– Почему же?

– У меня руки забинтованы до самых плеч. У меня ожоги на обеих руках, и мне нельзя их вдевать в рукава.

– О Господи, что же с вами случилось?

– Мой сожитель вчера вечером слишком близко поднес к оконным занавескам свечу, и они сразу вспыхнули.

Мы срывали горящие клочья руками, и я получил при этом ожоги. Посмотрите!

Демба осторожно высунул кисть правой руки, обернутую носовым платком.

– Не шевелите рукой! Не трогайте ее! – боязливо крикнула Элли. Подождите, я вас накормлю. Сидите совершенно спокойно.

Она поднесла одну из тартинок ко рту Дембы, и он отгрыз кусок.

Так как ему только два раза удалось немного закусить в течение дня, да и то впопыхах и со стесненным чувством, что за ним наблюдают, то теперь он ел с аппетитом, и успех его опыта чрезвычайно радовал его. Когда Элли сунула ему папиросу в рот, у него стало совсем хорошо на душе. Он был завзятым курильщиком, и невозможность курить была для него весь день большим лишением.

– Вам больно? – спросила Элли.

– О да, – сказал он.

У него болели запястья рук. Стальные кольца, по-видимому, натерли их. Чувствовал он также жжение и колотье в опухших пальцах, словно множество иголок в них копошилось. Ноющая боль передавалась из верхней части руки в плечо.

Анни и Вики подошли ближе и участливо смотрели на Дембу. Горничная, убирая со стола, тоже сострадательно поглядывала на его перевязанную руку.

Анни приблизила к повязке свои очки.

– Это не ожоги, – сказала она вдруг. Демба выронил изо рта папиросу, и лицо у него перекосилось, словно муха залетела в глаз.

– Меня вы не проведете, – сказала Анни и поправила на носу очки.

Демба взглянул на дверь и рассчитал, что в случае крайней необходимости может в два прыжка очутиться на лестнице.

– Вы дрались на дуэли, – уверенно заявила Анни.

– Ах вот что! – сказал Демба с заметным облегчением.

– Права я или не права? – спросила Анни. – Вы мне сказок не рассказывайте. Мой брат в корпорации Алемания.

– Но вы ошибаетесь. Право же, это ожоги, – уверял Демба.

– Может быть, пальцы в самом деле обожжены, – иронически заметила Вики.

– Прима или терция? – спросила Элли с видом знатока фехтовального искусства.

– Секста, – пошутил Демба.

– Вот вы и сами признались! – закричали все трое в один голос.

– Да нет же! – сказал Демба. – Это всего лишь ожоги. Я стал жертвой легкомысленного товарища.

– Он блондин или брюнет? – поинтересовалась Вики.

– Кто? Микш?

– Ваш легкомысленный товарищ. – Все трое расхохотались.

– Он стар или молод, ваш легкомысленный товарищ? – спросила Элли. – Расскажите все по порядку, господин Демба, начинайте. Мы слушаем вас. Итак: вот тут стою я и держу рапиру…

Демба нашел, что его особой интересуются больше, чем следует. Он попытался поэтому перевести разговор на тему о дуэли вообще. Вики заявила, что дуэль с точки зрения человека двадцатого столетия является совершенно бессмысленным инструментом. Элли с этим согласилась, однако заметила, что на мензуры следует смотреть как на спорт и что в этом смысле они отвечают своему назначению. Анни рассказала довольно длинную историю про одного знакомого, который за один день сразил трех противников, и дала понять, что она сама была невинной причиной этого дела. Она назвала имя этого смелого борца и поинтересовалась, знает ли его Демба.

Демба не слушал. С помощью Элли он опорожнил тарелку с тартинками, и под конец ему попался бутерброд с обильно наперченным мясом. После этого он вдруг почувствовал сильную жажду. Воспользовавшись тем, что внимание всех трех девиц было отвлечено веером с бесчисленными подписями, посвящениями и стихами, который показывала Элли подругам, он стал осторожно подбираться руками к стакану с водой. Но в этот миг распахнулась дверь, и в комнату вошел сенбернар, отряхая свою вымокшую под дождем шкуру, и был встречен бурными приветствиями Анни, Вики и Элли. Следом за ним появилась горничная и сообщила господину Дембе, что барыня вернулась домой.

Фрау Бекер была дамой с ярко выраженным пристрастием к благотворительности. Она участвовала в различных обществах, в некоторых – в качестве председательницы, собирала у себя несколько раз ежемесячно много дам на комитетские заседания и совещания и имела обыкновение с каждой своей прогулки возвращаться домой с маленькими уличными разносчиками, которых сначала приводила в смятение основательно производимой чисткой, а потом отчасти за нее вознаграждала кофеем, фруктами и булочками. Сегодня тоже стояли в передней возле двери два малыша с испуганными лицами. Свой товар – шнурки для ботинок и английские пластыри – они еще держали в руках. Третьего ребенка в этот миг подвергали, по-видимому, мытью, так как из кухни доносились пронзительные крики и громкая брань кухарки.

Фрау Бекер уже переоделась, сидела у себя в комнате и пила чай, когда к ней вошел Демба.

– Что же это такое! – воскликнула маленькая вертлявая дама. Горничная мне уже рассказывала. Как же это с вами произошло?

– Маленький несчастный случай, фрау Бекер, больше ничего.

Демба рассказал свой роман о свече и горящих оконных занавесках, присочинил еще несколько треснувших от жара стекол и подробно описал один соломенный стул, также пострадавший от огня. Он подумывал также о том, чтобы ввести в рассказ канарейку, которую с опасностью для жизни вынес из пламени вместе с клеткой, но в конце концов отказался от этой мысли, дабы не придать своей повести сентиментального и романтического оттенка.

– Подумать только, как могут быть неосторожны люди, – сказала фрау Бекер. – Благодарите Бога, что так благополучно отделались. Покажите-ка свою руку.

Это было Дембе не по душе. Недоверчиво высунул он наполовину руку из-под накидки.

Докторша в отчаянии всплеснула руками.

– Да разве это повязка? – воскликнула она. – Не может быть, чтобы это сделал врач!

– Мой сожитель забинтовал мне руку. Он учится медицине.

Демба с досадой убеждался, что его идея совсем не так удачна. Теперь весь свет интересовался исключительно его руками, а ведь он хотел предоставить им известный покой и тихое уединение.

– Вот что я вам скажу. Отправляйтесь сейчас же к моему мужу, и пусть он вам сделает приличную повязку, – решила фрау Бекер, Демба побледнел как воск.

– Это невозможно, – пролепетал он, – не могу же я…

– Вы не уверены, что мой муж это сделает лучше вашего товарища?

Демба ерзал на стуле.

– Конечно, уверен, – сказал он, – я только не хотел бы отнимать время у вашего супруга.

– Ах, какие пустяки! – перебила его докторша. – Муж справится с этим в две минуты. Он сейчас вас примет.

Она взяла трубку домашнего телефона, соединявшего ее комнату с кабинетом мужа и кухней.

– Рудольф! – сказала она. – Сейчас я посылаю к тебе господина Дембу. Пожалуйста, прими его вне очереди. Он обжег себе руки… Да… Так он сейчас придет.

Она повесила трубку.

– Идите же, господин Демба.

– Я, в сущности, пришел только для того… – Демба глотал слюну, подыскивая выражения. – Я хотел спросить вас, фрау Бекер, хотя сегодня еще не первое число: не могу ли я сегодня получить свое жалованье за месяц, потому что, видите ли…

Он смущенно замолчал. Фрау Бекер на мгновение задумалась, потом опять схватилась за трубку:

– Послушай, Рудольф! Заплати, пожалуйста, господину Дембе его месячное жалованье, когда он придет. Восемьдесят крон. Будь так добр. Хорошо? Мое портмоне сейчас не при мне.

Разбитый по всему фронту, вышел Демба из комнаты.

В передней стояли еще два малыша. Один из них уже прошел через чистилище и держал в одной руке бутерброд, а в другой яблоко. Мальчуган, стоявший рядом, беспокойно прислушивался к доносившимся из кухни звукам. Теперь, очевидно, приближалась его очередь. Внезапно он подхватил с пола обе свои связки шнурков для ботинок, быстро открыл парадную дверь и дал стрекача.

За ним проскользнул бесшумно Демба.

Оба помчались вниз по лестнице. На площадке первого этажа Демба остановился, сорвал с руки носовой платок и постарался засунуть его в карман. Когда это ему не сразу удалось, он швырнул его на пол и разразился проклятиями.

Глава XV

Доктор Рюбзам пришел первый. Ему недолго пришлось ждать. Дождь лил ручьями, и все прочие сошлись раньше обычного на ежевечернюю партию в буки-домино. В маленьком отдельном кабинете кафе «Турф», дверь в который была тщательно занавешена и охранялась мальчиком, сидело сегодня одиннадцать человек.

Рыжий почтовый чиновник был снова здесь, хотя накануне клялся, что в последний раз сидит за одним столом с этой бандой шулеров. Далее здесь были: коммивояжер, всегда бывший при деньгах, но уже два года искавший места; кельнер из одного ресторана в Пратере, проигрывавший здесь в свой выходной день чаевые, заработанные за неделю; фрау Сушицкая, бывшая сваха, всем известная в районе между Аугартенским мостом и звездой Пратера, в настоящее время занявшаяся сдачей внаем укромных временных квартир, но ничуть не брезгавшая также посредничеством по заключению кратковременных знакомств; деловой посредник, которого называли «вашей светлостью» – без достаточного, впрочем, основания, ибо свои проигрыши он выплачивал отнюдь не с княжеским хладнокровием; военный писарь, богохульно бранившийся на чешском языке, когда вместо него выигрывал кто-нибудь другой; «господин журналист», который на вопрос о том, в каких органах он сотрудничает, неизменно отвечал с отстраняющим жестом: «Во всех»; служащий сберегательной кассы, который появлялся со своим псом и своей подругой, приказывал мальчику подать псу объедки, а подруге – несколько изодранных газет, чтобы затем в игорном азарте совершенно забыть их обоих; и, наконец, Гюбель, опустившийся студент-медик, который еще не был доктором, и доктор Рюбзам, который давно уже не был доктором.

Доктор Рюбзам держал банк и, конечно, выигрывал. Перед началом игры он достал из бумажника три смятых кредитки по десяти крон и положил их перед собой на стол как основой капитал, до смешного незначительный для партии, при которой он должен был уплатить выигравшему тройную сумму.

– Этими деньгами я хочу сегодня выиграть шестьсот крон, – сказал он, начиная игру, с раздражающей откровенностью. – Дешевле не отдам. Ровно столько проиграл я вчера на скачках. Эти деньги я должен сегодня вернуть.

И теперь, за игрой, он всякий раз повторял, загребая ставки других игроков:

– Говорил же я, что хочу сегодня выиграть шестьсот крон! Ставьте, господа, ставьте, ставьте! При столь медленном темпе я сегодня своих денег не верну!

Почтовый чиновник, военный писарь и Сушицкая кипели от ярости, потому что доктор Рюбзам выигрывал действительно. Перед ним деньги вырастали в кучу. По временам он убирал со стола несколько банкнот и клал их в карман для большей безопасности. На стуле рядом с ним лежал его портфель, пара грязных манжет, снятых им удобства ради, его сигара и золотые часы, на которые он иногда поглядывал. Он решил играть до восьми вечера, ни минутой позже. В восемь часов, как сказал он, ему нужно «идти на заседание». Доктор Рюбзам никогда не забывал ограничить себя таким сроком. Этим путем он избегал требований реванша, при котором ему пришлось бы весьма бесполезным образом вновь поставить выигранные деньги, и в то же время отделывался от воплей госпожи Сушицкой, всегда пытавшейся после партии трогательными жалобами урвать у него часть добычи.

В «заседание», разумеется, не верил никто. Со времени приговора, лишившего его докторской степени и права адвокатской практики, – по обвинению его одним из клиентов в вымогательстве – он жил на ренту свою и чужую и носил с собой портфель только по старой привычке. Расходы по его содержанию несли теперь государство и общество в самых разнообразных формах: чиновник сберегательной кассы исправно передавал ему свои авансы, получаемые им в счет жалованья; субсидия, которую коммивояжер получал от своей тещи, также находила обходным путем, через буки-домино, дорогу в карманы д-ра Рюбзама, равно как многочисленные побочные доходы военного писаря и налоги, взимавшиеся госпожой Сушицкой с падкой на удовольствия золотой молодежи Леопольдштадта. Государство и казна, коммерция и веселящийся свет действовали согласованно, чтобы дать возможность господину Рюбзаму вести приличный образ жизни.

Кости домино стучали; яростно швыряемые на стол серебряные гульдены звенели; дождь барабанил по стеклам, и с плащей и зонтиков у стены дождевая вода стекала тонкими струйками, которые на полу сливались в маленькие лужи. У доктора Рюбзама, однако, несмотря на бушевание стихий, лицо было очень веселое. Возбуждение против него росло, но до шестисот крон было уже недалеко.

Мальчик просунул голову в дверь.

– Господина доктора спрашивают.

– Кого? Меня?

Доктор, как раз в этот миг раздававший кости домино, очень не любил, когда ему мешали во время занятий.

– Нет. Господина доктора Гюбеля.

Долговязый студент-медик встал со стула. Он держал в руке бумажку в десять крон и размышлял в эту минуту, рискнуть ли ему этим остатком своего наличного капитала.

– Кто меня хочет видеть? – спросил он рассеянно.

– Какой-то господин.

– Скажите ему, что я ушел, – решил он на всякий случай.

– А я уже сказал, что вы здесь.

– Осел! – крикнул Гюбель и вышел, исполненный дурных предчувствий. Так и есть. Перед ним был Станислав Демба.

– Здравствуй, Демба, – приветствовал его Гюбель без особого энтузиазма. – Откуда ты знаешь, что я здесь?

– Я был у тебя дома и не застал. Я решил, что найду тебя тут.

– Твоя догадливость достойна изумления. Но, ради бога, не предавайся преувеличенным надеждам. – Он показал смятую бумажку в десять крон. Видишь, вот я каков. Это все, что у меня есть.

Демба побледнел.

– Но ты ведь обещал мне отдать сегодня деньги.

– Тебе следовало прийти часом раньше, пока я не засел за игру. Теперь меня уже обобрал доктор Рюбзам. Вот что происходит из-за твоей неаккуратности, – заявил Гюбель, делая слабую попытку придать делу шуточный оборот.

– Я рассчитывал на эти деньги! – сказал Демба, и взгляд у него сделался стеклянным.

– Сколько я тебе, в сущности, должен? – спросил Гюбель, приуныв.

– Сорок крон, – ответил Демба.

– Жаль, – сказал Гюбель, – мне не повезло. Возьми на всякий случай эти десять крон, иначе их сожрет доктор Рюбзам, эта тяжелая граната, или кто-нибудь другой из этих каторжников.

Демба в достаточной мере понимал жаргон игроков в буки, чтобы знать, что под «гранатой» надлежит понимать грабителя, а под «каторжниками» профессиональных игроков.

Он кивнул головой, но денег не взял.

– К чему мне десять крон! – сказал он озабоченно. – Десять крон! Мне нужно гораздо больше.

Гюбель не знал, как помочь делу.

– Не можешь ли ты сколько-нибудь денег занять у своих приятелей? – спросил Демба, показав глазами на дверь.

– У них? – Гюбель безнадежно махнул рукой. – Плохо ты, видно, знаешь этих людей. Здесь никто друг друга не ссужает.

– Что же делать? – спросил Демба в унынии.

– Знаешь что? – воскликнул Гюбель. – Попробуй-ка разок сыграть в буки. Может быть, тебе больше везет, чем мне.

Демба решительно отказался.

– В этой игре все зависит от счастья, – уверял Гюбель. – Тут десять крон могут легко превратиться в сотню, если не больше.

– Нет, – сказал Демба, – я в карты не играю.

– Да ведь это совсем не карты. В буки играют костями домино. Эх ты, невежда!

– Я ведь совсем не знаю этой игры, – сказал Демба.

– Тут и знать нечего, – ревностно принялся объяснять Гюбель. Обыкновенное домино. Его ведь ты знаешь. Разница только в том, что на четырех игроков ставят, как на скаковых лошадей. Тебе совсем не придется играть, нужно только ставить.

Демба продолжал колебаться.

– Вчера Сушицкая выиграла сто крон, пальцем не пошевельнув, – рассказывал Гюбель. – Пальцем не шевельнув!

Это решило дело.

– Собственно говоря, я давно уже собирался поглядеть на эту игру, – заметил Демба.

– Так пойдем же! – сказал Гюбель и втолкнул его в дверь.

Появление Дембы в игорной комнате сперва не обратило на себя чьего-либо особенного внимания. Правда, при игре в буки присутствие незнакомых личностей было весьма нежелательно, но так как Дембу ввел Гюбель, то никаких затруднений не возникло. Формальности приема были очень просты и прошли гладко.

– Есть у него стерлинги? – осведомился доктор Рюбзам.

Гюбель показал жестом, что денег у Дембы достаточно.

– Куры не клюют, – прибавил он.

– Ну ладно, – сказал доктор Рюбзам, и дело было кончено.

– Проклятие! Проклятие! Проклятое невезение! – закричал в этот миг почтовый чиновник, в четвертый раз проигравший ставку и, за отсутствием резерва, потерявший боеспособность.

– Это звучит музыкой в моих ушах, – сказал с удовольствием доктор Рюбзам, загребая его деньги. – Ставьте, господа, ставьте! Дело идет вяло!

Он потер руки, подмигнул Дембе и спросил:

– Вы уже сделали почин, молодой человек?

Демба взглянул на него. Он испытал какое-то жуткое чувство, заметив, что указательный и средний пальцы на волосатой руке доктора были искалечены.

– Доктор спрашивает, поставил ли ты уже, Демба, – объяснил Гюбель. – На кого мне поставить?

– На кого хочешь, – сказал Демба, продолжая с трепетом смотреть на пальцы доктора, которые его пугали.

– Все сразу?

– Да. Ставь все сразу.

На столе лежали четыре ряда костей домино. Они не принимали участия в игре. Каждый ряд представлял одного игрока. Гюбель вдвинул свою бумажку в щель между вторым и третьим рядом и тем самым поставил за Соленую Булку, кельнера, который был обязан этой кличкой несметному количеству желтых прыщиков, усеявших его щеки и подбородок, как усеивает соленую булку крупная соль. Игра началась, и «господин журналист», при всеобщем внимании, пустил со старта первую кость.

Демба отвернулся. Он не хотел знать, что происходит с его деньгами. Он искал чего-нибудь, что можно было бы читать, чтобы не быть в необходимости слышать и видеть, – газету или иллюстрированный журнал. Но только один номер стенной газеты висел на стене. И Демба принялся за ее чтение.

Объявления. Сейчас же, на первой странице. Кто-то предлагал сто пятьдесят зеленых стульев для садового ресторана. Другой брался поставлять ликеры наилучших марок. Третий продавал оркестрион. «Мороженое!»; «Сто тысяч бумажных салфеток!»; «Зажигатели для сигар!»; «Практично!»; «Модно!» – неслось со столбцов. Каждому хотелось денег, все кричало, все лезло вперед, мир был большим круглым игорным столом под зеленым сукном, залитым водкой, запачканным пеплом от сигар, серебро звенело, бумажные деньги шелестели, ко всякому гульдену, катившемуся по свету, тянулась тысяча жадных рук, волосатых, с изуродованными пальцами, умевших, однако, хватать, подобно щупальцам полипов, – и среди этой свистопляски оголтелости, алчности, подлости и надувательства он, Демба, осмеливался робко тянуться руками к своей доле, к жалкой горстке денег, из-за которой дрались тысячи других жалких кулаков, отталкивавших его и оттеснявших. И Демба вдруг упал духом, и оробел, и сдался, и хотел тайком улизнуть, болезненно устыдившись жалкого своего покушения.

Но тут за игорным столом поднялись вдруг шум и крики. Сушицкая обозвала одного из игроков отъявленным мерзавцем, играющим на руку Рюбзаму. Журналист крикнул: «Теперь я все понимаю!» Соленая Булка верещал без умолку: «Отдайте мне, наконец, мои деньги!» А перед Дембой стоял студент-медик с деньгами в руке и говорил:

– Видишь, Демба! Что я тебе говорил? Ты выиграл.

– Сколько? – спросил Демба, не поднимая глаз.

– Тридцать крон. Утроенную ставку. Демба молчал.

– Что теперь? – спросил Гюбель.

– Ставь дальше, – сказал Демба.

– Все?

– Да.

– Господа, спокойствие! – крикнул в этот миг Рюбзам.

– Спокойствие! – вторил Гюбель.

Шум постепенно затих, только госпожа Сушицкая еще некоторое время изливала в жалобах свое негодование, но игра продолжалась. Демба все еще заставлял себя не поднимать глаз. Он вперил взгляд в газету, читал слова и строки, не понимая их, и прислушивался к тому, что делалось за игорным столом. Кости стучали, коммивояжер с шумом хлебал черный кофе, а госпожа Сушицкая сказала вдруг серьезно и торжественно, как молитву:

– Ни пуха ни пера.

«Кто это: Нипуха-Нипера?» – спросил себя Демба в странном волнении. «Кто он такой, Нипуха-Нипера?» – мучительно сверлило у него в мозгу. И вдруг он решил: это бог войны у татар. И перед его глазами сложился образ маленького толстопузого человечка с бледным лицом, сплошь усеянным желтыми прыщиками, с пухлыми губами и глазами навыкат. Обвешанный пестрыми лоскутами, стоял он перед ним во плоти и смотрел на него, ухмыляясь, и мычал: «Ты хочешь моих денег, безумец? Что можешь ты предложить? Садовые стулья? Бумажные салфетки? Оркестрон? Ничего? Решительно ничего? Так склонись же передо мной, склонись, пигмей! Ниже! Ниже!»

И Станислав Демба сгибался во имя денег, низко и смиренно, перед голой стеной, на которой ничего не было видно, кроме его собственной тени и куска оборванных светло-желтых обоев.

– Я кончил! – крикнул кельнер в этот миг, и сразу же поднялся шум, все заорали одновременно, Сушицкая пронзительно завизжала:

– Это не годится! Очередь не ваша!

– Жульничество! – заревел почтовый чиновник и ударил по столу кулаком.

– Но ведь доктор сказал: дальше, – пищал кельнер.

– Надувательство! Обман! – вопил почтовый чиновник.

– Молчать! – перекричал его доктор Рюбзам. – Кто говорит: обман? Я ведь тоже проиграл!

Снова Гюбель стоял перед Дембой, дергал его за рукав и говорил:

– Ты опять выиграл.

– Вот как?

Демба не был ни озадачен, ни удивлен.

– Девяносто крон. Ставить еще?

– Да, – кивнул Демба.

– Сколько?

– Все.

– Ты сдурел? – спросил Гюбель.

– Да.

– Ты рискуешь!

– Я это делал сегодня весь день.

– Мне-то что! Но три раза сряду ты не выиграешь.

Он подошел к игорному столу. Оргия бешенства и разочарования улеглась. Началась новая игра, делались новые ставки, и доктор Рюбзам нервно проводил рукой по своему лысому черепу: в последней партии он проиграл больше половины своих наличных денег.

– Что с ними будет? – спросил он и показал на деньги Дембы.

– Остаются в игре, – сказал Демба.

– Стало быть: идет на все! – сказал доктор Рюбзам. – Благоволите выражаться точно!

– Да, идет на все, – подтвердил Гюбель.

– И прекрасно, – сказал экс-адвокат, – я только хотел это знать.

Он положил кость на середину стола, и партия началась.

– Скатертью дорога, – сказала Сушицкая и придвинула свою кость.

– У меня есть все, – заявил журналист, имея в виду свой запас костей.

Игра продолжалась. На этот раз Демба следил за ней с напряжением и сильно волнуясь.

Его девяносто крон были защемлены между двумя рядами костей. И если бы он теперь выиграл, то имел бы двести семьдесят крон. Эти деньги – этот Протей, захватанные, помятые бумажки, прошедшие через сотни грязных рук, каждому из нагнувшихся над столом людей, жадно на них взиравшему, являлись в ином, заманчивом образе. Одному – в виде ночного кутежа, для другого они были давно уже просроченной квартирной платой. Вот для этого они означали, что он может целый месяц наедаться досыта. Вот тот будет их каждую ночь относить в подозрительные переулки, а тот их проиграет на скачках или на бирже или похоронит под тюфяком своей кровати… Ну, а для него, для Дембы, – чем были они для него? Он старался нарисовать это себе. Хотел думать о старинных башнях, о папертях соборов и ангелах из камня, играющих на лютне или скрипке, об узких улочках итальянского города, по которым он ходил, ведя под руку Соню. Но странно: ни одна из этих картин не вырисовывалась в его воображении. Ни город, ни ангелы, играющие на скрипках. Все оставалось бесцветным и смутным и расплывалось в ничто. Зато возникали другие видения: чужие желания и мечты воплощались в его мозгу. Доктор Рюбзам сидел с двумя толстыми женщинами за бутылками с шампанским и слушал цыганскую музыку. Вдруг представилась ему пустая комната, без всякой мебели, только с кроватью, с огромной кроватью, и Сушицкая украдкой доставала деньги из-под перины и ласкала их. Перед почтовым чиновником стояла тарелка с хлебом, колбасой и сыром на непокрытом столе, и он, чавкая, проглатывал с голодным видом кусок за куском. И когда перед глазами Дембы ярко ожили не его желания, а чужие, он стал дрожать за свои деньги, и безнадежная уверенность овладела им, что он их проиграл, что в этот миг они уже не ему принадлежали, а Рюбзаму или Сушицкой.

– Заперто! – крикнул вдруг журналист, и Сушицкая в тот же миг испустила жалобный вопль. – Заперто! Вот я и остался в дураках с тремя костями.

– Заперто? Кто вам это сказал? – крикнул, торжествуя, кельнер и приставил две свои кости, одну справа, другую слева. – Эту на воскресенье, а эту на понедельник. Я кончил!

– Душа моя! Счастливчик! Ты опять выиграл. Двести семьдесят крон! крикнул Гюбель в уши Дембе. Адвокат встал. В комнате стихло.

– Пожалуйста. Я всем плачу, – сказал он придушенным голосом и взялся за карман.

– Мне шестьдесят крон, – крикнул военный писарь.

– Мне сорок пять, – закричал деловой посредник.

– Мне сорок пять. Я был бы рад, если бы они были уже в моих руках, – сказал коммивояжер.

– Я всем плачу, – воскликнул доктор Рюбзам и провел рукой по лысине. Но тогда другой должен перенять банк. Я больше не могу быть буки. Я прогорел окончательно.

Он достал бумажник и принялся расплачиваться.

– Пусть-ка другой держит банк. Денег у меня больше нет. Разве что кто-нибудь из здесь присутствующих будет любезен дать мне взаймы сто крон.

Насмешливый хохот был ответом на такое предположение.

– Простите, у меня есть залог. Мои часы, – сказал взволнованно доктор Рюбзам, желавший теперь непременно продолжать игру. – Мои часы, смею надеяться…

Он хотел взять в руки часы, но не нашел их на стуле, куда положил.

– Где мои часы? – спросил он, нервно ощупал все свои карманы и отодвинул в сторону стул.

– Господа! Я таких шуток не люблю, – сказал он затем, стараясь скрыть свое беспокойство. – С моими часами прошу не шутить.

Он оглянулся и возбужденно переводил глаза с одного на другого.

– Я повторяю: тут конец всяким шуткам! – крикнул он, не услышав ответа. – Такого рода остроты нетерпимы. Я желаю немедленно получить обратно свои часы.

– У меня их нет, – сказал почтовый чиновник.

– У меня тоже. Я не шучу подобным образом, – заявил журналист.

– Я даже не знал, что у вас есть часы, – воскликнул военный писарь.

– Где они лежали? – спросил Соленая Булка.

– Поищите у себя в карманах, доктор. Вы их туда засунули, должно быть, – посоветовал деловой посредник.

Доктор Рюбзам, совсем пожелтев от испуга, опять вывернул все свои карманы, затем осветил спичкой пространство под столом, но ничего не нашел и отказался от дальнейших поисков.

– Это скандал! – крикнула Сушицкая.

Доктор Рюбзам стал тогда перед дверью и объявил:

– Никто не выйдет из этой комнаты, пока я не получу обратно часов. Любопытно было бы все же увидеть, возможно ли среди бела дня…

– Я не сходил со своего места! – крикнул журналист. – Вы ведь видели, доктор?

– Ничего я не видел! – в ярости закричал доктор Рюбзам. – Никто отсюда не выйдет!

– Мне надо быть в восемь часов у себя в редакции!

– Это меня ничуть не касается. Все останутся здесь, пока не будут найдены часы.

– Не хотите ли вы сказать, что я их украл у вас? – запротестовал служащий сберегательной кассы.

– Господа! Вношу предложение! – воскликнул Гюбель. – Мы ведь все заинтересованы в том, чтобы установить, нет ли среди нас вора. Я предполагаю, чтобы все мы по очереди дали обыскать себя доктору Рюбзаму. Это ни для кого не должно быть оскорбительно, – перекричал он шум спорящих голосов. – Я сам готов положить начало. – Он снял с себя пиджак и вывернул свои карманы. Доктор Рюбзам обыскал его. Не очень тщательно. У него было определенное подозрение: Сушицкая некоторое время стояла за его спиной во время игры.

Всего происходившего в комнате Демба не замечал и не слышал. На игорном столе рассыпано было теперь множество банкнот и серебряных монет, двести семьдесят крон, и они принадлежали ему. Как кошка ходил Демба, крадучись, вокруг стола. Как бы ему устроить так, чтобы деньги попали к нему в руки и в карман? Улучить самый благоприятный миг и ухватить их с быстротой молнии – это, казалось, было так легко, и все же… Демба не решался на это.

Очередь была теперь за служащим сберегательной кассы, и обыск обнаружил в его карманах перочинный ножик, портсигар из Карлсбада, два парижских резиновых изделия и брошюру «Искусство начинать и вести беседу». Затем обыскан был Соленая Булка, кельнер, но у него оказалась только дюжина фотографических карточек кабинетного формата, на которых он сам был изображен под руку с пожилой, взиравшей на него весьма любовно дамой. После этого доктор Рюбзам обратился к Станиславу Дембе.

– Разрешите? – спросил он вежливо. Демба встрепенулся.

– Что вам нужно?

– Это, конечно, только формальность, – сказал доктор Рюбзам. – Я, разумеется, вполне уверен, но…

– Да что же вам нужно? – спросил Демба, раздосадованный, что ему помешали.

Как раз в этот миг ему пришло в голову средство спрятать деньги. Он собирался попросить Гюбеля взять их покамест к себе, а уж потом легко было найти выход.

– Я просил бы вас прежде всего снять накидку, – сказал доктор Рюбзам. Повторяю, я далек от мысли сколько-нибудь… Но…

Демба вытаращил на него глаза и подумал, что ослышался.

– Что вы толкуете? Что вы сказали о моей накидке?

– Да, я попросил бы ее снять, – доктор Рюбзам становился нетерпелив.

– Ни за что, – сказал Демба.

– Что это значит? – спросил доктор Рюбзам. – Вы не хотите?

– Вздор, – сказал Демба. – Оставьте меня в покое.

– Весьма подозрительно, – воскликнул почтовый чиновник.

– Ага! – вырвалось у госпожи Сушицкой.

– В самом деле, очень странно, – подтвердил коммивояжер.

– Так вот в чем дело! – сказал доктор Рюбзам.

– Демба! – крикнул Гюбель. – Часы у тебя?

– Какие часы? – спросил Демба, оторопев.

– Часы господина доктора.

– Не думаете же вы, что я у вас украл часы? – закричал Демба в отчаянии.

– Нет? – спросил доктор Рюбзам изумленно и не совсем уверенным тоном. – Я думал, может быть, в шутку…

– Но ведь это нелепость! – уверял Демба.

– В таком случае дайте же себя обыскать.

– Нет, – твердо сказал Демба.

– Но послушай, Демба, это ведь только формальность. Не станут же эти господа…

– Нет! – заревел Демба и взглянул с мольбой о помощи на студента-медика.

– Вот как! – произнес доктор Рюбзам. – Вы не желаете? В таком случае я знаю, как поступить.

Он повернулся к Дембе спиной и подошел к столу.

– Я не стану спорить, – сказал он совершенно спокойно. – К чему?

И в один миг сгреб все деньги, лежавшие на столе.

Демба смертельно побледнел, увидев свои деньги в руках у доктора Рюбзама. Ярость отчаяния вдруг нашла на него. Нет! Этого нельзя допустить! Нельзя допустить, чтобы деньги достались этому человеку. Надо броситься на него, высвободить руки, вырвать у него деньги! Цепь должна была порваться! Для железа тоже ведь есть предел упругости, сталь тоже ломается. И с невероятным усилием восстал он против своих оков, мышцы напряглись, жилы вспухли, руки под гнетом необходимости превратились в двух возмутившихся исполинов, цепь завизжала…

Сталь выдержала усилие.

– Нужно же мне получить обратно свои часы так или иначе, – сказал доктор Рюбзам и сунул в карман деньги Дембы с не совсем чистой совестью. – Иначе я не могу поступить. Про нужду закон не писан.

Глава XVI

И вот Демба очутился на улице, опозоренный, разбитый, обобранный, обманутый в своей последней надежде.

Шел дождь. Он испытывал страшную жажду, и руки у него болели, особенно запястья и пальцы. Он впал в уныние и чувствовал такую усталость, что теперь уже единственным его желанием было оказаться наконец дома, чтобы, спрятав голову под одеяло, ни о чем не думать и уснуть.

Назло своим скованным рукам и ради денег дерзнул он окунуться в сутолоку дня. И взбесившийся день безжалостно гонял его сквозь свои часы, швырял во все стороны, как беспомощную скорлупу грецкого ореха, и теперь Станислав Демба был утомлен, отказывался от борьбы и хотел спать.

«Если я тебе сегодня вечером не положу денег на стол, можешь ехать с Георгом Вайнером», – сказал он утром. Так теперь обстояло дело. Денег у него не было, и он не хотел больше пытаться их раздобыть.

– Пусть уезжает, – говорил он, шагая, самому себе и пожал плечами. – Я ее не удерживаю. До восьми часов вечера она обязана меня ждать. Не дольше. Fair play[12]. Я сделал, что мог, но не добился успеха. Строгая организация коварных случайностей боролась против меня: трест злостных происшествий. Теперь Соня свободна. Вопрос решен, и я сдержу слово. Fair play.

Чувство удовлетворения охватило Дембу при словах «Fair play», и на ходу он принял осанку члена жокей-клуба, собирающегося с бесстрастным лицом уплатить долг чести на крупную сумму.

– В дальнейшем ходе событий я ведь, по счастью, не заинтересован, – тихо сказал Демба и пошел быстрее вперед. – Совершенно не заинтересован.

Это выражение понравилось ему, и он повторил еще раз: «Сим заявляю о своей незаинтересованности», – причем выражением лица напоминал маститого дипломата, делающего заявление большой важности. Он остановился и посредством легкого поклона довел до сведения какого-то незримого противника, что он в дальнейшем ходе событий совершенно не заинтересован.

– Вот именно. Не заинтересован, – повторил он еще раз, потому что не мог отделаться от этого слова, которое, казалось, обладало удивительной способностью проливать на все утешительный и успокаивающий свет. Он был близок к тому, чтобы без малейшей ненависти, злобы и боли рисовать себе, как Соня Гартман завтра уедет с другим и как он сам останется в одиночестве.

– Я не мог сдержать своего обещания, и теперь нужно сделать из этого выводы, – убеждал он самого себя.

Он остановился перед какой-то витриной и искал своего отражения в ее зеркальном стекле, так как ему непременно нужно было наблюдать себя в минуту, когда он хладнокровно, невозмутимо и в готовности ко всему делал выводы.

– Этого уже не изменить. Так было предопределено, – сказал он и постарался убедить себя самого в принудительном характере обстоятельств.

И комиссионер на углу улицы, и приказчик, опускающий ставни на витрине, и служанка, стоявшая в воротах с бутылкой пива в руке, – все они удивленно глядели вслед загадочной фигуре, которая неслась по улицам, опустив голову, пожимая плечами и энергично втолковывая что-то самой себе.

– А теперь – домой! – сказал Демба и остановился. – Куда же я иду? Пора отправиться домой. Микш, вероятно, уже ушел. Сейчас половина восьмого. Скоро придет Стеффи, и я наконец освобожусь от наручников.

Он свернул на Лихтенштейнскую улицу, потому что не видел никаких оснований отказываться от кратчайшего пути к своему дому из-за этого господина Вайнера. Если этот господин Вайнер жил как раз на Лихтенштейнской улице, то это не могло для него послужить причиной обходного движения. Каждая минута была дорога.

Дождь полил сильнее. Демба плотно укутался в свою накидку. Смеркалось, и мерцающий свет газовых фонарей отражался в дождевых лужах.

– Я немного перехватил в своем увлечении этим делом, – рассказывал себе Демба и, уйдя в свои мысли, вступил в лужу. – Пора мне освободиться от своих обязательств.

Этот словесный оборот тоже, странным образом, подействовал на него успокоительно. Он звучал так деловито-холодно, так коммерчески-расчетливо и разоблачал чувства, плохо прикрывавшиеся такими громкими словами, как страдание, ревность и жгучее томление.

Перед домом, где жил Георг Вайнер, он остановился и констатировал, что окно на втором этаже, возле балкона, освещено.

– Конечно, – сказал он, не трогаясь с места, – он дома, и она у него. Так что же? Нет причины останавливаться и терять время. Это меня не интересует; я занят другими делами.

Он простонал и почувствовал, как в нем на мгновение вспыхнул бессильный гнев, а потом ощутил тихую, сверлящую боль. Неподвижными глазами уставился он на освещенное окно. Но преодолел это чувство и укрылся под защиту приятно звучащих слов, которые должны были заглушить его страдание.

– Дело будет улажено вполне миролюбиво, – бормотал он. – Мы разойдемся в наилучших отношениях.

Он пустился дальше, но вскоре опять остановился.

– Конечно, – сказал он. – У Вайнера очень уютная квартира. Солнечная сторона, вид на Лихтенштейнский парк. Это все, что можно заметить по этому поводу. Итак – дальше!

Дальше он, однако, не пошел, а продолжал глядеть на окно.

– Впрочем, у меня есть время. Нет еще половины восьмого. Стеффи еще не может быть у меня. Буду ли я дома сидеть, или постою здесь немного, это ведь несущественно. Несущественно, – повторил он еще раз с ударением, и звук этого слова придал ему в собственных глазах вид хладнокровного критика, способного смотреть на вещи взглядом постороннего человека. – Она у него. Что дальше? Если я этим интересуюсь, то это почти такой же интерес, как у театрального зрителя, глядящего на сцену. Дело касается двух посторонних людей. Оно, может быть, забавно или скучно, – но оно во всяком случае неважно. Пожалуй, можно было бы…

Он вздрогнул. Сердце замерло на миг, а потом начало дико и бурно стучать. В ушах стоял шум, и удушающий страх перехватывал дыхание.

Там, наверху, в окне, свет внезапно погас.

В комнате Георга Вайнера свет погас.

Что там происходит? Что бы это могло означать?

С трудом воздвигнутое здание холодного безучастия рассыпалось в прах.

Там, наверху, в этой комнате, Соня в этот миг лежала в объятиях Георга Вайнера. Свет погасила она. И теперь принадлежит ему. Для обоих теперь наверху начинался час, о котором мир ничего не должен был знать. Безмолвное соглашение, покорность и обладание – вот что означала наступившая мгла. А Демба стоял внизу, жалким образом обманутый гладкими фразами, которыми вооружился против гнева и боли и которые теперь падали на землю, как увядшие листья. В отчаянии, чувствуя себя глубоко несчастным, дрожа от страдания и ненависти, терзаясь завистью и готовый заплакать, стоял Демба на улице.

Но не должны они оставаться наедине! Она не должна лежать в его объятиях! Пусть они оба не думают, будто могут скрыться от Дембы и от всего света.

Он не мог не взбежать по лестнице. Он не знал, что сделает, как и что скажет. Ему хотелось только взломать дверь и вдруг появиться в комнате как укор, как жалоба, как угроза, как тревожный сигнал.

И он пошел, задыхаясь, сжав кулаки, и все же – с трепещущим от страха сердцем – пошел к воротам.

Но тут из ворот вышел вдруг на улицу молодой человек. Это был Георг Вайнер, и он был один.

Подойдя к краю тротуара, он поглядел вправо и влево вдоль улицы и подозвал фиакр.

Одно мгновение Демба смотрел на соперника в крайнем изумлении. Потом с большим облегчением перевел дыхание.

Георг Вайнер был дома совсем один. Да. Сони у него не было. Они не обнимались, не целовались в темноте. Только собираясь уходить, Вайнер погасил свет в своей комнате.

Пускай вчера она была у него, пускай завтра опять придет! Это было ему совсем неважно. Но что Соня теперь, как раз теперь, когда Демба в бессильном гневе не спускал глаз с окна, не была наверху, это делало Дембу счастливым. Внезапно наступивший в комнате мрак означал только уход Георга Вайнера из квартиры, и это наполняло Дембу благодарностью и радостью.

И теперь, когда спокойствие опять вернулось к нему, он попытался еще раз спрятаться за красивыми словесными оборотами. Но гладкие фразы утратили свою обольщающую и успокаивающую силу.

Нет. Ничего не поделаешь. Теперь он не может уйти домой. Еще раз должен он с нею повидаться перед ее отъездом. Еще раз стоять перед ней, смотреть на нее, слышать ее голос и смех и безмолвно с ней проститься.

Георг Вайнер собирался сесть в фиакр. Он, казалось, торопился. «Должно быть, он едет к ней, – подумал Демба. – И теперь он должен будет мне сказать, где ее можно видеть».

– Здравствуйте, коллега! – сказал Демба и вынырнул из мрака.

Георг Вайнер обернулся.

– Добрый вечер, Демба, – сказал он холодно.

– Вы куда? – спросил Демба, и сердце у него при этом заколотилось.

– В погребок «Резиденция», – ответил Вайнер.

– В «Резиденцию»? Там уютно, не правда ли?

– Довольно уютно.

– Чрезвычайно уютно в «Резиденции»! – пылко сказал Демба. – Возможно, что и я туда приду.

Глава XVII

Демба был в раздраженном состоянии духа, когда открывал дверь. Он больно ушибся коленом о стул в темном коридоре, который вел в отдельный кабинет. Вошел он не сразу; остановился в дверях, под прикрытием вешалки, нагруженной шляпами и пальто.

В маленькой комнате было слишком натоплено. Свет ослепил его; однако Демба сразу заметил, что Сони здесь нет. Но он увидел тут в сборе ее приятелей и приятельниц, в обществе которых она почти постоянно бывала последнее время. Тут были две барышни, учившиеся на драматических курсах. Против двери сидел доктор Фурман, коренастый мужчина с лицом сердитого бульдога и шрамом на левой щеке. У него был зычный, пронзительный голос, звучавший, как рожок автомобиля. Являлось желание быстро отскочить в сторону всякий раз, как он начинал говорить. По другую сторону стола, против Георга Вайнера, сидел, к величайшему огорчению Дембы, в облаке сигарного дыма и со своей вечной, ничего не говорящей улыбкой на губах Эмиль Хорват.

Демба приходил в ярость при одном воспоминании о Хорвате. Иногда, когда он давал урок у Бекеров, Хорват, запросто бывавший у них, входил в комнату, не здоровался, слушал, снисходительно усмехаясь, как Демба объяснял мальчикам неправильные глаголы, и затем с высокомерной насмешкой удалялся. Нахал! Бывало, войдет, подаст мальчикам руку, не обращая внимания на Дембу, одного потянет за ухо, другого хлопнет по щеке и спросит, дома ли Элли… Элли! Фрейлейн Бекер он попросту называл Элли. Но не может же господин Хорват подать руку репетитору. Репетитор принадлежит к прислуге, семьдесят крон в месяц и стол! Он для господина Хорвата то же, что воздух. Но что же представляет собой, в сущности, господин Хорват? Член правления. Член правления акционерного общества маслодельных заводов, больше ничего. Ни высшего образования, ни диплома. Ниже его достоинства!.. Демба чувствовал, как у него кровь приливает к голове от раздражения.

Нет, нет! Только бы оставаться спокойным! Быть любезным, приветливым, предупредительным, не обнаруживать своей досады. Какое ему дело до Хорвата? Никакого. Демба наметил себе план действий. Он собирался подсесть вот к этим молодым людям и напустить на себя такой вид, словно он каждый день сидит в их компании. Намерен был принять участие в беседе, рассказывать остроумные анекдоты, быть интересным, говорить барышням любезности; а когда затем придет Соня, то пусть увидит его в кругу своих приятелей в качестве желанного гостя, занятого оживленной беседой.

Он вышел из-за вешалки и поклонился во все стороны.

– Добрый вечер, господа! Привет мой дамам! – он подошел к столу с видом ловкого светского человека и неотразимого сердцееда. – Желаю здравствовать и веселиться.

Трое мужчин прервали беседу и с удивлением взглянули на Дембу, который в забрызганных грязью брюках и промокшей накидке, ронявшей на пол капли дождевой воды, стоял посреди комнаты. Он мешал. Они уже не чувствовали себя в своей компании. Обе дамы отвели глаза от меню и с любопытством рассматривали Дембу.

– Здравствуйте, – сказал наконец Хорват. – Как вы сюда попали?

– Вышел немного пройтись в поисках развлечений, – сказал Демба беспечным тоном. – Хотелось побыть немного среди людей после трудового дня. Не позволите ли присесть? Или, может быть, я мешаю?

– Пожалуйста, – сказал очень холодно Георг Вайнер.

И Демба, после того как несколько мгновений нерешительно глядел по сторонам, уселся наконец робко и неуклюже за соседний стол. Доктор Фурман кашлянул, харкнул, а затем шумно повернулся вместе со своим стулом к Георгу Вайнеру.

– Скажи мне, кто это такой? – спросил он бесцеремонно.

– Один из невозможных Сониных знакомых, – тихо ответил Вайнер.

– Так он и выглядит, – сказал доктор Фурман и допил свою кружку пива.

Демба слышал, как они перешептывались, и покраснел до ушей. Он знал совершенно точно, о чем шла речь в этот миг. Вайнер, конечно, рассказывал другому, что Демба бегает за Соней и что она его знать не хочет, и над этим оба теперь потешались. Нет, это предположение, будто он пришел сюда ради Сони, ему необходимо было опровергнуть. На это ложное утверждение нужно было немедленно и решительно возразить. Ради Сони? Вот потеха! Об этом, право же, и речи быть не может. Случайность, уважаемый господин Вайнер! Простая случайность, милый Хорват! Я, впрочем, рад, что встретился с вами здесь, милый Хорват…

Демба встал.

– Очень рад, что застал здесь общество. Я много слышал об этом ресторане; здесь, по слухам, превосходная кухня, – сказал он, обращаясь к Георгу Вайнеру. – Мне приходится часто есть вне дома. Да, к этому я вынужден своей профессией, – заявил он с ударением и при этом посмотрел в боевой готовности на Хорвата, словно опасаясь возражения с его стороны. Кухня и погреб этого заведения пользуются отличной репутацией, – заверил он доктора Фурмана.

Тот сначала взглянул на обоих своих приятелей, потом на Дембу, покачал головой и углубился, пожав плечами, в чтение вечерней газеты. Вайнер и Хорват не знали, что ответить на такое излияние, и смущенно посмеивались. Воспитанницы театрального училища хихикали, уткнув нос в тарелки.

Но Демба решил убедить во что бы то ни стало всех присутствующих, что совсем не ради Сони пришел, а чтобы хорошо поесть. Он непременно хотел это всем объяснить и упрямо продолжал:

– Превосходное качество кушаний, которые предлагает хозяин, служит повсюду за последнее время злобой дня. Со всех сторон раздаются только похвалы по поводу…

Он вдруг замолчал. Перед ним стоял кельнер и протягивал ему меню.

– Что прикажете подать?

– Позже! Позже! – пробормотал Демба в крайнем замешательстве и бросил испуганный взгляд на Георга Вайнера. – Придите позже. Я никогда не ужинаю раньше девяти часов вечера.

Он уставился глазами в пространство и принялся по этому поводу размышлять о срочной необходимости изобрести электрический подъемный кран, который бы, безо всякой помощи рук, отправлял еду прямо с тарелки в рот.

– Что изволите пить? Пиво или вино? – спросил кельнер.

Пить! Да, честное слово, выпить бы ему сейчас наконец следовало. Язык у него прилипал к нёбу, и в глотке жгло как огнем. О Господи, хотя бы один глоток пива, один-единственный маленький глоточек! Но ведь это невозможно, эти люди все смотрят в его сторону… Ему припомнился один фокусник, которого он как-то видел в варьете. Этот малый ухватил зубами наполненный пивом стакан, поднял его в воздух и осушил, не пролив ни капли. Совершенно отчетливо привиделся он ему, он вспомнил даже аплодисменты, рукоплескания во всех рядах: браво, браво, браво! Не попробовать ли ему тоже? Может быть, выкинуть какое-нибудь коленце, затеять пари: «Разрешите показать вам маленький фокус, господа, – фокус со стаканом пива, – смотрите: вот так!» Браво, браво, браво! Все аплодируют.

Нет. Невозможно. На это он не решался. А жажда становилась невыносимой. Он озирался в поисках помощи. Как раз в этот миг доктор Фурман подносил стакан ко рту. Одним залпом выпил он его до дна. Как ему было вкусно! Старый корпорант… А он, Демба, должен был сидеть и видеть это, когда в глотке у него пересохло. Внезапно его озарила мысль.

Отчего она раньше не приходила ему в голову? Такая простая! А он-то весь день мучился жаждой!

– Кельнер! – крикнул Демба. – Принесите мне стакан пива с соломинкой.

– Как вы изволили сказать?

– Стакан пива с соломинкой! – крикнул Демба и разъярился, оттого что кельнер не сразу понял, чего он хочет. – Ступайте и принесите это поскорее. Вы состроили такое лицо, словно вам никто еще никогда не заказывал стакана пива с соломинкой.

Покачивая головой, кельнер ушел и вернулся, неся пиво, с покорным лицом человека, привыкшего к странным причудам своих ближних и ничему уже не удивляющегося.

Демба увидел перед собой пиво, приосанился и начал сосать соломинку. Дело пошло на лад! Пиво поднималось в рот и увлажняло ему гортань. Он пил порывистыми, короткими затяжками, приостанавливался и опять начинал пить. Браво, браво, браво! Он рукоплескал самому себе, словно был одновременно и фокусником в варьете, и публикой.

– Принесите сейчас же еще один стакан! – приказал он кельнеру голосом, совсем охрипшим от жажды и волнения.

Те, что сидели за столом Вайнера, заинтересовались странным способом Дембы пить пиво. Обе барышни перешептывались, хихикали, подталкивали локтями соседей и украдкой показывали на него.

Хорват вставил в глаз монокль, взглянул на Дембу с глумливой усмешкой и спросил:

– Демба! Что вы делаете?

– Очень оригинально! Очень оригинально! – произнес иронически доктор Фурман.

Демба выронил соломинку изо рта. Теперь настал момент постоять за свое дело. Он встал. На губах у него была пена, которой он не мог стереть.

– Помилуйте, – сказал он очень уверенным тоном. – Это ничуть не оригинально. Вы этого никогда еще не видели, господа? В таком случае я должен предположить, что из вас никто не бывал в Париже.

Он скроил высокомерную и негодующую физиономию при мысли, что ему приходится иметь дело с людьми, никогда не бывавшими в Париже.

– Ого! – запротестовал Хорват. – Я прожил два года в Париже, но ни разу еще не видел, чтобы пиво пили через соломинку.

Демба счел целесообразным быстро переменить место действия этого странного обычая.

– В Петербурге! – крикнул он громко. – Хороши бы вы были там, если бы попробовали пить пиво без соломинки. Там это просто нарушение хорошего тона – подносить стакан прямо ко рту.

Петербург показался ему, однако, недостаточно далеко отстоящим. Могло ведь оказаться, что и там побывал кто-нибудь из этих господ. Одна из барышень своими короткими волосами даже чуть ли не напоминала русскую. Быстро приняв решение, он перенес эту странную церемонию соломинки несколько подальше, на сей раз – в такую местность, которая уж наверное лежала за пределами контроля.

– Собственно говоря, обычай этот ведет свое происхождение из Багдада. В Багдаде и Дамаске вы можете наблюдать на каждом перекрестке и перед мечетями десятки арабов, пьющих пиво через соломинку.

Он был в этот миг совершенно убежден в правдивости своего утверждения. В жажде боя переводил он взгляды с одного на другого, готовый сцепиться со всяким, кто дерзнет высказать какое-нибудь сомнение. В воображении он действительно видел турка с чалмой на голове, который, сидя в своей лавке между тюками с товаром, созерцательно посасывал соломинку вместо чубука.

– Арабы, стало быть, пьют пиво? Прекрасно! – сказал, рассмеявшись, Хорват. – Этнография: неудовлетворительно.

Этот намек на его профессию репетитора чрезвычайно уязвил Дембу. Он с ненавистью взглянул на Хорвата, прищурив глаза, и сказал ядовито:

– Вообще, когда входят в комнату, то здороваются. Поняли? Заметьте себе это.

– Э? Что вы такое сказали? – спросил в изумлении Хорват.

Демба испугался. Что он опять натворил! У него ведь было намерение вести себя скромно, вежливо и любезно, чтобы снискать симпатии всех присутствующих. А теперь он восстановил против себя Хорвата, и когда Соня придет, то увидит его со всеми рассорившимся, оттесненным на задний план, не участвующим в общей беседе. Нет, ему надо было исправить свой опрометчивый поступок, встать, извиниться. Он встал.

– Я прошу простить меня, господин Хорват, приношу извинение. Мое замечание относилось не к вам. Оно было обращено к кельнеру.

Демба молчал, приведенный в некоторое смущение удовлетворенной усмешкой Хорвата. Духота в маленьком помещении становилась невыносимой. Пламя газовых рожков жужжало мучительным образом. Дым папирос вызывал кашель. Демба нервно и порывисто вертелся, искал глазами кельнера, но того не было в комнате.

– Невозможные манеры у этого кельнера! – усердствовал Демба. Удивляюсь, как вы это позволяете. Он никогда не кланяется, когда входит в комнату. Где он вообще торчит? Только что ведь был здесь.

Пиво, которое Демба высосал через соломинку, начинало действовать. Кровь у него стучала в висках, и он чувствовал легкое головокружение, шум в ушах и боль в желудке. Ему пришлось сесть.

– Я надеюсь, вы не приняли выговора на свой счет, господин Хорват. Недоразумение. Вас я не имел в виду. Я далек от мысли…

– Да уж ладно, – сказал наконец Хорват, и Демба сразу умолк.

– Тут у него не в порядке, – сказал громко доктор Фурман и приложил указательный палец ко лбу.

– Он пьян, – объяснил Георг Вайнер.

– Не уйти ли нам? – спросила робко одна из барышень.

– Мы должны дождаться Соню, – заметил Вайнер.

– Почему Сони так долго нет сегодня? – спросил Хорват.

– Она сейчас должна прийти, – сказал Вайнер.

Демба насторожил слух. Ну, так и есть. Это опять в его огород камешек. «Сейчас должна прийти», – сказал Вайнер и при этом посмотрел на него. Но, простите, какое мне дело, придет Соня или не придет? Разве я здесь нахожусь ради нее? Язвительное замечаньице, не так ли? В меня метили, не правда ли? Но вы ошибаетесь, господин Вайнер. Вы сильно заблуждаетесь. Совсем иные причины привели меня сюда. Веские причины. Целый ряд веских причин. Надо же мне сказать этим господам, какие важные причины… Демба откашлялся.

– В сущности, вы меня видите здесь, господа, совершенно случайно, – сказал он. – Вообще говоря, я бываю здесь редко. Вы, вероятно, недоумеваете, каким образом я попал сюда.

Доктор Фурман оторвал взгляд от газеты. Вайнер отвел папиросу от губ и поглядел на Дембу. Хорват ухмылялся.

– Так вот, видите ли, дело объясняется очень просто. У меня были особые причины прийти сюда именно сегодня. Важные причины. Целый ряд весьма важных причин.

– Так-с, – произнес доктор Фурман и продолжал читать.

– Причины разнообразные, – сказал Демба, кашлянул, чтобы выиграть время, и стал думать. Но ни одна из разнообразных причин не приходила ему на ум, чтобы выручить его из затруднения. – Дело в том, что ни о каком другом помещении просто не могло быть речи, между тем как это, так сказать, напрашивалось само собой уже вследствие его чрезвычайно выгодного местоположения, весьма удобного для всех участников.

Демба перевел дыхание. Теперь у него наконец мелькнула одна мысль.

– Я, видите ли, жду здесь двух господ по одному весьма щекотливому делу, – шепнул он таинственно, – по делу чести, как вы, вероятно, уже догадались. Дело очень серьезное! Чертовски серьезное! Господам этим, в сущности, пора уже быть здесь. Офицеры двадцать первого егерского полка.

Он встал и направился нетвердой поступью к двери.

– Кельнер! – крикнул он. – Не спрашивали ли меня два господина? Я Демба. Станислав Демба. Их двое: лейтенант и обер-лейтенант с зелеными погонами.

Кельнер ответил отрицательно.

– Еще не спрашивали? – спросил Демба и был в самом деле удивлен, раздосадован и разочарован опозданием этих господ. – Это меня поражает. Офицеры бывают обычно пунктуальны при подобных обстоятельствах.

Он начинал терять терпение, посматривал на дверь и постукивал ногой по полу. Но офицеры не появлялись. Демба решил обратиться к доктору Фурману за советом в этом трудном положении.

– Как долго я обязан, в сущности, ждать этих господ? – спросил он.

– Оставьте меня в покое! – грубо сказал доктор Фурман и продолжал читать газету.

– Что вы сказали? – резко спросил Демба.

Теперь, когда он вдруг и чрезвычайно неожиданным способом увидел себя вовлеченным в дело чести, он не был намерен давать над собой тяготеть хотя бы малейшему оскорблению. Он подошел к доктору Фурману, пристально взглянул на него и потребовал удовлетворения:

– Я вынужден просить вас немедленно объясниться.

– Ступайте домой и проспитесь! – заревел на него доктор Фурман. – Вы пьяны! Хотел бы я видеть дурака, выбравшего вас секундантом.

Демба, уничтоженный, отступил к своему месту. Оглушенный, утомленный и с тяжелой головой, он ушел в мрачные мысли.

Пьян! Этот человек решил, что он пьян. Сказал ему это прямо в лицо. Демба горько рассмеялся. «Только скользнул по мне взглядом и говорит, что я пьян. Даже не отвел глаз от газеты, а говорит очень просто, что я пьян. Это еще следует доказать, милостивый государь. Если мое мнение что-нибудь значит в этом вопросе, если мне позволено высказаться, то, честное слово, я никогда еще не был так трезв, как теперь. Я знаю все, что происходит, вижу все совершенно ясно, ничто не ускользает от меня. Я вам это сейчас докажу. Муха села к вам на тарелку, милостивый государь. Видите, от меня ничего не скроете. Я все наблюдаю четко. Что у Вайнера из кармана пальто торчит газета, сложенная вдвое, – это я все вижу. Что у вас, господин Хорват, нижняя пуговица на жилете расстегнута, хотя это неудобно по отношению к дамам, – это я вижу тоже. Вам надлежало бы подкрепить доказательствами свое утверждение. Надо мне объяснить это всем присутствующим. Пьян! Придется мне высказать откровенно свое мнение. Что вам в голову взбрело, милостивый государь? Пьян! Нужно же мне в таком случае…»

Демба встал и направился к соседнему столу. Он целил прямо в правый угол стола, старательно делал шаг за шагом и без инцидентов добрел до цели.

– Простите, что мешаю читать, – начал он и нагнулся к доктору Фурману. – В газете, впрочем, нет ничего интересного. Общее собрание охотничьего союза. Парад войск. Редкий юбилей. Самоубийство на Бабенбергерштрассе… Я знаю все. Мне в нее и заглядывать не нужно. А все-таки в газете не все напечатано.

Демба весело про себя рассмеялся. Мысль, что не всегда все напечатано в газете, очень его забавляла.

– Что вам нужно еще от меня? – спросил доктор Фурман.

– Я хотел вам только сказать… – начал объяснять Демба. Он откашлялся и начал по-другому: – Мне важно установить…

Боль в желудке опять появилась. Он чувствовал гудение в ушах, давление в висках, и газовые рожки устрашающе колыхались у него над головой. Он нашел, что стоит недостаточно прочно, и крепко прислонился спиной к какому-то стулу. Вот так. Теперь ему было лучше.

– Я хотел бы установить… – начал Демба в третий раз.

Но тут стул не выдержал и опрокинулся. Сумочка актрисы упала на пол, и множество безделушек – монеты, записная книжка, катушка с нитками, зеркальце, папиросы, черепаховая гребенка, два карандашика и медвежонок в виде брелока – рассыпались по полу.

Дембе удалось удержаться на ногах. Ему послужила опорой массивная доска стола. Пьян! Вздор! Он видит все; наблюдает все. Вот лежит записная книжка. Монета в пять крон закатилась за вешалку.

– Увалень! – крикнул Вайнер. – Вы тут еще все вдребезги разнесете.

– Ступайте домой, проспитесь, говорил же я вам! – заревел доктор Фурман.

– Зеркальце разбилось! – плакалась актриса.

Вайнер и Хорват вскочили и принялись подбирать вещицы с пола. Демба не принял участия в этой человеколюбивой работе. Но следил за ней внимательно и участливо и не переставал давать полезные указания.

– Монета в пять крон покатилась за вешалку, – сказал он. – А вот лежит карандаш. Правее! Правее, господин Вайнер!

Он пьян? Вздор! Он видел все, ничего не ускользало от него.

Хорват выпрямился и смотрел озадаченно на Дембу.

– Но ведь это верх наглости! – крикнул он, рассвирепев. – Швыряет все на землю и спокойно смотрит, как мы трудимся.

Он подошел вплотную к Дембе.

– Благоволите поднять вещи, которые вы сбросили. Но поторопитесь!

Демба потянулся к медвежонку, но передумал и выпрямился опять.

– Поднимете вы их или не поднимете? – крикнул Хорват.

Демба покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Не надо.

Он счел большой некорректностью подобное требование.

Тут вмешался в дело доктор Фурман:

– Да ведь это… это превосходит все пределы! Эмиль, чего ты ждешь? Тресни его по черепу стаканом!

Демба покраснел и укоризненно взглянул на доктора Фурмана.

Вайнер забавлялся и посмеивался.

– Эй вы! Слушайте, что я вам скажу, – произнес Хорват. – Не выводите нас из терпения. Я буду считать до трех. Если вы при слове «три» не поднимете всех вещей, то… Вы увидите, что с вами будет.

– Перестаньте же, Эмиль. Я уж их сама подниму, – испуганно сказала барышня, которой принадлежали вещицы.

– Раз! – сказал Хорват.

Демба нахмурился, повернулся и неуверенными шагами направился к своему столу.

– Два! – считал Хорват.

– Что вам нужно от меня? – крикнул Демба. – Оставьте меня, пожалуйста, в покое.

– Три! – крикнул Хорват. Терпение у него лопнуло. Он схватил свой стакан с вином и плеснул его содержимым Дембе в лицо. – Так! Получайте!

Барышни вскрикнули.

Демба подскочил. Он был смертельно бледен, вино струилось у него по лицу и слепило глаза. Вид у него был жалкий, смешной и страшный в то же время.

Холодный душ его сразу отрезвил. Он видел все совершенно ясно. Жгучий стыд поднимался в нем. Что сделал он, что наболтал! Как мог он весь вечер валять дурака перед этими людьми, служить им посмешищем! Они глумились над ним, раздражали его, обращались с ним как с собакой, и он это терпел, чтобы увидеть Соню, и теперь стоял, осмеянный всеми.

Но теперь довольно. Вся злоба, вся ярость, все разочарование, которое он подавлял в себе весь день, – теперь они прорвались наружу. Теперь он схватит за горло этих трех негодяев.

Они смеялись! Они смеялись над ним! Все они смеялись. Теперь они почувствуют его кулаки. Прежде всего – Вайнер с его рожей без подбородка. А потом другой, с мордой бульдога. А потом Хорват…

Он ринулся на них, не мог говорить от гнева и стыда и раскаяния, и одна только мысль была у него – задушить их всех своими руками.

Но вдруг он остановился и со стоном сжал зубы. Его руки были скованы! Его руки были бессильны! Его руки должны были оставаться скрытыми, спрятанными…

Демба стоял перед этими людьми, хрипя от гнева, дрожа от жажды мести, скрежеща зубами от жажды убийства, и все же беспомощный, беззащитный, отданный им на потеху. Они смеялись над ним, смеялись во все горло, тряслись от смеха, глумясь над его бессильным гневом.

И Вайнер, чтобы не остаться в стороне, взял свой стакан с вином и воскликнул:

– Не угодно ли еще стаканчик? Для прохлаждения?

Тут внезапно донесся со стороны двери громкий голос Сони:

– Ради бога! Георг! Берегитесь! У него в руке револьвер!

Глава XVIII

В следующее мгновение паника охватила всех. Пьяный вооружен револьвером! В один миг все разбежались в разные стороны, и так велик был испуг, так сильно замешательство, что никто не находил двери. Вайнер уронил стакан, стакан разбился вдребезги, и вино пролилось на пол. Хорват в безрассудном бегстве помчался к Соне, споткнулся и опрокинул стул. Когда взгляд Дембы упал на него, он мгновенно остановился как вкопанный и совершенно отчаялся в спасении. Обе барышни забились в оконную нишу и, тесно прижавшись друг к другу, вне себя от ужаса, таращили глаза из-за складок штор на Дембу, который стоял посреди комнаты немой, грозный и готовый совершить страшное деяние.

– Стани! Что хочешь ты сделать? – крикнула Соня в страхе.

Она дрожала за жизнь Вайнера.

Демба не ответил, и это молчание придало ему еще более страшный вид. В действительности же он со смешанным чувством недоумения и беспомощности наблюдал переполох, которого не понимал. Почему кричала Соня? И что вытворяли все остальные? Уж не потешались ли они над ним? Не было ли все это условлено между ними? Может быть, это было новой формой издевательства, которому он подвергался?

Он стоял молча и ждал.

– Стани! Ведь это безумие! Отдай револьвер, – просила Соня с растерянным видом.

Револьвер? Откуда, черт побери, взбрело Соне на ум, что у него есть револьвер? Не шутит ли она? Это он решил проверить.

Один только доктор Фурман не совсем потерял голову. Он делал вид, будто вовсе не замечает опасности. Держался беспечно и непринужденно, спокойно пил свое вино и взялся наконец за шляпу.

– Пойдемте же, господа! – предложил он хладнокровно звучавшим голосом. – Чего мы тут ждем? Заплатить мы можем и в ресторане.

Он направился к двери.

– Назад! – крикнул Демба.

Крикнул он это очень робко и только после некоторого колебания. Конечно, думал он, теперь шутке настанет конец, теперь все они начнут хохотать и реветь, как раньше. Демба уже раскаивался, что крикнул: «Назад!», и готов был за это поколотить себя.

Но нет! Никто не смеется. И – как странно! – этот человек повинуется ему. Останавливается. Идет назад медленно, как собака, которой показывают плеть. Да, поистине он боится оружия, заряженного шестизарядного револьвера.

Да нет же, все они только разыгрывают комедию, ловко придуманную, тонко подстроенную, чтобы опять поднять его на смех! А что, если это серьезно? Эти барышни в оконной нише… У них такое отчаяние в глазах! Ведь это же не может быть притворством… А этот человек дрожит, да, у него дрожат руки…

То поразительное обстоятельство, что доктор Фурман дрожал перед ним, еще больше сбило Дембу с толку, чем хмель и ненависть. Он утвердился в мысли, что держит в руке оружие наготове, и стал проверять, сначала нерешительно и боязливо, власть, которая была ему дана над другими.

Он повернулся к Хорвату и толкнул ногой черепаховую гребенку и разбитое зеркальце, все еще валявшиеся на полу и раздражавшие его.

– Поднимите вы это наконец? Или прикажете мне теперь считать до трех?

Хорват и Вайнер подскочили разом и принялись торопливо подбирать разбросанные по полу вещи. Доктор Фурман тоже счел полезным принять в этом участие. Демба – пьян, и у него револьвер. Они в его власти. Тут не было другого исхода, как исполнять все, что он потребует, хотя бы это была совершеннейшая дичь, и ждать случая обезоружить его.

Демба радовался их усердию. Теперь он вкушал удовлетворение, полное удовлетворение за гнусное издевательство, которому раньше подвергался. Как они перед ним сгибались и корчились и старались спрятаться! Сознание власти ударило ему в голову и привело его мысли в расстройство. Да. Хорвату и Фурману он, так и быть, подарит жизнь. Он их помилует. Но Вайнер, укравший у него Соню, не уйдет от его пули, этой мандриле не помогут поклоны и пресмыкание, теперь ему крышка!

– Вайнер! – крикнул Демба голосом, не предвещавшим ничего доброго.

Вайнер сделал вид, будто не слышит, и продолжал шарить по полу, подбирая медные крейцеры и карандаши.

– Вайнер! – заревел Демба и пришел в ярость, увидев, что Вайнер не хочет слышать.

Вайнер вскочил, оторопев, и тупо вытаращил на Дембу глаза. Он видел в неистовом страхе, как под накидкой у Дембы шевелится револьвер в жажде крови и в готовности совершить свое человекоубийственное дело. Он стоял и ждал, как осужденный ждет палача, который поведет его на плаху.

Соня сделала робкую попытку помочь своему другу.

– Кельнер! – громко крикнула она вдруг. – Кельнер! – Но Демба мгновенно очутился перед ней.

– Молчать! – приказал он. – Ни звука – или…

Соня умолкла. Демба повернулся и подошел к Вайнеру.

– Что вам нужно от меня? – крикнул Вайнер в страхе и попятился на шаг. – Выпустите меня отсюда.

– Вы отлично знаете, что мне нужно от вас, – сказал Демба.

– Чего вы от меня хотите? Я ведь вас совсем не знаю, – пролепетал Вайнер.

– Где были вы вчера ночью с Соней? – заорал Демба. Лицо у него исказилось. Ярость, ревность и страдание лишали его рассудка. – Где были вы вчера ночью с Соней, желаю я знать!

И Вайнер, чувствовавший направленное на него дуло, – достаточно было движения пальцем, пуля пронзила бы ему грудь, – Вайнер, видевший, что в этот миг его жизнь всецело находится во власти сумасшедшего, взвалил на Соню всю вину, чтобы спасти себя, принялся ее обличать и, не колеблясь, обрек ее бешеной мстительности Дембы.

– Этим я тебе обязан, Соня! – крикнул он. – Только ты во всем виновата. Сколько раз я говорил тебе… – Он прервал сам себя и обратился к Дембе: – Выслушайте меня! Клянусь вам, вчера ночью я совсем не знал, в каких вы с ней отношениях. Я не имел об этом понятия, она мне ничего не сказала. Правда это или неправда, Соня?

Соня не ответила. Но Вайнер, опасаясь, что Демба не поверит его клятвам, продолжал безостановочно говорить:

– Я никогда не интересовался ей. Но она ко мне приставала каждый день по десяти раз. Писала мне письма и записки, один раз на двенадцати страницах. Да. Вот как было дело.

Соня покраснела, сжала губы и потупилась.

– Разве это не правда? – крикнул Вайнер, чувствуя близость опасности. – Разве не мучила ты меня изо дня в день, чтобы я пришел к тебе играть в четыре руки? Разве не приходила ты за мной в университет, когда я был на лекциях? Только тебе я теперь обязан этим!..

– Довольно! – крикнул Демба.

Он вдруг почувствовал жалость к Соне, которая стояла безмолвно и давала Вайнеру осыпать себя упреками. Но Вайнера уже нельзя было сдержать.

– Разве это неправда? Не ходила ты за мной по пятам?..

– Да, это правда, – сказала Соня. – А теперь между нами все кончено.

– Да! Теперь между нами кончено! Да! Кончено! – кричал, озлившись, Вайнер, и голос у него срывался. – А теперь…

– Теперь – получай обратно свои деньги!

Соня рванула свою зеленую сумочку из крокодиловой кожи и швырнула Вайнеру в лицо узкую красновато-желтую тетрадку.

– Получай их обратно! – крикнула она. – Трус ты, презренный трус! Тьфу!

Круговой билет Вена – Венеция – Вена упал на пол. И в этот миг Дембе показалось, будто у него с сердца свалилась какая-то гнетущая тяжесть.

Весь день его преследовало и томило желание ухватить руками эту тетрадку, чтобы разорвать ее на клочки и вышвырнуть. Весь день терзал его страх, как бы не опоздать и не дать Соне увезти от него эту тетрадку. Весь день провел он в бешеной погоне за деньгами, которые бы помогли ему завладеть этой тетрадкой и уничтожить ее. Но деньги хитро и коварно прятались от него весь день. И теперь, вечером, когда он, упав духом и с пустыми руками, разбитый и побежденный, прокрался сюда, теперь эта тетрадь, предмет его ненависти и страха, валялась на полу, бумага без цены, которую он мог отшвырнуть в сторону ногой. Торжество его пришло само собой: он достиг того, чего желал весь день, – без труда, без борьбы он этого достиг, только потому, что руки его были спрятаны под накидкой.

Но вот, в довершение его победы, Соня приблизилась к нему. Это двойственное создание повлеклось к нему обратно потому, что он не цеплялся малодушно за свою жизнь, подобно Вайнеру, а взбесился ради нее и готов был совершить убийство.

– Пойдем, Стани! Уйдем отсюда, – сказала она тихо. – Да, ты был прав: он ничего не стоит. Пойдем отсюда, оставь этого труса!

Демба смотрел на Соню, испытывая чрезвычайное изумление. Какой дьявол подтолкнул его ради этой девушки весь день в исступлении носиться по улицам, лгать, воровать, просить милостыню? Она стояла перед ним, и он не видел в ней ничего, ничего, что могло бы сделать его радостным или печальным; она отдавалась ему, но он не чувствовал ничего: ни гордости, ни блаженного беспокойства обладания, ни страха утратить ее.

Он был ей пресыщен.

Что еще делать ему здесь? Чего ждать?

Он хотел уйти, но не мог. Любовь была мертва. Не умерла, о нет: околела, как больное, безобразное животное. Но ненависть жила, похоронить себя не давала, была сильна и велика и заставляла его довести до конца свою месть.

Оружие, которое он, как ему чудилось, держал в руке, сделало его своим рабом. Хмель власти его покорил, жажда убийства владела им и не выпускала его. Неужели ему уйти и подарить жизнь этим людям, чтобы они, чуть только он выйдет за дверь, опять принялись над ним издеваться и смеяться, как раньше? Нет, они не будут смеяться. Никто не выйдет живым из комнаты. Никто. И он представил себе, как с высоко поднятым револьвером станет перед этими тремя негодяями и начнет палить в их смертельно-бледные лица.

Он наклонился над столом.

– Теперь двадцать минут девятого. Я даю вам пять минут времени, господа, – сказал он, и голос его звучал ледяным холодом и такой страшной решимостью, что у него самого мороз пробежал по спине, так жутко было это мгновение. – Воспользуйтесь этим временем по своему усмотрению.

– Демба! Вы с ума сошли! Что вы собираетесь сделать? – закричал Хорват.

– У меня, в самом деле, нет больше времени, я очень сожалею, но меня ждут, – сказал Демба и тут же почувствовал досаду и раздражение от того, что у него так бестолково отнимали время. – Нет. Вы отсюда не выйдете. Назад! – приказал он. – Или я буду стрелять.

Все трое стояли окаменело и неподвижно. Пьяный не шутил. Перед заряженным револьвером не было спасения. Они стояли и не осмеливались пошевельнуться. Только пламя в газовых рожках жужжало, и тикали часы, и стрелки неумолимо подползали к цели.

Демба переводил взгляд с одного лица на другое, думал, кого уложить первым; нужно было торопиться, сейчас должен был раздаться бой часов, и он остановил свой выбор на Хорвате.

Хорват. Да. Он должен первым пасть. Демба его всегда терпеть не мог. Мысленно он затеял с Хорватом последнюю ссору. Как он задирает нос, этот нахал! «Элли дома?» Нет, Элли нет дома, но я здесь. Здравствуйте, господин Хорват, вы меня, вероятно, еще не заметили? Так, а теперь… Часы бьют…

Какой-то шум заставил Дембу насторожить слух. Послышались шаги, в комнату вошел кельнер. Демба обернулся.

– Хватайте его! – крикнул доктор Фурман и схватил Дембу за горло.

Глава XIX

– Я его держу!

– Держите крепко!

– Руки! Хватайте его за руки! – кричал кельнеру Вайнер.

– Пустите! – ревел Демба, вырываясь как бешеный из обхвативших его рук.

– Берегитесь! Он выстрелит!

– У него револьвер!

– Руку! Вайнер, хватай руку!

– Берегись!

Дембе удалось вырваться. Он во все стороны раздавал толчки и пинки и бросился к двери в ярости, бодаясь как бык, на кельнера.

– Держи! Держи!

– Держи!

– Доктор! Хватайте его за ноги!

– Пустите! – заорал вне себя Демба и лягнул ногой.

– Я ранен! – взвыл Вайнер и свалился на стул. Соня уже подскочила к Вайнеру.

– Георг! Что с тобой случилось? – крикнула она в испуге.

– Я ранен! Помогите! – стонал Вайнер.

– Куда? Ради бога!

Вся вражда была забыта, и Соня хлопотала, смертельно бледная от страха, вокруг хныкавшего Вайнера.

– Пустите! Я задыхаюсь! – хрипел Демба; кельнер обеими руками сжимал ему горло.

– Отнимите револьвер! – приказал доктор Фурман.

– Я держу его! Держу за руки! – торжествуя, закричал Хорват.

– Пустите! Вы поломаете мне руку! – захлебывался Демба, с багрово-красным лицом.

– Я держу револьвер.

– Берегитесь! Он заряжен!

– Осторожнее! Он выстрелит!

Последняя короткая отчаянная борьба. Демба вскрикнул. Хорват вывернул ему руки в суставах.

– Вот он! – И Хорват, торжествуя, вытащил из-под накидки руки Дембы, две жалкие, беспомощные, несчастные руки, прикованные цепью друг к другу.

На миг все обомлели.

Потом Дембе удалось вырваться.

Он дико повел глазами вокруг, тихо застонал, набрал воздуху в легкие и выбежал.

Несколько секунд слышно было, как он бежит, спотыкаясь в темноте о стулья, столы и пустые вешалки.

Потом хлопнула входная дверь, и наступила тишина.

Доктор Фурман первым нарушил молчание.

– Что это было? – спросил он, все еще задыхаясь.

– Видели вы это? – прохрипел Хорват, обессиленный борьбой.

– Он, видно, сбежал откуда-то, – сказал кельнер, покачивая головой.

– Бежим за ним! – крикнул доктор Фурман.

– В полицию! В полицию! – закричал Вайнер, потирая колено.

Мысль, что они дали одурачить и запугать себя тени, миражу, призраку оружия, привела их в бешенство. Вайнер поднял с пола круговой билет и тщательно стер пыль с его страниц.

– Пойдем в ближайший комиссариат, это лучше всего, – сказал решительно доктор Фурман. – Не знает ли кто, где живет этот негодяй?

– Я, – сказала Соня твердо и снесла иронические улыбки, насмешливые взгляды и всеобщее презрение, чтобы выдать Дембу. – Я знаю, где он живет.

Глава XX

Станислав Демба медленно поднялся по лестнице. Перед дверью в квартиру стояла Стеффи Прокоп и поджидала его в темноте.

– Стани? – тихо воскликнула она. – Наконец-то! Наконец ты пришел! Сейчас девять часов. Так поздно!

– Ты давно меня ждешь?

– Целый час. Приходил посыльный, твоя хозяйка открыла ему дверь. Я притаилась в оконной нише, и она меня не заметила. Он принес письмо, кажется – тебе.

– Вот как! – сказал Демба. Он уже не ждал никаких вестей из этого мира.

– Не войдем ли мы? – попросила Стеффи.

– Да. Возьми у меня ключ из правого кармана пиджака и отвори ее. Но тише… тише! Никто не должен знать, что я пришел домой.

Они вошли в комнату. Демба запер дверь и вынул ключ из замочной скважины.

– Так вот где ты живешь! – сказала тихо Стеффи. – Где твой приятель? Его нет дома? Погоди, я зажгу свет.

– Нет, не зажигай, а не то сейчас придет хозяйка. На ночном столике стоит свеча, ее ты можешь зажечь. Принесла ключ?

– Да… Я надеюсь…

– Надеешься? Что это значит?

– Ключ у меня есть. Конечно, есть. Давай сюда руки. Посмотри, вот лежит письмо.

Демба разорвал конверт. Письмо было от Гюбеля. Гюбель писал, что золотые часы доктора Рюбзама найдены у Сушицкой. Доктор Рюбзам приносит искренние извинения и возвращает деньги, двести семьдесят крон. Из этой суммы Гюбель позволил себе взять в долг пятьдесят. «Большое спасибо, отдам не позже первого числа».

Демба бросил на стол письмо и деньги. Что они ему теперь? Несколько бумажных лоскутков, ничего больше. Они пришли слишком поздно.

– Стани, у меня мало времени, мне нужно бежать домой, – торопила Стеффи Прокоп. – Дай руки, я хочу проверить, подходит ли ключ.

– Проверить?

– Конечно, он должен подойти, это ясно, – сказала Стеффи и вынула ключик из кармана. – Мне нужно больше света.

Она передвинула свечу на край стола. Взгляд ее упал на банкноты.

– Так много денег! – сказала она, нащупывая замочную скважину. – Что будешь ты делать с такой кучей денег?

– Ничего. Они мне больше не нужны. Пришли слишком поздно.

– Слишком поздно? Почему?

– Все равно почему, – сказал Демба устало. – Ключ пришел вовремя. Дай бог, чтобы у меня в этот миг были свободны руки.

Стеффи с тревогой взглянула на него.

– В какой миг? – спросила она.

– Они меня выследили, – сказал Демба.

– Кто, Стани, кто?

– Мне кажется, они явятся сейчас.

– Кто, Стани? Полиция?

– Да. Не бойся. Когда наручников не будет, мне полиция не страшна. Только бы руки были свободны. Наручники надо убрать!

– Да, наручники надо убрать, – бормотала Стеффи, – наручники надо убрать… Стани, не подходит! Слишком велик!

– Кто? Ключ? – Демба вскочил в испуге.

– Я так и думала. Я этого опасалась. Она уронила руки на колени и смотрела умоляюще Дембе в лицо.

– Как это может быть? – вырвалось у Дембы.

– Я не виновата, – всхлипнула Стеффи, глазами умоляя о прощении. – Ах, какой это дурень!

– Да что же случилось?

– Ах, какой дурень! Представь себе: днем, когда я была в конторе, подмастерье слесаря пришел к маме – знаешь, наш сосед – и сказал, что потерял мой восковой слепок и чтобы мама дала ему мой дневник. Стани, ключик не отпирает наручников. Этот дурень сделал ключ к моему дневнику.

– Пусть так, – тихо сказал Демба про себя.

– Стани! Что мы будем делать?

– Я знаю, что мне надо сделать, – сказал Демба со стоном.

– Стани! – заговорила Стеффи, – ты должен меня послушаться. Подумай, не лучше ли тебе пойти в полицию и рассказать обо всем, что случилось? Наверное, тебя подвергли бы совсем легкому наказанию, несколько недель, может быть, только две или три. А когда ты выйдешь оттуда, ты будешь свободен, слышишь, Стани, тогда ты будешь свободен.

– Если не говорить о наручниках, – сказал Станислав Демба.

– О наручниках?

– Да. Их я сохраню на всю жизнь. Их сохраняет каждый, кто выходит из тюрьмы, разве ты этого не знаешь, Стеффи? Наказания всегда налагаются правосудием пожизненно. Кто выходит из тюрьмы, тот должен прятать свои руки, потому что они опозорены навеки. Он уже никому не может подать свободно и открыто руку, он должен влачить свою жизнь с робко спрятанными руками, как я сегодня двенадцать часов подряд прятал руки под накидкой… Слышишь! Вот и они!

Дверной колокольчик дребезжал.

Стеффи вскочила и обхватила шею Дембы руками.

– Им нельзя сюда войти! Если они меня тут застанут… О боже мой, Стани, если они меня тут застанут!..

Колокольчик опять задребезжал. Слышно было, как открывали дверь в квартиру. Мужские шаги. Два сильных удара в дверь комнаты.

– Именем закона, отворите!

– Если они меня тут застанут, – плакала Стеффи.

У Дембы вырвался стон. Ветер пахнул в окно и задул свечу. Но стало не темно как ночью, а сумеречно. Мрачный, холодный сумрак…

– Сегодня утром, – сказал Демба, – когда я стоял на чердаке у окна, я думал о тебе, Стеффи. Думал о тебе, томился по тебе, хотел тебя еще раз увидеть. Я пожелал себе, чтобы ты была у меня, когда я буду умирать, и теперь ты со мной, а я не рад, я вовлек тебя в свое несчастье. Теперь бы мне хотелось, чтобы ты была далеко отсюда.

Объятия разжались. Образ Стеффи растворялся, словно ждал этого слова; превратился в туманное облако, расплылся, развеялся в ничто.

Стук и удары в дверь прекратились. Твердые инструменты работали над деревом двери.

– Есть люди, – сказал Демба, – которых не делает счастливым свобода. Она их только утомляет, Стеффи.

Ответа не послышалось.

– Я желал себе свободы. Всеми фибрами тела, Стеффи. Но я только устал и хочу теперь одного лишь: отдохнуть.

Никакого ответа.

– Где ты, Стеффи?

Тишина.

Только дерево двери скрипело и трещало. Демба встал. Ударился головой о балку чердака. Сделал два шага вперед, споткнулся о свернутый ковер, задел головой за веревку для белья и свалился на соломенный тюфяк. Насыщенный пылью воздух тесной каморки спирал ему дыхание. Он поднялся и подошел к слуховому окну.

Проклятие! Запах солода! Как проник сюда этот ужасный запах солода? Бьют часы на колокольне. Девять часов! Утра? Вечера? Где я? Где я был? Как долго стою я и слышу бой часов? Двенадцать часов? Двенадцать секунд?

Дверь поддается. Вдали граммофон играет «Принца Евгения»… Теперь… Черепицы кровли весело блещут в лучах утреннего солнца… Две ласточки в испуге вылетают из гнезда…

Когда оба полицейских – в начале десятого часа утра – вошли во двор дома антиквара на Клеттенгассе, Станислав Демба был еще жив.

Они склонились над ним. Он испугался и попытался встать. Хотел бежать, поскорее свернуть за угол, вырваться на свободу…

Но сейчас же снова поник. Кости были переломлены, из раны на затылке струилась кровь.

Наручники при падении разбились от силы удара. И руки Дембы, эти руки, которые прятались в страхе, поднимались в гневе, сжимались в бешенстве, складывались в мольбе, которые в своей засаде безмолвно дрожали от страсти, отчаянно боролись с судьбой, строптиво восставали против цепей, – руки Станислава Дембы освободились наконец.

1918

Парикмахер Тюрлюпэн

Глава I

В протоколах заседаний королевского парижского апелляционного суда от ноября месяца 1642 года, по делу бывшего писца Мишеля Бабо, обвинявшегося в лжесвидетельстве и самоуправстве, упоминается об одном странном инциденте. Обвиняемый, выслушав приговор, осуждавший его на одиннадцать лет галер и уплату денежной пени в шестьсот ливров, разразился громким хохотом и, обратившись к своим судьям, насмешливо сказал, что до Марселя путь далек и что, с разрешения господ судей, он еще собирается до этой поездки принять участие в большой игре в волан, на которую пригласил всех своих друзей господин де Сен-Шерон.

Из протоколов суда не видно, как отнеслись к этому замечанию судьи, заседатели и писцы. Возможно, что они только с изумлением покачали головами, однако, надо полагать, что угроза, скрывавшаяся в словах осужденного, была прекрасно понята большинством присутствующих, ибо в ту пору Париж был полон неопределенных слухов. Из дома в дом, из уст в уста передавалась молва о том, что надвигаются какие-то крупные события. Большая игра в волан – это таинственное выражение слышалось часто, и каждый пытался его по-своему объяснить. Толком никто не знал того, что готовилось. Однако о времени, когда событие должно было разразиться, все были, по-видимому, осведомлены. Составленный в плохих стихах памфлет против графа де Гиза, за подписью «Болтун Этьен», ходивший по рукам в первых числах ноября и начинавшийся словами: «Конец вам, граф де Гиз, вы этому поверьте», указывал на 11 ноября, день святого Мартина, как на день игры в волан («Веселая картина потешит парижан: день св. Мартина мы справим игрой в волан»), но ничего нового этим не говорил парижанам, ибо еще двумя неделями раньше некто Пьер Ламэн, взыскивавший в различных частях города недоимки для своего господина, откупщика подомовых сборов, писал в своем докладе (Archives nationaux[13], E XIX а 134), что люди, «словно сговорившись», все до одного заявляли: денег у них нет, но в день св. Мартина они сами придут к его господину и сведут с ним все счеты, пусть он в этом будет уверен.

День св. Мартина 1642 года еще долго жил в памяти народа. В песнях уличных певцов, в триолетах, в печатных летучках, в ярмарочных куплетах, в импровизациях бродячих комедиантов, – словом, во всей народной литературе XVII столетия постоянно говорится об этом дне св. Мартина, вначале с ожесточением и разочарованием, потом в тоне скорби и примирения с судьбой. Только в начале XVIII столетия выражение это приобрело характер шутливо-иронический и употреблялось в смысле «дня второго пришествия». В последний раз оно всплывает в сочинениях Дидро. Узнав о подробностях варварской казни убийцы Сонье, потрясенный и убитый Дени Дидро, которому было в ту пору двадцать пять лет, записал такие слова в свой дневник:

«Ни слова, ни звука не произнесут мои уста! Ничего не остается мне другого, как ждать и надеяться, что наступит когда-нибудь новый день св. Мартина, который до основания изменит мировой порядок».

Документы, в течение двух столетий лежавшие во мраке архивов, ныне извлечены на свет. Теперь мы знаем, что день Мартина 1642 года должен был сделаться Варфоломеевской ночью для французской знати. В этот день предполагалось перебить во Франции семнадцать тысяч человек, всех, кто только носил аристократическое имя. При этой «большой игре в волан» головы Роганов, Гизов, Эпернонов, Монбазонов, Люинов, Неверов, Шуазелей, Креси, Бельгардов, Лафорсов, Ангулемов должны были замелькать в воздухе, как воланы.

От кого исходил этот страшный план? Кто его разработал? В чьих руках сосредоточивались его нити? – Нам незачем здесь ссылаться на результаты изысканий д’Авенеля, Р. Перкинса, Д. Рока. Во Франции 1642 года был один только человек, в чьей голове могла зародиться эта мысль. То был Арман-Жан дю Плесси, кардинал, герцог де Ришелье.

* * *

Остановимся на мгновение. Присмотримся к этому человеку, к его деятельности и его эпохе.

Герцог Ришелье, которому шел в ту пору только пятьдесят седьмой год, был человеком умирающим. Ему оставалось жить только несколько недель. Целью его жизни было сломить могущество знати, вырвать из ее рук государственную власть. Ради одной этой цели обрек он себя ненависти мира. Величие Франции было его мечтой; притворство, коварство, жестокость и черствость – его средствами. И теперь, приближаясь к могиле, он видел, что угроза нависла над делом его жизни. На троне Франции – безвольный мозгляк; рядом с королем – женщина, ставшая ожесточенным врагом кардинала вследствие множества унижений, которым он ее подверг. На границах страны, во Фландрии, в Лотарингии, в Испании, притаились его старые противники: Мария де Роган, герцоги д’Эпернон и де Вандом, граф де Бопюи, маршал д’Эстре. Все они подстерегали его кончину, полагая, что их время пришло, с ним уже почти не считаясь.

В минуту отчаяния и скорби, когда непреклонная воля восставала в нем против телесной немощи, зародился, по-видимому, этот чудовищный план. Его последний и самый страшный удар направлен был против тех, кто преграждал путь его воле. Король тоже стоял у него поперек дороги. В Англии Кромвеля возникла новая государственная идея. В последние дни своей жизни Ришелье провидел в грядущем Республику Францию.

В трепете, подавленные тяжестью ответственности, кардинала Ришелье окружали немногие посвященные, будучи неспособны ни постигнуть охват его замысла, ни восстать против него.

А сам Ришелье?

В Библии, которой он пользовался в последние годы своей жизни, сохранилась его собственноручная запись:

«Я не вижу иного пути, кроме этого. К чему бы он ни пришел, к злу или благу, я готов причаститься и того и другого».

Слова эти написаны на полях 20-й главы Книги Судей, где повествуется об истреблении колена Венияминова.

* * *

Был ли осуществим план Ришелье? Или же он был нелеп? Сумасброден? Не являлся ли он анахронизмом всемирной истории?

Одной из больших загадок в эволюции человечества надо считать то обстоятельство, что революция разразилась во Франции только в 1789 году.

Франция уже в 1642 году созрела для революции. Та комбинация людей, идей и особых условий, которая вызвала крушение монархии в конце XVIII столетия, была налицо и в последний год жизни Ришелье.

Так же был тогда народ разорен продолжительной и тяжелой войной и доведен до отчаяния несправедливым распределением налогового бремени. На престоле Франции, в дни Ришелье, так же сидела представительница Габсбургского дома, Анна Австрийская, оставшаяся чуждой народу. Был и у нее свой граф Ферзен, его звали Бэкингем. И если в 1779 году Вашингтон явил французам пример героической борьбы за свободу, то в 1642 году молодежь Франции была свидетельницей борьбы Кромвеля с королем Стюартом.

Великие пропагандисты 1789 года имели предшественников полтораста лет тому назад. Бальи? – Его прообраз мы находим в том Омере Талоне, который в Парижском парламенте произнес речь, «до слез растрогавшую народ и озлобившую министров короля». Лафайет? – Обаятельный, честолюбивый, домогавшийся народной любви генерал, звался в середине XVII столетия Людовиком II, принцем де Конде. Жирондисты? – Мы можем узнать их в том умственном движении, которое повело к Фронде при кардинале Мазарини. Филипп Эгалите? – Жалкий Гастон Орлеанский, сводный брат Людовика XIII, несомненно, перебежал бы при первом же выстреле на сторону народа. Генерал Гош? – Граф де Тюренн победоносно отстаивал бы дело революции против всех внешних врагов. Таллейран? – Его роль виртуозно сыграл бы кардинал де Ретц.

Мирабо! Кто был Мирабо 1642 года?

Мирабо 1642 года звался виконтом де Сен-Шероном.

* * *

Виконт де Сен-Шерон происходил из старинного дворянского рода провинции Дофине. В молодости он готовился к духовному званию, но вскоре снял с себя священнический сан. Когда он, в возрасте двадцати семи лет, хотел жениться на дочери трактирщика из Блуа, отец его, противившийся этому браку, испросил у короля приказ, в силу которого молодой Сен-Шерон был схвачен ночью в трактире и посажен под арест. Через несколько месяцев отец умер, и о деле виконта позабыли. Семнадцать лет спустя он вышел из Венсенской тюрьмы стариком и смертельным врагом знати и короля.

Под именем «господина Гаспара» он поступил, чтобы прокормиться, в приказчики к одному суконщику в квартале Сен-Тома дю Лувр. По вечерам, когда хозяин запирал свою лавку, он произносил речи на Гревской площади, на старых валах, на дровяных складах у берега Сены, в кабачках Сюрэна и Сент-Антуана, подстрекая народ к восстанию против сытых, против бездельников, разъезжающих в каретах, против откупщиков и их любовниц, против подкупных судей, против разжиревших на бенефициях и пенсиях придворных короля, против париков и разукрашенных перьями шляп, против всего истлевшего строя.

Четвертого октября 1642 года, когда он, стоя на ступенях церкви Сен-Жак-де-ла-Бушри, назвал короля коронованной обезьяной, его арестовал лейтенант королевской гвардии. Несколько друзей, лодочники с Сены, освободили его во время перевода арестованного в тюрьму Шателе. Спустя два дня его вызвал к себе герцог де Ришелье.

Беседа их происходила в той отдаленной зале кардинальского дворца, где десятью годами позже королева втайне принимала курьеров сосланного Мазарини. Продолжалась она почти два часа. Потом кардинал проводил своего посетителя через пустые помещения в неосвещенные коридоры к запасному подъезду, откуда можно было выйти прямо на берег Сены.

На следующий день впервые заговорили на парижских улицах об «игре в волан» и о дне св. Мартина. 11 ноября виконт де Сен-Шерон должен был повести толпу на дворец Лаванов, куда обычно сходились тайные враги кардинала; дворец Лаванов предстояло взять штурмом, сжечь и тем самым дать сигнал к повсеместному избиению аристократов и низвержению Французского королевства.

Вождь государства заключил союз с мятежником, чтобы подарить Франции республику.

* * *

Судьба этого не пожелала. Судьба пошла своими собственными путями. Еще раз суждено было старой, на гибель обреченной Франции восторжествовать над идеями нового времени.

Для разрушения титанических планов Ришелье судьба воспользовалась одним безумцем по имени Тюрлюпэн.

Глава II

На улице Двенадцати Апостолов, неподалеку от цеха ножовщиков и Воловьевого рынка, находилась маленькая парикмахерская, принадлежащая вдове Жакелине Сабо. Покойный муж ее, хоть и был довольно ловок в своем ремесле, ничего не оставил ей в наследство, кроме орудий своего промысла, списка кабачков, где можно было получить бутылку вина за два су, и заботы о панихидах за упокой его души. Вначале вдова попыталась содержать себя и ребенка уличной продажей сливочных тортов, медовых пряников и тех паштетов в сахаре, которые называются «флорентийцами». Искусству этому она научилась в молодости, служа при кухне господина дез-Ивето. Но этот промысел оказался не особенно доходным. А так как восколеи, красильщики сукон, ножовщики и басонщики квартала привыкли после обеда приходить на улицу Двенадцати Апостолов, чтобы болтать о новостях и скоблить себе подбородок, то она взяла в дом молодого парня, умевшего обращаться с бритвами, пластырями, повязками, втираниями и мазями покойного мужа.

Этого малого звали Танкред Тюрлюпэн. Он был найденышем. В морозное зимнее утро двухлетнего ребенка подобрали на паперти монастырской церкви Тринитариев, и несколькими днями позже его взял на воспитание старый плетельщик корзин Даниэль Тюрлюпэн. После того как приемный отец его погиб при большом пожаре, разрушившем в 1632 году квартал Сент-Антуан, мальчик некоторое время зарабатывал хлеб продажей на базаре булавок, застежек и пряжек. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, нашлись люди, обучившие его мастерству парикмахера и цирюльника.

Он был мечтателем и большим чудаком. Вопреки моде того времени, он считал излишним носить парик и по улицам всегда ходил с непокрытой головой. Несмотря на молодость, в волосах у него была седая прядь, и он ее зачесывал на лоб, так, чтобы она всем была видна. По этой примете его должен был, как он надеялся, узнать когда-нибудь незнакомец, который был его отцом.

Насчет личности и общественного положения своего отца он строил различные догадки, но никогда не высказывал их. Молчаливо и сосредоточенно исполнял он свою работу. Красив он не был: долговязый, со скуластым лицом, толстыми губами и косо торчащими зубами. Вдове он, впрочем, нравился, так как не был ни пьяницей, ни игроком; а особенно снискал он ее симпатию тем, что ласково обращался с маленькой Николь, ее дочуркой. Вдовство утомило ее. После того как Танкред Тюрлюпэн провел год в ее доме, она уступила ему постель покойного супруга, а сама стала спать на лежанке. Заказала она также медальон со своим и его портретами, окруженными гирляндами из роз, и подарила ему этот медальон в день его ангела, с наставлением блюсти этот дар и носить его на шее, на цепочке.

Так он и поступил, но только чтобы ей угодить, потому что не собирался окончить свой век цирюльником на улице Двенадцати Апостолов. В одиннадцатилетнем возрасте он был спасен из охваченного пожаром дома и со времени этого события проникся уверенностью, что рожден для великих дел, что судьба сохранила ему жизнь, потому что нуждалась в нем. В то время как с бритвой в одной руке и тряпкой в другой он исполнял обязанности своей профессии, в голове у него роились мечты о грядущем. Он видел себя королевским полководцем в латах, въезжающим в сдавшийся ему город, во главе своих всадников и алебардщиков. Он видел себя вельможей, разъезжающим по стране в карете, выложенной подушками; его встречали представители населения, подносили ему, стоя у дверей кареты, подарки, цветы, фрукты и пироги. Видел себя советником парламента, в длинной мантии, каноником собора, посланником при иноземных дворах, коронным прокурором и наместником короля. И мечтая об этом, он не тяготился своей работой.

По вечерам, когда темнело, он читал при свете очага, между тем как хозяйка крошила капусту и брюкву для супа. Читал он книгу под заглавием: «Печать мудрости», сочиненную Марией, сестрой Моисея, весьма ученой еврейкой, и не переставал ее перечитывать от начала до конца. Его потрясали чудеса и тайны мира, которые в ней открывались ему. Он знал – ему объяснила эта книга, – что его судьба зависит от него одного. Существовали злые и добрые силы, поэтому необходимо было заручиться помощью Бога. И чтобы расположить к себе Бога, Танкред Тюрлюпэн соблюдал посты и все другие предписания церкви, в том числе долг нищелюбия, и никогда не проходил мимо нищего, не подав ему милостыни. Делал он это из осторожности и благоразумия; в действительности же ненавидел нищих, желал им столько бед, сколько не стряслось еще ни над одним творением, готов был всех их передушить собственными руками. Они были шпионами Бога, доносчиками, подлыми предателями, Они взимали подаяния как дань. И стоило кому-нибудь пройти мимо, не обратив на них внимания, – сейчас же они начинали его проклинать, и слова их возносились к Божьему престолу. Они сознавали свою власть и всегда готовы были обобрать трудолюбивого и честного человека. Скрежеща зубами и еле сдерживая ярость, давал им Танкред Тюрлюпэн мелкие деньги.

Он был мечтателем и безумцем. И в полдень восьмого ноября 1642 года проходил по деревянному Красному мосту со своими только что навостренными бритвами и кочаном капусты, который купил на овощном рынке.

Глава III

Он возвращался от точильщика и был в дурном расположении духа как раз по вине этих нищих, потому что встретил их уже четырнадцать за этот день, калек, старцев, женщин с грудными младенцами; словно сговорившись против него, все они расселись на его пути и просили о подаянии. Он уже роздал все свои медные деньги, в кармане оставалась только новенькая серебряная монета в восемь су, и ее было жаль ему.

Дождь шел с самого утра, небо было в тучах, ветер срывал последнюю блеклую листву с кленов и акаций, росших за садовыми огородами на противоположном берегу Сены. Танкред Тюрлюпэн озяб. Одежда на нем промокла, и ему хотелось поскорее очутиться в своей парикмахерской, чтобы согреться перед очагом. Он шагал быстро, но не успел ступить на мост, как опять уже заметил нищего с деревянной ногой и рыжей, всклоченной бородой. Нищий сидел, прислонившись к перилам сходен, у самых ступеней, по которым нужно было подняться на мост, и вытянул ноги вперед, – мимо него нельзя было не пройти, настил был слишком узок, обойти его не было никакой возможности.

Тюрлюпэн остановился. В нем поднялась волна гневных, ожесточенных мыслей:

«Вот уже опять торчит один, пятнадцатый за этот проклятый день! Они все стакнулись против меня, они ни успокоятся, пока не вытащат у меня последнего су из кармана. Этого рыжего я знаю. На улице Капитула, перед сапожными мастерскими, он тоже попрошайничает. А ведь он совсем не стар и здоров – как ему не стыдно! Колол бы дрова, для этого нужны только руки. Но нет, ему приятней сидеть здесь и обирать честных людей; монета в восемь су пришлась бы ему по вкусу. За два года он столько накопит денег, что сможет содержать лакеев и карету. А я вот трудись весь день. Справедливо, нечего сказать!»

Тюрлюпэн нерешительно и беспомощно провожал взглядом баржу, медленно плывшую мимо мельницы по течению Сены, с грузом пустых бочек из-под вина. Пойти назад? Нет, это не годится. На соседнем мосту, наверное, подстерегает его другой нищий. Тюрлюпэн двинулся вперед. Монету в восемь су он достал из кармана и держал наготове.

Однако, приблизившись, он заметил, что у нищего закрыты глаза; он, по-видимому, спал, но и во сне просил милостыни, держа шапку в протянутой руке. И Тюрлюпэн решил сыграть с нищим штуку, остаться при своих деньгах, незаметно прокравшись мимо него. Эта затея ему понравилась. Бесшумно, как крыса, проскользнул он мимо калеки, потом пустился бежать. Бежал так, что запыхался, и только на другом берегу остановился и робко оглянулся.

Нищий уже не спал. Он поднялся, стоял посреди моста, опершись на костыль, и смотрел вслед беглецу.

– Ступай в ад, негодяй, и найди там дурака, который даст тебе восемь су! – прошипел в испуге ошеломленный Тюрлюпэн и в ярости пошел дальше. Это не нищий. Это пройдоха, бездельник, шут, он не заслуживает милостыни. Притворяется спящим! Обманывает людей! Виданное ли это дело!

Раздосадованный и недовольный самим собой, он покачал головой, движением руки отогнал неприятную мысль и решил как можно скорее забыть все это происшествие. Но чем больше он удалялся от моста, тем тяжелее у него становилось на душе. Да, восемь су у него сохранились, но зато он навсегда лишился поддержки Бога, в которой нуждался. Бог прогневался на него, Бог отвратил от него свой лик, и хуже всего было то, что те многие сотни су, которые он раньше роздал, оказывались истраченными попусту, выброшенными в окно. Его поступок показался ему теперь большой и непростительной оплошностью. И уже дойдя до улицы Двенадцати Апостолов, он решил пойти обратно на мост и помириться с Богом.

Но, по-видимому, все злые силы заключили между собой союз, чтобы не допустить до примирения с Богом раскаявшегося грешника. Улицы, по которым лежал его путь, вдруг наполнились суетливой толпой. Так как это было в полдень и дождь утих, то писцы сотнями высыпали из своих контор, знатные особы мчались по улицам со своим эскортом, студенты, взявшись под руки, преграждали Тюрлюпэну путь, носилки и кареты, навьюченные мулы и подводы с овощами оттесняли его к стене и заставляли ждать. Чуть ли не час ушел у него на то, чтобы опять добраться до набережной Сены.

Но и тут оказалось, что дьявол отлично умеет пользоваться для своих целей даже святыми обрядами. Ибо вдоль берега тянулся большой крестный ход, и во главе его шел под балдахином, в полном облачении, коадьютор архиепископа, окруженный клиром. Тюрлюпэну опять пришлось остановиться и терпеливо ждать. Наконец дорога очистилась. Тюрлюпэн достал монету в восемь су из кармана, но, к удивлению своему, уже не увидел на мосту нищего.

Там, где раньше сидел рыжебородый калека, стоял теперь городской стражник и, нагнувшись над перилами, смотрел на кусты и песчаные дорожки острова. Неподалеку от него стоял в небрежной позе дворянин с раздраженным выражением лица, рядом со своим конем, и ливрейный лакей, опустившись перед ним на колени, счищал уличную грязь с его ботфорт.

Тюрлюпэн подошел к стражнику и спросил его, куда девался нищий. Стражник обернулся и поглядел сначала на Тюрлюпэна, а потом на его кочан капусты. Молча кивнул он затем головой в сторону реки. Там, внизу, на ступенях сходен, соединявших остров с мостом, лежал нищий. Старая женщина положила его голову к себе на колени, его изодранная одежда была забрызгана кровью, его лицо прикрыли платком. Конь дворянина, стоявшего на мосту, столкнул его вниз и ударом копыта поразил насмерть.

Вначале Тюрлюпэн был как будто удовлетворен такой развязкой. Он сделал то, что от него зависело, чтобы умилостивить Бога, намерения у него были самые лучшие, и восемь су он имел теперь право оставить себе. Но вдруг у него возникла мысль, внушившая ему смутное чувство страха. Ведь теперь, быть может, как раз в этот миг, нищий с рыжей бородой стоял на своей деревяшке перед Божьим престолом. И не на убийцу своего приносил он жалобу, весь его гнев направлен был против Танкреда Тюрлюпэна. – «А сегодня, не больше часа тому назад, – слышались его слова Тюрлюпэну, – мимо меня прошел человек и не дал мне милостыни, ни гроша не дал, хуже того, – глумился надо мной». – «Опиши Мне его, – воскликнул Бог-Отец, и чело Его омрачилось, опиши Мне его, чтобы Я мог его узнать». – «Он был в башмаках с заплатами и синем плаще», – продолжал нищий. – «Дальше, – воскликнул Бог-Отец, – синие плащи и башмаки с заплатами носят многие парижане». – «В руке у него был кочан капусты, какой можно купить на овощном рынке за два су». – «Дальше, гремел Бог-Отец со своего престола, – других ты не знаешь примет?» – «У него густые брови, – сказал нищий, – а затем он хоть и молод, но у него седая прядь волос зачесана на лоб». – «Седая прядь? – воскликнул Бог-Отец. В таком случае это Танкред Тюрлюпэн. Ладно. Можешь теперь идти. Танкред Тюрлюпэн! Прекрасно! Это Мы запомним! Стало быть, он не дает милостыни нищим!»

Тюрлюпэн встрепенулся. Растерянно поглядел по сторонам. И словно мог этим освободиться от мучительных мыслей, которые преследовали его, отвел ото лба свой белый локон.

В этот же миг дворянин вскочил в седло. Но прежде чем пустить коня, он еще раз подозвал к себе лакея.

– Рено! – сказал он. – Я забыл спросить твоего господина, в котором часу состоится отпевание.

– Ваша светлость, – ответил лакей, – завтра, в два часа дня, в монастырской церкви Тринитариев.

Танкред Тюрлюпэн услышал эти слова, и они показались ему повелением свыше. В два часа, в монастырской церкви Тринитариев. Правда, в это время в парикмахерской появляются первые посетители. Но пусть подождут. Тюрлюпэн решил принять участие в похоронах нищего и поставить за него свечу.

Глава IV

В сером тафтяном камзоле, который он надевал обычно только в праздничные дни, и с двухфунтовой свечой красного воска под мышкой Тюрлюпэн пустился в путь на следующий день.

День был сырой и холодный, стояла пасмурная осенняя погода, грозные, темные тучи обложили небосвод. Тюрлюпэн торопился, потому что хотел прийти в церковь, пока дождь не испортил его нового камзола.

Но когда он собирался свернуть на улицу Решетников, которая ведет с площади Троицы, мимо больших хлебных весов, к монастырю Тринитариев, он увидел, что дорога запружена множеством карет, кабриолетов и верховых лошадей, которые все, по-видимому, ждали здесь чего-то, и между экипажами стояли, болтая, небольшими группами, по три и по четыре, кучера, конюхи и лакеи.

– Проклятье, – пробормотал Тюрлюпэн. – Здесь какая-то знатная свадьба и крестины, я не смогу пробраться вперед. А может быть, все эти кареты стоят здесь потому, что сегодня в Бургонском дворце представляют трагедию об убийстве Авеля. Как бы то ни было, если я двинусь дальше, эти собаки лакеи столкнут меня в лужу, они любят такую потеху и готовы тогда целый час хохотать. А то еще какая-нибудь лошадь станет на дыбы и лягнет меня в грудь, как вчера этого нищего. Будь проклят день и час, когда я встретил его.

Он стоял и злобно разглядывал герб, нарисованный на дверцах одной из карет, два золотых волчка над поперечным брусом и кулак в железной перчатке. Потом он пошел обратно к площади Троицы, чтобы свернуть на другую улицу.

Он прошел по Железному переулку и по улице Николая, но когда добрался наконец до монастырской площади, то дальше опять не мог ступить ни шагу, потому что там сгрудилась многочисленная толпа, плечом к плечу, словно весь город собрался перед монастырем Тринитариев.

– Черт бы побрал этих ротозеев и бездельников! – пробурчал Тюрлюпэн. Нужно же им всем глазеть даже на похороны несчастного нищего!

И он стал проталкиваться вперед, потому что на колокольне пробило уже два часа, и он видел, что опоздает, если ему не удастся проложить себе дорогу сквозь толпу.

– Сударь! – сказал вдруг один из тех, кого Тюрлюпэн угощал пинками и толчками. – Я уже два часа стою на этом месте, которое отвоевал себе, потому что и мне ведь хочется что-нибудь увидеть. Не угодно ли вам считаться с моим правом?

Это был господин Шеврэт, портной с улицы Двенадцати Апостолов. Присмотревшись к своему притеснителю, он узнал Тюрлюпэна.

– Это вы, господин Тюрлюпэн? – сказал он. – Так вот кто долбит мне носом спину!

– Господин Шеврэт! – озадаченно воскликнул Тюрлюпэн. – Неужели вы тоже пришли на похороны?

– А то куда же? – ответил портной. – Но это перестает доставлять удовольствие. Слишком много народу.

Он достал кусок жареной рыбы из кармана и принялся за еду.

– Жареная рыба, – сказал он, – это мой завтрак, потому что сегодня постный день.

– Стало быть, и вы здесь! – проговорил Тюрлюпэн, все еще не оправившись от изумления. – Разве вы знали его?

– Знал ли? Вот так вопрос! Как же я мог его знать? А вы, господин Тюрлюпэн? Уж не приходил ли он каждый день бриться в вашу цирюльню?

– Этого еще не хватало, – проворчал Тюрлюпэн, и одна эта мысль привела его в ярость. – Ну, да уж я бы его выпроводил живо.

– Говорят, надгробную проповедь говорит сам monsieur de Paris[14], господин архиепископ, – сказал портной.

– Сам архиепископ? – воскликнул Тюрлюпэн. – Не слишком ли много чести для человека, который только то и делал, что всем протягивал свою деревянную ногу?

– Не знаю, была ли у него деревянная нога, – заметил портной, – но это возможно, потому что при Ла-Рошели он дрался за дело церкви.

– Может быть, и дрался, да верно очень давно, – сказал Тюрлюпэн, потому что, когда я встречался с ним, он производил жалкое впечатление.

И перед ним возник образ нищего, сидевшего на мосту подле ступеней, в продранной одежде, с шапкой в руке, протянутой за подаянием.

– Его сын, – вмешался в их беседу толстый человек небольшого роста, страдавший астмой, – его сын, говорят, получил известие о кончине отца, когда завтракал в саду Виньроль с мадемуазель де Сен-Люк.

– Мадемуазель де Сен-Люк? Это кто такая? – спросил портной.

– Танцовщица, – объяснил толстяк, – мотылек, штучка ветреная, одним словом. Получив это известие, он послал музыкантов домой и погнал людей за своей каретой.

– Вот как, его сын, стало быть, держит лошадей, – пробормотал Тюрлюпэн, – он не стыдится держать лошадей, а наш брат за все это должен платить – за завтрак, музыкантов, карету и мадемуазель Сен-Люк.

Он вздохнул. Гнев и боль при мысли о несправедливости, царящей в мире, овладели им.

– Их слишком много, – сказал он, – это настоящее бедствие. Они проматывают наши деньги и доводят нас до нищеты.

– Проматывают наши деньги и доводят нас до нищеты, – повторил сиплым голосом рослый, нескладный мужчина, стоявший около Тюрлюпэна. – Вы правду сказали, сударь. Вспомните об этом, когда вас вызовет когда-нибудь на улицу господин де Сен-Шерон.

– Господин де Сен-Шерон, это имя слышишь каждый день, – заметил Тюрлюпэн, – но я его не знаю.

– Дорогу его светлости герцогу д’Энгьену! – донесся крик с улицы Решетников, и сразу же в толпе начались движение и давка, послышалась брань, кто-то вопил, что у него шляпа слетела с головы, и Тюрлюпэн вдруг оказался вынесенным на середину площади.

– Герцог д’Энгьен – это сын господина принца, – сказал портной, все еще стоявший рядом с Тюрлюпэном. – Говорят, что он и архиепископ хотят встретиться сегодня в церкви, после того как они три года друг с другом враждовали.

– Упаси Боже, – сказал кто-то в толпе. – Пусть бы они были и дальше во вражде, так нам спокойнее. Если они помирятся, то первым делом затеют сообща какую-нибудь войну. Это можно предсказать. На Рейне, в Испании или в Брабанте.

– Ого, – воскликнул портной, – вы чересчур торопитесь, им придется, смею полагать, справиться с мнением кардинала.

В этот миг образовался проход, и сквозь молчаливую толпу направился к церковной паперти высокий стройный мужчина, в высоких ботфортах и огненно-красном плаще, окруженный свитой дворян и офицеров.

– Герцог д’Энгьен, – прошептал портной и сорвал шляпу с головы, но Тюрлюпэн уже не видел его, потому что под влиянием внезапного решения отделился от толпы и пошел следом за герцогом, словно был одним из господ его свиты.

В сенях церкви он остановился. Заупокойная месса уже началась. С алтаря доносилась молитва священника «Domine exaudi»[15], и хор вторил ему словами: «Rant aures tuae intendentes»[16].

Тюрлюпэн дальше не пошел. Перед ним, на каменных плитах, сидела старуха-нищенка, он бросил ей свои восемь су, чтобы угодить Богу.

– Это хорошая лепта, – сказал он и был собой очень доволен. – Смотри только, чтобы у тебя никто не украл ее. Такое подаяние ты, наверное, видишь не каждый день.

Старуха не поняла его. Монета лежала у нее на коленях, но ее не видели подслеповатые ее глаза. Бормоча молитвы, она шамкала беззубым ртом и дрожащими пальцами перебирала четки.

– Эй ты! – крикнул, опешив, Тюрлюпэн. – Разве ты не видишь? Я дал тебе монету в восемь су.

Монах-тринитарий, стоящий в дверях, поднял глаза и удивленно взглянул на Тюрлюпэна. Но старуха не ответила ничего.

– Она слепа и глуха! – гневно сказал Тюрлюпэн и пожал плечами. Некоторое время он размышлял. Потом решил взять в собственные руки свое праведное дело, так как от этой старухи, он видел, нельзя было ждать содействия.

На левой стене, за колонной, висел образ, на котором изображено было поклонение агнцу. Перед источником живой воды преклоняли колени апостолы, папы, пророки и ветхозаветные патриархи. В золотую чашу стекала кровь из сердца агнца. Небеса разверзлись. Бог-Отец, с тройной короной на голове, простирал руки благословляющим жестом, и справа от Него, залитая солнечным светом, сидела Мария в синем одеянии.

Перед этим образом остановился Тюрлюпэн, и его пылкая молитва сливалась со словами священника, препоручавшего душу усопшего милосердию Господа.

– Не слушай его, – молился Тюрлюпэн, – не верь всему, что он рассказывает про меня. Он лжет. Я всегда был нищелюбив. Но это не нищий, он бездельник, и его сын прожигает жизнь с музыкантами и женщинами. Монету в восемь су я отдал вот той старухе, она ее заслуживает. Ты ведь видишь, она слепа и глуха.

Но не видно было знамения о прощении на размалеванном небе. Бог-Отец с неподвижным лицом смотрел на апостолов и пророков и на молящегося Тюрлюпэна.

– Он мне не внемлет, – растерянно бормотал Тюрлюпэн. – Он верит хромоногому старику, а не мне.

И, удрученный, вспомнил он вдруг о своем обете и о свече, которую держал под мышкой. Этой свечой он должен был умилостивить Бога. Сквозь железную решетку он заглянул в церковь, увешанную черными тканями и полную молящихся. Звуки «In resurrectionis gloria»[17] мощно потрясали своды. На главном алтаре и приделах горело много сотен восковых свечей, красных, желтых и синих, и в этом море света должен был исчезнуть его собственный бедный огонек.

– Ничего не поделаешь, – сказал он уныло, – придется мне заказать еще одну мессу за упокой этого старого негодяя, Бог настаивает на этом.

И он обратился к монаху-тринитарию, стоявшему в притворе церкви.

– Отец мой, – сказал он, – я дал обет отслужить мессу за упокой старика, которого там отпевают. Знаете вы его имя?

– Жан-Гедеон герцог де Лаван из рода Ла-Тремуй, – прошептал монах.

– Жан… Герцог… Не может быть! – крикнул Тюрлюпэн. – Я ведь видел его на мосту!

– Жан-Гедеон герцог де Лаван из рода Ла-Тремуй, наследственный наместник Иль-де-Франса, обершталмейстер Его Величества, всемилостивейшего нашего господина и короля, – повторил монах.

– Да упокоит Господь его душу, – пробормотал Тюрлюпэн в испуге и смятении и неуверенной походкой вошел сквозь открытые двери решетки, в церковь, где собралась вся французская знать.

Глава V

Медленно пришел в себя Тюрлюпэн. Вокруг себя он видел пышность и блеск королевского двора. Шуршащие шелка, парча и атлас. Шарфы, ленты, серебряные кружева, сверкающие камни на шейных цепочках, позументы на шляпах, пряжки на башмаках и застежки. Легкий лязг шпаг на каменных церковных плитах, примешивающийся к пению хора. Странные ароматы, слившиеся с запахом фимиама.

Тюрлюпэн понял свою ошибку, понял, что весь этот блеск не мог окружить похороны нищего. Он видел гроб на катафалке, двенадцать свечей желтого воску горело с каждой его стороны. Он видел архиепископа, окруженного клиром и магистрантами. Нет, это не было скромное отпевание бедняка. Двери, откуда ступени вели в подземный склеп, были настежь открыты, потому что погребение должно было состояться в самой церкви, а не на кладбище. Из этого Тюрлюпэн заключил, что умерший был действительно герцогом, пэром Франции, ибо похороны в церкви – он это знал – составляли священную привилегию королей, пап, кардиналов и высшей знати.

Сосредоточенно и молчаливо стояли четыре дворянина, на которых выпала честь отнести гроб в подземелье. Четыре пажа, одетые в черное и лиловое, держали концы вышитого серебром покрова. Камер-лакей ждал знака архиепископа, чтобы положить мантию на гроб. А за ним стоял дворецкий дома Лаванов, держа шпоры, шляпу и шпагу покойного герцога.

– Монах в притворе церкви, несомненно, сказал правду, – говорил себе Тюрлюпэн. – Что же мне еще делать тут? Но где же, черт побери, хоронят нищего с Красного моста и зачем меня прислали сюда? Может быть, я совсем не в церкви Тринитариев. Их так много, этих церквей, разве упомнишь, как они называются. В одном этом квартале я знаю еще три церкви: св. Поликарпа, Ессе homo[18] и Кармелитскую. Монах этот похож был на кармелита. Уж не попал ли я в Кармелитскую церковь? Разумеется, я в Кармелитской церкви, этим все объясняется.

Сознание, что в своем праздничном камзоле он имеет вполне приличный вид и одет как человек зажиточный, внушило ему мужество и уверенность. Башмаков своих он, правда, не должен был показывать. Они были в заплатах, это была его единственная обувь.

Когда хор пропел «Magnificat»[19] и «Placebo»[20], он обратился к стоявшему рядом с ним пожилому господину с вопросом:

– Сударь, это церковь Тринитариев или Кармелитов?

– Тринитариев, сударь, – ответил старик. – Я здесь тоже в первый раз. Причащаюсь я у Капуцинов, а воскресную проповедь хожу слушать в церковь Сен-Жак-де-ла-Бушри. Там проповедует патер Евстахий.

– Это поразительно, – сказал Тюрлюпэн, узнав, где он находится, и предался своим мыслям.

– Вы правы, это поразительно, – продолжал старик. – Доброму этому патеру скоро стукнет девяносто лет. Сорок семь лет тому назад отец повел меня в первый раз на его воскресную проповедь. Погода была снежная, и мы ехали в карете, обитой красным бархатом. Помню я все, словно это было вчера. «Патер большой шутник, – говорил мне отец, – он самым милым образом говорит людям то, что им неприятно слышать». В ту пору Евстахий еще проповедовал в церкви Сен-Блэз дез Арк.

Месса окончилась. Архиепископ, тихо произнося «Pater noster»[21], приблизился к катафалку. Два клирика с кадилом и кропильницей шли справа от него. Камер-лакей, державший мантию, вдруг опустил голову, и послышалось заглушенное всхлипывание.

Старичок, стоявший рядом с Тюрлюпэном, вздохнул.

– Да, сударь, – сказал он, – мы много потеряли. Он пользовался полным доверием у короля, был нашей защитой и надеждой. Теперь, когда его не стало, кто будет отражать удары господина кардинала? Дурные времена наступают, сударь, дурные времена для нас и для всей Франции.

Архиепископ взял кропильницу у клирика и окропил гроб трижды с правой и трижды с левой стороны. Потом стал перед распятием и громко произнес молитву: «Ne nos induces»[22].

В этот миг, в то время, как толпа клириков и певчих отошла к правой стороне алтаря, Тюрлюпэн заметил за катафалком даму в глубоком трауре, опиравшуюся на руку очень молодого человека.

Вуаль ее была наполовину откинута назад, так что он видел ее гордое, неподвижное, окаменевшее лицо. Она стояла, немного сгорбившись, но странно было то, что ее глаза устремлены были на Тюрлюпэна; казалось, будто из многих сотен людей, наполнявших церковь, она видит его одного, и Тюрлюпэн затрепетал от этого взгляда.

– Сударь, – шепнул он своему соседу, – будьте добры сказать, кто эта дама, что стоит за гробом?

– Как, сударь, неужели вы не знаете мадам де Лаван? – удивился старик. – Это герцогиня, оплакивающая своего супруга. Ее знает всякий. А юноша рядом с нею – единственный сын господина герцога и наследник его титула.

«Она узнала во мне постороннего человека, – сказал себе в смятении Тюрлюпэн. – Мое присутствие сердит ее, и она взглядом велит мне уйти. У меня и в самом деле неприглядный вид посреди всех этих знатных господ. Но разве моя вина, что меня сюда прислали? Ладно, ладно, я уже ухожу».

И медленно, шаг за шагом, он стал подвигаться к выходу.

Но подвинулся вперед не намного. Трудно было пробраться сквозь толпу. Вокруг него послышалось раздраженное перешептывание, возникло волнение. Тюрлюпэн предпочел остаться, где был.

– Уйти? Почему же? – бормотал он. – Не моя вина, что меня неправильно осведомили. А уж раз я здесь, то церковь, надо полагать, существует для всех.

Но глаза герцогини были по-прежнему прикованы к Тюрлюпэну. Его тревога возрастала. Он отворачивал голову, пытался ускользнуть от ее взгляда. Внимательно рассматривал бронзовый барельеф над входом, колонны у стен, облицованные ляпис-лазурью, мраморных ангелов в левом нефе и венчание Марии над алтарем. У мужчины, стоявшего перед ним, рукава были в пуфах из желтого китайского шелка, а сосед слева был в синей ленте ордена Святого Духа.

Все это видел Тюрлюпэн, но в то же время чувствовал, что взгляд герцогини все еще устремлен на него, что она не сводит с него глаз. Тюрлюпэн пожал плечами. Должна же она, кажется, понять, что он теперь не может выйти отсюда. Как будто это так просто! Не Святой же он Дух, черт подери, чтобы воспарить над толпой и исчезнуть!

Вдруг Тюрлюпэн ощутил легкое прикосновение. На протяжении доли секунды он видел чью-то руку, скользнувшую по его плечу. Повернув голову, он взглянул в лицо тощему пожилому человеку, который тотчас же отступил от него на шаг. И в этот миг Тюрлюпэн заметил, что у него исчезла цепочка, та цепочка, которую он носил на шее, цепочка с медальоном, где нарисованы были портреты его и хозяйки.

«Воры»! – пронеслось у него в мозгу, и он ухватил за руку этого человека, а у того выразились на лице ошеломление, беспомощность и огорчение. Он не сопротивлялся, не пытался убежать, только поднял левую руку не то просительно, не то заклинающе.

И в это мгновение взгляд Тюрлюпэна упал на герцогиню де Лаван. Все еще стояла она сгорбившись, все еще взор ее был неподвижно направлен на него, но в ее окаменелом лице он подметил теперь выражение напряженной тревоги, страстного волнения, она смотрела на вора, смотрела на Тюрлюпэна и следила за происходившим между ними.

И под огнем ее глаз Тюрлюпэн выпустил руку, которую схватил. Человек тяжело перевел дыхание. Потом сделал шаг влево и в следующий миг исчез за колонной.

* * *

Четыре дворянина понесли фоб в подземелье, и толпа последовала за ними. Придя в себя, Тюрлюпэн увидел, что стоит один посреди просторного храма. И между тем как из-под свода склепа неслись звуки «In Paradisium»[23], Тюрлюпэн, ступая по гулким плитам, в глубокой задумчивости вышел на паперть.

Глава VI

Уйдя в свои мысли, Тюрлюпэн шел по узким извилистым улицам, которые ведут с площади Троицы на берег Сены. Он шагал, понурив голову и плечом стирая известку со стен. Не узнавал людей, встречавшихся ему, не замечал, что дождь промочил его камзол. Ничего не видел, ни на что не обращал внимания. В душе его звучал орган и раздавалось торжественное «Tedeum»[24].

Мечта и смутное предчувствие претворились в действительность. Он нашел свою мать. Она стояла перед ним, видела его, узнала его по белой пряди волос на лбу. Она не могла его позвать, дать ему какой-нибудь знак, только глаза ее говорили. Да, теперь он понимал немую речь ее взгляда: «Это ты? Возможно ли это? Действительно ли это ты? Где живешь ты и как зовут тебя, бедное мое дитя?» Несчастная мать! Она не могла простереть к нему руки, послушаться веления сердца, слишком много глаз было на нее устремлено. И не желая утратить его снова, заметив, что он собирается выйти из церкви, она послала своего слугу достать ей портрет вновь обретенного сына.

Только ли его портрет? Не идет ли теперь этот слуга следом за ним, чтобы разузнать, где он живет и что делает? Тюрлюпэну не нужно было даже оглядываться, он и без того знал, что человек, овладевший его медальоном, следует за ним, не теряет его из виду, – он это чувствовал, он слышал за собой шаги.

На мгновение Тюрлюпэн остановился. Ему было ясно, какое значение имел для него этот час. По дороге домой должна была решиться его судьба. Еще она зависела от него, он был ее господином, он имел возможность выбора: вести ли ему дальше свою прежнюю, привычную жизнь или решиться на новую, неведомую, которая представлялась ему сияющей и в то же время темной, необычной и все же предназначенной ему от рождения. И вдруг он осознал, что его прошлая жизнь изобиловала радостями и что он нашел свое счастье в цирюльне вдовы Сабо, которая любила его. Но он слышал ее голос, он стоял перед ней, прощаясь. «Госпожа Сабо, – слышались ему его слова, – будьте уверены, что я не перестану думать о вас. Мое решение ценить вас и впредь выше всех других женщин непоколебимо. Знайте, сударыня…»

На этом течение его мыслей оборвалось. Печаль овладела им. И тихо поднялось в нем желание, чтобы еще некоторое время все оставалось таким, каким было до сих пор.

– Он преследует меня, – бормотал он, робко поглядывая по сторонам, потому что оглянуться он не решался. – Ну, да уж ладно, пусть идет за мной, это еще не значит, что он меня поймает. Смешно! Я ведь знаю в этом квартале каждый угол.

И, сразу решившись, Тюрлюпэн пустился бежать в намерении свернуть в ближайший переулок, чтобы обмануть преследователя и спастись от Судьбы, которую он так часто призывал, о которой так пылко мечтал и которая теперь стояла перед ним повелительно и властно.

Но бежал он недолго. Сделал только несколько шагов и остановился.

Ему показалось, будто взгляд двух глаз направлен на него, и взгляд этот провожал его, пока он убегал по переулкам. И Тюрлюпэн увидел перед собой застывшее, неподвижное, страдающее лицо; глаза нашли его, глаза удержали его и жалобно говорили: «Ты бежишь от меня, дитя мое? Ты бежишь от меня? Мне суждено утратить тебя, едва лишь я тебя нашла?»

Тюрлюпэн выпрямился. Колебаться дольше невозможно. Его мать звала его, он должен был к ней пойти, должен был видеть ее, такова была воля Бога, приведшего его в церковь Тринитариев, чтобы исполнилась предначертанная ему судьба.

Но еще раз вчерашнее счастье подкралось к нему в намерении обольстить его. Образ маленькой Николь, которую он нежно любил, возник перед ним. Каждый вечер после работы она приносила ему вина из кабачка Апостолов. Представилось ему, как она, подобрав платьице, зажав два медных су в кулачке, перебегает через улицу в сумерках, кошка Жамина скачет ей вдогонку, а в кухне мадам Сабо полощет посуду в теплой воде и поет песню бабушкиных времен:

В Гавре мой голубчик жил,

Танцевать меня учил,

И плясал не только он,

Но и крошка Купидон.

Тюрлюпэн тяжело вздохнул. Слезы выступили у него на глаза и больно заныло в сердце. И между тем как он стоял в нерешительности, в борьбе с самим собой, внезапно образ маленькой Николь развеялся, и вместо нее вырос у него перед глазами черный катафалк с гробом герцога де Лавана. Вокруг гроба двигались как тени темные фигуры священников и магистрантов. На алтаре поблескивало в сиянии свечей серебряное распятие. И вдруг Тюрлюпэну стало ясно, что этот сиятельный усопший был его отцом. Впервые в жизни был он потрясен смыслом этого слова. Неожиданный страх нашел на него при мысли, что он был на похоронах своего отца как посторонний, как чужой, не испытывая скорби. И теперь, только в это мгновение почувствовал он мрачную торжественность этого часа. Ему почудилось, будто четыре дворянина, пошатываясь, несут перед ним на плечах гроб герцога де Лавана. Четыре пажа, одетые в черное и лиловое, шагают рядом с ними. А сам он следует в погребальном шествии, занимая место, подобающее ему по рангу, за знаменем дома Ла-Тремуй, со скорбью в сердце, но с высоко поднятой головой, как наследник титула, а вокруг него бурно возносятся к нему звуки «In resurrectionis gloria».

* * *

Маленькая Николь, стоявшая перед дверью цирюльни и поджидавшая его, увидела, как он медленно приближался, положив руку на эфес воображаемой шпаги, шествуя по улице Двенадцати Апостолов вослед за невидимым гробом.

– Господин Тюрлюпэн! – окликнула она его. – Наконец-то вы идете! Поторопитесь, бегите, вас уже дожидаются.

И от знакомых звуков этого голоса первородный сын герцога де Лавана превратился в парикмахера Тюрлюпэна, проворно и усердно побежавшего к своим бритвам, мазям и щипцам для завивки волос.

Глава VII

Он нагнулся, чтобы не удариться носом о деревянную голову в парике, которая покачивалась под дождем и ветром перед входом в лавку в знак того, что в этой цирюльне также покупают и подновляют поношенные парики. Тюрлюпэн умел из двух старых париков сделать один новый.

– Рад вас видеть, господин Тюрлюпэн! – приветствовал его господин Пижо, красильщик, заведение которого помещалось в соседнем доме. – Вы, видно, поразвлечься не прочь. Гуляете, расхаживаете, беседуете, болтаете, а парик-то мой что же? А?

Господин Пижо сидел на большом медном барабане, предназначенном для просушки волос. Его короткие толстые ноги не доходили до пола. Свой лысый череп он прикрыл полотенцем госпожи Сабо. Оно придавало ему, в сочетании с руками, посиневшими от краски, и сиденьем, которое он выбрал себе, причудливо-экзотический вид, словно он только что прибыл в Париж с Африканского побережья.

Комната была полна людей. Господин Фруассе, писец, состоявший на службе у одного советника парламента, нетерпеливо и в раздражении ходил взад и вперед. В углу сидел тихо, с сосредоточенным видом, господин Гаспар, приказчик суконщика из Пшеничной улицы. У ног его потягивалась кошка Жамина. В угасшем свете пасмурного осеннего дня видны были красные пятна на его блеклых щеках. Возле печки, верхом на скамье, широко и грузно сидел хозяин кабачка Апостолов. Левую ногу он опустил до колена в наполненное нагретым песком ведро – врач прописал ему лечить больную ногу сухими ваннами. Чтобы скоротать время, он играл с викарием церкви св. Поликарпа в похожую на шашки игру, которую называл токадильей.

Госпожа Сабо сидела за станком и сплетала в тонкие косы темно-каштановые волосы. Поверх ее плеча господин Ле-Гуш, обедневший дворянин из Пикардии, прятавшийся от своих кредиторов в чердачном помещении соседнего дома, наблюдал за игрой ее проворных рук. Дома у него не было ни свечи, ни теплой печи. Здесь, в цирюльне вдовы Сабо, он находил и то и другое.

– Вот он, – сказал Тюрлюпэн господину Пижо и показал на соломенного цвета парик, висевший на стене. – У меня готовы темя, верхняя часть, большой локон, боковой локон и передний край. Недостает еще чуба и маленьких локонов.

– Да ведь тут прибавлено конского волоса, – воскликнул господин Пижо, разглядывая парик.

– Не говорите о конском волосе, сударь, – сказала вдова Сабо, дав на мгновение отдых своим рукам, – это меня огорчает. Мы никогда не применяем конского волоса, он жесток и не имеет блеска.

– Ого, – воскликнул господин Ле-Гуш, – вы ошибаетесь, моя красавица, полагая, что волосы у лошадей всегда бывают жестки. В лошадях, смею думать, я знаю толк. Видели бы вы двух моих пегих в яблоках рысаков, у которых грива была мягкая, как козья шерсть.

– Козья шерсть нам тоже не годится, – сказала вдова. – Для париков пригодны только человеческие волосы. Самые лучшие волосы поставляет Нормандия, потому что женщины там постоянно носят чепчики. Чем меньше доступа к волосам давать воздуху, тем больше они вьются.

– Четыре да три семь, – произнес хозяин кабачка. – Достопочтенный отец, погодите-ка, у меня еще один ход.

Красильщик тем временем напялил парик на голову и поднял крик:

– Он не сидит на голове. Слетит от первого же порыва ветра! Меня хотят сделать посмешищем всего квартала.

– Помилуйте, сударь, парик прекрасно сидит, – испуганно возразил Тюрлюпэн. – Я снял с вас мерку от виска до виска и от темени до затылка. Не забудьте, что парику нужно время, чтобы приспособиться к голове. К тому же он еще не готов.

– Проклятие! – ругнулся кабатчик. – У меня крестец болит от сидения и от того, что я не выспался. Вчера вечером я навестил одну молодую особу. Ее муж застиг нас врасплох, и мне пришлось спрятаться на чердаке. Я провел ночь среди вязанок дров и в обществе кота.

– Вы слишком любите женщин, – сказала вдова. – Это вредно при вашей подагре.

Лицо у кабатчика сложилось в гримасу боли и удовлетворения.

– И так весь день маешься, – ответил он, – а тут еще ногу ломит. Хочется же разок получить удовольствие.

– Это речи греховные, – остановил его викарий, – следите лучше за своими фигурами. Постыдились бы вы!

Тюрлюпэну удалось наконец успокоить господина Пижо. Легко вздохнув, он обратился к господину Гаспару:

– Сударь, я к вашим услугам. Чем могу служить?

Господин Гаспар встал. Кошка, которую он спугнул, подошла к кабатчику. Но тот не любил котов и, вспомнив о своем ночном компаньоне, поднял свою здоровую ногу, чтобы угостить Жамину пинком.

Кошка убежала, а кабатчик принялся плакаться:

– Иисусе, нога моя! Десять тысяч чертей ополчились на мою ногу. Сил больше нет никаких. Вот уж четыре дня хожу я каждое утро в церковь и молю Бога о ясной, сухой погоде, потому что от сырости боль особенно остра. И все молитвы ни к чему. Дождь льет каждый день.

– Друг мой, – сказал викарий снисходительно и кротко, – если бы Господь исполнял все наши просьбы, то-то начался бы кавардак во Французском королевстве.

– Для вас, сударь, – донесся к ним голос Тюрлюпэна, – у меня есть мазь. От нее кожа становится гладкой и мягкой, а стоит она только три су.

Кабатчик и викарий увлеклись игрой. Господин Фруассе расхаживал по комнате с мрачным и злобным лицом. Дворянин из Пикардии поглаживал розовую, полную руку хозяйки и говорил:

– Сегодня, мадам, я завтракал у своего старого друга, господина де Шавиньи. Он большой ученый и занимается исключительно изучением природы. В то же время у него превосходная кухня. Между прочими кушаньями было там рагу по-охотничьи. Знаете ли вы это блюдо?

– Рагу по-охотничьи! – воскликнула восторженно вдова и предалась блаженным воспоминаниям. – Для этого требуется: кусок телятины, тонкий ломтик ветчины, крыло куропатки. Затем яйцо для соуса, масло, чтобы поджарить нарезанное мясо, лук, уксус, горчица и немного бургундского вина.

– Луку не нужно, сударыня, – возразил господин Ле-Гуш.

– Нет, и луку нужно. Пол-унции. Четверть лота. Немного больше щепотки.

– Ветчина! Телятина! Куропатка! – ожесточенно крикнул писец парламентского советника. – Да, эти люди умеют жить. Сидят в своих дворцах и обжираются, а наш брат… Знаете ли вы, что мне сегодня дали к завтраку? Кусок хлеба и сиропа к нему.

– Сироп очень хорошо очищает кровь, – сказала вдова.

– Какое заблуждение! – воскликнул кабатчик. – Можно считать доказанным, что от сиропа заводятся глисты.

– А вам, господин Фруассе, – сказал дворянин, – подавай каждый день к завтраку молочный суп, а затем бисквит, а затем кусок паштета из дичи, да чтобы в нем было трюфелей побольше, да чтобы он не был очень мал.

– Никто не знает, каким ценным, избранным даром Господним является хлеб наш насущный, – заметил викарий, – он дешев, мы едим его каждый день и поэтому не умеем ценить по достоинству. У меня на родине, в моей деревне, нет крестьян, есть только батраки. Круглый год они не видят хлеба, питаются кореньями козлеца, репейника, чертополоха и брюквой, которую едят в сыром виде. И при этом они здоровы и крепки, тащат тяжести с гор, откуда до деревни пять часов ходьбы, и только в восьмидесятилетнем возрасте отправляются в дом для нищих, в Жан-де-Морьен.

– И вы полагаете, досточтимый отец, – раздался вдруг взволнованный голос господина Гаспара, – вы полагаете, что Господь судил этим людям жить на положении вьючных животных и умирать в доме для нищих? О, что за порядок в мире, праведное небо! Разве вы не понимаете, что люди рождаются на свет с равным правом на счастье?

Викарий церкви Поликарпа не ответил, потому что игра поглотила все его внимание в этот миг. Но слова господина Гаспара возбудили неудовольствие в дворянине из Пикардии.

– Поистине вы хорошо затвердили, сударь, свой урок, – воскликнул он. Такие речи слышишь теперь на улицах повсюду. Я узнаю в них учение того сварливого философа, которого вы можете видеть на картинах у ног архангела Михаила; вы знаете, о ком я говорю. Нет, сударь, во Франции наблюдается во всем хороший порядок, и лучшего я себе не желаю. Богатые и бедные, сытые и голодные – так это было во все времена.

– То, что вы называете порядком, – сказал господин Гаспар, между тем как Тюрлюпэн брил ему подбородок, – я называю насильственным господством сильнейшего. Для кого существует он, этот порядок? Для тысячи двухсот уличных грабителей, которые с согласия короля распределили между собой должности и титулы, все счастье и все благосостояние.

– Откиньте голову назад, господин Гаспар! – произнес Тюрлюпэн.

– Будьте поосторожнее, сударь! – веско ответил господин Ле-Гуш. Такие слова мне не по сердцу, клянусь честью дворянина! Есть люди, за меньшие проступки посланные во Флориду или Гваделупу. А это путешествие не всякий переносит.

Господин Гаспар задумчиво взглянул на закопченный потолок, словно мысленно перенесся на далекие острова Запада.

– Пусть пошлют меня в Гваделупу, – сказал господин Гаспар. – Не все ли равно? Coelum, non animum mutant, qiu trans mare currunt[25]. И под чужим небом останусь я таким же, каков теперь.

– Ну, по-латыни я не понимаю, – ответил господин Ле-Гуш. – Но за такие речи можно и хлыста отведать, сударь, вам не мешает иметь это в виду.

И в знак того, что он считает вопрос исчерпанным, он обратился к вдове Сабо и сказал ей, показывая на ее грудь:

– У вас есть баррикада, сударыня, которую я охотно взял бы штурмом, не будь я человеком в летах, отвыкшим от военного искусства.

– Сударь, – сказала вдова, не отводя глаз от работы, – ваша любезность делает мне честь.

Вдруг входная дверь распахнулась, и на пороге показалась маленькая Николь. Она держала за кафтан человека огромного роста, по виду судя лодочника с Сены, изо всех сил стараясь втащить его в лавку. И тонким своим голоском уговаривала его:

– Входите, сударь! Отчего вы колеблетесь? Господин Тюрлюпэн знает свое ремесло как никто другой, вы останетесь довольны.

Мужчина с удивлением глядел на маленькую фигурку, вертевшуюся у него в ногах. Он, казалось, чувствовал себя неловко. Потом снял шапку перед кабатчиком, которого почему-то принял за хозяина дома.

– Мы оба, – сказал он, – товарищ и я, стояли перед дверью и ждали господина Сен-Шерона, потому что нам приказано проводить его к друзьям. Они его ждут, он знает, где. Сами понимаете, после того, что в минувшую пятницу приключилось, нельзя ему ходить одному по улицам. Тут подвернулась эта маленькая…

Он нагнулся и с чрезвычайной осторожностью высвободил полу кафтана из рук ребенка.

– Ты ждешь господина де Сен-Шерона? – воскликнул дворянин Ле-Гуш. – Не тот ли это человек, чьи приказы передаются из улицы в улицу? Где он? Где можно его найти? И что это за история с днем св. Мартина? Повсюду об этом говорят. Я много бы дал за то, чтобы повидать господина де Сен-Шерона.

Лодочник хмуро посмотрел на господина Ле-Гуша. Казалось, размышлял. Губы у него шевелились. Вдруг он громко расхохотался:

– Вы желаете видеть господина Сен-Шерона? Вот потеха! Слышишь, Жакоб? Войди-ка сюда! Тут вот хотят видеть господина Сен-Шерона. Потеха, ей-Богу!

– Молчи, болван! – послышался голос из-за двери. – Выходи, болтун! Знай, держи язык за зубами, вот и все.

Бородатая голова и рядом с ней толстое весло показались за спиной лодочника. Он стоял некоторое время, разинув рот, чрезвычайно недоумевая. Потом принял решение: повернулся и безмолвно, стуча сапогами, вышел на улицу.

– Странные фигуры, – сказал господин Ле-Гуш. – С некоторых пор они постоянно попадаются на глаза. Чем-то они встревожены. Сидели бы на своих плотах и барках. Они неповоротливы, как черепахи, когда сходят на берег.

Господин Гаспар встал. И пока Тюрлюпэн чистил на нем камзол, он положил два су на столик госпожи Сабо. Потом тихо и храня обычный свой сосредоточенный вид, он вышел, отвесив поклон присутствовавшим.

Сейчас же после него ушел и кабатчик, опираясь на руку друга своего, викария. Этого мгновения ждал Тюрлюпэн, потому что хотел поговорить с господином Фруассе о деле, про которое не всякому надлежало знать.

Глава VIII

Тюрлюпэн приблизился к писцу парламентского советника с очень почтительным поклоном.

– Чем могу служить, сударь? – спросил он. – Я весь к вашим услугам.

Господин Фруассе уселся в кресло с видом мученика и объяснил Тюрлюпэну, что нужно сделать с его наружностью.

– Только поживее! – приказал он. – Мне здесь чертовски неудобно. Волосы справа – до уха, а слева – до плеча.

Тюрлюпэн взялся за ножницы и длинный гребень.

– К этой прическе, – сказал он, – не подходит ваша старая шапка из кроличьих шкурок. Для нее нужна широкополая шляпа с длинным пером.

Господину Фруассе очень не понравился такой совет. Он собирался носить свою старую шапку до тех пор, пока ему не подарит новой господин парламентский советник.

– Да уж ладно, – буркнул он в раздражении. – Что слышно нового?

– Нового? А и вправду есть одна новость, – шепнул ему Тюрлюпэн, только это большой секрет. Вы будете поражены, господин Фруассе, послушайте только. Одна знатная дама, из числа самых высокопоставленных, вы, может быть, догадаетесь, о ком я говорю…

– Погромче! – сказал господин Фруассе. – Я ни слова не слышу.

– Извольте. Так я повторю, – крикнул из другого угла комнаты господин Ле-Гуш. – Я рассказываю госпоже Сабо о том, как в последний год царствования покойного короля мои фермеры продали молочного поросенка за семнадцать су. Нынче ровно столько же стоит курица, больше я ничего не сказал.

– Словом, герцогиня, – продолжал шепотом Тюрлюпэн. – И у нее есть от законного супруга сын, которого она скрывает от общества.

– Какое мне до этого дело? – сказал господин Фруассе.

– Но ведь это поразительно.

– Ничего в этом нет поразительного, заявил писец парламентского советника. – Такие случаи бывали. Было время, когда многим вельможам опасно было иметь наследников по мужской линии. Я сам знавал одного дворянина-гугенота…

– Но этому сыну, – перебил его Тюрлюпэн, – стало известно его происхождение, и он предъявляет свои права.

– А, это меняет дело, – воскликнул писец и стал быстро прикидывать в уме, какую сумму смогут извлечь из такого процесса он и его господин. – Это очень запутанный судебный казус. Подсуден он парламенту. И если парламент признает его права…

Тюрлюпэн, с ножницами в руке, блаженно улыбаясь, закрыл глаза. Он представлял себе пергамент с печатью из желтого воска, висящей на зеленом шелковом шнурке.

– Это, конечно, нелегко, – продолжал писец. – Перед парламентом каждое заявление должно быть подкреплено доказательствами. Чуть только заявишь то или другое, сейчас же со всех сторон раздается: доказательства, сударь, не угодно ли представить доказательства?

– А что ему нужно сделать, чтобы добиться признания своих прав?

– Прежде всего он должен раздобыть выпись из актов о крещении, объяснил господин Фруассе. – Это стоит денег. Затем – двух ходатаев, одного из судейского сословия, другого – из дворянского. За деньги он их найдет. Затем – готовых присягнуть свидетелей.

– Свидетелей? – спросил придушенным голосом Тюрлюпэн. – Как же он найдет в таком деле свидетелей?

– Если у него есть деньги, то он их сколько угодно найдет, – ответил писец. – Это очень просто.

Чрезвычайно озабоченный, Тюрлюпэн окончил прическу. Деньги! У него их не было. Он стал соображать, какую сумму может наспех сколотить. Продать праздничный камзол – он стоит двенадцать ливров; перину; маленькое серебряное распятие. Потом – стенной ковер, тот, что у него в комнате наверху, с изображением царицы Юдифи. Но перина и ковер принадлежали не ему, а вдове Сабо.

И Тюрлюпэн сказал тихо и удрученно:

– Денег у него нет.

– Нет денег? – разочарованно воскликнул писец. – Отчего же вы этого сразу не сказали? Если у него нет денег, то дело его заранее проиграно.

Тюрлюпэн положил на столик ножницы и гребень.

– Он беден, – сказал он уныло, – где же ему достать деньги?

– Это его дело, а не мое, – заявил писец. – Пять тысяч ливров, никак не меньше.

– А я думал, достаточно пряди белых волос, – прошептал совсем тихо и растерянно Тюрлюпэн.

Господин Фруассе встал и взялся за шапку. Но не ушел. Положил вдруг руку на плечо Тюрлюпэну и отвел его в угол комнаты.

– Надо ей написать, что вся тайна раскрылась, – шепнул он ему доверчиво.

– Написать? Кому написать? – спросил Тюрлюпэн.

– Можно таким способом извлечь пользу из дела, раз вы в него посвящены.

И так как Тюрлюпэн все еще не понимал его, писец высказался яснее:

– Она должна заплатить за молчание.

– Господин Фруассе, – прошептал Тюрлюпэн, побледнев от возмущения, – вы жалкий человек. Ни слова об этом, я ничего не хочу об этом больше слышать.

Писец парламентского советника сделал еще одну попытку доводами благоразумия склонить Тюрлюпэна к этому плану.

– Я вас не понимаю, – сказал он. – Отчего вы не хотите улучшить свое положение? Какое вам дело до этой старой, тощей, расфуфыренной коровы, до этой сквалыги?

– До кого? – крикнул Тюрлюпэн.

– До герцогини.

– О, – крикнул Тюрлюпэн, – это слишком.

Он выпрямился. Как во сне увидел он перед собой высокую осанистую фигуру своей матери, ее просветленное страданием лицо, искавшие сына глаза. Ее оскорбили.

Он чувствовал, как в нем проснулась гордость его предков. Он знал, как должен себя повести.

– Сударь! – сказал он холодным тоном писцу парламентского советника. – Из всех ваших слов мне ясно только одно: что вы хотите видеть меня перед собой со шпагой в руке.

– Послушайте-ка, мадам Сабо, что там происходит, – крикнул господин Ле-Гуш. – Дуэль при свете факелов! Превосходно. Дуэль между писцом и цирюльником – это забавно.

– О Боже, господин Тюрлюпэн! – завопила вдова, а господин Фруассе в тот же миг ответил:

– Тебя видеть со шпагой в руке, дурак, это было бы жалкое удовольствие.

– Вы дадите мне удовлетворение, – с глухою решимостью сказал Тюрлюпэн.

– Удовлетворение? – глумился писец. – Ты его получишь. Ты мне волосы постриг, дуралей. Вот тебе два су. Это единственное удовлетворение, на которое ты можешь притязать. А если мне заблагорассудится, олух, то я и сам ей напишу.

– Замолчать! – крикнул Тюрлюпэн.

Он бросился на писца. Но тот ускользнул от него, перескочил через стол и мгновенно задул обе свечи. Впотьмах раздавались вопли вдовы, шум опрокидываемых стульев, звон разбитого умывальника и торжествующий голос Тюрлюпэна:

– Вот ты наконец, мерзавец! Погоди, не уйдешь ты от меня!

– Ого, – крикнул дворянин из Пикардии, – у тебя, братец, силы много. Но выпусти ты наконец мою руку, а не то мне придется надавать тебе без счету оплеух!

И в то же время из другого угла донесся голос писца:

– Дай-ка поглядеть на себя, швабра! Подойди-ка сюда, пластырь! Я научу тебя связываться со мной. Распорю тебе рыбьей костью живот!

– Я задушу тебя! – вопил Тюрлюпэн, дравшийся впотьмах с ведром, метлой, парикмахерским болваном, корзиной для угля и барабаном для просушки волос. – Я переломаю тебе ребра!

– Слышите, господин Ле-Гуш! Он задушит его! – стонала вдова. – Он переломает ему ребра! Разнимите же их!

Внезапно луч света упал на побоище. Из комнаты, служившей вдове кладовой, спальней и кухней, выбежала, завернутая в простыню, маленькая Николь с огарком свечи в руке и жалобным голосом закричала:

– Господин Тюрлюпэн, что случилось? Что сделали вы с моей кошечкой? Жамина, бедненькая моя Жамина, где ты, я не вижу тебя!

Тюрлюпэн стоял, задыхаясь, посреди произведенного им разгрома. Он искал своего противника. Но как только стало светло, писец бросился к выходу и находился уже на улице, перед дверью в лавку. Чувствуя себя в безопасности, он показывал презрительным и в то же время жалостливым жестом на Тюрлюпэна, который стоял в свете свечи, взъерошенный, в разодранной одежде, с трудом переводя дыхание, с синяком на лбу и черным от золы лицом.

– Поглядите-ка на него, сударыня! – сказал он. – Не грустно ли думать, что Христос из-за этого осла погиб на кресте?

Деревянный болван полетел через всю комнату, но не попал в цель, потому что писец уже дал стречка. Тюрлюпэн, ринувшийся на улицу с щипцами в руке, готовый совершить убийство, поспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как господин Фруассе исчез за ближайшим углом.

Госпожа Сабо, охая и вздыхая, подбирала с пола осколки своего умывальника, маленькая Николь сидела, кутаясь в простыню, дрожа от холода, на скамье подле печки и прижимала к груди сыскавшуюся кошечку, господин Ле-Гуш потирал себе руки.

– Пусть только посмеет ей написать! – бормотал Тюрлюпэн, чувствуя себя отвратительно. – Я ему размозжу череп. Он не знает ее имени, это лучше всего. Только бы он не показался здесь еще раз, я ему…

Он умолк, он окаменел, и щипцы вывалились у него из рук. Порыв ветра пронесся по комнате, растрепал парик господина Пижо и запутался в простыне девочки, которая от усталости задремала на скамье.

Вдруг Тюрлюпэн повернулся. В один прыжок очутился около вдовы Сабо и потащил ее за собой к двери.

– Посмотрите… там! – пролепетал он, вне себя от волнения. – Она сама явилась, она была тут. Писец солгал, неправда все, что он говорил о деньгах, и свидетелях, и доказательствах. Она сама явилась, она знает теперь, где меня можно найти, – ах, госпожа Сабо, дело идет на лад. Мне не нужно ни денег, ни свидетелей. Я очень счастлив, госпожа Сабо, я очень счастлив!

И, сжимая руку вдовы как в тисках, он показал на карету, которая медленно и тяжеловесно грохотала в темноте по улице Двенадцати Апостолов.

Глава IX

На следующее утро Тюрлюпэн спозаранку принялся за свою работу, как будто ничего накануне не случилось. Вдова, войдя в комнату с его завтраком, молоком и хлебом, застала его уже за тисками. Он разложил по длине локоны, предназначенные для парика господина Пижо, и придавал им гладкость и мягкость, увлажняя их древесным маслом. Работой этой он был, казалось, поглощен всецело, не отводил от нее глаз. Молоко остывало, у него не было времени завтракать. Он боялся наслушаться вопросов и попреков и к тому же не мог простить вдове того, что накануне, в избытке счастья и радости, чуть было не выдал ей своей тайны. И покуда он чувствовал на себе озабоченный и удрученный взгляд вдовы, желтый парик господина Пижо был для него самой важной вещью на свете. Но едва лишь госпожа Сабо вышла из комнаты, он отложил в сторону деревяшки для завивки и ушел в свои мысли. И между тем как он уставился в пространство мечтательным взглядом, вокруг него исчезли предметы повседневного обихода, стол, скамья, железная печурка, орудия его ремесла, и он видел в воображении карету дома Ла-Тремуй, тяжеловесно и пышно катившуюся по извилистым улицам, чтобы перенести его из безвестного и убогого существования в блестящую сферу великой судьбы, поджидавшей его.

Но день подходил к концу, а от герцогини де Лаван не являлось посланцев. И когда поздно вечером из цирюльни вышел последний посетитель, бедный ткач, которому вдова, ради отпущения своих грехов, раз в месяц бесплатно подстригала бороду, Тюрлюпэн достал из сундука свой праздничный камзол и затем стал прощаться с вдовой.

– Мне надо идти, – сказал он и потупился. – Я только жду, чтобы дождь немного утих.

– Вы уходите? – воскликнула вдова, оторопев и исполнившись самых дурных предчувствий, потому что никогда Тюрлюпэн не уходил так поздно из дому и все вечера просиживал за своим стаканом вина на скамье подле печки, читая «Печать мудрости». – Вы уходите? Ночью, да еще в такую погоду?

– Это правда, – сказал Тюрлюпэн, озабоченно поглядывая на новый свой камзол. – Сегодня конца не видно дождю. Не хочется мне идти, да ничего не поделаешь. Мне дан приказ, и я должен слушаться.

– Я право не знаю, отчего вас беспокоят приказы господина Воклэна, – рассердилась вдова. – Пусть сам заботится о продаже своего сидра. Но может быть, вам его дочь дает приказы? В таком случае я понимаю, конечно, ваше усердие.

– Госпожа Сабо, – сказал хмуро Тюрлюпэн, – я не знаю ни господина Воклэна, ни его дочери, и мне также ничего неизвестно про его сидр. Нет, приказ, который мне дан, иного рода. Сам Бог меня позвал.

– Вы не знаете господина Воклэна? – воскликнула с возмущением вдова. – И вы хотите, чтобы я этому поверила? А вчера вечером, когда он проезжал…

Она умолкла. На лице у нее выразилось болезненное изумление, и глаза наполнились слезами:

– Медальон! Господин Тюрлюпэн! Где медальон? Разве не обещали вы мне хранить его как святыню? Уж не запретил ли вам также Бог, Чьим именем вы злоупотребили для прикрытия дурных своих намерений, не запретил ли Он вам носить медальон, в котором мой портрет нарисован рядом с вашим?

Тюрлюпэн провел рукой по груди.

– Медальон, – пробормотал он рассеянно, – его и вправду больше нет.

Но вдруг лицо его прояснилось.

– Медальон? Ах, госпожа Сабо, цепочка порвалась, – сказал он, – вчера вечером, когда я дрался впотьмах с этим мерзавцем писцом. Сегодня я отнес его спозаранку к золотых дел мастеру, он просит за работу три су.

Он умолк, сообразив, что из одного затруднения попал в другое, большее. Если бы вдове пришло на ум спросить, как зовут золотых дел мастера, он бы уже не вывернулся. Уронив руки, он смотрел на вдову с выражением боязливого ожидания на лице.

Но как раз в этот миг в дверях появился бакалейщик, господин Кокро, промокший до костей и совсем запыхавшийся от быстрой ходьбы. Госпожа Сабо, совсем не обрадовавшись этому неурочному визиту, встретила посетителя со сдержанной учтивостью:

– Это вы, господин Кокро, – сказала она. – Значит, дождь не удержал вас дома, это мило с вашей стороны.

И не в силах будучи утаить свою досаду, она прибавила:

– Вы теперь каждый день представляете мне доказательства своей дружбы.

– Мадам! – сказал с достоинством господин Кокро. – Я имею честь приветствовать вас.

Он повесил свой плащ на спинку стула и придвинул его к огню. Тюрлюпэн в это время проскользнул в дверь. Он знал в этот миг, что никогда больше не вернется в парикмахерскую вдовы Сабо. И медленно прикрывая за собой дверь, он последним долгим взглядом прощался с тем, что до сих пор было ему всего милее на свете: с книгой под заглавием «Печать мудрости» и с маленькой спящей Николь.

– Он в самом деле ушел, – сказала огорченная вдова. – Он не послушался меня.

– Грубоватый у вас любовник, – заметил господин Кокро, грея ноги перед очагом.

– О, господин Кокро, как вы в нем ошибаетесь! – воскликнула вдова. Поверьте мне, вы его не знаете. Он великодушен и мужествен, и у него превосходные манеры.

– Только в голове у него немного неладно, – заметил господин Кокро. И к тому же из всех сумасбродов христианского мира он самый сумасбродный. Поверите ли, на прошлой неделе он пришел ко мне в лавку только для того, чтобы сообщить, что существует, как он только что узнал, двадцать четыре князя тьмы и ему известны их имена.

– Об этом он прочитал в книжке, которую позабыл здесь один кармелитский патер вместе с похвалой святому Людовику, написанной французскими стихами. Но это верно, господин Тюрлюпэн ведет себя очень странно. Вчера ему показалась Бог весть каким чудом карета господина Воклэна, который дважды в год приезжает в город из имения, чтобы найти покупателей для своего сидра и навестить дочку свою, ту, что замужем за господином Лескалопье.

– Госпожу Лескалопье я знаю, – сказал господин Кокро. – Она жила раньше в деревне и, говорят, вела себя очень шумно и строптиво в брачную ночь.

– А теперь она обманывает мужа, – продолжала вдова, – поделом ему. Он дурак. Но и она не умнее.

И она опять призадумалась. Теперь она была убеждена, что Тюрлюпэн попался в сети к госпоже Лескалопье. Господин Кокро был тоже в этом уверен.

– Я также однажды изведал женскую неблагодарность, – сказал он. – Да, сударыня, я любил, и был бы недостоин чести, которую вы оказываете мне своей дружбой, если бы утаил это от вас. Да, нашлась особа, не умевшая оценить честного и дельного человека, имеющего обеспеченное состояние.

Некоторое время оба молчали. Потом господин Кокро опять принялся знакомить вдову со своими обстоятельствами, своим характером и своими склонностями.

– Обеспеченным состоянием я, слава Богу, располагаю. Вести бакалейную торговлю, госпожа Сабо, это не так-то просто. Но что бы там ни говорили, это дело доходное. Перец, шафран, масло, уксус всякому требуются. Главное не давать себя обманывать при закупках. Сбыт затруднений не представляет.

Он обвил руками талию вдовы и привлек ее к себе.

– Нелегко найти жену, – сказал он, – которая была бы хороша собой, и приветлива, и не очень стара, и притом знала бы толк в хозяйстве. Такие качества сочетаются не у всякой женщины. И ей надо было бы также уметь меня развлекать, потому что, как вы знаете, я склонен к меланхолии.

Глава X

Тюрлюпэн шел между тем под проливным дождем, по лужайкам и холмам, тянувшимся вдоль берега реки по ту сторону валов. Стояла темная ночь, но Тюрлюпэн знал дорогу. От слуги жившего по соседству нотариуса он узнал, что дом герцога де Лавана стоит в предместье Сюрэн, за обеими мельницами и неподалеку от деревянного моста, ведущего на остров св. Винцента.

Сырой, холодный ветер дул Тюрлюпэну в лицо, но он обеими руками придерживал свой плащ и шел все дальше, во власти одной только мысли: еще в эту ночь он должен увидеть свою мать. Он не хотел дольше ждать и повторял себе все время: «Она получила мой портрет, ладно, пусть даст мне свой взамен». И эти слова укрепляли его волю и внушали ему то мужество, которого требовала его затея.

Месяц показался из-за туч и осветил мельницы, словно всплывшие перед Тюрлюпэном над бурливой водой. Потом дорога пошла в сторону от берега реки, и Тюрлюпэн увидел темные очертания домов Сюрэна, разбросанных по равнине, и посреди них возвышающийся над всем предместьем родовой замок герцога де Лавана.

Широкая, травой поросшая площадь. Посередине – колодезь. Величественное здание вклинено между двумя выступающими угловыми башнями. Каменная балюстрада; длинный ряд ярко освещенных окон. И над порталом герб рода Ла-Тремуй: два волчка и поперечный брус и под ними кулак в железной перчатке.

Некоторое время Тюрлюпэн стоял, прислонившись к стенке колодца. Он приветствовал каменный герб над воротами, он знал, что видит его не в первый раз. И чем дольше он стоял, тем яснее становилось ему, что вида этого здания он никогда не забывал, что призрачно и смутно хранил его в своей памяти на протяжении долгих лет. И на мгновение мелькнуло перед ним поблекшее воспоминание далекого детства: он сидит рядом с мужчиной, глядящим строго и гордо, со своим отцом, в обитой красным бархатом карете и едет в церковь по заснеженной площади.

Где-то на колокольне пробило одиннадцать часов. Ему почудилось, будто как раз в этот миг должно открыться одно из освещенных окон, и узкая белая рука должна сделать знак ему, чтобы он вошел. Он выпрямился. Время звало его. Медленно прошел он через площадь, медленно поднялся на каменное крыльцо. Затем дважды постучал в ворота отцовского дома.

* * *

Послышались голоса. Задребезжали ключи, с визгом повернулась дверь на петлях. Свет фонаря озарил лицо Тюрлюпэна, два лакея преградили ему дорогу.

– Ваше имя, сударь?

– Я назову его герцогине, – сказал Тюрлюпэн. Луч скользнул сверху вниз, от его белой пряди до заплатанных башмаков.

– Чем желаете вы служить ее светлости? – спросил человек с фонарем.

– Это ее светлость услышит от меня, – сказал гордо Тюрлюпэн, не сомневаясь, что слова эти окажут должное действие.

– Какая наглость! – послышался звонкий юношеский голос изнутри дома. Это не один ли из тех, кого мы ждем! Наверное, это кто-то из его клевретов! В палки его! Гоните его вон, и пусть он передаст пославшему его…

Тюрлюпэна ударили палкой по плечу, по руке, от толчка в грудь он попятился назад. Двери с треском захлопнулись. В отчаянии, вне себя от стыда и негодования, стоял Тюрлюпэн во мраке.

– Меня не пустили к ней! – шептал он придушенным голосом. – Эти подлецы слуги отколотили меня. Где мой плащ? О проклятые черти лакеи! Палочные удары! Но это им даром не пройдет.

Слезы выступили у него на глаза. Горько и громко расхохотался он, подумав о том, как нелепа судьба: там, наверху, идет праздник, а он, подлинный герцог де Лаван, стоит под дождем и смотрит на освещенные окна.

– Она не допускает меня к себе, – шептал он, ожесточившись. – Она боится еще раз увидеть меня. Я должен блюсти эту тайну. Должен оставаться Тюрлюпэном. Хорошо, но ведь у нее мой портрет, и я хочу иметь ее портрет. На это я имею право, а большего я не требую.

Он призадумался. Днем было, очевидно, нетрудно проникнуть в этот дом. Куча челяди, должно быть, все время входит и выходит в двери. Стало быть, завтра, а до тех пор надо ждать. Но где? Тюрлюпэн продрог. Обратно в цирюльню ему не хотелось идти. К реке и под мост – но там, вероятно, водятся крысы. И поблизости ни одного сарая или шалаша.

Но справа, у садовой ограды, на расстоянии не больше двадцати шагов, он увидел ступени, которые вели к иконе, а над иконой сделан был навес. Туда направился Тюрлюпэн. Под навесом он мог укрыться от дождя и, может быть, даже растянуться.

Но на полпути он вдруг остановился. Гнев и ожесточение овладели им. Теперь он знал, как объяснить свою неудачу. На ступенях, скорчившись и закутавшись в плащ, сидел нищий.

Глава XI

Нищий сидел на ступенях, один из этого презренного цеха божьих шпионов, ненасытный, разжиревший на даровых хлебах. Сидел, чтобы даже ночью собирать лепты. И Тюрлюпэн не заметил его, прошел мимо, не бросив ему монеты. И этот несчастный, в своей алчности, злобе и неразумии, проклял его и пожаловался Богу, и Бог, поверив клеветнику, допустил, чтобы лакеи выгнали палками из дому его, Тюрлюпэна.

Тюрлюпэн поднял страдальческий взгляд к небу, по которому тянулись черные дождевые облака. Потом стал рыться в своих карманах, но денег не нашел, нашел только несколько головок лука и кусок хлеба. Он бросил нищему хлеб и сказал при этом:

– Возьми и оставь меня в покое!

Нищий не пошевельнулся. Хлеб упал на нижнюю ступень и остался лежать.

– Брось плутни, черт побери! – заворчал Тюрлюпэн. – Возьми хлеб, говорят тебе, и спрячь его к себе в суму. Теперь ты не скажешь, что я не пожалел тебя. Хлеб – это такая же милостыня, как деньги. А, ты не желаешь хлеба?

И возмущенный подобным бесстыдством и высокомерием, Тюрлюпэн поднял глаза к небу, чтобы и со своей стороны принести Богу жалобу на нищего.

– Он не хочет хлеба, Ты это видел? На деньги он зарится. Хлеб – это для него что? И такому бесстыднику Ты внял? Из-за него допустил, чтобы меня попотчевали палками? У меня нет денег, ни единого су, только этот хлеб да три маленьких луковицы. Ты видишь, я от Тебя ничего не скрываю. А раньше, в темноте, я его не заметил. Я стал жертвой несправедливости. Слышишь Ты меня? Это я, Тюрлюпэн, говорю с Тобой.

Ветер обдавал лицо Тюрлюпэна вихрем дождевых капель, тщетно старался он закрыть его краешком плаща. И в это мгновение нищий встал.

– Сударь! – закричал он, напрягая голос, чтобы завывание ветра не заглушало его слов. – Я видел все. С вами обошлись недостойным образом, вас выгнали из этого дома. Я заключаю из этого, что вы порядочный человек, заслуживающий доверия.

Тюрлюпэн выпустил из рук край плаща и, обомлев от изумления, старался вглядеться в мрак. Нет, нищий так не мог говорить. Это была речь человека, привыкшего повелевать. Но если он не нищий, почему сидит он под дождем на ступеньках часовни?

– Кто вы, сударь, такой? – спросил Тюрлюпэн. – Неужели у вас нет крова? Отчего сидите вы здесь, под дождем и на ветру?

Незнакомец отвел Тюрлюпэна под деревянный навес.

– Я служу одному могущественному господину, имени которого не могу вам назвать, – ответил он. – По его поручению сидел я здесь и был настороже. А вы, сударь? Над вами надругались. Кого искали вы в доме Лаванов?

– Мне нужно говорить с герцогиней, – сказал Тюрлюпэн. – Но меня не впустили в дом.

– С герцогиней? А что, если я смогу вам устроить доступ к ней?

– Меня опять поколотят, – сказал Тюрлюпэн.

– Вас не поколотят, предоставьте мне об этом позаботиться, – заявил незнакомец. – Вас примут даже с большою предупредительностью.

Тюрлюпэн озабоченно взглянул на портал дворца. Он размышлял.

– Если я смогу быть уверен, что буду принят лучше, чем в первый раз, – сказал он наконец, – и если вы действительно столь великодушны, что окажете мне такую услугу, даже не зная меня…

– Мне очень важно удовлетворить ваше желание, – перебил его незнакомец. – Правда, я поставлю при этом одно условие, но не сомневаюсь, что вы согласитесь исполнить его. Для вас это пустяк. Пойдемте со мной, сударь, дальнейшее вы узнаете потом.

– Иду, – сказал Тюрлюпэн и, между тем как незнакомец пошел вперед, поднял украдкой хлеб, лежавший на ступени, и спрятал его.

* * *

Они прошли через площадь по направлению к реке и довольно долго пробирались по береговому откосу сквозь густой кустарник. Потом дорога пошла вниз. Ветер гудел в прибрежных тростниках и сливался с шумом лениво текущей воды в общую тоскливую мелодию.

Домик лодочника выплыл из мрака. Спутник Тюрлюпэна остановился и постучал в деревянные ставни.

– Открой, корявый! – крикнул он. – Это я.

Высокий бородатый человек с изрытым оспой лицом открыл дверь. Они вошли в горницу, наполовину освещенную тусклым красноватым пламенем очага. Рыболовные сети разных размеров свисали с низкого потолка и отбрасывали на стену причудливые, призрачно мелькающие тени. Тюрлюпэн искоса поглядел на своего спутника. Человек, которого он принял в темноте за нищего, одет был писцом: на нем был длинный черный кафтан с белыми брыжами, а на поясе чернильница и несколько перьев. Сутуловатый, высохший, как кусок дерева, с лицом землистого цвета, изборожденным сотнями морщинок.

Подойдя к очагу, он стал себе греть руки. Из темного угла горницы вышла свинья и принялась тереться рылом о заплатанные башмаки Тюрлюпэна.

– Рыба еще в ведре? – спросил писец.

– Нет, – сказал лодочник, – плывет уже в воде. Плывет, как камень.

– Шумела она?

– Изрядно. Кричала, словно ее весь мир мог услышать, золотые горы мне обещала.

Человек в черном кафтане уставился на огонь очага.

– Кричащая рыба, – сказал он, не глядя на Тюрлюпэна. – Рыба, обещающая человеку все блага земли да еще вечное блаженство в придачу, только бы ее пустили обратно в воду. Что вы на это скажете, а?

– О таких вещах мне доводилось слышать, – сказал рассеянно Тюрлюпэн. – Но я не знал, что это бывает в действительности.

– Есть рыбы, которые кричат перед смертью, – пробормотал человек перед очагом. – Кто же знает эту реку? Сенские лодочники знают ее тайны, но блюдут их и не любят о них говорить… А теперь, приятель, поговорим о нашем деле!

Лодочник с изрытым оспой лицом снял сеть с гвоздя, накинул ее на плечо и вышел. Втроем остались они в горнице: Тюрлюпэн, писец и свинья, которая рылась в золе очага.

* * *

– В доме, из которого вас сегодня выгнали с таким позором, – заговорил писец, – состоится сегодня ночью, под председательством Пьера де Роншероля, первого барона Нормандии, собрание, на которое съехались представители мятежной знати из всех провинций Франции. Нет сомнения, что там будут приняты решения, направленные против Его Величества короля и правительства. Пославшему меня господину весьма важно ввести в дом Лаванов доверенное лицо, которое бы осведомило его обо всем, что там произойдет. Сам я туда пойти не могу, потому что меня хорошо знают.

– Меня тоже знают, – заметил Тюрлюпэн.

– Вас видели один только раз и не узнают, потому что вы предстанете в совершенно другом виде. Выслушайте меня, сударь, – счастье нам улыбнулось. На это собрание послала также своего представителя знать нижней Бретани господина Рене де Жослэна, сьёра де Кеткан. По пути в Париж дворянина этого постигла неудача. Его узнали. Ему пришлось иметь дело со мной, и, коротко говоря, он проиграл партию.

– Вы играли? – спросил Тюрлюпэн. – Вдвоем? Может быть, в токадилью?

Человек в одежде писца поднял на него глаза и рассмеялся коротким, страшным смехом.

– Да, это была игра, назовите ее, как хотите. Словом, он все проиграл: верхового коня, одежду, документы, даже шпагу свою и парик. Ничего у него не осталось.

Он отошел от очага и достал из сундука красивый новый камзол, лосины, плащ, шпагу, ботфорты, шляпу с пером и парик.

– Вы видите, – продолжал он, – тут есть все, что надобно вам, чтобы превратиться в господина де Жослэна. И поверьте мне, в этом парике вас не узнала бы даже родная мать.

– Проклятие! – воскликнул Тюрлюпэн. – В таком случае не надо мне парика.

– Как не надо парика? – закричал писец. – Это невозможно. Каждая особа благородного происхождения носит парик по примеру Его Величества короля. Вам нужно надеть парик, иначе все пропало. Вы на него только посмотрите, ведь он самой лучшей выделки.

– Это верно, – подтвердил Тюрлюпэн. – Мастер, его изготовивший, знал свое дело.

– Вот и хорошо, – сказал писец, – вы образумились. Теперь слушайте дальше: мне удалось, пока я с господином де Жослэном… Как вы эту игру назвали? Токадилья?.. Так вот, играя с господином де Жослэном в токадилью, я ухитрился склонить его на сторону короля, и он в своем верноподданическом усердии дошел до того, что даже выдал мне пароль, который должен был открыть ему доступ в дом Лаванов. Вас прежде всего спросят об имени. Как вас зовут?

– Тюрлюпэн.

– Да нет же, черт возьми. Поймите меня: вас зовут Рене де Жослэн, сьёр де Кеткан. На это имя составлены ваши документы. Вы приехали из города Кенпе.

– Ладно. Рене де Жослэн, сьёр де Кеткан, – повторил Тюрлюпэн.

– На первый вопрос, который затем поставят вам, вы ответите: «Своей шпагой». Ответ ваш на второй вопрос должен гласить: «Тогда своей головой». Это легко запомнить. На третий вопрос вы ответите возгласом: «Бог и бретанское дворянство». Твердо заучите эти слова и порядок их. А раз уж вы очутитесь в доме, дело выиграно.

Беседовать с господами аристократами вам будет нетрудно. Речь их весьма заурядна. Она состоит из проклятий, брани, тяжеловесных острот и непристойностей. Умеете вы браниться и божиться?

– Еще бы, – ответил Тюрлюпэн. – Я умею ругаться, как пьяная баба.

– Вот и отлично, – сказал писец. – А если вас спросят, какой вам дан наказ, вы ответите: только один – доказать при всех обстоятельствах преданность дому де Лавана. О слугах и лакеях говорите не иначе, как с прибавлением слов: мошенники и олухи. По этому признаку узнается дворянин. Свою поклажу вы оставили в гостинице, где остановились, чтобы позавтракать. Затем, насчет герцогини вот что заметьте себе: к ней приближаются с двумя учтивыми поклонами; стоят перед ней, обнажив голову. Помните об этом и не ошибитесь.

– Обнажив голову, – бормотал Тюрлюпэн, – два учтивых поклона. Хорошо, что вы мне это сказали.

– Ну, сударь, скоро полночь. Вот ваша одежда, вот ваши документы. Завтра на рассвете вы найдете меня на берегу реки, под откосом. Там я буду вас ждать. Вы знаете, в чем ваша задача. Мы договорились.

– Еще только одно, – сказал Тюрлюпэн. – Этот господин де Жослэн проиграл вам также, надо думать, свой кошелек с деньгами. У меня нет с собой ни одного су.

– Кошелек! – воскликнул писец. – Нет, кошелька я вам не дам. Дворянину денег не нужно, дворянин заставляет других платить за себя.

* * *

В четверть первого ночи Тюрлюпэн постучал в двери родового замка Лаванов. Послышались голоса, шаги, звяканье ключей. Дверь приоткрылась. Свет фонаря упал на плюмаж шляпы Тюрлюпэна и скользнул вниз до кончиков его ботфорт.

– Ваше имя?

– Рене де Жослэн, сьёр де Кеткан.

– Чем желаете вы служить ее светлости герцогине?

– Своей шпагой.

– А если вы ее потеряете?

– Тогда своей головой.

– Кто дал вам такое поручение?

– Бог и бретонская знать, – воскликнул Тюрлюпэн.

Дверь с визгом отворилась. Между двумя рядами одетых в черное и лиловое лакеев Тюрлюпэн прошел в ярко освещенные сени. Он зажмурил глаза. Свет ослепил его.

– Мы ждали вас, сударь, – раздался звонкий юношеский голос. – Приветствую вас в этом доме.

На широкой лестнице стоял молодой герцог де Лаван и размашистым жестом снял шляпу перед Тюрлюпэном.

Глава XII

В этот же час огромная, молчаливая толпа стояла на площади, расположенной между бойнями и церковью Сен-Жак-де-ла-Бушри. Закутанные в плащи, промокшие под дождем, стояли они там – носильщики, зазывалы, уволенные лакеи, кабатчики, бочары, нищие, воры, возчики, лодочники, писцы без должности и заработка, старьевщики, водоносы, ярмарочные певцы, тощие фигуры, питавшиеся овсяным хлебом и отрубями, подбиравшие отбросы на овощных рынках, поденщики, привратники, наемные убийцы, бандиты, отверженные и преследуемые, только по ночам выползавшие из своих нор, – все они стояли и ждали того одного, кому принадлежали телом и душой.

По приказу, передававшемуся из улицы в улицу, из дома в дом, собрались они на этой площади. Дождь их не разогнал. Молча и терпеливо стояли они, и так безмолвно было это ночное сборище, что на середине площади слышно было журчание водяной струи, падавшей в большую каменную раковину из выгнутого рога тритона.

Люди с факелами, в одиночку и небольшими группами, сновали вдоль домов, и тогда из мглы выступали то широкие стены боен, то каменный парапет и четыре колонны церковного портала. Издали доносился шум катившейся телеги. Тяжелые дождевые облака медленно и грозно ползли по беззвездному небу.

Внезапно ночную тишину прорезал крик, в котором звучало страшное сочетание восторга и боли. Близ фонтана с тритоном грохнулся наземь какой-то человек, корчась в судорогах и экстазе.

– Он тут, – доносился его голос, – он пришел, он среди нас. Чувствую, сердце мое плавится на его огне. Чувствую, молотом ударяет он в мою грудь. Здесь я, здесь. Делай со мной, что хочешь!

И почти в тот же миг на паперти церкви раздался громкий возглас:

– Господин де Сен-Шерон!

Толпа зашепталась, пришла внезапно в движение. Факелы, собравшиеся над юродивым, рассыпались в разные стороны, пересекли площадь, нырнули в мрак, снова выплыли и собрались на церковной паперти, на которой вдруг стало светло как днем.

За живой стеной мускулистых фигур, за гвардией ее неких лодочников-телохранителей появился «господин Гаспар». Он перешагнул через каменный парапет. В ярком свете факелов видны были морщины на его лбу и красные пятна на впалых щеках, предвестники ранней смерти.

Он поднял руку. Мгновенно замер гул перешептывающихся голосов на просторной площади, и слышен был только тихий плеск воды в фонтане.

И над безмолвной толпой зазвучали его слова:

– День настал, будьте наготове. Справедливость велит нам встать и покинуть с оружием в руках жалкие свои хижины, охладевшие очаги. Когда наступит час большой «игры в волан», забейте в барабаны, поднимите в городе тревогу, оцепите его, забаррикадируйте улицы и насильственно положите своим бедствиям конец. Кары достоин только умеренный. Кто щадит своих врагов, тот губит сам себя. Бог их отдал в наши руки. Мы должны уничтожить их всех, не пощадить ни одного, ни мужчины, ни женщины, ни старца, ни младенца, ни доброго, ни злого, ни великого, ни малого, чтоб ни один из них не остался в живых и чтобы их имена вместе с ними угасли в памяти людей.

Глава XIII

– Мы еще не приступили к совещанию, – сказал Тюрлюпэну герцог де Лаван, ведя его вверх по широкой мраморной лестнице, – ибо изгнанная знать Франции еще не представлена среди собравшихся здесь, а мы пришли к решению, что ни один значительный вопрос не может быть подвергнут обсуждению, пока не появится представитель Вандомского рода. Я жду его с нетерпением. Сегодня мы удовольствовались тем, что уладили спор, возникший между господином де ла Рош-Пишемэром и моим кузеном де Люином. Это было довольно неприятное дело и стоило нам больших хлопот, ибо господин де Люин, будучи герцогом и пэром государства, имеет привилегию не драться, а у господина де ла Рош-Пишемэра нет никаких оснований…

Он прервал свое сообщение, чтобы ответить на поклон дворянина, чье угрюмое и раздраженное лицо показалось в одном из окон галереи.

– Это он, – шепнул он, – господин де ла Рош-Пишемэр, тот самый, о котором я только что говорил. Черт побери, надо быть всегда начеку. Чуть только назовешь его имя, он уж тут как тут.

Он еще раз, улыбаясь, кивнул дворянину, который исчез во мраке галереи. Затем опять обратился к Тюрлюпэну.

– Но поговорим, сударь, о вас. Вы из Бретани? Признаюсь, мне любопытно узнать, какой наказ получили вы от своих друзей.

– У меня, – сказал Тюрлюпэн, – один только наказ: доказать вам при всех обстоятельствах свою преданность.

И будучи очень доволен тем, что он так хорошо запомнил слова писца, он поглядел на потолок, где нарисована была Аврора в золотой колеснице, рассыпающая цветы по розовым облакам.

– Вот это так! – воскликнул молодой герцог. – Это речь доблестного человека. Я не премину передать герцогине о ваших благородных намерениях, делающих честь и вам, и нашему дому… Остановились ли вы где-нибудь в городе, сударь? Тут нелегко найти гостиницу, где хорошо служат и кормят. Наряду с интендантами казны, содержатели гостиниц первые воры на свете.

– Вы совершенно правы, – сказал Тюрлюпэн, твердо решив не уходить из этого дома, куда проник с таким трудом.

– Окажите же мне честь остановиться у меня, – попросил герцог. – Вы мне доставите этим удовольствие. Порадуйте меня. Эй, мэтр Илэр!

Дворецкий, до этого мига державшийся на почтительном отдалении, подбежал к ним.

– Приготовьте в левом угловом павильоне комнату для господина де Жослэна, любезно согласившегося быть моим гостем, да разведите в камине пожарче огонь, – приказал герцог, – комнату Сатурна, или комнату Сирен, или комнату Цирцеи.

Тюрлюпэн удовлетворенно кивнул головой, услышав о жарком камине. У вдовы Сабо он зябнул в постели по ночам. Одно только не понравилось ему, что ему придется делить комнату с другими людьми, с Сатурном или Сиренами. Он предпочел бы ночевать в ней один.

– Я сплю чертовски чутко, – сказал он. – Стоит только кому-нибудь произвести самый легкий шум или напевать про себя – и я просыпаюсь.

– Ваша милость не будет иметь оснований жаловаться, – поторопился уверить его дворецкий. – Комната расположена уединенно. Конюшни и каретные сараи находятся по другую сторону дома. – Где осталась поклажа вашей милости?

– Моя поклажа? Я оставил ее в гостинице, где позавтракал, – сказал Тюрлюпэн, как учил его писец в хижине лодочника. И от себя прибавил: – Я завтра велю нескольким мошенникам-лакеям доставить ее сюда.

Дворецкий отошел. Тюрлюпэн счел своевременным дать ход делу, ради которого он явился.

– Где находится ее светлость герцогиня? – спросил он без обиняков молодого герцога.

– Герцогиня? Она удалилась в свои покои. Сегодня, сударь, вам уже не удастся повидать ее. Она провела весь день в женском монастыре аббатства Пор-Руаяль. Вы знаете, сударь, кончина герцога, отца моего, ввергла ее в крайнюю скорбь. Но мы находим некоторое утешение в сознании, что душа его, утомленная суетными мирскими треволнениями, обрела теперь истинный покой.

Некоторое время юный герцог де Лаван молчал, уйдя в свои мысли. Потом опять оживленно и приветливо обратился к Тюрлюпэну:

– Я, сударь, буду иметь теперь честь представить вас моей сестре, мадемуазель де Лаван. Вы у нее застанете кое-кого из моих друзей. Она будет очень рада познакомиться с вами.

Глава XIV

Не без смущения, но твердо решившись вести себя по-дворянски во всех отношениях, Тюрлюпэн вошел, рядом с герцогом де Лаваном, в комнату, стены которой были в ошеломляющем изобилии покрыты мифологическими фигурами. Был там и царь Цеорей со своим двором, и морское чудовище, и прикованная к скале Андромеда, и Персей, летящий с облаков для ее спасения. Мраморные изваяния стояли в нишах – влюбленные пары, пастухи и пастушки, обнимавшие друг друга. В кресле полулежала мадемуазель де Лаван, пятнадцатилетнее дитя, худенькое и нежное. Два кавалера, опершись о край стола, стояли перед ней, и у одного из них в руке была итальянская лютня. В глубине комнаты сидел перед камином господин де ла Рош-Пишемэр и мрачно смотрел на тлеющие угли, которые бросали красноватые отблески на желтый атлас его рукавов.

– Клеониса, – сказал герцог де Лаван, – я привел к вам господина де Жослэна, сьёра де Кеткана, дворянина из города Кенпе. Он прибыл в Париж сегодня утром и жаждет с вами познакомиться. Подарите его своей дружбой. Он достоин ее.

– Подойдите ближе, сударь, – сказала девушка, – я рада видеть вас.

С несчетным числом поклонов и сильно размахивая шляпой, вышел Тюрлюпэн на середину комнаты.

– Тирсис! Серила! – обратилась мадемуазель де Лаван к обоим кавалерам. – Предложите же стул господину де Жослэну. Кенпе? Об этом городе мне еще не доводилось слышать. Где лежит Кенпе? Простите мое невежество.

Тюрлюпэн оказался в некотором затруднении, он не знал, лежит ли Кенпе на берегу реки, или в горах, или у моря, об этом ему писец ни слова не сказал. Но он постарался вывернуться, как мог.

– Кенпе, – сказал он, – это очень большой городок, лежащий посреди пейзажа.

– Посреди пейзажа! – воскликнула девушка. – Это хорошо сказано. Право, мне нравится это словцо. Дайте доску, я запишу его. Кенпе лежит посреди пейзажа. Серила, вы слышали?

– По такой остроте сразу видно человека просвещенного, – откликнулся молодой дворянин.

Герцог де Лаван продолжал между тем знакомить Тюрлюпэна с присутствующими:

– Господин де ла Рош-Пишемэр, господин де Гюнольде, господин де Сент-Эньян. Имя господина де Сент-Эньяна вам, вероятно, знакомо. Он сочинил, по правилам Академии, трагедию в стихах, «Дидону», которая была поставлена в Лувре, в прошлом году, в день рождения королевы.

– Ваш покорный слуга, сударь! – сказал Тюрлюпэн с величавой учтивостью, которая вошла у него в привычку при его профессии. Мадемуазель, я весь к вашим услугам. Сударь, я предан вам, как никому.

Он оглянулся и только в этот миг заметил господина де ла Рош-Пишемэра, сидевшего поодаль, перед камином. Этому дворянину он также засвидетельствовал свое почтение.

– Я весьма рад познакомиться с вами, – заверил он его, – мне крайне приятно сказать вам…

Он растерялся и принялся медленно пятиться к двери, потому что узнал в господине де ла Рош-Пишемэре того дворянина, чья лошадь на Красном мосту поразила насмерть калеку-нищего.

– Мне также крайне приятно, – сказал со скучающим видом господин де ла Рош-Пишемэр, не отводя взгляда от пламени в камине.

Это прозвучало успокоительно для Тюрлюпэна. Он легко вздохнул, потому что уже боялся, как бы этот знатный господин не узнал в нем парикмахерского подмастерья, стоявшего на Красном мосту с бритвами и кочаном капусты, в заплатанных башмаках и старом плаще.

– Подсядьте к нам, сударь! – крикнул ему господин де Гюнольде. – Окажите нам эту честь. Тут есть вино, айва и персики в сахаре. Отведайте-ка этого миндального торта.

К Тюрлюпэну вернулось прежнее самообладание, когда он увидел, что господин де ла Рош-Пишемэр не обращает на него внимания, а остальные так любезно принимают его. Писец оказался в самом деле прав: в этом парике и при шпаге Тюрлюпэн совершенно преобразился.

Он поднял свой стакан и осушил его, стоя, за здоровье мадемуазель де Лаван. Только после этого уселся он за стол.

– Клеониса, – сказал герцог с низким поклоном, – я должен просить вас отпустить меня теперь. Вы знаете, обязанности, лежащие на мне в этом доме, лишают меня возможности продлить удовольствие беседы с вами. Господа, я в любое время ваш преданный и покорный слуга.

– Это вино, – объявил Тюрлюпэн, – лучшее, какое я пил в своей жизни.

– Сразу видно знатока, – сказал господин де Гюнольде.

– Клянусь всеми турками и маврами, оно в самом деле превосходно, уверял Тюрлюпэн.

– О, – воскликнула мадемуазель де Лаван. – Пощадите же своих друзей, господин де Жослэн. Оставьте в покое турков и мавров, такими неразумными и грубыми существами не клянутся. Клянутся приятными предметами родственной нам природы: синевой неба, нежным шепотом зефира, плясками ореад, мягко зыблемыми нивами… Продолжайте, Тирсис!

– Желанием, которое будят во мне ваши уста, Клеониса, – заговорил господин де Сент-Эньян, – всеми стонами, которые я посвятил своей любви, океаном, завидующим синеве ваших глаз, пылом страсти, которой я полн…

– Довольно! Молчите, Тирсис! – приказала девушка, с весьма немилостивым выражением лица. – Это было нехорошо. Фи, страсть – это нечто очень некрасивое.

– Это верно, – подтвердил Тюрлюпэн, – от возбуждения делаются прыщи.

– Это для меня новость, – заметил господин де Гюнольде.

– Я прочитал об этом в книге, которая называется «Печатью мудрости», – доверчиво сообщил Тюрлюпэн. – В ней указываются очень полезные вещи. Между прочим, в ней говорится, что из телячьих ножек получается самая лучшая помада.

– Из телячьих ножек! Это надо бы рассказать Его Величеству королю, – сказал господин де Гюнольде, – он часами занимается приготовлением всевозможных помад.

Тюрлюпэн поднес рюмку к губам, но так был озадачен этими словами, что не осушил ее.

– Приготовлением помад? – воскликнул он. – Король собственноручно растирает помады? А его мошенники-слуги стоят при этом сложа руки?

– Наш великий король Людовик мастер на все руки, – объяснил ему молодой дворянин. – Он изготовляет веревки, сети и седла, варит варенье, а весной растит зеленый горошек. Он также отлично бреет. Всем своим дворовым офицерам он сбрил бороды.

– Бреет… Нет, это невозможно! – воскликнул Тюрлюпэн в ошеломлении и выпучил глаза на господина де Гюнольде. – Я никогда не видел над воротами Лувра парикмахерской вывески.

– Его Величество находит в этом удовольствие.

Тюрлюпэн поставил рюмку на стол.

– Этого я не понимаю, – сказал он, покачивая головой. – Я нахожу, что это весьма раздражающее занятие. И к тому же это чрезвычайно несправедливо. Как же цирюльникам достигнуть благосостояния, если люди будут ходить бриться к королю? И это ему доставляет удовольствие? Ну, знаете ли, я прямо слов не нахожу…

– Тирсис! – воскликнула мадемуазель де Лаван. – Вы сидите, предаваясь благородной меланхолии. Я позволяю вам выразить свои чувства в красивых стихах.

– Никогда бы не поверил, – бормотал Тюрлюпэн, который все еще не мог прийти в себя.

– Ваше слово для меня закон, Клеониса, – сказал господин де Сент-Эньян.

Он опустился на табурет у ног молодой девушки, мечтательно поднял глаза на обшитый деревом потолок и запел очень приятным голосом, аккомпанируя на лютне стихам собственного сочинения:

Когда на небе, пламенея,

Светила нам любви звезда,

От синих глаз твоих пьянея…

– А парики он тоже делает? – спросил Тюрлюпэн.

…Ах, как я счастлив был тогда,

Какие нежные названья

Дарили мне уста твои!

Нетленны все воспоминанья…

– Скоблит людям подбородки! Король! Я ошеломлен! – говорил Тюрлюпэн.

…О нашей сладостной любви.

И как я ни вздыхаю томно,

Сердечной муки не уйму…

– Довольно! – крикнула мадемуазель де Лаван. – Ваши стихи, Тирсис, весьма посредственны сегодня. Видела я уже влюбленных, сочинявших лучшие стихи.

Грустные, минорные аккорды исторг из своего инструмента господин де Сент-Эньян и пропел в заключение:

Я опускаю лютню скромно,

Покорный слову твоему.

Потом он встал и произнес, подняв страдальческие глаза к потолку, вздохнув и поклонившись:

– Вы очень жестоки, Клеониса, к преданнейшему из ваших друзей. Вы знаете, что я вас люблю.

– Я это знаю, – сказала девушка и швырнула хлебным шариком в грудь Андромеды. – Знаю, но никогда не придавала значения вашим чувствам.

– Я нахожу, – сказал Тюрлюпэн, – что слова, пропетые этим господином, чье имя я позабыл, заслуживают внимания. Мне жаль, что я не обучен играть на этом инструменте и петь под его аккомпанемент.

– До вашего прихода, сударь, у меня еще была некоторая надежда, – обратился к Тюрлюпэну несчастный влюбленный, – но теперь мне приходится опасаться злейших бед. Клеониса любит вас, в этом невозможно сомневаться. Замолвите же ей словечко для меня. Я этого жду от вашей доброты.

Тюрлюпэн дружески похлопал молодого дворянина по плечу.

– Я в этих делах мало понимаю, – ответил он, – однако вижу, что мадемуазель принадлежит к тем особам, по отношению к которым нужно вести себя настойчиво. Не следует падать духом. Мой совет – попытайтесь-ка взять ее подарочками: подносите ей то цветы, то ленты или перчатки, или скляночки с духами.

– Черт побери! – воскликнул господин де Гюнольде. – Это совсем неплохая мысль. Что вы на это скажете, Клеониса?

– Скажу, – ответила девушка, хлопнув веером по парику Тюрлюпэна, – что этот господин де Жослэн изрядный бесстыдник. Но дворянину, приехавшему из таких далеких краев, нужно многое прощать. Он мне нравится. Я нахожу его очаровательным. Господин де Жослэн, я знаю, что вы меня любите, и разрешаю вам признаться мне в этом.

– Клеониса! – простонал господин де Сент-Эньян. – Сжальтесь же надо мной. Вы меня убиваете. Каждое ваше слово пронзает мне сердце.

Господин де ла Рош-Пишемэр поднялся со своего места. Он стоял, скрестив руки на груди, и лицо его, озаренное отблесками огня, выражало злобу и презрение.

– Вот она, любовь наших дней! – сказал он глумливо. – Люди напускают на себя томность, обращаются со слезами на глазах к возлюбленной, падают в обморок, когда ей угодно прогневаться. В какое дурацкое время мы живем! Отцы наши пренебрегали чувствительными словами и влюбленными воздыханиями, и все же их красавицы всегда были готовы танцевать с ними тулузский танец.

Мадемуазель де Лаван слабо вскрикнула от ужаса и негодования и зажала уши руками.

– Постыдитесь! Постыдитесь, господин де ла Рош-Пишемэр! Как смеете вы здесь, в этой комнате, говорить о таких вещах?

– Тулузский танец? – повторил, недоумевая, Тюрлюпэн. – Я прошу простить меня, но я не знаю этого танца.

– Тулузским танцем, – объяснил господин де Гюнольде, – мы называем ту приятную игру вдвоем, при которой победитель и побежденный получают одинаковое удовольствие.

– Серила! – воскликнула в восторге молодая девушка. – Я поздравляю вас! Вы изъяснили грубую, мерзкую и пошлую вещь самыми изящными словами, какие только можно было найти.

– Теперь я знаю, о какой вы игре говорите, – сказал Тюрлюпэн. – Но мы ее называем токадильей. Я часто присутствую при том, как наш господин викарий играет в нее с моим олухом-слугой.

– Как? – воскликнул господин де Гюнольде. – Верить ли мне ушам своим? В нее играет ваш викарий, да еще на итальянский лад, с одним из ваших слуг? Это забавно.

– И лучше всего, – воскликнула девушка, трясясь от хохота, – лучше всего то, что этот добрый викарий позволяет при этом присутствовать господину де Жослэну. Вы это только представьте себе! Что может быть забавнее деревенских нравов!

Тюрлюпэн, к досаде своей, заметил, что сделался предметом увеселения для общества. Он не понимал причины этого веселья.

– Я не знаю, что вас рассмешило, – сказал он, строго взглянув на мадемуазель де Лаван. – Я не нахожу в этом ничего смешного. Это маленькое приятное развлечение, эта токадилья, и больше ничего. А что касается вас, сударь, – обратился он к господину де ла Рош-Пишемэру, чья надменно-глумливая усмешка особенно его возмутила, – что касается вас, то, как мне отлично известно, у вас нет никаких оснований…

– Ну? – произнес дворянин, и усмешка исчезла у него с лица. – Я слушаю и жду. Что хотите вы мне, сударь, сказать?

– Больше ничего, – ответил Тюрлюпэн, потому что только это и ничего больше не сообщил ему герцог де Лаван. – Больше ничего. Это все, что я хотел вам сказать.

Господин де ла Рош-Пишемэр медленно приблизился, остановился перед Тюрлюпэном и стал его внимательно разглядывать. И в тот же миг Тюрлюпэну вдруг стало ясно, что в лице этого дворянина перед ним стоит его гибель, конец его похождения, смерть.

Все умолкли.

– Чем дольше я думаю, – сказал вдруг де ла Рош-Пишемэр, – тем больше убеждаюсь, что вижу вас не в первый раз. Нет, я не ошибаюсь. Мы уже встречались.

Тюрлюпэн смертельно побледнел. Страх душил его. Но он это скрыл и собрался со всеми силами, чтобы повести себя в этот миг по-дворянски.

– Я вас отлично помню, – продолжал господин де ла Рош-Пишемэр. – Я только не знаю, где и когда это было, но вашего лица я не забыл. Вы стояли от меня в двух шагах и так таращили на меня глаза, что мне хотелось приказать своим лакеям вас отхлестать.

Тюрлюпэн выпрямился. То обстоятельство, что не зашло речи о кочане капусты, бритвах и заплатанных башмаках, опять вдохнуло в него мужество.

– Ах, вот что, хорошо, что я это знаю, – воскликнул он. – Вы, стало быть, хотели приказать своим лакеям отхлестать меня. Прекрасно, но вы не на таковского бы наскочили, смею вас уверить. И если бы я не должен был считаться с герцогом де Лаваном, имеющим честь быть моим хозяином…

Господин де ла Рош-Пишемэр показал движением руки, что хочет сделать одно предложение.

– Я прекрасно понимаю, что вы желаете получить удовлетворение, – произнес он небрежно. – Разрешите предложить вам вот что, сударь. В саду есть небольшая красивая площадка, усыпанная песком, вы найдете ее, если от левой боковой калитки сделаете пятьдесят шагов по прямому направлению, а затем повернете направо. Если угодно, я завтра буду ждать вас там с одним из моих друзей, едва лишь стемнеет.

– Превосходно, – ответил Тюрлюпэн, обрадованный тем, что господин де ла Рош-Пишемэр принимает его за дворянина. И в этот же миг ему припомнились слова, которые он слышал двумя днями раньше в цирюльне вдовы Сабо о дворянине из Пикардии. Они показались ему чрезвычайно подходящими при данных обстоятельствах.

– Дуэль при свете факелов, – сказал он. – Это забавно. – Он поклонился господину де ла Рош-Пишемэру. Затем он отвесил поклон присутствующим: – Мадемуазель, благоволите смотреть на меня как на своего покорного слугу. Господа, примите уверение в моем совершенном уважении. Имею честь откланяться.

– Я запрещаю вам драться с господином де Жослэном, – крикнула молодая девушка, когда Тюрлюпэн вышел из комнаты. – Вы оскорбили его. Вы должны перед ним извиниться…

Господин де ла Рош-Пишемэр подбросил полено в камин. Потом опять уселся перед ним.

– Мадемуазель, – ответил он, – власть ваша надо мной, слава богу, имеет границы. Я буду драться с этим странным дворянином, это решено.

– Но я этого не желаю. Я запрещаю вам. Он остроумен, у него забавные мысли, с ним весело. Он мне нравится.

– Он вам нравится? Ну а мне он не нравится, – сказал, пожав плечами, господин де ла Рош-Пишемэр. – «Герцог де Лаван, имеющий честь быть моим хозяином!» Это, по-вашему, остроумно? Вы находите это забавным? А затем разве вы не заметили? – от него несет луком! Это тоже не может способствовать нашему сближению.

Глава XV

Тюрлюпэн укрылся в темном углу галереи. Там стоял он, подавленный тревогой за свою жизнь, и в его смятенной душе гнев боролся с отчаянием.

– Отчего, черт возьми, дворянину этому так хочется вонзить мне в тело свою шпагу? – спрашивал он себя в сотый раз. – Где я, в конце концов: среди христиан или язычников? Он проткнет меня в трех или четырех местах и оставит валяться на песке. А как же религия? Этого не следовало бы позволять. Кто бы мог мне вчера это предсказать? Проклятье, ну и влип же я!

Подталкиваемый страхом и тревогой, он принялся ходить взад и вперед.

– Дворянином быть опасно, – бормотал он. – Ешь, пьешь, получаешь удовольствия и не успеешь опомниться, как уже лежишь на площадке, продырявленный шпагой в стольких местах, что уж никакой лекарь не поставит тебя на ноги. Этот проклятый мерзавец смеется мне прямо в лицо! Жалкий подлец в желтом атласе! Но он у меня за это поплатится. Не так-то ему будет легко меня укокошить. Достанется и ему на орехи.

Он вспомнил, что не так давно господин Ле-Гуш в цирюльне показывал как-то кабатчику, как делаются выпады, кварты и терции. И он выхватил шпагу из ножен и принялся яростно рубить и колоть белый мрамор коленопреклоненной Дианы, метившей куда-то своим копьем.

Но рука Тюрлюпэна, привыкшая управлять легкими бритвами, не выносила тяжести шпаги.

– Не идет дело, – плакался он. – Устаешь от этого как собака. И нельзя ни на мгновение остановиться, иначе ты погиб. И существуют еще какие-то квинты и финты, и большие секунды, и малые секунды, и парады, и шарады, и всего этого я не запомнил. Надо было смотреть внимательнее, теперь уже поздно. Вот если бы позволено было тузить кулаками друг друга, я бы его так прижал к стене, что он передохнуть бы не мог. Но со шпагой этой мне не управиться.

Измучившись, он стоял, опустив шпагу и вперив глаза в темноту.

– А не проткнуть ли его, прежде чем он соберется вынуть шпагу из ножен? Броситься на него и распороть живот без предупреждений? Раз, два, и кончено дело, и я, откланявшись, иду своей дорогой. Но и это не годится. Видит Бог, не годится. «Нужно ждать сигнала, – говорил господин Ле-Гуш. – Нельзя начинать, когда заблагорассудится, нужно проделать множество церемоний, прежде чем тебе позволят рубить».

Но едва лишь он отказался от такого плана спасти свою жизнь, как у него уже возник другой, показавшийся ему гораздо более разумным и легче осуществимым.

– В доме этом так много дворян, умеющих обращаться со шпагою, – сказал он себе. – Если бы мне уговорить кого-нибудь из них вместо меня сразиться с этим подлым дворянином, желчным и злобным, как дьявол? Поговорю-ка я с герцогом, так радушно и приветливо меня принявшим. По виду судя, он умеет действовать шпагой. Может быть, он окажет мне такую услугу, если я его об этом попрошу. Честное слово, мне приятнее будет его видеть мертвым на площадке, чем себя.

Вложив шпагу в ножны, он отправился разыскивать герцога де Лавана.

* * *

Герцог стоял в оконной нише большой пиршественной залы, в беседе с господином Пьером де Роншеролем, предводителем нормандской знати, красивым, статным стариком, наружность которого внушала почтение. Они обсуждали способ склонить на сторону недовольной знати герцога д’Энгьена. Вокруг стола, расставленного вдоль правой стены залы, раздавался звон стаканов и веселый смех. Там сидели, шумя, споря и выпивая рюмку за рюмкой, три дворянина; они впервые повстречались за этим столом, но вино их сделало друзьями. Господин Лекок-Корбэй, барон де Лаведан, грузный, тучный и медлительный мужчина, приехал в Париж из провинции Сенонж. Он в первый раз попал в столицу и пришел в полное смятение от множества карет и колясок, которые видел на улицах. Против него сидел граф фон Мемпельгард, немец, посланный на это совещание лотарингской знатью. Это был драчун, игрок и забулдыга, вспыльчивый и очень сильный, но в пьяном виде кроткий как ягненок. Он привез с собой одного из своих гончих псов, который лежал на полу и спал. Третий собутыльник был граф де Кай и де Ругон, капитан королевского Наваррского полка, удалой воин, которого боялись и любили, человек решительный и блажной, – о нем рассказывали, что одну даму, пришедшую к нему утром, когда он еще лежал в постели, чтобы взыскать с него долг, он проводил до дверей своего дома учтиво, но нагишом.

Когда Тюрлюпэн появился в дверях, отвесив низкий поклон, граф фон Мемпельгард как раз начал произносить какую-то речь. Он откинулся на спинку стула, шпагу положив на колени, стакан с вином держа в руке, и громовым голосом воскликнул:

– У нас в Лотарингии дворянство отличается мужеством и благородством. Три моих сына, пять моих братьев, зятья мои…

– Я весь к вашим услугам, – сказал Тюрлюпэн, отвесив второй поклон, чтобы обратить на себя внимание.

– Мои зятья, мои соседи, мои друзья, – продолжал граф фон Мемпельгард, – все они возьмутся за оружие, если понадобится испытать их отвагу и верность, и двинутся на сборные пункты под звуки кимвалов, барабанов и труб, как велит лотарингский обычай.

– Ваш покорный слуга, – сказал Тюрлюпэн и отвесил третий поклон.

– Господин де Жослэн, – воскликнул молодой герцог, наконец-то заметив его, – я рад вас видеть. Клянусь честью, я уже стосковался по вам.

– Я против барабанов и труб, – произнес господин Лекок-Корбэй. – Мы должны действовать осторожно, тихо, осмотрительно, шаг за шагом, постепенно и последовательно. Начать мы должны с того, чтобы восстановить Верховный совет против кардинала, парламенты против Верховного совета, а население против парламентов. Вот мой план, и он, по-моему, хорош. Население должно высказаться за нас и перейти на нашу сторону. Затем мы можем перейти к тому, чтобы сделать волю кардинала предметом всеобщего пренебрежения.

– Великолепно! – воскликнул граф фон Мемпельгард. – Предметом всеобщего пренебрежения! Превосходно сказано.

– Но все это надо сделать тихо. Постепенно, без шума, не торопясь, без кимвалов и труб.

– Господин де Роншероль! – почтительно сказал старцу молодой герцог. Я прошу разрешения представить вашему вниманию господина де Жослэна, сьёра де Кеткана, бретонского дворянина, желающего уверить в своей преданности маститого анхиза нормандской знати.[26]

– Поистине я предан вам, сударь, телом и душой, – заявил Тюрлюпэн, сделав рукой такое движение, словно он готов немедленно не только подстричь бороду седому дворянину, но и завить ему волосы.

Но его почтительные слова заглушены были диким взрывом ярости графа де Кай и де Ругона.

– Осмотрительно! Тихо! Осторожно! – ревел он и ударял по столу кулаком так, что стаканы дребезжали. – Эти слова пригодны только для сотрясения воздуха и больше ни для чего. Кувшины на столе – и ничего в них не налито. Вертелы на огне – и ничего на них не нанизано! Если таков ваш план, сударь, то я ради этого плана даже маленького своего кортика не снял бы с гвоздя.

Он поднялся и стоял, перегнувшись вперед, упершись кулаками в стол, с лицом, багровым от вина и гнева.

– Я расскажу вам, сударь, чему научил меня жизненный опыт. С пятнадцатилетнего возраста у меня не проходило дня без похождений, и Бог нигде и никогда не ограждал меня от опасностей. Войну не выигрывают интригами и мелкими распрями. Войну, сударь мой, выигрывают, сидя задом в седле!

– Великолепно! – крикнул граф фон Мемпельгард. – Задом в седле! Клянусь рогатым чертом и душами нераскаянных грешников: так и только так выигрывают войну.

– Вот это божба, это я понимаю, – сказал Тюрлюпэн, придя в восхищение.

– Но не для того мы бодрствуем, чтобы обсуждать планы и спорить друг с другом, – продолжал немецкий дворянин. – Бодрствуем мы ради дружбы, веселья и хорошего вина. Веселее же, ребята, и пей, не зевай!

Он поднял свой стакан и выпил его залпом. Потом откинулся на спинку кресла и громовым басом, отбивая по столу такт кулаком, затянул песню о благочестивом нищем на Тулузском мосту, который разделил свою хлебную корку с рыбами Гаронны:

Пришлось мне через мост идти,

В город Тулузу шагая.

Калека-нищий стоял на пути,

Не розами благоухая.

– Эта песня, которую поет господин с серебряными пуговицами на рукавах, – сказал Тюрлюпэн герцогу де Лавану, – очень разумна по своему содержанию. Это правда, и я могу подтвердить, что эти плуты-нищие охотнее всего стоят на мостах или очень тесных улицах, потому что там никто не может их обойти.

Граф фон Мемпельгард продолжал петь:

Не розмарином несло от него,

Не пахло резедою,

Он подаянья ждал моего…

– Хо-хо! – воскликнул Тюрлюпэн. – Розмарином, резедою, еще чего захотели! Навозом от них несет, грязью, гнилыми репами из мусорных ям и заразой. Описать нельзя, какой бывает запах подчас у этих нищих. Я не понимаю, как их терпят на улицах.

– Видно, что вы только сегодня прибыли в Париж, – сказал герцог. – Вы не привыкли к виду этих несчастных. Но расскажите нам, господин де Жослэн, как провели вы сегодняшний день?

Испуганно поглядел Тюрлюпэн на герцога. К такому вопросу он был совершенно не подготовлен. О том, как проводит в Париже дневные часы дворянин, он никогда не задумывался. Но его выручили из затруднения припомнившиеся ему слова, с которыми днем раньше обратился к нему красильщик, господин Пижо, в виде насмешливого приветствия. Он воспользовался ими.

– Что ж, я гулял, расхаживал, беседовал, болтал – поразвлечься я не прочь.

И, осмелев, он прибавил:

– Днем я навестил одну молодую особу. Ее муж застиг нас врасплох, и мне пришлось спрятаться на чердак. Я провел несколько часов среди вязанок дров и в обществе кота.

– Осторожнее, гром и молния! – закричал граф фон Мемпельгард. – Об этих животных не говорят в присутствии гончего пса. Хорошо еще, что он спит и не слышит вас, а то бы уж вцепился вам в глотку.

Тюрлюпэн поторопился исправить свою ошибку.

– Я не знал, что ваш пес не любит разговоров о котах, – объяснил он, пугливо взглянув на огромного зверя. – А то бы и не заикнулся о коте. Я тоже терпеть не могу котов… Черт побери! Вот он проснулся. Попридержите его, сударь, попридержите его! Это не был кот, скажите ему, что это была крыса.

Пес поднял морду, издал короткое грозное рычание и оскалил зубы, немецкий дворянин стал браниться как бешеный, а Тюрлюпэн спрятался за спину герцога де Лавана.

– Пусть только попробует связаться со мной, – сказал он, но не совсем громко. – Я задушу его. Я переломаю ему ребра.

Потом он отвел герцога в дальний угол залы. Там он стал объяснять ему тихо и настойчиво:

– Вы знаете, сударь, какое живое участие я принимаю во всем, что вас касается. Так вот один из трех дворян, сидевших в той комнате, – я забыл его имя, он в желтом атласном кафтане и парике той формы, которую называют Мирлетон или еще Кадинет, с пробором посередине и длинными локонами по обеим сторонам… Он сидел перед камином…

– Господин де ла Рош-Пишемэр?

– Он самый. Да. Именно его так зовут. Он вас не любит, этот господин де ла Рош-Пишемэр?

– Я это знаю, – сказал герцог де Лаван. – Но и я не причисляю его к своим друзьям.

– Он говорил о вас в таких выражениях, которые возмутили меня, – продолжал Тюрлюпэн. – Он дал понять… дал догадаться, что вы человек, пользующийся его наименьшим уважением.

– В самом деле? – воскликнул герцог. – Он посмел так говорить обо мне?

– Я никого еще в жизни не обманывал, – заверил его Тюрлюпэн. – Не приведи Бог, чтобы вы были первым, вам нужно драться с ним, ничего другого вам не остается. Этого требует ваша честь.

– Моя честь этого требует, – сказал герцог, задумавшись, – но политика и разум запрещают мне драться с человеком, состоящим в числе самых приближенных лиц герцога д’Энгьена. Этот достославный принц, которого мы хотим склонить на нашу сторону, называет господина де ла Рош-Пишемэра другом своего сердца. Поймите же, что я, со своей стороны, должен всемерно постараться о том, чтобы господин де ла Рош-Пишемэр забыл обиду, которую нанес ему сегодня утром мой кузен де Люин.

– Стало быть, вы не хотите с ним драться? – угрюмо спросил Тюрлюпэн.

Герцог ответил пожатием плеч. Тюрлюпэн потупился. Он был в отчаянном положении. Человек, на дружбу которого он рассчитывал, позорным образом подвел его, прикрывшись пустой отговоркой. И он почувствовал ненависть к этому юноше, который сладкими, учтивыми словами и пожатием плеч предал его на волю рока.

– По правде говоря, – продолжал герцог, помолчав немного, – я этой дружбы никогда не понимал. Господин д’Энгьен один из первых вельмож государства, а этот господин де ла Рош-Пишемэр – обездоленный младший сын в семье, у него нет ни гроша за душой. Даже должность поручика, которую он занимает в каком-то полку, не ему принадлежит. Он заплатил за нее деньгами, занятыми у госпожи д’Орсэнь, супруги одного судьи, которая некоторое время была его любовницей.

Тюрлюпэн поднял голову. В глазах у него загорелись гнев, ненависть и дикое, ликующее злорадство.

– Так он, стало быть, младший сын в семье, этот господин де ла Рош-Пишемэр, и по этой причине у него нет ни гроша за душой, – повторил он вкрадчиво. – А старшему его брату принадлежит все, не так ли? Поместья и городской дом, лошади и кареты, и золото в червонцах?

– По французским законам и наследственному праву, – подтвердил герцог де Лаван.

– В самом деле? – злорадствовал Тюрлюпэн. – Значит, все достается старшему брату! Вот это, по-моему, разумное установление. А вы, сударь… Что сделали бы вы, будь вы таким младшим сыном? Что, если бы явился кто-нибудь и мог представить парламенту доказательства, что он ваш старший брат? Как поступили бы вы, сударь?

Герцог де Лаван запрокинул голову и расхохотался.

– Тогда бы я купил себе мула и колокольчик, – сказал он, – и пустился бы продавать на улицах Парижа свои старые шляпы с перьями.

И он закричал, подражая уличному торговцу:

– Шляпы с перьями! Кто покупает шляпы с перьями? Пожалуйста сюда, вот хорошие шляпы!

Тюрлюпэн покачал головой.

– Этого я вам не советую, – сказал он. – Вы увидите, что это промысел не доходный. Никто не покупает шляп с перьями. Люди носят свои старые шапки из кроличьих шкурок, к которым привыкли. Жаль мула и колокольчика.

– Вы большой шутник, – сказал герцог де Лаван, удивленный крайне странными речами бретонского дворянина.

Глава XVI

Беседа за столом сделалась оживленной и шумной. Господин Лекок-Корбэй, обнажив голову и потрясая шпагой, выпил за здоровье короля. Граф фон Мемлельгард пытался отнять у него оружие и проповедовал спокойствие и мир. Граф де Кай и де Ругон крепкими словами разносил провансальскую знать, отказавшуюся прислать на совещание своего представи– теля.

– Эти провансальцы, – кричал он, – считают себя умнее всех, для них всякий огонь слишком горяч, всякая вода чересчур глубока. Они хотят дождаться развязки и стать на сторону того, кто одержит верх.

– По этой части, – сказал господи Лекок-Корбэй, – много в стране родственников у Иуды.

Граф фон Мемпельгард осушил свой стакан в глубокой меланхолии.

– Опять разразится война над страной, – плакался он. – Я это предсказывал. Не пощадит она и Лотарингии, вертограда Господня, страны виноградников и дубовых рощ. Мне не верят. Грянет война и всех нас унесет, моих сыновей, моих братьев, моих милых зятьев, моих друзей…

– Volentem ducit, nolentem trahit[27], – сказал господин де Роншероль, стоявший в стороне, в тени оконной ниши. – Это применимо к вину, к войне и к христианскому учению.

– Честью клянусь, – воскликнул граф де Кай и де Ругон, – вы сказали меткое слово. Говорю это прямо, хотя не учился латыни. Ибо в пору моей молодости, господа, восковые свечи были дороги, а отец мой был бережлив. «Будь удальцом, – сказал он мне, – ни на что другое ты не годишься». Он поступил со мной нехорошо, не обучив меня латыни, потому что в наш испорченный век ученые в большем почете, чем солдаты. Тридцать семь лет подряд служил я своему королю. Хорошими словами он щедро меня награждал, но ушел я от него с пустыми руками.

– Он всех угощает хорошими словами, – сказал граф фон Мемпельгард.

– Будь проклят тот, кто отказывает в должном уважении Его Величеству королю! – воскликнул господин Лекок-Корбэй, потрясая шпагой в правой руке и стаканом в левой. – Я готов скрестить свой клинок с каждым, кто дурно отзывается об Его Величестве короле.

Тюрлюпэн насторожился. Он нашел дворянина, изъявившего готовность с кем угодно скрестить свой клинок, и у дворянина этого был весьма воинственный вид, в руке у него была обнаженная шпага. Тюрлюпэн приблизился к нему.

– Если такова ваша воля, то мне нужно вам кое-что сообщить, – сказал он ему. – В этом доме есть дворянин, осмелившийся говорить об Его Величестве короле весьма непочтительным образом.

– В самом деле? Он осмелился? Что же сказал этот дворянин?

– Он сказал, будто Его Величество король находит удовольствие в том, чтобы собственноручно подстригать бороды своим офицерам, и дал понять, что смотрит на священную особу короля как на брадобрея, парикмахерского болвана, швабру и пластырь…

– Гром разрази меня на месте! – воскликнул господин Лекок-Корбэй. – И вы это спокойно слушали? Я не допускаю мысли, сударь, что вы тут же не воздали ему по заслугам!

Тюрлюпэн, к огорчению своему, увидел, что гнев дворянина обратился против него, а не против господина де ла Рош-Пишемэра. Ему пришлось оправдаться.

– Я вызвал его на поединок, – сказал он, скроив плаксивую физиономию.

– Вы поступили правильно, – объявил господин Лекок-Корбэй.

– А вы, сударь? – спросил Тюрлюпэн. – Как собираетесь вы поступить?

– Я? – с достоинством сказал дворянин, – Я поздравлю вас, если вы его убьете, и тем самым восстановите честь Его Величества короля.

– Пощадите его, сударь, пощадите его! – крикнул с другой стороны стола граф фон Мемпельгард, которого вино расположило к миролюбию и кротости. – У него есть мать. Простите его, чтобы и вам когда-нибудь простились грехи.

Мрачные мысли овладели Тюрлюпэном. Не удалась и эта попытка. Один из этих дворян произносил евангельские изречения, а другой, только что говоривший так воинственно и дерзко, тоже не был расположен вместо него сразиться с господином де ла Рош-Пишемэром. Но ведь за столом сидел еще третий дворянин, на лице у него было не меньше дюжины шрамов, и на него Тюрлюпэн возложил свою последнюю надежду.

Он обошел на изрядном расстоянии спящего пса и сбоку подошел к графу де Кай и де Ругону.

– Сударь! – заговорил он, весьма осторожно выбирая слова. – Не разрешите ли вы мне побеседовать с вами наедине?

Граф де Кай и де Ругон вскочил с места, зазвенев шпорами. Он был мал ростом, на голову ниже Тюрлюпэна.

Увидев перед собой незнакомого дворянина, он поклонился весьма церемонным образом и снял шляпу.

– Не знаю, имел ли я честь быть представленным вам, – сказал он. – Я Жан-Дагобер де Кай и де Ругон, капитан королевского Наваррского полка.

Он приумолк в ожидании, что теперь Тюрлюпэн назовет ему свое имя, но тот не говорил ни слова, смущенно и беспомощно глядя на обшитый деревом потолок залы.

– А ваше имя, сударь? – спросил капитан.

Тюрлюпэн провел рукой по лбу и парику. Лицо его выражало страдание, беспомощность и ожесточение. Он совершенно забыл аристократическое имя, которое носил в этом доме. С потолка взгляд его скользнул на венецианское стенное зеркало, в котором он увидел широкое красное лицо господина Лекок-Корбэя, на серебряные жирандоли, в которых горели восковые свечи, на бутылки и стаканы, на плюмаж шляпы графа фон Мемпельгарда и на кружева, украшавшие пурпурно-алые панталоны графа де Кай и де Ругана. Но собственного имени он вспомнить не мог, и губы его бормотали что-то невнятное.

– Я прошу прощения, – сказал капитан очень спокойно и вежливо, – я не расслышал вашего имени.

– Прощено, – сказал Тюрлюпэн с величественным жестом, – прощено и предано забвению.

– Я назвал вам свое имя и желаю узнать ваше, – воскликнул капитан раздраженным голосом. – Говорите, или мне придется силой принудить вас к вежливости, которую вы отказываетесь обнаружить добровольно.

Он схватился за эфес своей шпаги. Тюрлюпэн, к ужасу своему, убедился, что теперь ему вместо одной дуэли предстоят две.

– Проклятье! – воскликнул он. – В этом виновато только вино. Нужно же мне было столько его вылакать! Поверите ли, я не могу вспомнить, как меня зовут. Уверяю вас, я позабыл свое имя. У меня в голове все пошло кругом. Если вы меня теперь спросите, где я нахожусь и в Париже ли я, то я вам и на это не отвечу.

И чтобы поскорее выйти из этого затруднения, он попытался придать иное направление беседе. Он наклонился к уху капитана и доверчиво шепнул ему:

– Вам следовало бы отрастить себе бороду. Это придает солидность физиономии.

– Клянусь Богородицей! – заорал в ярости капитан. – Я не терплю насмешек. Какое вам дело, черт побери, до моей физиономии? Бросьте дурачиться, сударь! Шпагу из ножен!

Но туг герцог де Лаван стал между Тюрлюпэном и графом де Кай и де Ругана, чтобы разнять их.

– Успокойтесь, сударь, успокойтесь, – воскликнул он. – Господин де Жослэн отличается холодным юмором. Он шутник и говорит забавнейшие вещи с самым серьезным лицом. Он забыл свое имя? Позвольте мне прийти на помощь его памяти: господин де Жослэн, сьёр де Кеткан, из города Кенпе, представитель бретонского дворянства, впервые находящийся в Париже.

Тюрлюпэн бросил на герцога благодарный взгляд.

– Кенпе, Жослэн, сьёр де Кеткан, – пробормотал он про себя, решив уже не забывать этих слов.

– Господин де Жослэн? – воскликнул капитан совершенно изменившимся тоном. – Я, значит, имею честь говорить с сыном человека, под чьим начальством я семь лет тому назад командовал в Бретани пехотным полком? Простите меня за мою вспыльчивость. Как поживает господин маркиз?

– Сьёр де Кеткан, Жослэн, Кенпе, – бормотал Тюрлюпэн, – Жослэн, Кенпе, сьёр де Кеткан. И вслух он сказал: – Слава богу, он чувствует себя хорошо.

– Я очень рад это слышать, – заявил капитан. – Семь лет мы с ним не видались. А что поделывает мой шурин, шевалье, и что мой друг, президент Лэстуаль, рыжеволосый?

– Они живут очень дружно, – сказал, не задумываясь, Тюрлюпэн, – они видятся почти каждый день.

– Как? – воскликнул граф де Кай и де Ругон. – Они помирились? Не может быть! Вот и верь после этого, что существует смертельная вражда. Шевалье и президент Лэстуаль! И как случайно об этом узнаёшь!

– Они теперь закадычные друзья, – подтвердил Тюрлюпэн. – И ваш шурин крестил ребенка президента.

– Что вы говорите? – изумился капитан. – У рыжеволосого есть ребенок? У него, всю жизнь не выносившего женщин? На ком же он, черт побери, женился?

– На племяннице своего соседа, – простонал Тюрлюпэн. – Ну и жара же здесь! Задохнуться можно.

Граф де Кай и де Ругон в безграничном удивлении всплеснул руками и упал в кресло.

– Что я слышу? – вскричал он. – Он женился на мадемуазель де Вилларсе, на маленькой горбунье? Что ему в голову взбрело? От дочери господина де Жуаньи с ее рентой в двадцать пять тысяч экю он отказался, а маленькая горбунья ему полюбилась. Но он всегда был остолопом, таким и останется до могилы. А что говорит по этому поводу господин де Жуаньи и вообще что он поделывает?

– Он теперь занялся суконной торговлей, – сказал Тюрлюпэн в глухом отчаянии.

Господин де Кай и де Ругон вскочил и в ужасе вытаращил глаза на Тюрлюпэна.

– Суконной торговлей? – прошептал он. – Что вы хотите этим сказать? А его поместья, его фермы, его леса, его дома?

– Их больше нет у него, – отрезал Тюрлюпэн, – он все проиграл.

– Праведное небо! – воскликнул капитан. – Проиграл! Какое несчастье для него и для детей! И как приходится узнать об этом! Его подвели. Кто тот мошенник, который так ограбил старика?

Тюрлюпэн оказался прижатым к стене, потому что ему не приходило на ум ни одно имя, которое он мог бы назвать.

– Их было много, мошенников, – сказал он очень быстро. – Но все же… старику живется неплохо. У него до сих пор превосходная кухня. Когда я у него в последний раз обедал, к столу подали рагу по-охотничьи – вы знаете это блюдо?

И не давая капитану времени задать новый вопрос, он продолжал:

– Рагу по-охотничьи. Для этого требуется: кусок телятины, ломтик ветчины, не очень тонкий, крылышко курицы. Что еще? Яйцо для соуса, уксус, перец, масло, чтобы поджарить порезанное мясо, горчица, уксус, перец…

Граф де Кай и де Ругон попытался остановить этот словесный поток.

– А что поделывает господин де Жуаньи…

– Уксус, горчица, перец, масло, – повторил с ударением Тюрлюпэн. – Масло, чтобы поджарить телятину, затем лук…

– Еще один только вопрос, сударь…

– Конечно, нужен и лук, – продолжал, не смущаясь, Тюрлюпэн. – Не слишком, правда, много луку, только щепотка, пол-унции, накрошить совсем мелко. Рагу по-охотничьи… Неужели вы не знаете этого блюда? У нас в Бретани…

– Стойте! Тише! – закричал в этот миг молодой герцог де Лаван. – Вы слышите… Что там происходит?

С галереи доносился гул голосов и раздавались шаги лакеев, бегавших взад и вперед. В дверях появился дворецкий.

– Ваша светлость! – доложил он. – Только что прибыл представитель рода Вандом.

– Представитель рода Вандом! – воскликнул герцог. – Назвал он свое имя?

– Граф Франсуа де Бопюи, так он назвался.

– Неустрашимый! – воскликнул герцог. – Это Неустрашимый! Он отважился приехать в Париж. Какое безрассудство.

– Сударь, один еще только вопрос, – сказал капитан.

– Неустрашимый! – закричал Тюрлюпэн. – Это Неустрашимый! Ах, я должен на него поглядеть! Будьте здоровы, я побегу вниз. У меня нет времени. О ваших друзьях поговорим о следующий раз.

И он сбежал, оставив графа де Кай и де Ругон в глубоком недоумении по поводу перемен, которые произошли в среде его бретонских друзей.

Глава XVII

Франсуа Неустрашимый, граф де Бопюи, победитель при Лансе и Ракруа, лев Франции – Неустрашимый, обвинявшийся в государственной измене и преступлении против особы Его Величества, принимавший участие во всех мятежах и заговорах последних лет против королевского правительства, тот, чье имя фигурировало под четырьмя статьями Мадридского трактата, которому грозила неминуемая смерть на эшафоте, если бы он попался в руки кардинала, – Неустрашимый стоял, держа в руке шелковую полумаску, на лестнице, в дорожной одежде, в какой только что сошел с коня, и мятежная знать Франции толпилась вокруг него с приветствиями.

Первые вельможи государства, носители громких имен, – оба графа де Брольи, герцоги де Люин, де Невер, де Нуармутье и де Бульон, принц д’Амбижу из рода Амбуаз, принц де Марсильяк из рода Ларошфуко; представители провинций – виконт д’Обтэр из Перонны, шевалье де Фронтенак из Шампани, господин де ла Мадлэн из Мондидье, господин де Бертовиль из Бургундии, барон де Сент-Альдегонд из Перша, – все они, приведенные в этот дом ненавистью к кардиналу, наперерыв приветствовали изгнанника, смертельного врага кардинала, славнейшего воина Франции, Неустрашимого Франсуа.

Хмель восторга охватил их. Они уверились в победоносном исходе своего предприятия, когда увидели в своей среде человека, которого боялся Ришелье как никого другого. Что приговоренный к смерти Неустрашимый дерзнул явиться в Париж, не только было для них предзнаменованием победы, но и свидетельствовало о бессилии режима, против которого они боролись всю жизнь с ненавистью, унаследованной от отцов.

Ликование их по поводу этого дерзновенного поступка выражалось в диких, экстатических возгласах:

– Неустрашимый! Это Неустрашимый! Слава герцогу де Вандому! Он прислал к нам лучшего своего представителя.

– У нас не было вождя! Теперь он есть у нас! Теперь – смело в бой!

– Исход сражения решен, прежде чем оно началось!

– Лев против крысы! Какое зрелище!

Тюрлюпэн стоял поодаль, прислонившись к перилам лестницы. Равнодушными глазами взирал он на суматоху и, только заметив посреди бесновавшихся от радости дворян своего врага, господина де ла Рош-Пишемэра, вскипел от гнева.

«Несчастный! – думал он. – Этого новоприбывшего дворянина, у которого вид отъявленного фанфарона и драчуна, он обнимает и лобызает и вытворяет с ним бог весть что. С ним он дружит, а меня собирается укокошить. Мне кажется, он догадался, что я не умею как следует действовать шпагой, вот он и думает, что справится со мной легко. Но он ошибается. Будь я турок, если не задам ему перцу».

Тюрлюпэн был теперь очень уверен в себе и полон воинственного пыла, потому что его осенила удачная мысль:

«Писец! Вот кто даст мне совет! – говорил он себе. – Он меня заранее снабдил ответами на все вопросы. Он знает, наверное, и всевозможные преимущества при фехтовании. От него я получу указания, как нужно мне действовать, чтобы проучить этого задирающего нос мерзавца. Экий негодяй! Он думает – иметь со мной дело не опасно. Но он ошибается. Я не один, у меня есть советчик».

Тюрлюпэн потер себе руки. Он знал, что может в любой час разыскать писца на берегу реки. И так велико было его доверие к изобретательности писца, что охотнее всего он побежал бы к нему сейчас же за советом. Но ворота были заперты, и Тюрлюпэну не приходило на ум предлога, который бы позволил ему в этот поздний час ночи ненадолго отлучиться из дворца.

Между тем ликующие дворяне, размахивая шляпами, шарфами и шпагами, повели наверх представителя Вандомского дома, в пиршественную залу. И Тюрлюпэн присоединился к ним, замыкая триумфальное шествие.

Пробки полетели в воздух, загорелись восковые свечи, все стали пить за здоровье герцога де Вандома и обоих его сыновей. В углу залы молча и сосредоточенно плясал паванну совершенно охмелевший господин Лекок-Корбэй, под музыку, внятную только ему.

Неустрашимый вполголоса рассказывал собравшимся о госпоже де Вандом:

– У герцогини замечаются большие странности, с тех пор как она живет в изгнании. Она никогда не выходит из дому, даже в церковь. Окружила себя свитой, состоящей из обезьяны, мавра, музыканта, играющего на лютне, шута и пуделя.

– А госпожа де Шаврез? – спросил князь де Марсильяк.

– Она живет в Монсе, в пограничном городке, и горит от нетерпения свидеться со своими старыми друзьями в Париже.

– Монс! Монс! Это название мне как будто знакомо, – сказал барон де Сент-Адельгонд. – Монс – не в этом ли городе делают игральные карты?

На другом конце стола поднялся разгоряченный вином господин де Кай и де Ругон.

– Неустрашимый! – воскликнул он. – Со времени Ланса и Ракруа и со времени штурма Сабр-д’Олонна всем известно, что вы заключили с дьяволом договор. Вы смеетесь? Клянусь Богом, сотворившим нас, он для пуль непроницаем. Покажите же нам чертову грамоту, которую вы прячете в рукаве. Никакой свинец не язвит его, никакая сталь не ранит, мы это видели при Сабр-д’Олонне. Он в союзе с князем тьмы. Но как вы ухитрились, черт побери, пробраться неузнанным в Париж из Фландрии через столько населенных мест и крепостей?

– Их двадцать четыре, – шепнул испуганно Тюрлюпэн своему соседу, господину де Бражелону.

– Двадцать четыре крепости между Фландрией и Парижем? – удивился представитель дворянства Пуату.

– Двадцать четыре князя тьмы, – просветил его Тюрлюпэн. – И я знаю, как их зовут: Люцифер, это их глава, Вельзевул, Сатана, Амрафил…

– По простейшему способу, – рассказывал Неустрашимый. – Днем я спал в гостиницах…

– Белиал, драчливый бес, – продолжал Тюрлюпэн, – Меродахбал, Вахардинур, Асмодель, черт обжорства…

– А ночью подвигался вперед вместе с войсками кардинала.

– Бегемот, скотский дьявол, Асаргадон, дух распутства, Мерозохад, Хизутрос…

– Помилуй Боже, что это за имена! – шептал господин де Бражелон, приведенный в ужас тайнами, которые открывал ему Тюрлюпэн.

– С войсками кардинала? Какая отвага! – воскликнул герцог де Нуармутье. – Но, стало быть, кардинал стягивает свои войска в Париж?

– На этот счет я осведомлен точно, – заметил господин де Роншероль. Кардинал вытребовал в Париж все полки, в командирах которых он уверен. Из Шартра, из Калэ, из Анжу, легкую конницу королевы…

– Тем лучше! Тем лучше! – закричал шевалье де Лансак. – Мы, значит, овладеем провинциями без кровопролития.

– Астарот, дух скупости, Тиферэт, блудливый бес, Сафаил, при посредстве которого грех проник в рай, – шептал Тюрлюпэн.

– Дивлюсь вашей учености, – сказал господин де Бражелон. – У меня на родине, в Пуату, тоже есть один дворянин, сведущий в этих науках. Он напечатал книгу, в которой доказал триединство, основываясь на весьма естественных явлениях.

– Я знаю имена стражей небесного чертога, – хвалился Тюрлюпэн, – а также имена знаменитых римских полководцев. Далее, я знаю средства против сердцебиения, чесотки, кровохарканья, грыжи и водянки. И знаю, кроме того, средство опьянять куропаток, позволяющее брать их голыми руками.

– Это средство мне тоже известно, – ответил господин де Бражелон. Нужно скатать шарики из пшеничной муки в хорошем, старом вине и разбросать их, как горошинки. Это мне рассказывал один старый лесник, умерший в прошлом году.

– А я это знаю от Марии, сестры Моисея, очень ученой еврейки, – сказал Тюрлюпэн.

– Она, может быть, и ученая, но в охоте ничего не понимает, – заявил дворянин. – Поверьте мне, эти шарики не многого стоят. Разбросав их, можно, пожалуй, поймать несколько пьяных воробьев, только не куропатку. Куропатки – хитрый народ, они на такое тесто не зарятся. Я предпочитаю стрелять их дробью.

– И от Фландрской границы до Парижа ни одного приключения? – крикнул через стол принц д’Обижу.

– Иные запасаются освященными экю Агаты, но Неустрашимый стакнулся с чертом, – уверял граф де Кай и де Ругон сидевшего рядом с ним виконта д’Обтэра. – Он отрицает это, он не любит, когда об этом говорят, но я сам видел этот договор, он спрятал его в рукав.

– Одно только было у меня приключение, – стал рассказывать Неустрашимый. – На полпути из Марья в Суассон меня узнали сторожевые отряды губернатора и три часа осаждали в гостинице под вывеской Лисицы. Поплатиться за это пришлось хозяину. Я поджег кровлю дома и воспользовался возникшим замешательством для своего бегства. Обо всем остальном не стоит рассказывать. Под конец, не больше получаса тому назад, шесть негодяев напали на меня на берегу реки, на расстоянии ружейного выстрела от этого дома.

– Только шесть? – воскликнул господин де ла Рош-Пишемэр. – С вами бы и шестнадцать не справились, Неустрашимый.

– Было их шесть, пятеро сбежали. Одного я уложил, пусть господин кардинал выбирает более ловких слуг.

– Господа, – предложил герцог де Лаван, – дождь утих, не пойти ли нам взглянуть на дичь, которую подстрелил на берегу реки Неустрашимый?

– Вы найдете ее, – сказал Неустрашимый, – в том месте, где тропинка отходит от берегового откоса. Я стоял, прислонившись к стволу тополя. Под тополем труп лежит, должно быть, до сих пор.

– Я пойду охотно, – заявил господин де ла Рош-Пишемэр.

– Я тоже! – воскликнули одновременно де Парсильяк и господин де Бертовиль.

– И я, – сказал господин де Бражелон, а затем обратился к Тюрлюпэну:

– А вы, сударь? Не присоединитесь ли вы к нам?

Тюрлюпэн пропустил мимо ушей всю эту беседу.

– Я устал, – сказал он. – Я с самого утра на ногах.

– Мы пройдемся только до берега реки, – заметил господин де Бражелон.

– Ах, в таком случае я готов, – воскликнул, обрадовавшись, Тюрлюпэн, и усталость его сразу исчезла. Это ведь было то место, где он надеялся увидеть своего приятеля писца.

Глава XVIII

Впереди шел господин де ла Рош-Пишемэр, с обнаженной шпагой в руке, в сопровождении конюшего дворца Лаванов, который нес горящий факел. Четыре дворянина и Тюрлюпэн шли на некотором отдалении от них, опасаясь засады. Два лакея, вооруженные мушкетами, замыкали шествие.

Небо было совершенно беззвездно. Ледяной ветер проносился над широкой площадью, поросшей травой. Со стороны реки тянулись белые клубы тумана, голые ветви прибрежных деревьев покрыты были изморозью. И на повороте дороги освеженные окна дворца сразу исчезли, словно ветер внезапно задул все свечи в комнатах и залах.

В то время как они шли по береговому откосу, господин де Бертовиль стал вполголоса рассказывать о злоключении одного дворянина, который в такую же непроницаемую, темную ночь вышел из лагеря. Это было во время последней войны с Испанией.

– Этот славный человек, – рассказывал он, – шел по мосту и оказался окруженным стадом телят, которых гнали в Мирнуа. В темноте он принял их за неприятельский аванпост и сильно испугался. Упав на колени, он поднял руки к небу и возопил: «Сжальтесь, рыцари! Пощадите мою жизнь! Я сдаюсь!»

Шум реки заглушал его слова. Никто его не слушал. Герцог де Лаван остановился и глядел по сторонам.

– Нас только четверо, – сказал он. – Господин де Жослэн! Куда девался, черт побери, господин де Жослэн?

Тюрлюпэн скрылся, воспользовавшись тьмой. Он хотел утаить от своих знатных приятелей, что ему нужно посоветоваться с писцом.

– Только что он шел со мной рядом, – сказал господин де Бертовиль. – У меня башмаки промокли, я мерзну… Он скоро к нам присоединится.

Он стал ругаться по поводу того, что дождь, не прекращавшийся последние дни, сделал тропинку совершенно непроходимой. Вдруг послышался голос, не похожий на голоса господина де ла Рош-Пишемэра и конюшего:

– Стой! Ни с места! Ни шагу дальше!

– Вперед! Они с кем-то сшиблись, – крикнул герцог де Лаван, – скорее на выручку!

Четыре дворянина выхватили шпаги и побежали туда, где виднелся красноватый свет факела; оба лакея последовали за ними.

Из мрака выступили фигуры двух мужчин, пики которых направлены были в грудь господину де ла Рош-Пишемэру. На их лицах выразилось ошеломление, когда они вдруг увидели перед собой такое превосходство сил. Перед ними на траве лежал раненый. Со стороны реки доносился тихий плеск. Там можно было различить темные очертания лодки, которая покачивалась на волнах.

Господин де ла Рош-Пишемэр, небрежным движением руки и не удостаивая взгляда своих противников, отодвинул в сторону их пики. Потом сказал:

– Конюший, освети ему лицо.

Свет факела упал на искаженное болью, бескровное лицо лежавшего на земле человека. Двое мужчин все еще стояли с пиками наперевес, готовые принять бой с неприятелем, несмотря на его численное преобладание. Но никто не обращал на них внимания.

– Это Круазо! Клянусь честью, это Круазо! – воскликнул господин де ла Рош-Пишемэр. – Круазо, которого они называют «вьючной лошадью». Худший из всех злодеев, услугами которых пользуется кардинал.

– В самом деле? Это Круазо? – сказал герцог де Лаван. – Какое возмездие! Ведь это он возвел на эшафот господина де Ту.

– Круазо! – крикнул господин де ла Рош-Пишемэр, злобно рассмеявшись. Как же ты шлепнулся в грязь? На крючок какого мясника напоролся ты впотьмах?

– Бедный Круазо! – сказал принц де Марсильяк. – Ты весь в крови. Кто задал тебе такую баню? Один из двух мужчин опустил пику к земле.

– Господа, – сказал он, – для нас, бедных людей, один только выбор есть в жизни: умри от голода или стань подлецом. Человек, лежащий перед вами, нередко не имел краюхи хлеба для своих детей. Но вас, возвеличенных богатством, – что заставляет вас делаться предателями и мятежниками?

– Друг мой, – сказал принц де Марсильяк, – на это тебе никто не может ответить. Несмотря на научные открытия, много есть в душе человеческой необследованных областей.

– Ах, принц де Марсильяк! – воскликнул второй пиконосец. – Только сейчас узнал я вашу светлость. Вы, стало быть, изволили покинуть Ангулемский замок, где король приказал вам пребывать.

– Беги к господину кардиналу и передай ему эту весть. Она стоит верных десяти пистолей, – сказал герцог де Лаван.

Раненый издал слабый стон и открыл глаза.

– Нет ли священника среди вас? – спросил он.

– Священника мы не привели с собой, – ответил господин де ла Рош-Пишемэр. – Тебе следовало заранее помолиться Варваре, чтобы она не дала тебе умереть без причастия. Теперь поздно, брат. Пришел тебе конец. Попроси святого Петра открыть тебе двери рая.

Раненый поднял голову и окинул господина де ла Рош-Пишемэра полным ненависти взглядом.

– Молитесь же вы все святой Варваре, – крикнул он хрипло. – Время ваше на исходе. Занимается день – вы знаете какой? Это день святого Мартина. Не пройдет и двенадцати часов, как Франция изменит свой лик, изменит его к лучшему.

Он простонал и прижал руку к груди.

– Что хочет он этим сказать? – озабоченно спросил господин де Бертовиль.

Герцог де Лаван запрокинул голову, беспечно расхохотавшись.

– Шарлатаны, сочинители памфлетов, стихоплеты, уличные музыканты, сказал он, – все парижские бездельники и ничтожные людишки назначили друг другу свидание на этот день. Они называют его «большой игрой в волан», никто не знает почему, не знают этого они сами. Честные граждане к этому сборищу непричастны.

В этот миг из мглы выплыл Тюрлюпэн и оттолкнул в сторону одного из лакеев, чтобы поглядеть, что тут происходит. Увидев раненого, заметив множество складок на землистого цвета лице, он узнал в умирающем писца, которого тщетно разыскивал на берегу реки, узнал своего друга, на совет и помощь которого возлагал все свои надежды.

Он наклонился над боровшимся со смертью и не шевелился.

– Берегитесь, господин де Жослэн! – предостерег его герцог де Лаван. Не подходите к нему так близко. Круазо коварен. Испуская дух, он еще может вонзить вам в горло кинжал.

Умирающий попытался подняться, но опять со стоном упал.

– Господин де Жослэн погиб, – воскликнул он из последних сил. Господин де Жослэн лежит на дне реки.

Некоторое время стояла тишина, слышны были только шуршание тростника и плеск воды, бившейся о лодку. Потом герцог воскликнул своим звонким, юношеским голосом:

– Он бредит. Хвала Творцу, господин де Жослэн жив и находится здесь, рядом со мной!

Умирающий не говорил больше ни слова. Оба друга подняли его и понесли вниз, в лодку. Господа дворяне молча отправились в обратный путь.

Наверху, на галерее дворца, где их поджидали лакеи с восковыми свечами, чтобы проводить каждого гостя в отведенную для него комнату, господин де ла Рош-Пишемэр обратился к герцогу де Лавану:

– Как странно, – заметил он, – что Круазо сказал, будто господин де Жослэн погиб. Как пришло ему это в голову?

И он поглядел испытующе и пристально на смертельно бледное лицо Тюрлюпэна.

Глава XIX

Когда Тюрлюпэн поздно утром проснулся, взгляд его искал стенного ковра вдовы Сабо, на котором в блеклых тонах изображена была царица Юдифь. Но увидел он странных зверей, вооруженных людей и нагую женщину, волшебницу Цирцею, сидевшую в просторной зале за прялкой, посреди львов и волков, которые любовно ласкались к ней. На пороге ее дома стоял Эврилох, друг Одиссея, со своими спутниками в медных латах, и на все это струились красновато-золотистые лучи нарисованного солнца.

Но больше всего сбил его с толку парик, который лежал на столе черного дерева, отделанном черепахой, малахитом и ляпис-лазурью. Ночью он кинулся в постель одетый, но положил на стол непривычный для него и неудобный парик. Теперь же, со сна, он не понимал, каким образом парик из его мастерской попал в его спальню, и это необъяснимое, противоречившее всему жизненному укладу явление остановило на себе его первые мысли.

Затем он заметил вдруг шпагу у себя на боку, увидел упавшую на пол шляпу с плюмажем, и ему припомнились происшествия минувшей ночи. А вместе с ними всплыл в его памяти сон, только что угнетавший его и терзавший.

Снилось ему, что он, первородный сын герцогского дома Лаванов, гуляет по улицам города, разодетый пышно и богато, в шляпе с пером и со шпагой, а вдали стоит его несчастный младший брат с мулом и колокольчиком, и он слышит плаксивые возгласы: «Шляпы с перьями! Кто покупает шляпы с перьями?» – и он, Тюрлюпэн, гордо шествует вперед, простой народ подобострастно перед ним расступается, скачущие мимо всадники кланяются ему, красивые дамы машут платочками из вызолоченных карет. Но вдруг он слышит голос – голос маленькой Николь:

«Тюрлюпэн! – кричит она. – Ведь это наш господин Тюрлюпэн, в шляпе с пером и при шпаге! Поторопитесь, бегите, господин Тюрлюпэн, вас уже ждут!»

Исчезли всадники, исчезли вызолоченные кареты, и раболепная толпа, и шляпа с плюмажем, и шпага, Тюрлюпэн стоит в цирюльне, с бритвой в руке, и господин Пижо, красильщик, говорит ему, хмуря брови:

«А, вы поразвлечься не прочь – беседуете, болтаете, прогуливаетесь, а парик-то мой что же? А?»

* * *

Тюрлюпэн встал и подошел к окну. От дневного света тускнели в его памяти видения ночи. Маленькая Николь, цирюльня, бритвы, парик господина Пижо, – как это было все далеко! Он перестал быть Тюрлюпэном. Никто не знает его тайны. Писец, превративший его в господина де Жослэна, не может его больше выдать, у него навеки замкнулись уста.

Только боязнь дуэли, предстоявшей ему с господином де ла Рош-Пишемэром, еще тяготила его душу. Некоторое время он стоял у окна, полный мрачных мыслей, но потом и эта забота покинула его.

– Герцогиня! Моя высокорожденная мать! Ах, как я сразу об этом не подумал! – сказал он, просияв лицом. – Я ведь еще не говорил с нею. Я к ней сейчас пойду, я ей все скажу, и она мне поможет. Она не допустит, чтобы этот негодяй проткнул меня своей шпагой.

Какой-то шорох заставил его встрепенуться. На пороге открытой двери стояла, вся одетая в белое, горничная, посланная прислуживать ему. Она спросила:

– Что прикажете подать к завтраку, ваша милость?

Тюрлюпэн почувствовал голод и охотнее всего поел бы хлеба с мягким сыром, потому что так он завтракал в праздничные дни. Но он знал, к чему обязывает его высокое положение.

– Дайте мне к завтраку молочного супа и к нему бисквитов, – ответил он. – А затем кусок паштета с дичью, да чтобы в нем было трюфелей побольше, да чтобы он не был слишком мал.

Горничная исчезла. Тюрлюпэн опустился в кресло. Он был очень недоволен собой, так как видел, что сделал ошибку, которую поздно было исправить. Он заказал только еду, а не вино, тогда как дворянин, надо думать, уже к завтраку выпивает одну или две бутылки бургундского.

Но вот опять вошла горничная, неся на подносе молочный суп, над которым поднимался пар, и бисквиты, и целый паштет из дичи, и две бутылки вина. Она накрыла на стол и затем стала подле Тюрлюпэна, чтобы прислуживать ему за едой.

Тюрлюпэн взялся сначала за молочный суп.

– Где находится герцогиня? – спросил он. – Мне нужно с ней поговорить.

– Ее светлость еще не вернулись из церкви, – ответила девушка. – Мы ждем ее с минуты на минуту. Прикажете бургундского или кларета?

– Дайте мне знать, когда она вернется, – сказал Тюрлюпэн. – То, что я должен сообщить герцогине, имеет чрезвычайное значение. Налейте белого и красного, сколько хотите.

Она налила в один стакан кларета, а в другой бургундского вина и положила на тарелку кусок паштета. Тюрлюпэн поглядел ей в лицо. Она показалась ему красивее всех девушек, каких он до этого времени видел. И только теперь он заметил, что у нее заплаканные глаза.

Он съел кусок паштета и отпил вина, затем сказал ей:

– Вид у вас такой, словно вы о чем-то скорбите.

Девушка опустила голову.

– Ваша милость, я здесь не для того, чтобы докучать вам своими делами, – сказала она тихо.

– Полно, говорите прямо, – ответил Тюрлюпэн. – Я ем и пью и рад при этом выслушать вас.

– Вы очень добры ко мне, ваша милость, – сказала девушка, – и так как вы разрешаете мне сказать вам правду… Я, видите ли, завтра утром покидаю этот дом и не знаю, не придется ли мне впредь зарабатывать себе хлеб прядением шерсти.

– Почему же, – спросил Тюрлюпэн, набивая себе рот паштетом из дичи, почему покидаете вы этот дом, где наблюдается такое изобилие во всех мыслимых вещах?

– Дворецкий вбил себе в голову выдать меня за одного из здешних лакеев. А у меня много причин чувствовать отвращение к человеку, которого он мне прочит в мужья. Вид у него такой, что я и описать не могу. Лицо плоское, глаза свиные, ноги как колоды, и к тому же он стар, и драчлив, и скуп. На любовника ничуть не похож. Но в мужья, по мнению дворецкого, годится всякий.

– И этот-то гнусный человек дерзает вас любить? – воскликнул с негодованием Тюрлюпэн. – И нет никаких средств нагнать на него страху?

– Никаких, – сказала девушка печально. – Он все время ко мне пристает. А дворецкий… с тех пор, как это началось, я никак не могу с ним ужиться.

Тюрлюпэн забыл про вино и паштет. Он призадумался. Кому же помочь этой несчастной девушке, как не ему? Для этого ему достаточно замолвить за нее словечко своей матери.

– Не знаю почему, – сказал он, – но я почувствовал к вам дружбу. Коротко говоря, я желаю сделать для вас все, что могу. Этакий бессовестный негодяй этот дворецкий! Я скажу ее светлости герцогине об его дурном поведении. Не беспокойтесь, мы ему покажем, кто мы такие. Герцогиня меня послушается, будьте уверены. Ах, я мог бы вам рассказать такие вещи, что вы бы уши развесили.

– Если вам, в самом деле, угодно будет похлопотать за меня у герцогини, ваша милость, – сказала обрадованная девушка, – вы меня осчастливите больше, чем я стою и чем смею надеяться. Я вам буду очень признательна, ваша милость. Я уже постаралась о том, чтобы вы всем были в доме довольны, и впредь буду вам служить еще с большим усердием.

– Ну ладно, – сказал Тюрлюпэн. – Дайте мне только сначала поговорить с ее светлостью герцогиней. Пусть меня поколотят, если после этого разговора не будет все делаться в этом доме по моему желанию. Назовите мне свое имя. Я должен знать его, чтобы поговорить с герцогиней о вашем деле.

– Жаннетон, – сообщила горничная, – но в доме есть еще другая служанка Жаннетон, и поэтому меня зовут Жерардой. Я из Булони. У отца моего в этом городе есть маленькая столярная мастерская, но он очень стар, и к нему редко заглядывают заказчики. Чтобы не быть ему в тягость, я отправилась в Париж и с шестнадцати лет кормлюсь в этом доме.

– Из Булони? Это меня поражает, – заметил Тюрлюпэн. – У девушек из Булони волосы обычно бывают сухими и совершенно лишенными блеска. Это происходит от морского воздуха, который обесцвечивает и сушит волосы. Ваши же волосы прекрасного каштанового цвета и естественно вьются.

– Это верно, мои волосы вьются естественно, – подтвердила девушка очень оживленно. – Но вы первый заметили это из всех посетителей этого дома, ваша милость. Остальные совсем не обращают на это внимания.

– Вы молоды и хорошо сложены, – продолжал Тюрлюпэн. – Такие качества я ценю. Выпейте-ка вместе со мной вина и отведайте этого паштета из дичи.

– С вашего разрешения и только, чтобы вас не прогневить, – сказала девушка и пригубила рюмку.

Некоторое время оба молчали. Капля красного вина осталась у нее на губах. Тюрлюпэн придвинулся к ней. Он обдумывал, как бы приличным образом, но все же по-дворянски объясниться этой красивой девушке в любви.

– У вас есть баррикада, которую я охотно взял бы штурмом, – сказал он наконец немного неуверенно и показал на ее косынку.

Она покраснела и взглянула на открытую дверь. Потом наклонилась к Тюрлюпэну.

– Ваша милость, – стыдливо прошептала она, – говорят, что любовь знатных господ не приносит нам, бедным девушкам, счастья и благословения. Но вы были так добры ко мне. И если я вам действительно нравлюсь, то… Я сплю в девичьей, и там же меня можно застать после обеда. Это третья дверь в узком коридоре, который ведет с галереи в эту часть здания. Проходя после обеда в свою комнату, постучите ко мне в дверь. Я приду.

– Жерарда, – сказал Тюрлюпэн, радостно-возбужденный. – Я вам очень предан. Вы делаете меня счастливейшим из людей, и я благодарю Бога за то, что он сотворил вас такой красавицей.

– Не называйте меня Жерардою, называйте меня Жаннетон. И затем вот что: вы должны два раза постучать, ваша светлость, чтобы я знала, что это вы, потому что капитан де Кай и де Ругон опять у нас гостит. Этот старик не перестает меня преследовать, чтобы сделать меня предметом своих ласк, похожих, скорее, на обезьяньи, чем на человеческие. Постучите же, осторожности ради, дважды в дверь, ваша милость. Тогда я буду знать…

Она умолкла. В открытых дверях стоял дворецкий. Она взяла поднос с бутылками, тарелками и стаканами и выпорхнула из комнаты.

– Ваша милость, – обратился дворецкий к Тюрлюпэну. – Совещание только что началось. Вас ждут в Большой Мавританской зале. Остались ли вы довольны услугами?

Глава XX

Почтительное молчание воцарилось в Мавританской зале, когда со своего места поднялся господин Пьер де Роншероль. Седовласый дворянин, который тридцать лет тому назад, на последнем собрании генеральных штатов, от имени французской знати дал гордый и строптивый отпор королю, с тех пор не забывавшийся, – этот последний свидетель великого и канувшего в вечность времени, приветствовал собравшихся торжественными словами, каждого из них называя по имени и выражая ему благодарность за приезд.

– Меня прислала знать Нормандии, – сказал он затем, – знать страны, стены которой – морские волны, а кровля – бури. Нашим терпением злоупотребляют. К нам назначили наместника не из нашей среды, не принадлежащего к знати. Покуда дело касалось несправедливости интендантов, ограничения общественных свобод, утраты нами наших должностей и почетных мест, наших ленных и родовых владений, мы безропотно несли свое горе, твердо решившись ждать лучших времен. Теперь, однако, ясно и для всякого очевидно, что совершается посягательство на нашу честь.

Возгласы гнева и негодования поднялись в зале. Тюрлюпэн обратился к своему соседу, принцу де Марсильяку:

– Я не вижу господина де ла Рош-Пишемэра. Куда он девался?

– Он поехал в Лувр, чтобы поглядеть, нет ли каких-нибудь новостей.

– И еще засветло вернется?

– Непременно.

Шум улегся между тем, и господин де Роншероль продолжал свою речь:

– Мы в Нормандии желаем мира, его же желают король и королева, и народ, и вся Франция, но мира не желает господин де Ришелье. Многие годы не перестает он насильственно нарушать законы королевства и ни во что не ставит подтвержденные договорами и грамотами права дворянства. Он желает войны. Ладно же! Он ее получит. Мы с оружием в руках восстанем против тирана, попирающего законы, разоряющего Францию, предавшего благороднейших и вернейших вассалов его величества в руки палача. И как Дева Мария и святой Иосиф…

– Хвала памяти господина д’Эффио! Хвала памяти господина де Монморанси! – воскликнул со своего места принц д’Обижу.

– И как Дева Мария и святой Иосиф, – продолжал, возвысив голос, господин де Роншероль, – вышли искать младенца Иисуса, так идем и мы, начертав на своих знаменах: «Regem nostrum quaerimus!»[28] – «Короля нашего мы ищем, справедливого короля, который бы внял нам, короля без произвола и тирании, короля без Ришелье…» Я кончил. Да благословит Бог наше предприятие и руководит нами в совещаниях наших, дабы мы ничего не постановили, не клонящегося к славе его и к процветанию его государства.

Собрание молча выразило свое почтение маститому предводителю нормандской знати. Но это молчание длилось недолго. Оно сменилось легкой тревогой, возбужденным перешептыванием, когда слово взял представитель Оверни, господин де Шоденье, маркиз де Рошешуар, канцлер ордена Св. Духа. Герцог де Лаван поднялся и неслышными шагами прошел через залу. Около дворян, собравшихся вокруг принца д’Обижу, он остановился, как будто должен был преподать им тайные указания.

– Меня знают здесь в достаточной мере, – заговорил господин де Шоденье, – всем известно, что никогда в жизни не владел мной страх, что во всех своих поступках я руководился только чувством чести. Советы мои постоянно сводились к тому, чтобы испытать все средства примирения и только в случае крайней необходимости взяться за оружие. Не наступил, по-моему, еще день…

– Этот день наступил! Довольно мы ждали, – крикнул принц д’Обижу.

– Не настал еще день… – повторил господин Шоденье.

Но слова его вызвали со всех сторон бурные протесты.

– Не слушайте его! Всякая отсрочка равносильна поражению и гибели!

– Господин кардинал потешается над нашей медлительностью и пользуется ей!

– Неужели дать ему время придумать новые козни?

– Дворянство Оверни, пославшее меня… – заговорил опять господин де Шоденье.

– Довольно! Мы ничего не хотим об этом больше слышать.

– Отсрочки да проволочки. Это политика робких людей!

– Дворянство Оверни, пославшее меня, – перекричал господин де Шоденье шум голосов, – имеет право на ваше внимание. Любовь к войне и опасностям его страсть, честь – его религия. Я требую, чтобы меня выслушали.

– Дайте высказаться представителю Оверни! – раздался громовой голос господина Лекок-Корбэя.

Около Тюрлюпэна вдруг вырос герцог де Лаван. Положив Тюрлюпэну руку на плечо, он шепнул ему:

– Господин де Жослэн, вчера вы почтили меня уверением в своей преданности нашему роду. Речь идет теперь о союзе. Я надеюсь видеть вас как друга на нашей стороне.

– Принц д’Обижу заявляет, что этот день настал, – продолжал представитель Оверни. – В таком случае позвольте спросить, господа: приготовились мы к этому дню? Это правда, мы можем собрать изрядное число дворян и вооруженных крестьян. Но где наши военные обозы, где склады для снабжения наших войск всем необходимым? Разве наместники провинций на нашей стороне? Располагаем ли мы хоть одним укрепленным местом, где можем продержаться больше двух дней? Седан, Либурм, Тюрассон, Лимейль уже не находятся в наших руках…

– Господин де Шоденье забывает, – воскликнул герцог де Лаван, – что у нас есть друзья, которые только ждут нашего слова, чтобы предоставить все свои силы в наше распоряжение.

Глубокая тишина последовала за этими словами. И среди этой тишины встал со своего места бледный от волнения господин де Кай и де Ругон.

– Все знают, с каким я уважением отношусь к особе испанского короля, сказал он, и в голосе его звучало болезненное возбуждение, – и кому известно лучше, чем мне, какие выгоды представила бы такая поддержка для нашего предприятия. Но, суди меня Бог, я говорю прямо: пусть каждый из вас, господа, поступает, как велит ему совесть, – я, по чести, не могу сражаться на стороне врагов отечества.

Тут сразу собрание дворян, объединенных в ненависти к Ришелье, раскололось на две партии: одни стояли справа, столпившись вокруг принца д’Обижу, другие – слева, во главе с графом де Кай и де Ругоном, а между ними, в беспомощности и крайнем смятении, находился Тюрлюпэн. Тщетно искал он герцога де Лавана, он не знал, на какой стороне должен драться, чтобы угодить ему.

Оба стана обменивались гневными и страстными криками:

– Победить – значит сослужить службу отечеству. Поэтому каждое средство, ведущее к цели…

– Да погибнет Австрийский дом! Да сгинет подлый канцлер Оливарес!

– Мы домогаемся справедливого мира между испанской и французской коронами, ради блага христианского мира.

– Я не иду на договоры и союзы с врагами государства!

– Мы должны добиваться справедливости всеми средствами, так как нам отказывают в ней.

– Господин Нуармутье, в ту пору, когда вы еще не совсем потеряли чувства меры…

– Господин фон Мемпельгард! Чтобы показать вам, что я вас так же мало боюсь, как уважаю…

– Вы это называете политикой, а я предательством!

– Кто смеет называть меня предателем?

Внезапно шум утих, и все взгляды устремились на герцога де Нуармутье и графа фон Мемпельгарда, которые стояли друг перед другом с обнаженными шпагами. Тюрлюпэн, испугавшийся их обоих, поспешно отошел к двери.

– Вы посмели назвать меня предателем, – крикнул герцог де Нуармутье, вне себя от гнева. – Клянусь кровью Спасителя, если бы я не знал…

– Предателем, да, и к тому же вероломным! – крикнул граф фон Мемпельгард. – И я готов назвать вам уединенное место, где вы можете скрыть от света свой позор.

В этот миг, когда оба противника, казалось, вот-вот бросятся друг на друга, Тюрлюпэн заметил, что дверь немного приоткрылась. В ней появилось лицо маленькой Жаннетон. Она искала его и, когда увидела, показала знаком, что должна ему что-то сообщить.

Тюрлюпэн проскользнул в дверь. Никто не обратил на это внимания. Бесшумно закрыл он дверь за собой.

– Они там взбесились все, – сказал он девушке. – Сейчас дело дойдет до пощечин, и двое из них зарежут друг друга. Жаль немецкого дворянина. Сегодня ночью он в моем присутствии пел и бранился. И то и другое он умеет делать лучше других.

– Ваша милость, – прошептала Жаннетон, – с моей стороны было очень неосторожно прийти сюда, потому что нам строго запретили наведываться в эту часть дома, пока идет заседание. Но вы мне приказали, ваша милость, когда герцогиня вернется из церкви, доложить вам об этом. Если вы поторопитесь, то встретитесь с ней на лестнице.

* * *

Герцогиня де Лаван медленно поднималась по лестнице. Глаза ее глядели в пустоту. Две камеристки следовали за ней и наблюдали бдительным взглядом за каждым ее движением. Сквозь высокие полуциркульные окна осеннее солнце озаряло белый мрамор перил.

Тюрлюпэн стоял неподвижно на верхней ступени лестницы. Он видел свою мать в ее черном вдовьем одеянии, видел ее лицо и глаза, которые в церкви были устремлены на него.

Слова страстной нежности просились у него на язык, слова, в течение долгих лет дремавшие в нем, в ожидании этой торжественной минуты. Но он совладал с собою. Он молчал. Первое слово принадлежало его матери.

Он снял шляпу. Белая прядь волос падала у него на лоб.

* * *

Герцогиня де Лаван, не поворачивая головы, прошла мимо него, словно его тут и не было.

Глава XXI

Поваренок, с вертелом в руке, побежал вниз по лестнице, остановился, оглянулся и пошел дальше. Где-то захлопнулась дверь, потом опять наступила тишина. Тень двух птиц, гомозившихся за окном в лучах осеннего солнца, скользила по мраморным ступеням.

Тюрлюпэн встрепенулся, точно очнувшись от столбняка. Медленно пришел он в себя. Как долго простоял от тут в кланяющейся позе, со шляпой в руке? Сколько времени прошло с того мгновения, как родная мать прошла мимо него, словно мимо постороннего человека?

Он не испытывал ни боли, ни озадаченности, ни изумления, только чувство безграничной покинутости. Покачал головой и вздохнул.

«Я ее прогневил, – говорил он себе с печальной усмешкой, – она испугалась, увидя меня, она подумала, что я пришел выдать ее тайну. Боялась, как бы всему свету не стало известно, что у нее, высокорожденной герцогини де Лаван, есть сын, примеряющий людям парики. Поэтому она сделала вид, будто не замечает меня».

Он потупился. Лицо у него омрачилось, и упрямая гордость проснулась в душе.

«У нее есть мой портрет, и этого достаточно с нее, меня она видеть не хочет! Ладно же, я уйду и не буду ей больше попадаться на глаза, пусть не беспокоится. Каким я был безумцем, полагая, что за одну ночь можно превратиться из брадобрея в герцога! Да и большое ли это счастье быть знатным господином? Явившись дворянином в этот дом, я ничего не изведал хорошего, кроме страха, опасностей и множества затруднительных положений. Всем этим я по горло сыт, я ухожу. Моя мать не желает меня видеть, я для нее слишком ничтожен. Что же мне тут еще делать? Ничего. Пусть господин де ла Рош-Пишемэр найдет себе другого противника, если хочет драться».

Он вспомнил о горничной, готовой, как и он, покинуть этот дом, и его злоба сменилась приятными мыслями.

«Мы вместе уйдем. Маленькая Жаннетон с ее каштановыми косами. Значит, я все-таки недаром здесь был, я нашел девушку, которая любит меня. Сам Бог нас свел. Оно и лучше, что я не дворянин, потому что для счастливой совместной жизни нужно, чтобы супруги были одинакового сословия. Ну, и удивится же она, когда я ей скажу, что я не господин де Жослэн, а всего лишь парикмахер, но знающий свое ремесло и обученный честным способом присоединять чужие деньги к своим. Ей не понадобится прясть шерсть. Я не буду сидеть сложа руки, буду знать, как раздобыть то, что нужно нам обоим».

И он принялся рисовать себе, как будет протекать его жизнь в городе Булони, ибо к вдове Сабо он возвращаться не хотел.

«У старика есть столярная мастерская, но она ему не приносит никакого дохода. Ну что ж, я из нее сделаю цирюльню. Люди начнут ко мне ходить, когда заметят, что я знаю свое дело и умею подстригать им бороды на греческий и итальянский лад. К тому же когда в доме есть хорошенькая молодая женщина, которая умеет болтать, то это привлекает посетителей. Жаннетон будет сидеть за кассой. Позже я научу ее смешивать волосы, так чтобы получалась нужная окраска, и старик пусть помогает ей при этом, если у него ловкие пальцы. Надо мне будет купить барабан для волос, гребни, ножницы, медный кипятильник для воды, тиски, щипцы, деревяшки из самшита для завивки, станок для плетения волос, утюг, точильный камень, бритвы, все это стоит денег».

Он, призадумавшись, поглядел на шляпу, которую держал в руке.

«Эта лента на шляпе с синими камнями, наверное, стоит больше ста ливров, – подумал он. – И кинжал, и шпага, и кружева, и шелковые банты – все это мне не нужно, я превращу это в деньги. Этого хватит. А затем плащ, это самая ценная вещь, куда я девал его? Черт побери, я повесил его наверху, в зале, на спинке стула. Что, если он уже исчез? Надо мне пойти наверх, поглядеть»…

Он побежал обратно в залу.

В среду вельмож, обсуждавших грядущие судьбы Франции, вошел парикмахерский подмастерье, разыскивающий свой плащ, чтобы заложить его.

* * *

План союза с Испанией разбился о страстное сопротивление незначительного меньшинства собрания. Господин де Кай и де Ругон принимал поздравления друзей. Граф фон Мемпельгард и герцог де Нуармутье мирно стояли рядом: они условились после обеда сойтись на поединок в Венсенской сосновой роще.

Совещание продолжалось. Нужно было взвесить другие средства для низвержения тиранической власти кардинала. Окруженный друзьями, поднялся со своего места господин де Гюнольде.

– Кардинал замышляет новые козни, – начал он свою речь. – Весь город полон слухов, все знают об этом, но никому неизвестны его подлинные намерения. Он усмехается, встречаясь с кем-либо из нас. Не добился ли он от короля разрешения снова наполнить тюрьмы? Не заручился ли поддержкой судов и парламента в целях предания нас смертной казни? Как бы то ни было, он расхаживает с видом победителя. Мы должны его опередить. Мои друзья и я пришли к убеждению, что пора решиться на крайнее средство. Мы должны отделаться от него, так или иначе.

– Прошу покорно простить, – тихо сказал Тюрлюпэн виконту д’Оптэру, потому что этот дворянин сидел на том стуле, на который Тюрлюпэн повесил свой плащ.

Взволнованно и отрывисто стал излагать затем господин де Гюнольде свой план собрания:

– Мои друзья и я сойдемся в гостинице «Трех жаворонков». Оттуда мы можем, оставаясь незамеченными, наблюдать за кардинальским дворцом. Девять часов утра. Каждый знает свою задачу. Двое из нас караулят на углах улиц, для предотвращения неожиданностей. Господин кардинал выезжает. По сигналу мы окружаем его карету. Стой! Ни с места! Двое останавливают лошадей, двое раскрывают дверцы кареты, я сам наношу удар, Лансак и Сент-Эньян прикрывают тыл…

Шум и смех покрыли его слова. Герцог де Невер встал, жестом успокоил собрание и, погладив свою седую бородку, спросил:

– А шотландская гвардия, горячая голова? Про нее вы забыли? Что ж, она будет, по-вашему, спокойно при этом стоять и глазеть? И к тому же с ним ездит в карете маршал де ла Форс…

– Так не годится! Нет, не на улицах Парижа! – воскликнул господин де ла Мадлэн. – Нужно напасть на него в открытом поле.

Тюрлюпэн все это слушал и оторопел от ужаса.

– Да ведь они замышляют убийство, – бормотал он. – Безумцы! Разве можно вести такие речи! А я тут стою и молчу! Этакие дурни, этакие сумасброды! Не миновать им виселицы, если они будут заниматься такими делами, да и мне вместе с ними, и некому будет отслужить мессу за упокой моей души. Убийство, нападение… ах, я не желаю с ними иметь ничего общего, я ухожу.

Слово взял представитель бургундской знати, господин де Бертовиль.

– Говорят, кардинал делает каждую неделю смотр своей шотландской гвардии, – сказал он. – Если бы можно было уговорить одного из офицеров устроить так, чтобы невзначай разрядилось ружье…

– Я ничего не слышал. Боже упаси меня от этого, я ничего не слышал, – бормотал в ужасе Тюрлюпэн.

Плащ свой он раздобыл. Торопливо вышел в дверь. Потом пустился бежать, словно за ним уже гнались судебные стражники. Только очутившись в узком коридоре, который вел с галереи в левый угловой павильон, успокоился он опять.

«Здесь я найду ее, – сказал он себе. – Она должна сейчас же со мной уйти, я дольше тут не останусь, такие слова нельзя произносить. У меня нет охоты попасть на галеры. Третья дверь, и потом дважды постучать, чтобы она знала, что это я. То-то изумится она, когда я ей скажу, кто я такой, и что я еду с ней в Булонь и что мы заживем вместе. Только вот что: она, пожалуй, подумает, что должна будет каждый день угощать меня к завтраку бисквитами и паштетами. Нет, я не из тех людей, которым вкусная еда дороже всего на свете. Когда я утром нахожу в миске посреди реп кусок телятины, то и этим доволен. И одной кружки вина в день хватит на нас обоих».

Он встрепенулся от какого-то шороха. В полумраке узкого коридора медленной поступью приближалась к нему герцогиня де Лаван.

* * *

Он увидел ее, узнал ее, и вдруг его осенило: его мать… она одна… никто не стоит между ними… он может проститься с ней. Он уходит, покидает дом, где стояла его колыбель… Один только раз, единственный раз в жизни должен он поговорить со своей матерью.

Он подбежал к ней. Герцогиня де Лаван остановилась и прислушалась.

– Это я, – пролепетал он, и не владел словами, которые срывались у него с губ. – Это я, герцогиня! Благословите своего сына.

Она подняла руку. Ее пальцы скользнули по его правой щеке, и по его левой щеке, и по его лбу.

* * *

Где-то открылась дверь. Послышались шаги. Тюрлюпэн вырвался, повернулся и стремглав убежал.

В нем были буря, смятение, хаос. Его мать благословила его. Его мать погладила его по щекам. Забыта была бедная Жаннетон, забыто скромное счастье, которое он хотел создать для нее и себя. Судьба призвала его в этот дом, здесь было его место, здесь должен был он оставаться.

Мать благословила его. Пусть это был бы его последний день, он больше не боялся смерти. Он выпрямился. Весь преображенный, пошел он обратно. Шпага звенела у него на боку.

Жалкий парикмахер боязливо и робко улизнул из залы. Первородный сын герцога де Лавана вернулся в нее, готовый занять подобающее ему место среди французской знати.

Глава XXII

Взоры собравшихся обращены были на Неустрашимого. Великий мастер ратного искусства набрасывал в смелых чертах картину предстоящей войны, которая должна была положить конец кровавому господству кардинала и восстановить былую мощь и блеск дворянства.

– В Лотарингии и во Фландрии мы возьмем на жалованье войска. Для этой цели мы уже сейчас располагаем ста шестьюдесятью тысячами ливров, частью в серебре, частью в двойных пистолях. Этого достаточно, чтобы поднять на ноги четыре тысячи человек. Для содержания этой армии нужно собрать триста тысяч ливров. Ведение войны стоит денег. Кто хочет видеть, как я танцую, должен заплатить за скрипки.

Он ударил рукой по эфесу шпаги и рассмеялся. Виконт д’Антрак изъявил готовность, от имени Тюреннского вице-графства, поручиться за эту сумму.

– Мы переходим границу, – продолжал Неустрашимый, – и с этого мгновения становимся королевской армией. Форсированным маршем приближаемся мы к столице. В Карбейле собирается между тем знать Иль-де-Франса и занимает мост Вильнев-Сен-Жоржа. Ибо это место я предполагаю сделать средоточием своего расположения.

– Мы готовы беспрекословно подчиняться вам, – заявил представитель Иль-де-Франса.

– Здесь буду я ждать неприятельской армии. Местность эта с ее обрывами, холмами и потоками представляет для меня огромные преимущества и дает мне возможность разметать авангард неприятельских колонн еще прежде, чем они успеют развернуться. Владея переправой через реку, я могу напасть на врага с тыла и обстреливать его с обоих флангов. Господин маршал де ла Мэйре, командующий войсками господина кардинала, будучи опытным полководцем, прекратит бой, едва лишь ознакомится с положением, и начнет отступать. Я его преследую. Париж открывает ему ворота, а я отрезаю подвоз провианта в столицу как сухопутный, так и речной.

– Тем временем, – перебил его герцог де Невер, – из Орлеана движется на выручку господин маршал де Гиш.

– Правильно, – сказал Неустрашимый, – а из Труа приближаются войска господина Окенкура. Дело наше проиграно, если мы не успеем овладеть городом и захватить кардинала, прежде чем перед стенами Парижа появятся вспомогательные войска. У нас нет тяжелых орудий, а город сильно укреплен. Но в его стенах живут двести пятьдесят тысяч человек, и если они два дня кряду просидят без хлеба, то заставят кардинала открыть нам двери. Человеку нужно, чтобы выжить, полтора фунта хлеба в день, это составляет…

– Ого! – воскликнул шевалье де Лансак. – Мои слуги получают в день по четыре фунта хлеба, и то не считая того, что они съедают к супу.

– Слепые в нашей богадельне получают в год по пяти сетье пшеницы и при этом всегда жалуются на недоедание, – сообщил виконт д’Оптэр.

– Два фунта хлеба, и столько же мяса, и кружка вина – вот ежедневная порция конного солдата, – объявил капитан де Кай и де Ругон.

– Я считаю полтора фунта на человека, – продолжал Неустрашимый, – это составляет в день две тысячи сетье для всего города, если принять, что из одного сетье пшеницы можно выпечь двести фунтов хлеба. Хлебные склады в гавани, снабжающие город пшеницей, вмещают сто двенадцать тысяч сетье. Остального запаса зерна и муки, разбросанного по пекарням, амбарам и мельницам, едва хватит на два дня. Необходимо поэтому разрушить огнем обе большие мельницы и хлебные склады в гавани, едва лишь наши войска появятся перед городскими стенами. Кто готов пожертвовать жизнью ради этого предприятия, от удачного исхода которого зависит успех кампании?

– Я! – крикнул Тюрлюпэн.

В зале воцарилось молчание. Дворяне испытующе смотрели в лицо человеку, взявшему на себя опасное поручение.

Герцог де Лаван подошел к Тюрлюпэну.

– Господин де Жослэн, – сказал он ему почтительно, – я знаю, какое страстное участие вы принимаете в нашем деле, и благодарю вас за это доказательство неустрашимости. Но вы в этом городе чужой, вы не знаете гавани и всех ее уголков. А для успеха предприятия очень важно…

Тюрлюпэн не дал ему договорить. Вдохновленный величием своего решения, он готов был скорее выдать свою тайну, чем лишиться славы такого подвига.

– Я знаю город и его улицы, – сказал он, – я знаю гавань и ее уголки так же хорошо, как вы, как всякий другой. Я вас обманул. Еще не настал час, который позволит мне назвать вам подлинное мое имя и происхождение. Нет, я не тот, за кого выдавал себя…

– Я это знал, – крикнул, появившись на пороге, господин де ла Рош-Пишемэр.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, в правой руке держа обнаженную шпагу, левой прижимая ко лбу платок. Он шатался и, казалось, вот-вот грохнется наземь. Господин де Бертовиль, стоявший ближе других, подбежал поддержать его.

– Он в крови! – крикнул герцог де Лаван. – Господин де ла Рош-Пишемэр! Откуда вы? С какими вы вестями?

– С грустными для вас и для всех, – сказал дворянин. Он опустил платок, открыв рану, шедшую у него по лбу от виска.

– Я торопился сюда, чтобы вас предостеречь, но опоздал. Простимся друг с другом. Через час никто из нас не останется в живых.

Гул возбужденных голосов. Лязг шпаг, грохот опрокидываемых стульев. Господин Лекок-Корбэй звал конюшего, требовал свою лошадь.

– Спокойствие! – приказал господин Пьер де Роншероль. – Больше хладнокровия! Господин де ла Рош-Пишемэр! Говорите, что случилось?

Господин де ла Рош-Пишемэр выпрямился, поднял шпагу и показал в сторону города.

– Слышите? – крикнул он. – Они идут. Господин кардинал нашел себе союзника. Приближается парижский народ и требует наших голов.

Тишина. Герцог де Лаван подошел к окну и распахнул его. Порыв холодного ветра пронесся по комнате. Издали послышался неясный гул – шум революционной бури.

Глава XXIII

Двадцать семь дворян со шпагами в руках стояли перед бушующей толпой на балконе дворца Лаванов. Они знали, что настал их смертный час. Для них не было спасения. Постоять за честь дворянства – такова была их единственная мысль. Только одного хотели они – отбиваться от натиска толпы до последней капли крови.

Вокруг всего дома клокотала гибель. До самой реки теснилась, плечом к плечу, страшная армия восстания, повинуясь единой воле, ощетинившись лесом копий, пик, весел, топоров, бердышей. И со всех сторон приближались новые отряды, толпа присоединялась к толпе, ненависть к ненависти.

По правую сторону площади расположился, оттесненный вплотную к ограде монастырского сада, небольшой взвод шотландской гвардии кардинала. Его командир сошел с коня. Он получил приказ не вмешиваться в побоище, покуда толпа не обратится против августинского монастыря. И глядя на него, стоявшего в пурпурно-красном плаще, со скрещенными на груди руками, рядом с конем, можно было подумать, что в его лице сам герцог де Ришелье взирает на казнь, совершающуюся над его недругами.

Наверху, на балконе, дворяне ждали начала штурма.

– Так много врагов! – сказал граф фон Мемпельгард господину Пьеру де Роншеролю. – И ни одного среди них, с кем можно было бы сразиться на шпагах или пистолетах.

Седовласый вождь нормандского дворянства презрительным взглядом скользил по толпе.

– Какие времена! – сказал он. – Мыши дерзают грызть железо. Мы им покажем, как умеют умирать дворяне. Пусть посмотрят и не забудут этого урока.

– Отчего они колеблются? Отчего не нападают? – воскликнул герцог де Лаван.

– Друг мой, – сказал ему принц де Марсильяк, – начинать сражение – это тоже надо уметь.

Шевалье де Фронтенак снял со своей груди белый Мальтийский крест и поцеловал его.

– Такова воля Бога, – сказал он торжественно. – Бросимся в Его объятия, воззовем к Его святому Имени. Он один может открыть нам райские врата.

* * *

Тюрлюпэн стоял, прислонившись к каменной балюстраде, с кинжалом в руке, и душа его полна была торжеством и гордостью оттого, что ему дано было умереть, как дворянину, среди дворян, после жизни, недостойной его, исполненной позора, нищеты и унижений. Он видел, что дому его предков, дому, в котором он родился, грозит ярость толпы. И он решился защищать этот дом.

Вдруг он почувствовал чью-то руку на своем плече. Рядом с ним стоял господин де ла Рош-Пишемэр.

– Сударь, – сказал дворянин, глаза которого горели лихорадочным блеском, – сегодня утром на берегу реки найден был труп мужчины, и у него на пальце – перстень с гербом господина де Жослэна. Вы под именем убитого вошли в этот дом. Я вижу вас в наших рядах. Кто вы, сударь? Назовите мне свое имя.

Тюрлюпэн был в большом затруднении. Он не мог выдать тайну своего рождения, должен был блюсти ее ради своей матери, а этот господин де ла Рош-Пишемэр считал его недворянином.

– Вы правы, сударь, – сказал он наконец. – Я не тот, за кого вы меня принимали. Но мое настоящее имя и происхождение я вам не вправе открыть, даже в этот час. Одно только знайте: во мне струится кровь знатнейшего французского рода…

Он умолк. Изумление и ужас выразились в чертах его лица. Он увидел в толпе человека, который знал его как Тюрлюпэна, который видел его в цирюльне вдовы Сабо. На расстоянии каких-нибудь двадцати шагов от него стоял господин Гаспар.

Нельзя было сомневаться, это был он, и он узнал Тюрлюпэна, и уже открыл рот, чтобы крикнуть: «Тюрлюпэн! Ведь это Тюрлюпэн, парикмахер с улицы Двенадцати Апостолов! Как попал брадобрей в среду дворян?»

Этого нельзя было допустить. Этому свидетелю былой его жизни нужно было зажать рот. И охваченный неистовым страхом, что его выдаст господин Гаспар, Тюрлюпэн совершил великий подвиг, единственный за этот день.

Он перепрыгнул через перила балкона. С кинжалом в руке кинулся он на живую стену толпы. Проломил ее, пробился сквозь двойную цепь лодочников, охранявших своего вождя, ничто не могло его удержать – удары сыпались на него, толчки отшвыривали его, кровь струилась у него по вискам, по плечам, по груди, острая колющая боль пронзила его, и потом он оказался прямо перед господином де Сен-Шероном, который в этот миг хотел дать сигнал к наступлению.

Оба стояли друг против друга, лицом к лицу, и узнали один другого. И все же не узнавали друг друга. Виконт де Сен-Шерон видел перед собой парикмахера Тюрлюпэна, каждую неделю брившего ему бороду, и не подозревал, что в его лице знать Франции стояла перед ним, из тысячи ран кровоточащая, на смерть пораженная кардиналом Ришелье, – французская знать, собиравшаяся нанести свой последний страшный удар новому времени. А Тюрлюпэн… Он видел перед собой приказчика из суконной лавки, что на улице Двенадцати Апостолов, господина Гаспара, который каждую неделю с учтивым поклоном появлялся в цирюльне вдовы Сабо.

* * *

Со смертью виконта де Сен-Шерона восстание окончилось, еще не начавшись.

Вначале раздавались только крики и стоны, толкотня и давка происходили вокруг трупа. Но потом отчаяние овладело толпой. Армия восстания превратилась теперь, утратив своего вождя, в скопище грузчиков, привратников, возчиков и выгнанных лакеев. Они увидели себя стоящими с оружием в руках против людей, которые на протяжении веков были их господами, и ужаснулись своей дерзости. Внезапно, только теперь, начал каждый дрожать за свою жизнь, каждый искал спасения.

Мушкетная стрельба из окон первого этажа, где стоял капитан де Кай и де Ругон во главе вооруженных конюхов и кучеров дома герцогов де Лаван, превратила их отступление в беспорядочное бегство. Спустя четверть часа широкая площадь была безлюдна. Только шапки, шляпы, плащи и брошенное оружие валялись на траве.

* * *

Так закончилась «большая игра в волан» господина де Сен-Шерона. Последнее слово в этот день произнес Неустрашимый.

Показывая на шотландскую гвардию, все еще стоявшую перед монастырской оградой, он сказал господину де Роншеролю:

– Праздник отменен. Не отправить ли нам домой музыкантов?

Он подошел к командиру взвода, снял шляпу, поклонился и сказал:

– Сударь, я боюсь, будет дождь. Отправьте же домой своих людей, они простудятся.

* * *

Тюрлюпэна положили на ступени лестницы. Его кровь обагрила белый мрамор, его жизнь угасала. У него было одно еще только желание: он хотел увидеть свою мать.

– Герцогиню! – пролепетал он.

Герцог де Лаван побежал за ней. Когда она пришла, Тюрлюпэн был мертв.

– Герцогиня, – сказал своей матери молодой герцог де Лаван, – этот дворянин, так отважно сражавшийся, пожелал вас видеть. Он умер. Вы знали его, герцогиня?

Герцогиня де Лаван, в шестнадцатилетнем возрасте совершенно потерявшая зрение, наклонилась над Тюрлюпэном и провела рукой по его лбу и щекам.

Потом она покачала головой. Ее мертвые глаза смотрели вдаль.

– Я не знаю его, – сказала она. – Нет, не знаю. Но да простит меня Создатель, у этого дворянина довольно грубое лицо.

Глава XXIV

Тринадцатого ноября, через два дня после этого происшествия, вдова Сабо сидела в бакалейной лавке господина Кокро. Маленькая Николь стояла рядом с ней, печальная, потому что ей пришлось оставить свою кошечку в цирюльне. Господин Кокро не терпел в своей лавке животных.

Госпожа Сабо наполняла маленькие кульки перцем, имбирем, шафраном и мускатными орехами. Господин Кокро пересчитывал дневную выручку и ел в то же время сушеные сливы.

Вдова вздохнула и уронила руки на колени. Бакалейщик поднял на нее глаза и нахмурил брови.

– Вы все еще думаете о нем, – сказал он с досадой. – Этого плут, право же, не стоит. Удрал – и даже не сказал куда.

– Я очень несчастна, – сказала вдова, – но в моем несчастии мне служит утешением то, что я пользуюсь вашей симпатией, господин Кокро. Если бы я знала, по крайней мере, почему он ушел.

– Существуют трактиры и существуют распутные женщины, – сказал господин Кокро. – Этим, думается мне, все объясняется.

Вдова покачала головою.

– Он не был пьяницей, – сказала она. – Кружка вина в день, этого было ему много, больше он не выпивал никогда. Еще вчера я готова была бы поклясться, что он сбежал с госпожой Лесколопье. Но нет, она лежит больная в постели, у нее в горле нарыв. Она его совсем не знает.

Она ушла в свои мысли, вперив глаза в шафран, имбирь и мускатные орехи.

– Уходя, он сказал мне очень странную вещь, – заговорила она опять. Я не перестаю об этом думать. Он сказал, что Бог позвал его. Я ему не поверила. Как вы полагаете, может ли это быть правдой?

Господин Кокро встал, чтобы подбросить полено в печь.

– Отчего же вы этому не верите? – сказал он. – Может быть, Бог, по примеру знатных господ, решил разок подшутить над дуралеем.

1924

Примечания

1

Спортсменку (англ.).

2

«Прекрасно» и «не беда» (англ.).

3

Почтамт (итал.).

4

Вот и все (фр.).

5

Дело прежде всего (фр.).

6

Наконец-то одни (фр.).

7

На портрете (фр.).

8

Не больно (лат.).

9

Непорочный в жизни, чистый от преступления (лат.).

10

Га` пакс (от греч. «только раз названное») – слово, встретившееся в контексте только один раз.

11

Помещение (фр.).

12

Честная игра (англ.).

13

Государственные архивы (фр.). Здесь и далее примеч. Р. В. Грищенкова и В. Я. Карнаухова.

14

Господин Париж (фр.).

15

Господь да услышит (лат.).

16

Пусть уши твои напрягутся (внимают) (лат.).

17

«О возрождении славы» (лат.), католический гимн.

18

Вот человек (лат.).

19

Магнификат (лат.) – первое слово знаменитого католического гимна «Magnificat anima mea Dominum», обыкновенно исполняемого хором и солистами в сопровождении симфонического оркестра.

20

Плацебо (лат.) – «Я буду угоден» (первое песнопение заупокойной вечерни).

21

«Отче наш» (лат.).

22

«На нас указуешь» (лат.).

23

«В раю» (лат.).

24

«Тебе, Господи» (лат.) – гимн, восходящий корнями к католическому песнопению, исполнявшемуся во время благодарственного молебна.

25

«Небо, а не душу свою меняют те, которые переправляются через море» (лат.). Цитата приписывается Марку Фабию Квинтилиану.

26

Анхиз (от греч. auche) – вознесенный, приближенный к престолу вельможа.

27

Желающего ведет, упорствующего увлекает (лат.).

28

«Государя нашего усердно (тщательно) ищем» (лат.).

Content

Лео Перуц
Прыжок в неизвестное
Парикмахер Тюрлюпэн

Прыжок в неизвестное

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Парикмахер Тюрлюпэн

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Примечания