Кейт Клейборн

Любовь с чистого листа

Kate Clayborn

Love Lettering

Copyright © 2020 by Kate Clayborn

Cover design by Kensington Publishing Corp.

Cover design by Kristine Mills

Cover photographs © Shutterstock

© Четверикова Ю., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

«Любовь с чистого листа» — это калейдоскоп удивительных открытий. Подобно искрящемуся на солнце бисеру, из которого складываются волшебные узоры, Кейт Клейборн подсвечивает самые главные темы нашей жизни, и ты вдруг понимаешь, что никогда не смотрел на любовь и дружбу под таким углом. Эта добрая история дарит надежду, которой хочется поделиться со всем миром.

Марина Петрова, редактор

«Эта книга разбудит вас посреди ночи, потому что вы успеете соскучиться по ее совершенно несовершенным героям».

Сонали Дев

«Персонажи Кейт Клейборн настолько реальны, что я забыла, что читаю художественную литературу».

Жасмин Гиллори

* * *

Посвящается маме, научившей меня всему о жизни в искусстве

Глава 1

Воскресенье, я работаю в гротеске.

Жирный шрифт для заголовков — так пожелал клиент, — макушки сплющены, как крыши и столешницы, каждая буква тянется, старается и требует, чтобы ее увидели.

Все буквы прописные, но не потому, что ей нравится кричать — по крайней мере, мне так кажется, хотя однажды я увидела, как ее муж дал их малышу глотнуть немного кофе, и от ее взгляда у него, наверное, весь подбородок облысел за сутки. Нет, я думаю, что ей просто не нравится, когда что-то выходит за дозволенные рамки. Все ровное, однообразное, без отвлекающих факторов, чтобы глазу было не за что зацепиться.

Черные и серые чернила — с этим она еще будет мириться, но не более. Это не шутка. Однажды я увеличила трекинг и добавила чуть-чуть металлика — тонкие золотистые линии к вертикальным элементам каждой буквы. Строгая нота ар-деко, с которой, я была уверена, она смирится, но открыв планер (черный, в точку, формат А4, никакой вычурности), она захлопнула его, не прошло и десяти секунд, и двумя пальцами отодвинула от себя. Рукав ее черного кашемирового свитера точно был частью этого заявления.

— Мэг, я плачу тебе не за декор, — сказала она. Будто декор — это удел хламосборщиков и наемных убийц.

Это женщина в стиле гротеск.

А я? Все эти бренды вроде транспортных компаний — большие, массивные, строгие буквы — не в моем стиле. Не в моем привычном… как там написали в прошлогоднем «Нью-Йорк таймс»? Причудливый? Жизнелюбивый? Озорной? Вот, точно: не в моем привычном причудливом, жизнелюбивом и озорном стиле. Но еще в «Нью-Йорк таймс» написали, что с буквами я могу сделать что угодно. Этим я и занимаюсь в воскресенье.

Вздыхаю и смотрю на лист передо мной, где набросала своим карандашом Staedtler буквы:

М-А-Й

для наступающего месяца. Достаточно крупно, «А» даже пересекает центральную линию. Слово очень… очень короткое, у него мало возможностей, в отличие от моих клиентов, которым хочется красивый весенний узор перед разворотом на месяц: крупные мазки, изящные завитки на концах букв, провозглашающих радость нового месяца. Я сделала уже четыре «Цвети на своей клумбе», три «Май цветет!», а также индивидуальный запрос на «Страстный месяц май» от сексолога, у которой офис в элитном квартале Бруклина и которая сказала мне поразмышлять, не намекает ли моя коллекция карандашей на что-нибудь конкретное.

— Конкретнее моей работы? — спросила я, на что в ответ получила очень осудительно вздернутую и очень ухоженную бровь. Бровь сексолога, которая будто говорит: «Я знаю, какая пустошь у тебя в половой жизни». Планер у нее в розовой кожаной обложке с золотистой кнопочкой. Надеюсь, она понимает всю иронию.

Я беру свой любимый линер из линейки Micron, тонкий и острый — ни на какие перспективы в половой жизни, я надеюсь, не намекающий — и безразлично тычу им в обшарпанную деревянную столешницу. Сегодня это мое рабочее место. В магазине тихо, осталось полчаса до закрытия.

Местные по выходным нечасто заходят, потому что здесь собирается толпа приезжих с того берега реки и туристов, прочитавших о «ламповом канцелярском магазинчике» в Бруклине, которую Сесилии удалось превратить в обязательную для посещения достопримечательность, по крайней мере для тех, кто не прочь закупиться. Но и такие покупатели давно разъехались, набрав полные пакеты милых открыток, коробочек с дизайнерской бумагой, профессиональных ручек, маркеров и карандашей, кожаных блокнотов и, возможно даже, купив парочку довольно дорогих дизайнерских подарков, которые Сесилия выставляет перед входом… В былые времена, когда я работала здесь чаще, мне нравились эти моменты тишины, когда в магазинчике нет никого, кроме меня, моего ни на что не намекающего линера и листа бумаги. И вся моя работа в этот миг — творить. Играть буквами, экспериментировать с их формой, раскрывать их возможности.

Сегодня это затишье меня не радует. Наоборот, мне хочется, чтобы вернулась эта воскресная суета, потому что она мне нравится: шум, люди, лицом к лицу с новыми лицами. Сначала я думала, что чувствую себя так с непривычки, оттого что долго не прикасалась к телефону — вынужденный отдых от всех этих красных кружков с уведомлениями, которыми кишат иконки моих соцсетей. Это лайки и комментарии к видео, которые я когда-то выкладывала ради удовольствия, а теперь почти всегда для спонсоров. Видео, где я демонстрирую брашпены, которыми вообще-то почти не пользуюсь, или плавным движением руки делаю изящный росчерк, где пролистываю толстый планер с уголками, отделанными фольгой, который я не смогу продать и в итоге просто подарю.

И все-таки я поняла, что это не только из-за смартфона. Все дело в отдыхе от списка основных задач, который я прикрепила над рабочим столом в своей комнатушке. Причудливо оформленный, но насыщенный ожиданиями дедлайн с треском приближается, а я в его сторону и шагу не сделала. Я расслабилась вдали от дома, где когда-то царила теплая и радостная атмосфера, а теперь Сибби меня как ножом режет своей сдержанной вежливостью, и я не нахожу места от грусти и обиды.

Поэтому в пустоте магазина мне тяжело и одиноко. Она напоминает об ужасе, который я теперь испытываю в подобные моменты тишины. В голове пустота и никакого вдохновения. Сейчас передо мной лишь слово М-А-Й, это должно быть просто. Должно быть легче легкого, это просто заказ, нет никакого риска, повода неделями прокрастинировать над этим заданием. Ничто здесь не требует моих идей, воображения, уникальности.

Гротеск. Жирный. Прописные буквы. Никакого озорства.

Но ведь я чувствую что-то, смотря на это слово. Что-то знакомое, что-то, от чего я все эти дни пыталась убежать.

Я чувствую, что делают эти буквы. Говорят правду, которую я не хочу признавать.

МОЖЕТ быть, у тебя ступор, говорят они. Я моргаю, чтобы прогнать это видение. Я пытаюсь ненадолго расфокусировать зрение, мысленно добавить надписи декор, представить, что мне не надо сдерживать данные клиенту обещания. Что бы я сделала с шириной нижних элементов? Поиграла бы с отрицательным интервалом или…

МОЖЕТ быть, ты одинока, перебивают буквы, и зрение снова фокусируется.

МОЖЕТ быть, говорят они, ты просто на это неспособна.

Я положила линер и отшатнулась.

И тут зашел он.

♥ ♥ ♥

Дело в том, что буквы открывают мне правду не только обо мне.

Иногда они говорят и о других людях; Рид Сазерленд оказался как раз таким человеком.

Помню его, будто вижу каждый день, хотя с нашей первой и единственной встречи прошло уже больше года, к тому же в тот раз я провела не больше часа в его молчаливой, неприветливой компании. Он тогда опоздал. Невеста ждала его в магазине, чтобы одобрить мой проект шрифтового оформления их свадьбы. Даты, приглашения, карточки гостей, программа мероприятия — я занималась всем, что содержало буквы и, честно говоря, к тому моменту отчаянно хотела побыстрей закончить, чтобы наконец отдохнуть. До переезда в Бруклин я несколько лет жила фрилансом, но с тех пор как начала работать только с Сесилией и брать заказы на оформление свадеб и помолвок, которые поступают через магазин, молва обо мне разошлась с такой скоростью, что я не знала, радоваться или пугаться. Ко мне поступало столько заказов, что от части из них пришлось отказаться. Но это лишь усилило ажиотаж. Днями напролет голова моя была забита требованиями клиента и дедлайнами, а ночью руки ныли от усталости и напряжения. Я часто сидела на диване, держа в правой руке мешочек теплого сухого риса, чтобы унять боль, и выдыхала стресс от встреч с парочками и их семьями. От предсвадебной суеты они все были как на иголках, а я с улыбкой успокаивала их, набрасывая на бумаге красивые романтические надписи, от которых они умилялись. В те времена я думала навсегда уйти из свадебного бизнеса.

Невеста — Эйвери, светловолосая и тонкая, почти всегда одета в персиковый или кремовый, или пастельно-голубой, или в любой другой оттенок, который я неминуемо заляпала бы чернилами, кофе или кетчупом — оказалась очень приятной девушкой, вежливой и сосредоточенной, прекрасно знающей себя и свои желания, однако совершенно не противящейся предложениям Сесилии касаемо бумаги и моим, касаемо леттеринга. На нескольких первых встречах я спрашивала про ее жениха: надо ли и ему тоже отправить сканы по электронной почте, или, может, найдем время на выходных, чтобы он смог присоединиться к обсуждению. В ответ она лишь взмахивала левой кистью с тонкими пальцами, на одном из которых было миниатюрное серебряное кольцо, почти неотличимое от колец еще по крайней мере трех невест, с которыми я работала той весной, и мягко произносила: «Риду понравится то, что нравится мне».

И все же я настояла, чтобы он пришел на нашу последнюю встречу.

А потом пожалела. Что увидела его. Увидела их вместе.

Теперь еще больше жалею.

Та встреча состоялась в воскресенье, так что вдвойне странно увидеть его снова в этот же день недели. В моей жизни много всего произошло, хотя сейчас я в том же магазине, за тем же прилавком, одета в то, что вроде бы соответствует моему обычному стилю — вязаное платье, не очень облегающее, с принтом — сегодня это лисьи мордашки. Поверх него немного мятый кардиган, который я всего час назад достала из сумки. Темно-синие колготки и винно-красные ботинки на низком каблуке. Сибби сказала бы, что в них мои ноги кажутся больше, но глядя на них, я улыбаюсь как минимум раз в день, несмотря на отсутствие шуток Сибби.

В прошлом году он одевался в стиле, который все называют «бизнес-кэжуал», а я — «выходные в одном месте чешутся»: брюки чинос наглажены до того, что кажутся накрахмаленными, белая рубашка с отложным воротом выглядывает из-под дорогого темно-синего джемпера. Лицо сбивает с толку, его надо разгадывать: одна половина тебя пытается вспомнить, не видела ли его по ТВ, а другая понять не может, кому вздумалось посадить эту голову к телу в форме школьной команды умников и умниц.

Теперь он стал другим. Ну ладно, лицо то же: квадратная челюсть; гладко выбритые щеки и подбородок; высокие и острые выточенные скулы, тень от которых спускается к самому подбородку; пухлые губы; слегка опущенные уголки рта; выразительный, как и все черты его лица, нос; сияющие голубые глаза; густые брови, чуть светлее его золотисто-рыжеватых волос. Правда, книзу от шеи никакого бизнес-кэжуала: оливковая футболка, поверх нее темно-синяя куртка с чуть выцветшей у молнии тканью. Темные джинсы, руки в потертых карманах… и кажется, эти потертости не дань моде. Серые, заношенные кроссовки.

МОЖЕТ быть, размышляю я, его жизнь тоже стала другой?

И тут он говорит:

— Добрый вечер, — иными словами, у него все еще чешется в одном месте. Кто вообще так приветствует? Мой дедушка, вот кто. Когда звонишь ему по городскому телефону.

Такое ощущение, будто простое «привет» в ответ на это прорвет дыру в пространственно-временном континууме, ну или как минимум заставит его поежиться и затянуть несуществующий галстук. Не стоит судить книгу по обложке. Может быть, по пути сюда на него налетел свирепый капитан команды по дебатам и отобрал одежду? И вот почему Рид в таком виде?

Мой выбор падает на «здравствуйте», но в легком и радостном — жизнелюбивом, если хотите, тоне. Я почти уверена, что он кивнул, как будто говоря: «Что ж, это приветствие меня достойно». Мимолетно представляю его на свадьбе — наверняка он точно так же кивнул, когда регистрирующий брак сказал: «…мужем и женой». Возможно, он и Эйвери вместо поцелуя пожали руки. Думаю, она не возражала бы — ее губы всегда были идеально накрашены.

— Добро пожаловать в… — начинаю я, и он меня перебивает.

— Вы все еще здесь работаете, — произносит он тем же ровным безразличным тоном, как и всегда, но в его голосе прячется нотка вопроса, удивления.

Возможно, он знает, чем я занималась с тех пор, как оформила каждую бумажку на его свадьбе. Но, само собой, он не может знать — откуда же ему знать, — почему его свадьба стала последней в моей карьере.

Я сглатываю.

— Я подменяю владелицу, — говорю я не так жизнелюбиво, скорее осторожно. Она в отпуске.

Он стоит прямо в дверном проеме, под яркими бумажными журавликами, которые Сесилия развесила у входа. На витрине за ним выставлены обрезы дизайнерской упаковочной бумаги, о которой она рассказала мне пару недель назад, когда я приходила за покупками. Все они такие разноцветные, искрящиеся весенними розовыми, зелеными и бледно-желтыми оттенками — радостное убежище от унылой серости городских улиц. А теперь сюда будто вошел небоскреб.

Напоминает мне кое-что о Риде Сазерленде.

Каким потерянным он был тогда. Каким печальным.

Я снова сглатываю и шагаю вперед, беру линер со сгиба клиентского планера, хочу закрыть его и отложить в сторону. М-А-Й, зовет он, но тут я кое-что понимаю. Я не приму заказ на их первую годовщину. День их свадьбы — второе июня, и он наверняка планирует праздник заранее, а может, он вообще все планирует заранее. Может, у него на телефоне стоит напоминание, а Рид точно из тех, кто следует всем правилам, всем традициям. Бумага — традиционный подарок на первую годовщину, и он наверняка здесь именно поэтому. Очень мило — проделать целый путь до Бруклина, туда, где они вместе выбрали бумагу для свадьбы. Ну, или она выбрала, а он как бы… моргнул на образец так, что она посчитала это одобрением.

По мне разливается облегчение. Для его прихода есть логическое объяснение. Он ничего не знает.

И никто, кроме меня, знать не может.

Я резко отодвигаю планер и кладу руки на прилавок в готовности помочь. Конечно, с куском гранита в человеческом обличье сложно поддерживать тот дружелюбный тон, которым я здесь так известна, который помогает мне не падать духом весь этот рабочий день. По нелепости случая, на ум мне приходят лишь фразы в стиле Джейн Остин. «Не нуждаетесь ли вы в помощи, сэр?», «Чего вы желаете в такой вечер?», «Какие бумажные изделия вас интересуют?».

— Что ж, этого стоило ожидать, — говорит он, опередив мой ответ. — С вашим успехом нет никакой необходимости браться за подобную работу.

Он говорит, не глядя на меня. Слегка повернув голову влево, смотрит на стену с дизайнерскими поздравительными открытками, которые создала Лашель, каллиграф, часто сотрудничающая с Сесилией. Яркие, чистые цвета — Лашель в основном использует перламутровые оттенки и на каждую открытку добавляет крошечные бусинки, орудуя пинцетом, как ювелир. Мне они очень нравятся, я повесила три такие у себя над прикроватным столиком, но Рид, кажется, их не замечает и переводит взгляд на меня.

— Я видел статью в «Таймс», — начинает он, видимо, намереваясь объяснить сказанное, — и еще в… — сглатывает, собираясь с духом, — BuzzFeed.

Забавно, думаю я, нет, даже представляю: гротеск, жирный шрифт, все заглавные, на ярко-желтом фоне. Рид Сазерленд прокручивает ленту BuzzFeed, просматривает эти двадцать гифок, на которых я вывожу буквы. Подписи под гифками кричат о том, какое порнографическое удовольствие смотреть, как плавно и безупречно я вывожу кистью «Е».

После этого у него со всей вероятностью задергался глаз. А затем он почистил историю браузера.

— Спасибо, — отвечаю я, хотя не думаю, что это был комплимент.

— Эйвери очень гордится. Чувствует себя первооткрывателем, поскольку наняла вас. До того, как вы стали… — он замолкает, но оба мы понимаем, что имеется в виду. Теперь я «Парк-Слоупский планировщик». Вот благодаря чему я больше не в свадебном бизнесе, вот почему обо мне написали в прошлом году в «Таймс», вот что привело меня к участию в трех конференц-звонках лишь за последний месяц, вот откуда передо мной стоит дедлайн, которого я всячески избегаю. Авторские планеры и блокноты, настольные календари, бывают и нарисованные мелом настенные календари в богато отделанных особняках моих особо одержимых творчеством клиентов. Вроде тех, которые называют детей Агатами и Себастьянами, а на отделанных псевдобассейной плиткой кухнях, с цветами в вазах, стоят дубовые столы в деревенском стиле, которые и в деревне-то ни разу не были. Я не столько помогаю им планировать свою жизнь, сколько заставляю это планирование — загородные поездки с коллегами и выходные, детские праздники и уроки музыки — выглядеть особенным, красивым и легким.

— Хотите заказать для нее оформление?

Сосредоточившись на крупном проекте, я перестала брать другие заказы, но совсем не против придумать что-нибудь для бумажной годовщины. Дизайнерский блокнот, например. К тому же я как бы чувствую себя перед ним виноватой. Правда, если я угадала, то он опоздал, особенно если ему нужен дизайн на целый год вперед, что очень популярно. Клиенты из Бруклина чаще всего приходят за планером на месяц, но Рид и Эйвери, скорее всего, почти всегда на Манхэттене. На момент помолвки у Эйвери был крутой адрес на 62-й авеню. У нее столько денег, что я себе и вообразить не могу, не то что распоряжаться такой суммой.

Вдруг впервые для меня что-то в его лице меняется, как будто дрогнули опущенные уголки рта… Он улыбается? Господи, я уже забыла, что такое улыбка, с тех пор как он вошел. Удивительно, но даже мимолетная вспышка эмоции резко его меняет. Лицо, которое надо разгадывать, становится еще загадочнее. Лицо, которое лучше сфотографировать и затем проконсультироваться у друзей.

У него очень большой рост. Просто выдающийся. Я бешусь от того, что сразу вспомнила, на что якобы намекают мои карандаши и линеры.

При слове о женатом человеке, не более.

— Нет, — отвечает он, улыбка пропадает.

— Что ж, — говорю я излишне радостно, — у нас есть другие идеи подарков, а также…

— Мне не нужна продавщица, — прерывает он.

Извините… «продавщица»?

Теперь это он сделал дыру в пространственно-временном континууме или, по крайней мере, в моем обычно озорном фасаде. Как бы мне хотелось «расстегнуть» свой череп и спустить на этого человека всех своих валькирий. Это уж точно будет куда хуже грабителя-капитана школьной команды дебатов. Гарантирую.

Стою и моргаю на него из-за стойки, стараясь перетерпеть раздражение. Но затем, не успев закрыть дыру в фасаде, я наклоняюсь вперед и демонстративно смотрю сквозь стекло у него за спиной (красивой, широкой спиной, хотя какая мне разница) на улицу. На темно-зеленый козырек модного барбершопа, трепещущего на весеннем ветерке.

— Вы сюда на машине времени приехали? — мило спрашиваю я. Переношу вес на пятки, смотрю ему в глаза, надеясь усмотреть в них какую-то реакцию.

Пусто, голо. Ни злости, ни веселья. Шрифт гротеск в человечьем обличье.

— На машине времени? — повторяет он.

— Да, на машине времени. Потому что никто уже не говорит «продавщица» с … — как назло в голову лезут одни «бумажные изделия». Так что заканчиваю я разочаровывающе, — давних времен.

Я сразу поникаю. Совершенно не умею парировать, хотя, глядя на этого мужчину с его красивым и каменным лицом, хочется научиться.

Рид кряхтит. У него светлая кожа, идеальное по эстетике сочетание с рыжевато-золотистым оттенком волос. Отчасти мне хочется, чтобы он вспыхнул от смущения, выказал какую-то физическую реакцию, которая напомнила бы мне о том Риде, которого я видела год назад. Хоть что-нибудь, доказывающее, что он не ходячая грозовая туча в сезон дождей, который и так успел завладеть мной до его появления.

Его лицо не дрогнет.

Должно быть, в тот день я ошибочно решила, что он потерянный или печальный. Может, он просто робот, у которого все время в одном месте чешется. Было бы неплохо, если бы подобные размышления облегчали чувство вины за то, как я с ним обошлась, но этого совсем не происходит. Я поступила очень…

Очень заносчиво. Непрофессионально.

Но сейчас мое терпение лопнуло, и мне все равно за совершенную ошибку, тем более что он про нее не знает. Может, я не так хорошо парирую, зато великолепно, превосходно избегаю споров. Я натяну улыбку и завершу рабочий день ради Сесилии, и выпровожу его прочь, в его шикарный дом с швейцарами, к его идеальной жене, которая никогда не посадит пятно кетчупа на одежду. «Продавщица», чтоб его.

— В любом случае, — говорю я, стискивая челюсти в некое подобие улыбки. — Может быть, я могу помочь с выбором?

М-А-Й, думаю я в образовавшейся паузе. Пусто, пусто, пусто.

— Может быть, — отвечает он и вытаскивает наконец руки из карманов.

Не знаю почему, но кажется, сезон дождей — слишком слабая метафора, ведь это целый потоп. И не могу сказать, что я заметила раньше: отсутствие обручального кольца на пальце или уголок плотной бумаги, которую он стал доставать из внутреннего кармана куртки? Матовая и кремовая. Помню, как Эйвери проводила по ней пальцем — с легкой улыбкой и удовольствием? Промельк цвета — цветов, которые я использовала для завершения: лозы и листья винограда, переливчатые крылья, которые я нарисовала?..

Я знаю, знаю, о чем он пришел спросить.

МОЖЕТ быть, думаю я, мое слово отозвалось эхом и стало предчувствием.

Он молча кладет передо мной листок бумаги.

Их свадебная программа.

Я наблюдаю, как его глаза пробегают по словам, понимая, на что он смотрит. Понимая, что я оставила в тех словах и как они на меня повлияли.

Но я и не думала, что кто-то еще поймет.

Затем он поднимает на меня глаза. Ясные, голубые. Его слова обрушиваются как потоп.

— Может быть, вы расскажете мне, как узнали, что мой брак обречен?

Глава 2

Поговорим об озорном.

Не сейчас, конечно. Сейчас больше подходит: «Насколько заметно будет, если меня вот-вот вырвет от нервов прямо в мусорную корзину под прилавком?»

Что же касается свадебной программы, которую Рид положил передо мной? Программы, образовавшей абсолютный вакуум в помещении и напомнившей мне о моей беспечности?

Вот это безусловное озорство.

Эйвери пришла в голову идея оформить все в тематике «Сна в летнюю ночь», связанной с их первым свиданием. «Шекспир в парке»? — спросила она, как будто я о нем никогда не слышала, а на самом деле точно слышала. Мы с Сибби ходили как-то раз. Я тогда только переехала, а она все еще была для меня и лучшей подругой, и профессиональным гидом — мастером отвлечения. Не сказала бы, что пойти на спектакль в парк — отличная идея для первого свидания, но только потому что на улице было минус 100 500, а на сцене играли «Троила и Крессиду», которая, насколько я поняла, повествует о торговле людьми и сексуальном рабстве.

«Сон в летнюю ночь» — о любви, по крайней мере в некоторых частях. Леса и феи, влюбленные пары, а у Эйвери, кажется, достаточно авторитета, чтобы контролировать изменения погоды — свидание с Ридом наверняка было просто идеальным.

Разработать дизайн было несложно. Много орнаментальности и художественных деталей, украшающих буквы, переплетенных с ними. В этом проекте я поозорничала, и всем, кто видел, понравилось.

Кроме Рида.

Сейчас выражение лица у него почти такое же, как и при взгляде на макет дизайна в нашу первую встречу. Можно подумать, он окончил курсы по нахмуриванию, а рот его словно на тетиву натянут. Пугающе сосредоточен, он точно заметит, если меня вырвет от нервов.

— Понятия не имею, о чем вы, — нервно отвечаю я. Попытки контролировать голос у меня выходят настолько же плохо, насколько хорошо Рид контролирует каждую частичку своего существа. Звучит почти смешно. Так и хочется выкрикнуть: «У меня бы все получилось, если бы не эти глупцы и их пес!» Крепко сцепив руки в замок, я отодвигаюсь от программы, будто боюсь обжечься.

Но Рид не настолько брезглив. Он протягивает руку — большую кисть с широкой ладонью, длинными пальцами, к черту какие-то там намеки — и касается края листа. Я не смотрю на него, но надеюсь, что он передумает, решит, будто ему привиделось. Не знаю, что произошло между ними с Эйвери, но расставания — дело сложное: можно бесконечно размышлять, что же пошло не так? Два года назад у Сибби возникла теория, будто банджист, с которым она встречалась, не был готов к серьезным отношениям, потому что банджо «поет как странник».

Надежда, конечно, слабая, даже несмотря на то, как Рид рассматривает программу. Он не из тех — в отличие от меня, — кто врет самому себе.

— В программе спрятан код, — говорит он, все еще смотря вниз, — секретный шифр.

О, нет. Полчаса назад я сетовала на тишину в магазине, а теперь так за нее благодарна. Если бы Сесилия услышала этот разговор, если бы кто-то из покупателей услышал — боги мои, если бы это просочилось в СМИ, — представить себе не могу, какой вред это нанесло бы моей карьере. В каком свете предстала бы я после всех конференц-звонков, на которых я пообещала то, что, возможно, даже не могу выполнить. На самом деле это бы все разрушило.

— Я…

Не дав мне шанса на очередное неубедительное отрицание, он двигается, пробегает пальцем вдоль первой строки, останавливается на седьмом слове: «Обещания». Кончик пальца указывает на букву «О», вокруг которой я нарисовала первую фею: она смотрит влево, слегка касаясь вершины буквы и как бы падая, ее крылья с прожилками — для них я брала особо тонкий линер — расправлены. Я сделала ее светловолосой, чтобы придать схожести с Эйвери, хотя фея настолько крошечная, что схожести в схематичных чертах лица не увидеть.

Он передвигает палец на вторую строку, где их имена соединяет оплетенный виноградом «». Я особенно им горжусь. Рид останавливается на втором имени невесты — Шеннон, указывая пальцем на букву «Ш», между вершинами которой я разместила капли любовного зелья из второго действия. Чуть выше капель изображен озорник пак с согнутой рукой, будто он только что свершил свою шалость.

На третьей строчке я украсила первую «И» в названии отеля «Интерконтиненталь», превратив перемычку в лиственное ложе, а длинные локоны Титании — в ножку буквы.

О-Ш-И…

Рид ведет палец дальше. «Б» в «Бракосочетании»: очередная веселая, румяная фея висит, одной рукой держась за крышечку буквы. Затем заглавная «К» в имени скрипача Криса: фея, спрятавшись в пространство между ножками буквы, подняла брови и приложила палец ко рту, игриво напоминая всем соблюдать тишину. И наконец, «А» в сочетании «Счастливое событие»: ослиная голова Основы выглядывает из отверстия, длинное ухо согнуто. Рисунки распределены по всей программе, но даже так слово читается…

О-Ш-И-Б-К-А

— Но есть и другие рисунки, — говорю я. Все еще опасаясь прикасаться к программе, киваю на цветочную арку над первой строкой. Иллюстрации в программе повсюду: какие-то на буквах, другие внутри. Цветы и лозы, фе…

— Но не таких, — прерывает он и ведет пальцем вверх по зашифрованному слову, останавливаясь на «О».

— Не фе… — начинает он и спотыкается, между нахмуренных бровей уже пролегла борозда. Думаю, Риду нечасто в жизни выпадал случай поговорить о феях. Кроме, наверное, первого свидания со своей первой женой. Он кряхтит:

— Не персонажей. Здесь только узоры.

— Это случайность, просто совпадение.

Уже произнося это, чувствую неприятный укол где-то в животе, не похожий на ощущение тошноты от нервов. Мало того что я сделала, так теперь еще и буду отпираться, пытаясь выставить его сумасшедшим? Ужасно подло. Напоминает «Троила и Крессиду» или того хуже — дом.

— Нет. — Это самый человечный слог, произнесенный им с момента появления сегодня в магазине. Он поднимает глаза от программы, смотрит прямо на меня и… как будто сквозь. Вот оно что, вот почему Рид Сазерленд показался мне таким грустным и потерянным. Это все его взгляд. — Я вижу это, — произносит он, — я разбираюсь в шифрах.

Моя бровь дергается на этих словах. Как будто я настолько тупая, что зашифровала слово «ОШИБКА» в свадебной программе парня, который азбуку Морзе придумал или вроде того.

— Вы разве не в банке работаете? — спрашиваю я. Расплывчато помню слова Эйвери о том, что Рид работает на Уолл-стрит, которая всегда виднелась мне целым банкирским роем клерков в черных и темно-синих костюмах, а вместо зрачков у них символы валюты.

— Я биржевый аналитик, — отвечает он, будто я знаю, кто это.

— А специализация?

Покачав головой, он отвечает:

— Построение математических моделей для инвестиций. Прогнозирование рисков, числа, коды. Понимаете, к чему я?

Не понимаю я, к чему он. На словах о математических моделях я вспомнила, как в десятом классе на уроке геометрии учитель смастерил нам куб из коктейльных трубочек и пластилина. Вряд ли Рид этим на работе занимается.

— Да, понимаю, — говорю я. Забавный факт: то же самое я ответила когда-то мистеру Местеллеру на вопрос, поняла ли урок с трубочками и пластилином. По геометрии у меня была двойка.

Тишина затянулась. Так кажется, хотя в действительности прошло всего несколько секунд. Программа между нами — словно надгробие. Надпись совершенно не жизнелюбиво гласит: «На этом месте покоится все, ради чего ты работала столько лет. Оно погибло от твоей вздорной, лезущей не в свое дело руки».

Я делаю вдох через нос перед тем, как сказать:

— Сожалею о вашем разводе.

— Развода и не было. Я не… Мы даже не поженились.

Если раньше я думала, что меня вырвет в мусорную корзину, то теперь я сама готова отправиться туда на правах отброса, которым и являюсь.

— Мне так…

— Дело не в послании, — перебивает он, схватив программу за уголок, а затем убрав руки назад в карманы и отступив. — То есть не только в нем.

Интересно, поместится ли со мной в мусорку одеяло? Подушки-то я определенно не заслуживаю.

— И все равно я бы хотел узнать. Узнать, как вы это поняли.

Он смотрит на меня с каменным лицом и печальным взглядом. Можно придумать множество ответов. Например, что я имела в виду себя, что оформлять свадьбы для меня всегда ошибка; просто это привычка, иногда я даже не осознаю, что снова взялась за такой проект; я не ожидала, что все так обернется, вы с Эйвери были хорошей парой.

Могу представить, чем это закончится. Он не так-то прост и сразу бы понял, что половина из сказанного — неправда. Однако он слишком сдержан, слишком воспитан, чтобы давить, и пусть я не выгляжу столь же воспитанной и сдержанной, все же. Все же я знаю, чем это закончится. И знаю, насколько легко умолчать самое важное. По напряженной челюсти — даже уши приподнялись — ясно, что, не получив ответа, Рид за ним не вернется, он лишь кивнет (явно неодобрительно) и уйдет из магазина. А я закрою смену и пойду домой. Переступлю порог квартиры и скажу Сибби: «Не поверишь, что сегодня случилось…»

Нет, не так. Я ничего ей не скажу, ведь Сибби едва ли понимает, что я существую не только ради половины оплаты за квартиру и счетчики. Я просто солгу Риду, и он уйдет, а я буду смотреть на М-А-Й, пока в глазах не помутнеет, в беспокойстве за свои вздорные руки, приближающийся дедлайн и полное отсутствие вдохновения. Подожду здесь, пока не придет время Сибби ложиться спать, затем пойду домой, подавленная, как до встречи с Ридом. Буду загонять себя в личный и профессиональный кризис, думая, что, МОЖЕТ быть, Рид расскажет кому-то о том, что я натворила.

Нет — я расцеплю руки и возьму программу. Вряд ли я сейчас могу посмотреть ему в глаза, поэтому гляжу вниз, на буквы — на те, что он увидел. На шифр, на код. На ошибку.

— Давайте я угощу вас кофе и мы поговорим об этом?

♥ ♥ ♥

Мы идем в уютный эспресс-бар на углу Пятой авеню и Беркли. Поближе есть еще один, в полутора кварталах от магазина, но он раньше закрывается, к тому же я нередко вижу там своих клиентов. Неловкая прогулка в пару кварталов стоит того, чтобы наш с Ридом разговор не коснулся лишних ушей.

Она, конечно, оказалась куда более неловкой, чем я рассчитывала, — мы все время молчали, за исключением того момента, когда я закрыла магазин и посильнее запахнула кардиган от холодного воздуха этой затянувшейся зимы. Рид кашлянул и сказал:

— Отдать вам пиджак? — в этом даже недовольства не было, только автоматизм, как и в его воспитанном «Добром вечере». Я так удивилась, что резко ответила:

— Не надо со мной любезничать. — Он снова кивнул, и мы направились в кофейню, даже не смотря друг на друга.

А там он открыл передо мной дверь.

За столиком Рид все такой же скованный: спина прямая, плечи (все еще очень красивые) расправлены, локти прижаты к туловищу. Не дай бог он поставит их на стол, как обычный человек. В нем все еще чувствуется некая неприязнь — как будто все вокруг у него вызывает подозрение. Рид рассматривал тяжелые стеклянные банки с бискотти, ужасно большим печеньем и шоколадными шариками в кокосовой обсыпке так, будто это выставка самых отвратительных мертвых насекомых, приколотых на булавочки только для того, чтобы его выбесить. Когда я спросила, какой кофе он хочет, он ответил: «Поздновато для кофе» («поздновато»!) — и заказал травяной чай.

Мы тут словно «Антологию драмы» косплеим. Не успеваю я отпить от своего кортадо (выбор неудачный; я не смогу заснуть, но что мне остается делать после этого «поздновато»?), как Рид произносит:

— До города ехать не близко. — Бессмысленное начало разговора на первый взгляд, но затем я поняла, что это намек поторопиться и все объяснить.

— Ээ… — начинаю я, но прерываю этот звук-паразит. Я осознала, что у меня есть такая проблема, только начав снимать видео для соцсетей. На первом ролике я говорила «ээ» на каждом третьем слове: «Для одних букв, ээ, отлично подходят карандаши, ээ, Blackwing Pearl с, ээ, замечательным графитовым стержнем». Лишь спустя четыре дубля я смогла свести количество «ээ» к терпимому минимуму.

В последнем видео доказательство того, как далеко я продвинулась, — я вообще ни разу «ээ» не произнесла.

Начинаю снова.

— Думаю, мой ответ вас не очень устроит.

— Вы этого не знаете. — Ладонями вверх он обводит окружающее нас пространство. Неловкой прогулки было недостаточно, теперь еще и жесты.

Я слегка ерзаю в кресле, безуспешно пытаясь поправить ткань платья, прилипшую к ягодицам и бедрам. Размышляю, что сказать, как объяснить чувство, возникшее в тот день, когда я увидела их с Эйвери вместе. Чувство, с каким я оформляла их программу.

— Конечно, я и раньше встречала незаинтересованных клиентов. Были встречи, на которых жених ни разу не оторвался от телефона, чтобы что-то сказать.

— Кажется, я не брал телефон на нашу встречу.

В твоей эпохе их еще не изобрели. В твоем киномире «Антологии драмы», думаю я, но он говорит:

— Я из Мэриленда.

Не могу понять, шутит он или нет. Если да, то он стер весь юмор со своего лица, пока я не увидела. Ясно лишь то, что он хочет вернуться к этому заказу и все выяснить, и, думаю, надо ему рассказать. Впервые меня о таком просят.

— Наверное, потому что вы… ээ, вы… казались отстраненным, пусть и пришли на встречу. Очень несчастным… если честно, она тоже. Она не была такой несчастной, когда мы только вдвоем встречались.

Он отодвигается в кресле. Кажется, его спина впервые за вечер коснулась спинки мебели.

— Вам не понравилось ничего из ее выбора. Это по виду было ясно. Но вы просто моргнули и как бы стерли все эмоции с лица. — Как мне знакомо это стирание эмоций с лица. Я наблюдала, как родители делают это годами, с каждой ссорой все больше отдаляясь.

— Она хотела услышать и ваше мнение. Она была разочарована.

— Да, — произносит он совершенно серьезно, — я часто ее… разочаровывал.

Мне сразу же захотелось взять свои слова назад, смягчить как-то этот разговор, сохранить мир между нами.

— Послушайте, я вас не знаю. И не знаю Эйвери. Может, у вас в тот день была ссора или не знаю. Может, это было нормальным для ваших отношений, а я все не так поняла. Совершенно неправильным с моей стороны было…

— Вы все верно поняли, — быстро произносит он. Затем чуть сдвигает ладонь и обхватывает пальцами свою чашку, поворачивает на четверть вокруг оси. Движение выходит удивительно точным. Кажется, он не собирается продолжать, и я сижу, уставившись в свою чашку. Вдруг он заговорил, но так тихо, будто вообще не ко мне обращается.

— Я… подстраивался. Она была главной, а я следовал, потому что так было легче. Вот такие отношения.

В удивлении я смотрю на него, и в воздухе между нами вычерчивается шрифт Спенсериан — первая за месяцы искорка вдохновения. Мне это чувство знакомо, гласит надпись, но я молчу. Мы в тишине потягиваем напитки, а поскольку мой — это настоящий дефибриллятор в чашке, я первая возвращаюсь в игру.

— Я ничего подобного не планировала, — обыденно говорю я, стирая, как ластиком, уже образовавшуюся между нами связь. — Это просто случается само собой, я только потом осознаю. — Какое-то странное и новое ощущение: хочется все ему рассказать. «Иногда буквы открывают мне правду: когда мне нервно, трудно, одиноко. Когда я в ступоре… ничего не могу нарисовать, а если пытаюсь — высказываю в рисунках больше нужного».

Но что хорошего ждать, если я все расскажу? Ему это не поможет, а меня и вовсе погубит. Я не хочу, чтобы об этом пошли разговоры, ведь я многого добилась и продолжаю добиваться. Думала, что могу исправить все, отказавшись от свадебных заказов; думала, что после усилий, затраченных на собственное дело, обрету чувство собственности, чувство контроля. Конечно, планы чужие, но ведь идеи для планеров, их исполнение — это моя придумка, мое видение.

Я снова выпала из реальности в очень важный момент, и Риду лучше об этом не знать.

— Мне очень понравилось работать над оформлением, — говорю я, взяв бодрую ноту. — Правда. Мне нравятся пьеса, отсылка к вашему первому свиданию…

Снова борозда меж бровей:

— Какая еще отсылка?

— К вашему первому свиданию. «Сон в летнюю ночь», спектакль проекта «Шекспир в парке»?

— При чем тут наше первое свидание? На первом свидании мы пили кофе в вестибюле здания, где я работаю.

— Оу, — произношу я. Внезапно кофейня, где мы сидим, превратилась в мой личный ад. Лучше бы мы занялись чем-то противоположным походу в кофейню. Как насчет вендингового автомата с таблетками снотворного? Что угодно, лишь бы не напоминало ему о свидании с бывшей невестой, чью жизнь я, возможно, разрушила.

— Встречу организовал ее отец.

— Как мило.

Совсем не мило: его борозда исчезла, теперь левая бровь вздернута вверх. «Ты это всерьез?» — будто спрашивает она.

— Он также является моим начальником.

— О бог мой, — сдавленно произношу я. — Вас уволили?

— Нет, я… — он переводит взгляд на чай, — ценный для него сотрудник. Мы решили дело полюбовно.

— Должно быть, очень неловко. — Вряд ли более неловко, чем сейчас здесь, но все же.

Рид слегка пожимает плечами, чуть небрежно и очень нехарактерно для него. Неожиданно.

— Это работа.

Должно быть, он говорит о своей должности, но кажется, что к этой «работе» относится и помолвка с Эйвери. И разрыв, каким бы полюбовным он ни был.

— Прошу прощения за то, что назвал вас продавщицей, — говорит он, резко сменив тему. Я даже не сразу сообразила, о чем он. — Само собой, мне кажется, что вы очень талантливы.

Как внезапно. Я даже прыснула чуть-чуть от смеха. Пусть этот утомительный вечер нас ни к чему и не привел, но интуиция у меня хорошая, особенно когда дело касается Рида Сазерленда. И можно с точностью сказать: сегодня, как и год назад, Рид ведет себя так, будто у меня вообще никаких талантов нет.

— Само собой?

— Да, — отвечает он. — Все вышло… эм, Эйвери очень понравилась ваша работа.

— А вам нет. — Я уже жалею о сказанном. Чего я пытаюсь добиться? Что за приманку разбрасываю? Нарываюсь на комплимент от парня, которого хочу забыть как можно скорее после этой встречи? Рид знает, как я воспользовалась своим талантом, пусть лучше не вспоминает о нем вообще.

— Я… — подвинул чашку, снова как стрелка часов. — Я был поражен. Взглянув на эти буквы, я… увидел в них цифры. То, что я понимаю. Увидел знак.

Знаю, каково это. Когда я впервые увидела, то есть по-хорошему рассмотрела рукописную букву, ей оказался старый городской знак. Тогда я тоже подумала, что понимаю его. Вижу его возможности, вижу, как много эта буква выражает. Втайне мне даже приятно, что Рид испытывает то же по отношению к моим буквам.

Но нельзя воспринимать, что он сказал — будто был поражен моей работой, — как комплимент. Я поступаю подло, мелко и незрело. Моя работа не посылать людям знаки. Моя работа — оформлять людям планы, которые они себе уже построили. Надо заканчивать. На благо всех надо найти способ, как это прекратить. Ожить, выйти из творческого кризиса. Сдать работу в срок, чтобы вывести мой все еще стартап на новый уровень.

— Больше такого не повторится, — произношу я больше для себя, чем для него. Лучше бы я сказала это про себя. Про себя и перед зеркалом в ванной. В моем обещании звучит мольба, чтобы он никому не говорил, но по натянутым губам Рида я понимаю: ему вся эта ситуация не по душе.

— Могу заверить вас, что не намерен с кем-либо это обсуждать.

Видимо, это обещание в ответ — его вариация слов «я никому не скажу». Я должна быть довольна или хотя бы спокойна. А чувствую себя так, будто совершила наркосделку по версии «Антологии драмы». В прошлой эпохе.

Рид двинулся, будто собираясь встать, и мне стало страшно, что эта недоговоренность так и застрянет между нами, поэтому я решилась спросить… первое, что пришло в голову:

— Почему нет?

Вздернув левую бровь, он молча возвращается в кресло. Точным движением поворачивает чашку, затем смотрит на меня.

— То есть, если вы все знали еще тогда, почему пришли ко мне сейчас? Почему не… не до свадьбы?

— Это не было самым срочным делом в моем списке. — Этим сухим ответом он все же умудрился донести до меня мысль: я разрушила каждую деталь его жизни — отношения, конечно же, благосостояние, карьеру, возможно, даже дружбу. — И, кажется, время меня поджимает.

— Время поджимает? — Я почти визжу. С ним что-то не так? Я что, вхожу в его предсмертный список дел? Кажется, у меня глаза выскочили из орбит и полетели через стол, прямо как в мультиках. Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо, думаю я, переполняясь эмоциями.

— Ох, нет, что вы, — быстро говорит он, явно обеспокоившись моими мультяшными глазами. — Я переезжаю из Нью-Йорка. К концу лета, скорее всего.

— О, мне жаль.

Жаль? А чего мне жалеть? Его отъезд мне только на руку. В конце концов, это лучшее окончание такого вечера, разве что Рида вдруг поразит выборочная амнезия, и он забудет обо мне и свадебной программе.

В ответ он… усмехается? Нет ничего небрежнее фырканья:

— А мне нет.

— Не любите Нью-Йорк?

— Я его терпеть не могу.

От его тона я почти отшатнулась. Резкого, как гротеск. Никаких заглавных — терпеть не могу. Это не безобидное высказывание вроде: «Терпеть не могу эту песню» или «Терпеть не могу эти шоколадные шарики с кокосом». И вовсе не похоже на маленькие, незначительные проявления ненависти, лишающие слово его истинного смысла.

Когда Рид говорит, что терпеть не может Нью-Йорк, он совершенно серьезен.

— Почему? — В голове у меня всплывает довольно причудливая комбинация букв, спрашивающая, «почему» я вообще решила это узнать. Я не привыкла давить на людей — тем более так настойчиво. Всегда стараюсь быть легче, приятней.

Сохранить мир.

Но с Ридом все выходит совсем не как всегда.

Его ладонь все еще на чашке. Стоит повернуть чашку, и это закончится, думаю я, что бы это ни было. В задумчивости он поджимает губы в сторону. Пусть я понятия не имею, что значит его профессия, но уверена: свои математические модели он строит с таким лицом. И с ним же он впервые увидел мои буквы в свадебной программе.

— Остановимся на том, что я так и не нашел с этим городом общий язык, — наконец произносит он. Поворачивает чашку в последний раз и смотрит на меня. — Не встретил здесь знаков.

Мне сразу хочется возразить. Да здесь знаки повсюду! Дорожные знаки, вывески, билборды, рекламные плакаты, наклейки с меню и часами работы…

Конечно же, он имеет в виду другое. Но Нью-Йорк много для меня значит, и эти знаки — его неотъемлемая часть.

Я не успеваю собраться с мыслями, он встает, собираясь унести блюдце с чашкой.

— Но вашим знакам я, можно сказать, благодарен, — говорит Рид, протягивая мне свободную руку. Я автоматически пожимаю ее — сухая и теплая ладонь крепко обхватывает мою. Совсем не по-деловому, или это мне так кажется? Хорошо, что мы больше не встретимся: совершенно не подобает думать так об этом мужчине.

Отпустив мою руку, Рид кивает в своей обычной обескураживающей манере.

— До свидания, Мэг, — говорит он и, остановившись на полпути к двери, чтобы поставить блюдце с чашкой на столик для грязной посуды, этот высокий, загадочный, старомодный Рид Сазерленд покидает кофейню.

Глава 3

Утро начинается странно: дикая боль в голове, на левом плече отпечаток телефона, на котором я вчера уснула, а Сибби все еще дома.

За головную боль спасибо эспрессо на ночь и тому факту, что я не спала до половины четвертого, стараясь закончить пресловутый майский разворот и сдержать данное себе обещание — никаких фокусов, шифров и знаков.

После я попыталась поспать, но безуспешно. Слова Рида, его манеры и плечи, лицо заполонили мой разум, руки сами просились работать над проектом. После очередного порыва вдохновения («МОЖЕТ быть, ты исписалась») я не останавливалась, словно хотела расплатиться, вычеркивая пункт за пунктом в списке задач. Сначала за небольшим столом у окна в моей комнате, а затем — что для меня необычно — прямо в кровати. Лежа в темноте с телефоном в руках, писала банальные, но дружелюбные ответы комментариям к последнему видео («хохо, спасибо! — М»; «продолжай, и все получится! — М»; «попробуй увеличить тень 3 М»), планировала посты на сегодня, договаривалась о доставке планеров, которые закончила в выходные. На самом деле я строго придерживаюсь правил: стараюсь не сидеть долго перед экраном в темноте, не нарушать границ между работой и отдыхом, особенно когда работаю дома. Но этой ночью я занималась чем угодно и где угодно — лишь бы выкинуть из головы эту встречу с Ридом.

«Я увидел в них знак», — сказал он.

Перекатываюсь на бок и отлепляю от себя телефон (Рид из моих мыслей точно никуда не делся — представляю, какую физиономию он бы при виде меня сейчас скорчил), щурясь, смотрю на экран, я права — уже 9:30, понедельник, а Сибби обычно выходит в 7:00. Резко сажусь, хватаю кофту со спинки стула и, натягивая ее через голову, открываю дверь. Ко рту прилипло облачко спутанных волос, и я пытаюсь его сдуть.

Она выходит из кухни с чашкой кофе в руке и ноутбуком под мышкой, садится на диван. Кудрявые черные волосы собраны в небрежный высокий пучок, глаза не подведены, на губах ни следа той красной помады, которой она красится почти каждый день, хотя пяти- и семилеткам, с которыми она проводит большую часть своего времени, и дела нет до ее внешности. Но Сибби нравится выразительность — всегда нравилась, — поэтому непривычно видеть ее такой с утра.

— У тебя все в порядке? — спрашиваю я, не сходя с пятачка на полу рядом с моей комнатой, который мы с Сибби в шутку называли дорогой в «спальное крыло». При въезде эта квартира показалась нам огромной по сравнению с той, где мы раньше жили.

— Да, все отлично. — Она ставит кофе, устраивается с ноутбуком в углу дивана, скрестив по-турецки ноги. Кажется, продолжения не последует, ну и пусть… в последнее время мы редко бываем наедине, когда Сибби не спешит тут же уйти в другую комнату. Неужели даже наушники не наденет?

Меня снова кольнула надежда, что не раз бывало за последние месяцы, с тех пор как между нами образовалась эта пропасть. «Вот он, — думаю я, — вот момент, чтобы все уладить. Вернуть все на свои места». Я подхожу к холодильнику справа от входной двери — квартира, конечно, больше, но четверть кухни все же приходится держать в гостиной — и открываю дверцу, чтобы достать йогурт. Все наши вещи теперь хранятся отдельно, будто посередине всех полок и шкафчиков провели линию мелом. Это совершенно бессмысленно, учитывая, что мы по-прежнему закупаемся в одном магазине одинаковыми продуктами.

— Ты разве не опаздываешь? — невзначай роняю я.

— Взяла отгул на утро. Тильда собирает детей в школу.

— Вот это, наверное, шоу, — отвечаю я. Медленный бросок, меткий удар в знакомую тему о работодательнице Сибби, которая не ходит на работу, сидит дома по 10–12 часов в сутки и при этом остается в поразительном неведении того, что происходит с двумя ее детьми.

Когда Сибби была на больничном, Тильда забыла, что у младшей дочери непереносимость лактозы, и купила ей рожок мороженого, лишь бы та успокоилась. Последствия этого молочного средства от истерики тянулись дни и дни.

Но Сибби всегда отвечает: «Она хорошо с ними ладит», — в этой фразе слышится нотка цензуры. Непонятно, зачем она защищает женщину, которая однажды заставила ее остаться на ночь и спать в ванной у комнаты Спенсера — вдруг ему снова приснится кошмар о «Холодном сердце». Иначе говоря, меня заткнули как недостойную даже старой доброй песни об ужасной работе.

— Да, разумеется, — говорю я, потому что теперь соглашаюсь со всеми словами Сибби, если она вообще снисходит до разговора.

«Я подстраивался», — звучат в голове слова Рида. Так отчетливо, что я тут же несусь накладывать себе завтрак, спеша заглушить его голос стуком тарелок в шкафчике, звоном стаканов и совсем необязательным встряхиванием коробки с гранолой.

Мое лицо вспыхивает, сейчас я даже рада, что Сибби так меня избегает. Да, сейчас мы в одной комнате. Она, конечно, сидит в одной комнате со мной и чем-то занимается, но скоро наверняка пойдет к себе или в душ.

Но она не уходит, только говорит:

— Мэг. — И звучит это почти как в старые времена. Почти привычно; твое имя в устах лучшего друга — один из самых прекрасных звуков в мире.

Я очень рада, что не лила молоко в гранолу, когда она произнесла мое имя.

— Да?

— Мне надо с тобой поговорить.

«Наконец-то», — думаю я, укол надежды стал заметнее, а я совершенно к этому не готова. Первые пару месяцев как Сибби стала отдаляться — проводить меньше времени дома, отвечать на мои сообщения как бы между делом, отвергать предложения посмотреть вместе любимое шоу, сходить в бар или ресторан, — я очень старалась восстановить связь. Сначала ненавязчиво, шутками по поводу ее вечной занятости, один раз даже оставила записку с целью «выкупа» на двери ее комнаты:

«Смотрим финал сезона „Холостячки“ сегодня вечером, или твой кашемировый свитер попадет в автоматическую сушку!» Позже я прибегла к более серьезным мерам — разговорам, перед которыми меня бросало в пот и рвало от нервов, а Сибби только отмахивалась, говоря: «Я просто занята, Мэг! Ты слишком сильно переживаешь». Затем быстро обнимала меня и обещала найти время в ближайшие дни. От этого мне становилось легче и тяжелее одновременно: слишком похоже на очередную отмашку. Я хорошо знала Сибби и понимала, что мы не добрались до корня проблемы, но спустя месяцы опустила руки, запершись в старом, добром, болезненном страхе того, что может произойти, если я буду на нее давить.

— О чем? — Я наваливаюсь спиной на стойку, чтобы видеть угол дивана, где она сидит, а это почти через всю квартиру в ширину. Это лучше, чем подойти — я не хочу давить или навязываться.

— Ты ведь помнишь Элайджу?

Абсурдный вопрос. Он вот уже три месяца ночует у нас три раза в неделю. Конечно же, я его помню. Мне известно, какой бритвой он пользуется. Откровенно говоря, с такими тонкими стенами, как у нас, мне слишком хорошо известны все его непригодные для чужих ушей звуки.

— Конечно, — обыденно произношу я, но на душе кошки скребут. Три ночи в неделю — это уступка с моей стороны, и поскольку я всегда переживаю, что мешаю им даже своим дыханием, и знаю — из разговора с ним, который на редкость продлился дольше пяти минут, — что наша квартира нравится ему больше, чем его студия в Бед-Стай, жду логичной просьбы. Наверное, у Элайджи истек срок аренды и он хочет немного перекантоваться у нас…

— Мы съезжаемся. — Я чуть йогурт не уронила.

— Нашли квартиру в Виллэдж, недалеко от гастробара с устрицами, который тебе нравился…

Что. За. Нахрен.

Сибби еще говорит… что-то о маленькой площади, но крутой кухне, а я думаю о кое-чем посерьезнее: она съезжается с парнем, с которым встречается всего несколько месяцев, переезжает отсюда, из Бруклина, она даже осмелилась упомянуть устричный гастробар, который мне вовсе не нравится, но я была там однажды, на свидании, которое по степени своей неловкости вполне достойно статьи в «Космополитан».

— Не волнуйся, я съезжаю только в конце лета, так что у тебя куча времени.

Стою как вкопанная, не в силах что-либо сказать.

— Не думаю, что ты будешь искать соседку, — продолжает она, — но все равно решила дать тебе запас времени. Потом сможешь переехать в мою комнату, а из своей сделать рабочий кабинет. Вести свое дело отсюда, понимаешь?

«Вести свое дело»? Сибби едва ли что-то знает о моем деле, она понятия не имеет о том, сколько постоянных клиентов появилось у меня после статьи в «Таймс», и точно не знает об очень перспективном контракте, который я пытаюсь заполучить, а теперь просто должна, если хоть немного надеюсь оплачивать аренду целиком, хотя бы временно. У меня, конечно же, все в порядке с клиентами, соцсети живут за счет пары спонсоров, но мне двадцать шесть, и я художница в одном из самых дорогих городов мира.

О чем она вообще думает?

Я едва ли понимаю, о чем мы говорим, едва ли понимаю, что эта беседа для нее лишь формальность и мы даже не обсудим тот факт, что живем вместе с девятнадцати лет, что любой важный шаг — квартира, работа, смена прачечной — мы делали вместе. Что теперь мы окажемся по разные берега.

Теперь я рискую не уронить, а раздавить йогурт. Дышу глубоко через нос, пытаюсь успокоиться.

— Как же твоя работа?

Сибби отмахивается рукой:

— Я перейду в другую семью после Дня труда. Уже договорилась.

— Но ведь тебе нравятся Уэйлены. Не Тильда, но дети, — слабо возражаю я. За четыре года работы с Уэйленами Сибби всю душу вложила в этих детей.

Она опускает взгляд, елозит большим пальцем по ребру ноутбука.

— С ними все будет хорошо. Спенс скоро будет ходить в школу на полный день. Да и во мне сил быть няней осталось на год или два. Я не об этом мечтала в жизни.

— Снова будешь ходить на прослушивания?

Она поджимает губы, смотрит в окно. Сегодня солнечно, лучи света проникают сквозь толстое стекло, они подчеркивают морщинки в уголках ее глаз. Крошечные радостные отголоски того громкого хрюкающего смеха, который я не слышала много месяцев.

— Нет, Элу дали продюсерский проект на NBC, очень хороший. Может, мне вообще больше не придется работать.

— Си, — решаюсь я. Это прозвище всегда было особенным. Си — сокращение от Сибби, что, в свою очередь, сокращение от Сибил. Но для меня «Си» всегда было сокращением от «сис», «сестра», которой у меня никогда не было. Но эта сестра мне незнакома. — Я не понимаю этого.

Даже смешно, насколько я преуменьшила. Я, конечно, не думала, что мы всегда будем жить вместе, мы даже собирались разъехаться. В конце концов, когда она устроилась здесь на работу, я, именно я думала остаться на Манхэттене, где меня ждала стабильная работа, пусть и не в ламповом магазинчике Сесилии. Я была весьма востребована в неконкурентных условиях магазинов, с которыми работала. Но как мы дошли до того, что даже не обсудили эту важную перемену? Как она стала простой новостью, а не итогом многочасового обсуждения, в котором хотя бы несколько часов надо посвятить фразе моей энергичной и целеустремленной подруги о том, что ей, может, вообще больше не придется работать? Как мы дошли до такого?

«Она была главной, а я следовал». Снова голос Рида, а я думаю лишь: вот бы мне подали знак, что так будет, зашифровали послание.

— Я понимаю, это большие перемены, — произносит Сибби легко, попутно открывая ноутбук и стуча по клавишам. — Я напишу объявление, чтобы ты смогла…

— Нет-нет. Спасибо, не нужно. — Я съела капельку йогурта, но быстро ставлю его обратно в холодильник, даже не вынув ложку из баночки. Посмотрим правде в лицо — больше я к нему не притронусь. На нем образуется странная пленка, при взгляде на которую думаешь, зачем йогурт вообще существует. Но сейчас самое важное — уйти поскорее, чтобы Сибби не заметила слезы разочарования в моих глазах.

— Знаешь, у меня снова смена в магазине, так что мне пора.

— Мэг, слушай, все будет нормально! Я буду приезжать к тебе в гости, ты будешь приезжать к нам.

На секунду я замираю, чувствуя приступ злости на нее. Вот оно. Простое, обыденное «Все будет нормально». Вот чем ей кажется эта пропасть между нами. Естественным ходом дружбы. Она и не думала, что что-то изменилось.

Сибби как никто знает, что это подействует. И что я не стану дальше говорить о том, что изменилось.

— Да, конечно. — Кажется, я говорю сквозь зубы, хотя голос звучит как обычно. — Я очень рада за тебя, Си. — Подстраиваюсь и подстраиваюсь без конца.

На долю секунды наши взгляды сталкиваются, и между нами будто вырастает гора из букв, сваленных в полном беспорядке, гора вещей, в которых я нуждаюсь, но не знаю, как ей о них сказать. Как вытащить их по одной, не обрушив целую лавину. И не оказаться погребенными под ней.

Я просто моргаю, Сибби тихо благодарит меня, и я думаю, теперь мой черед начать ее избегать.

♥ ♥ ♥

Вот что забавно: я тоже ненавидела Нью-Йорк.

Когда мне было тринадцать, в начале учебного года объявили, что весной наш восьмой класс собирается в поездку. Нас разделили: одна половина класса должна была отправиться в Вашингтон, другая — в Нью-Йорк. В октябре, за несколько дней до объявления списка участников, я лежала у себя на двуспальной кровати и давала клятвы богу, в существовании которого даже не была уверена, что буду на опережение выполнять все свои домашние обязанности в течение целого года и перестану просить у родителей мобильный телефон. Абсолютно все, что угодно, только бы не попасть в нью-йоркскую группу.

Я попала в нью-йоркскую группу.

Мне было страшно, вот в чем дело. Я никогда не была за пределами Огайо, даже из родного города выехала один раз в Цинциннати, к бабушке с дедушкой по папиной линии. Поездки в оба места пугали, но на фотографиях Вашингтон казался чистым городом с белыми, строгого вида зданиями и ровными, ярко-зелеными газонами. Поскольку я выросла в пригороде, ровный и ярко-зеленый газон был у меня в голове напрямую связан с природой.

Но Нью-Йорк на фотографиях — не говоря уже о сериалах, реалити и фильмах — казался огромным, хаотичным, серым, многолюдным, шумным и противоречивым. Да, там есть Центральный парк, но даже он выглядел страшно на снимках с воздуха, которые нам показывали на обществознании — густые кроны деревьев скрывают неведомо что, но точно не ровный зеленый газон, а вокруг — серые лабиринты зданий.

Вернувшись домой, я рассказала об этом родителям, но никто из них не уловил дрожи в моем голосе. Они почти сразу начали спорить, как обычно заняв диаметральные позиции. Мама была в шоке от того, что настолько «небезопасный» город вообще выбрали для поездки, а отец закатывал глаза, называя меня тепличным ребенком.

Дрожь в голосе унималась спустя какое-то время после их ругани и хлопков дверью. Я успокаивала маму тем, что с нами будет много сопровождающих, а папу убеждала, что жду не дождусь поездки.

Спустя несколько месяцев, в один весенний день, взяв два полных бутылька средства от укачивания и не выпуская из рук скетчбук, я села в автобус. Я держала в уме папин совет «держаться» и мамин — хранить деньги в плоской поясной сумке под штанами, которую она мне купила.

А затем соседнее место заняла Сибил Мичелуччи.

Она была новенькой, только недавно переехала из Чикаго и, по сути, была раз в сто круче всех в нашем классе. И раз уж на то пошло — в миллион раз круче девочки с двумя бутыльками средства от укачивания в рюкзаке. Она уже побывала в Нью-Йорке «тыщу раз», потому что ее отец занимался архитектурой, к тому же величайшей мечтой ее жизни было попасть на Бродвей, и родители «так меня поддерживали», что водили дочь на спектакли не реже двух раз в год. В автобусе она завела песню, и все радостно подхватили (магия!), а затем победила всех в «правду или действие», где не было ни единого неловкого вопроса (колдовство!).

Конечно, у меня были друзья до Сибби — одноклассники, с которыми я проучилась несколько лет, для кого я была вежливой, жизнерадостной, всегда что-то рисовала или раскрашивала. Но как только я подросла и пристальнее присмотрелась к ним, то начала сторониться сплетен, соперничества и конфликтов, назревавших под маской дружбы. И отдалилась. Но в Сибби нечего было бояться, поэтому никто — даже я — ее не избегал. Она была приветливой, веселой и любопытной, в компании с ней было комфортно, я не чувствовала себя выставленной напоказ.

В поездке мы стали лучшими друзьями.

Но даже дружба с Сибби не заставила меня изменить мнение о Нью-Йорке. Я все еще боялась, везде таскала поясную сумочку, будто от нее зависела моя жизнь, и все еще пила по две столовые ложки средства от укачивания каждое утро перед выходом из отеля в битком набитый всякими экскурсиями день. Все еще думала, что стану жертвой ограбления, стоит мне оказаться на улице. Местами мне даже понравилось (оказалось, в парке все-таки было много красивой зелени).

И я подстраивалась.

Когда Сибби решила переехать сюда после выпуска, мы плакали, обнимались и обещали быть на связи, но о том, чтобы поехать с ней, даже и речи не было. Мне дали частичную стипендию в Колледж искусств и дизайна в Колумбусе, я собиралась терпеть, сидя дома с родителями, пока не накоплю на небольшую квартирку. Хотела закончить вуз и работать в графическом дизайне: сначала на папу, потом желательно и на других. В Нью-Йорк я ездила только к Сибби, но никогда не думала там жить.

А когда все разрушилось, Сибби была рядом, Сибби помогла начать заново. Моя ненависть к городу не имела значения. Она была не сильнее ненависти к случившемуся дома — тому разрыву, скандалу между мной и родителями. Единственному, где они наконец были заодно. Единственному, где я наконец заставила их рассказать все: об их отношениях, обо мне, обо всем, что они скрывали многие годы.

К слову, о лавине. Мне до сих пор иногда кажется, что я стряхиваю снег и камни.

Так что я — немая, грустная, напуганная — последовала за Сибби. Она выделила мне место на своем неудобном диванчике. И я заняла его. Сибби тогда работала в компании по кейтерингу, и им требовались работники. Я подала свою кандидатуру. Ей надо было ходить на прослушивания. Я ездила с ней на метро, помогая нести костюмы, ждала в фойе и холлах, пока она взволнованно репетировала диалоги. Она встречалась с друзьями, с которыми познакомилась уже здесь, и я ходила с ней.

Но когда я наконец смогла — я вышла из дома одна, — именно знаки с буквами помогли мне полюбить этот город.

Почувствовать себя в нем как дома.

Возможно, поэтому после неудобоваримого разговора с Сибби мне захотелось пройти до магазина самым длинным путем, таким длинным, что это и путем не назовешь. Это просто очень большой извилистый крюк, чтобы убить время до моей смены, которая начнется через целый час, и чтобы увидеть побольше того, что мне нужно, — наполненные смыслом буквы.

Сначала их немного, по крайней мере тех, что бросаются в глаза. Знаки на моей улице поясняют, как вести себя в окружающем пространстве, напоминают о правилах жизни в городе: НЕ ПАРКОВАТЬСЯ, ВНИМАНИЕ, СТРОЙКА, УСТУПАЙТЕ ПЕШЕХОДАМ. Все, как правило, заглавными буквами, в гротеске, размер зависит от масштаба беды, с которой столкнешься, если не последуешь им. Сворачиваю на запад, к Пятой авеню, прохожу мимо кофейни, где мы вчера сидели с Ридом. В ушах продолжают звенеть его слова.

«Я не встретил здесь знаков».

Иду по Юнион-сквер, где ничто не меняется: знаки здесь не об ориентации в пространстве, а о том, куда сходить, что купить и что поесть. Вот красная вывеска гласит, что в ресторане готовят только из местных продуктов. Милая надпись, словно от руки, неровная громоздкая точка над i, рядом — адрес веб-сайта строчными буквами, будто его решили вставить в последний момент как дань цифровой эпохе. Угол Юнион-сквер и Шестой авеню отлично подходит для знаков: ветеринарная клиника в тонком гротеске — аккуратно и вызывает доверие. Лавка — звезда лаймового цвета вместо «А» контрастирует на черном фоне. Выглядит круто, дорого, возможно, там продается еда, о которой я и не слышала, но, попробовав которую, тоже автоматически становишься крутым.

За продуктовым кооперативом начинается отличный для знаков и букв квартал. Кремовая надпись на кофейной вывеске итальянского ресторана. Через дорогу снова кремовый цвет, но это уже прачечная — простой жирный шрифт на темно-зеленом фоне с желтой обводкой, буквы сложены в вертикальной стопке, эргономично, так и должно быть сложено чистое белье. И мое любимое — какофония знаков старого местного магазина велосипедов — готический шрифт на адресной табличке, засечки в надписи на ярко-красной растяжке над дорогой. Кажется, она сделана от руки, как и надпись на стекле входной двери — белая с синей обводкой. «Мы здесь уже достаточно давно, — говорят знаки, — какая разница, сочетаемся мы или нет?»

Я иду дальше с поднятой головой, и кажется, будто обращаю внимание на знаки, которых раньше не замечала. Это неспроста. Я успокаиваюсь, как бывало, когда я только начала узнавать город, гуляя по нему, присматриваясь к окружению. Исследовала окрестности буква за буквой, знак за знаком. Это тронуло мое сердце, я влюбилась в город, научилась жить по-другому. Осознала, что здесь я могу быть кем угодно, а не той маменькиной девочкой из семьи из пригорода. Поздно вечером в метро, пропахшая едой и жутко уставшая, стараясь отгонять мысли о родителях и вероятности быть ограбленной, я вспоминала знаки и буквы, увиденные за день. Идеи гремели в голове громко, как рельсы под колесами поезда. Вот как я решилась на самый первый заказ — двадцать пять пригласительных открыток на вечеринку в честь восьмилетия сына моего кейтерингового менеджера.

Так я решилась выбраться из своего городка, открыть свой бизнес, благодаря которому Мэг Макворт стала «Парк-слоуповским планировщиком».

«Знаки есть, — я мысленно отвечаю Риду, все еще засевшему в моей голове. — Ты просто не знаешь, как их читать».

Не успев дойти до магазина, я вдруг понимаю. Нельзя изменить ситуацию с Сибби, с ее переездом, из-за которого мы еще больше отдалимся друг от друга, но ведь можно измениться самой, сделать что-то со своим одиночеством и замкнутостью, неспособностью сдерживать свои откровения при выполнении заказов, апатией к новому проекту, который может изменить всю мою жизнь.

Может быть, я наконец вспомню, что вообще-то все нарисованные мной буквы — знаки. Зачем так беспечно вталкивать туда какой-то шифр?

Надо возродить то ощущение, пройтись по улицам, увидеть знаки, вспомнить, почему я занялась шрифтами. Вдохновиться на проект, найти контент для соцсетей. Устроить цикл прогулок по местам с лучшими рукописными знаками. Разведать места, построить маршрут, дождаться потепления — это поможет мне как-то выйти из творческого ступора.

На подходе к магазину тяжесть утреннего разговора отступает. Я отпираю два массивных засова на железной двери — в былые времена здесь находился ремонт ювелирных изделий. Лампы не включаю — помещение достаточно освещено почти полуденным солнцем. До открытия можно навести порядок на полках, тщательно проверить кассу, подготовить кабинет для сегодняшних встреч с каллиграфами и шрифтовиками. Лашель в полдень, Йошико в 14:00, Дэвид в 15:30. Завтра вернется Сесилия, и я больше не смогу отвлекать себя подработкой в магазине.

Зато теперь у меня есть план. На секунду мне захотелось, чтобы в этом городе у меня был близкий человек, кому можно позвонить и просто сказать: «Привет, не хочешь прогуляться со мной для вдохновения?» Один из побочных эффектов нашего с Сибби разрыва — он вскрыл пустоту моих личных связей здесь. Я уважаю своих коллег и клиентов и наслаждаюсь общением с ними, но для них я лишь радостная, озорная Мэг, которая творит с легкостью и удовольствием, всегда улыбается и приятна в общении.

Звонить любому из них сейчас — когда я в ступоре, а моя дурацкая чреватая последствиями привычка возвращается в мою жизнь — совершенно исключено.

Хотя одиночная прогулка может неплохо напомнить мне о былых временах. Это и мой город, независимо от того, живет ли со мной Сибби и какие у нас отношения. Этот город — мой дом.

Подходя к кассе, краем зрения улавливаю что-то белое на потертом деревянном полу. Случайно оброненный клочок бумаги; я подбираю его. Вчера надо было подмести, это входит в чек-лист закрытия, но меня слишком напрягал Рид, ждущий у двери как статуя, чтобы отправиться на «невероятно неловкий саммит с эспрессо и травяным чаем».

Едва взяв клочок, вспоминаю, как мы стояли друг перед другом, а между нами лежала моя тайна. Это вовсе не клочок. Это безупречный, ровный прямоугольник. Экстраплотная бумага для карточек, скругленные углы за доплату. Черные чернила, тиснение — можно пройтись пальцем и ощутить каждую букву. Симпатичный шрифт с засечками — какой сюрприз.

Очень просто. Имя, должность, адрес, электронная почта.

«Это знак».

Впервые за много месяцев в голове зажигается искра.

Невероятная, возможно, мысль — и все же мысль.

Написать Риду Сазерленду и поинтересоваться, не хочет ли он стать частью моего плана.

Глава 4

Следующую неделю меня преследует и не слово, и не буква, даже не имя.

Меня преследует один-единственный звук — короткий шуршащий звук, изданный телефоном, когда я отправила свой внезапный имейл Риду.

Я слышу его всю последнюю смену в магазине Сесилии, пока он свеж в памяти, пока я все еще в том состоянии, когда совершенно логичным кажется заглядывать в «отправленные сообщения» каждые 10–15 минут и перечитывать свое короткое, наспех составленное сообщение. Я слышу этот звук весь вечер, и на следующий день тоже, несмотря на отчаянные попытки сосредоточиться на работе или отдохнуть, составляя новую систему кодирования моих карандашей и ручек (со старой системой все на самом деле было отлично), даже снять сториз о том, как нарисовать черную букву «Р». Убеждаю себя, что это про «раскаяние», а не про имя человека, который не отвечает на мой имейл. Правда, мне пришло сообщение, будто «Р» — это «лол, как скучно», и мне даже легче от того, что Рид вряд ли ответит на мое письмо так же.

Я слышу этот звук вечером в среду, сидя на диване с ноутбуком на коленях. В браузере открыты тысячи вкладок с гугл-картами, я ищу места для своих прогулок, которые вполне могу совершить одна. Но в этот раз звук слишком реален, хотя я сижу в наушниках. Отрываю взгляд от ноутбука — Сибби вернулась с работы. Уставилась в телефон, надела свою равнодушную дежурную улыбку. Я снова слышу этот звук утром в четверг, когда она уходит на работу, а я продолжаю лежать в кровати, разбитая, потому что плохо спала.

В пятницу у меня наконец появляется шанс ненадолго сбежать из этих интермедий в духе «Сердца-обличителя», потому что Рид наконец ответил на мое сообщение в 17:01, через минуту после окончания рабочего дня — а как же еще. Письмо короткое, четко и по делу (я в бо́льшем удивлении, чем раньше), практически цитата моего письма: «Увидимся на Променаде. Воскресенье, в четыре». Долго смотрю на имейл. «Может, здесь есть какой-то шифр?» — думаю я, хотя буквы здесь явно не складываются в «отвяжись ты», что, ну… было бы вполне объяснимо, наверное.

Снова этот звук, его слабый отголосок.

Потому что уже воскресенье, и прошла целая неделя с тех пор, как он показал мне свадебную программу. Потому что уже три часа, и, если я хочу успеть на Променад к четырем, надо скоро выходить из магазина, садиться на метро и мчаться по рельсам («Р — лол, как скучно») на Корт-стрит. Потому что через час (он же придет минута в минуту) мне надо произвести впечатление на человека, который имеет полное право меня недолюбливать. Потому что, если он согласится и дальше гулять со мной, видеться мы будем часто.

— Ты как на иголках, — произносит Лашель неподалеку от меня, и слава богу: это прекращает фантомное шуршание в моей голове. Она точила каллиграфическое перо и теперь берет увеличительное стекло, которое носит на шее, чтобы проверить край. Разочарованно вздыхает, отпуская стекло, и спрыскивает точильный камень водой.

— Да нет, что ты, — отвечаю я дежурным радостным тоном, хотя мы в глубине магазина и никто не слышит. Лашель собирается протестировать новые чернила из грецкого ореха, заказанные Сесилией. Это нужно для коллаборации с одним из музеев. Я делаю вид, что пришла проверить наш ассортимент металлических ручек, но на самом деле Сибби с Элайджей сейчас в нашей квартире, смотрят шоу про неумелых кондитеров, а я слишком взвинчена, чтобы находиться рядом с ними и неумелыми кондитерами. Поскольку я не смогла определиться, что хуже — если Сибби заметит, как я нервничаю, и станет расспрашивать, если она заметит, но не спросит или если вообще не заметит, — то решила, что лучше пойти в магазин.

Вернуться к шуршанию, если так можно сказать.

— Я о том, что от твоего дерганья ногой стол трясется, — проясняет Лашель.

Я заливаюсь краской, пытаясь унять правую ногу.

— Ой! Прости, пожалуйста.

Она поднимает на меня взгляд и улыбается.

— Ты что, на свидание идешь?

«Шшшшшурх», — раздается в моей голове. Этот звук издает металлическая ручка Tombow на бумаге, пока я занимаюсь проверкой. Вышло нечто, печально похожее на знаменитый логотип — минус миллион очков от моей креативности.

— Э…нет.

Она явно не поверила: скептически поджала губы. На малую, очень краткую долю секунды я думаю все ей рассказать. «Есть один парень, — сказала бы я. — Бывший клиент, раскрывший мою пагубную привычку». Мы плохо друг друга знаем, мы с Лашель, но в магазине всегда оказываемся на дружественной волне. Она добрая и веселая, а еще очень талантливая, и может быть…

— Отлично, ты еще не ушла, — говорит Сесилия, врываясь в помещение и руша эти чары. В руках у нее стопки лукбуков, различной бумаги, образцов надписей, которые она постоянно делает и переделывает для клиентов, которым нужны новые идеи. — Мне вчера звонили насчет тебя.

Нервы сжались в комок. А вдруг Рид передумал? Вдруг решил, что Сесилии — она в конце концов владелица магазина, предоставившего программу, — необходимо знать, что я натворила? Вдруг его согласие встретиться было отвлекающим маневром такого правдивого парня, чтобы выложить всю правду моей бывшей начальнице?

— А? — произношу я в три слога вместо одного. Сесилия бросает на меня недоверчивый взгляд, но продолжает расставлять книги по белым полкам на стене. Все они в идеальном порядке, организованы по цветам — у Сесилии лучше всего это выходит. — Да, новая клиентка. Силы нет как хочет тебя нанять.

Мое тело с облегчением оседает. Слава богу, это не он. Сесилия оборачивается ко мне, длинный занавес ее прямых черных волос — без намека на седину и даром, что ей под пятьдесят, — перевешивается через плечо, она ставит руки на пояс.

— Силы нет как, — повторяет она с гордой улыбкой.

— Прости. Не понимаю, почему люди не пользуются формой для писем на моем сайте. — Уже произнося это, понимаю, что извиняюсь на самом деле совершенно за другое, ведь Сесилия ни разу не пожаловалась на то, что ей продолжают поступать звонки от моих клиентов. Я извиняюсь за тот комок нервов, за его причину и возможные для нее последствия.

Сесилия поднимает руку и отмахивается:

— Ничего страшного. Она сказала, что в курсе формы на сайте. — Она замолкает и выглядывает в окно витрины, чтобы проверить, нет ли в магазине чужих ушей. — Мне кажется, это знаменитость.

— Не берись за это, — перебивает Лашель, снова щурясь через увеличительное стекло. — Три месяца назад я занималась пригласительными на вечеринку одной отчаянной домохозяйки, и это был кошмар. Переделывала проект три раза, а в итоге никто никому даже напитком в лицо не плеснул. Только время потратила.

— Это не отчаянная домохозяйка, — отвечает Сесилия, заглядывая через плечо Лашель и одобрительно кивая проделанной работе. — Уж я-то знаю.

— Она не представилась? — И зачем я только спрашиваю? Мне нельзя брать новые заказы, пока не сдам проект.

Она смотрит на меня и мотает головой:

— Оставила имя и номер ассистента. Сказала звонить в любое время.

— Уууууу, ассистента, — протягивает Лашель. — Тогда точно ей позвони.

— Кажется, она довольно милая, — говорит Сесилия. — Не думаю, что она бы плескалась напитками в лицо. И заплатит много. Если это и правда знаменитость, ты можешь получить сделку века.

— Да, я… — я замолкаю, делая вид, что собираю вещи, пока собираюсь с духом. Я еще не говорила Сесилии, над чем работаю, особенно потому, что, учитывая мой творческий ступор, это может ни к чему не привести. — Я сейчас очень загружена. — Заканчиваю я так же неубедительно, как отрицала свидание. Лашель снова поджимает губы.

— Точно?

Я надеваю сумку через плечо, расправляю перед платья. Сегодня без принта — вдруг Рид их не выносит. Сам он наверняка снова появится в форме школьной команды дебатов. Платье-футболка изумрудного оттенка — Сибби всегда говорит, что он подчеркивает мои светло-каштановые волосы — джинсовка сверху. Надо было подумать, не будут ли его раздражать эмалированные значки и пуговицы на передних карманах. На одном из значков надпись: «Нью-Йорк для чудаков», который явно не очарует Рида, учитывая, что нью-йоркское чудачество занимает первое место в его списке причин ненавидеть этот город.

Я поднимаю взгляд, Сесилия и Лашель уставились на меня с недоумением, возможно, из-за моей непривычной молчаливости. Они хорошие друзья: где-то пять лет назад Лашель сходила на мастер-класс Сесилии по каллиграфии и так быстро всему научилась, что теперь они часто вместе работают. И в целом общаются. Обе замужем с детьми, хотя подростки Сесилии старше. Вместе у них возникает эта магия каллиграфии — мягкость, уверенность и стабильность, благодаря которым они создают нечто прекрасное, касаясь пером бумаги. Ни прерывистых линий, ни пауз, чтобы стереть и начать сначала.

Снова чувствую укол одиночества, тоски. Я зашла сюда за компанией, хотела сбежать от этого шуршания. Но теперь даже простой светский разговор кажется риском: нельзя говорить о Риде, не рассказав, как мы познакомились, — а это совершенно недопустимо. Я пока не могу говорить о проекте, и мне стыдно за свой творческий ступор.

— Абсолютно точно, — задорно отвечаю я.

Сесилия пожимает плечами и отодвигает стул рядом с Лашель.

— Не буду пока отказывать, на всякий случай.

— Она передумает, — говорит Лашель, смотря на меня с улыбкой, и подмигивает. — Сейчас у нее одно свидание на уме.

Сесилия замирает в полуприседе, глаза ее загораются:

— Ух ты, свидание? Как мило!

Женатые люди всегда говорят «как мило», узнав о чьем-то свидании. Как будто после 86 % свиданий в этом городе тебе не хочется поклясться самой себе на крови, что ты больше ни с одним мужчиной не свяжешься.

— Это не свидание. — Я вложила в эту фразу столько убедительности, сколько смогла, с тех пор как вошла в магазин. Сидя, Сесилия тычет Лашель в бок, и обе смотрят на меня, улыбаясь. Добродушно закатываю глаза и смотрю время на телефоне. Я еще успеваю, но нервы за время в магазине не успокоились.

— Возьму этот Tombow, запишешь на мой счет? — спрашиваю Сесилию, бросая ручку в сумку.

— Не вопрос, — отвечает она, а сама уже тянется за новым листом бумаги, на которой писала Лашель.

— Увидимся, — говорю я, выходя из-за стола.

— Мэг. — Лашель останавливает меня почти в центре магазина. — Кто-то в курсе, куда ты идешь?

Я застываю на месте. Хотелось бы ответить ей без раздумий. Но от этого маленького жеста заботы — этого шифра дружбы, которая всегда предполагает защиту, — у меня слезы встают в глазах. Я быстро глотаю их и с широкой улыбкой оборачиваюсь.

— Да, разумеется, — вру я. Но из чувства благодарности добавляю: — Променад. Общественное место, все такое.

— Ну, веселись! — кричит она. Они с Сесилией уже склонили головы над чернилами. Не знаю, удастся ли мне в жизни еще раз испытать легкость и тепло подобной дружбы.

Открывая дверь, слышу звонкий смех Сесилии, и на меня накатывает то же одиночество, что и все эти месяцы.

«Шурх», — закрывается за мной дверь.

♥ ♥ ♥

И все же я на шесть минут раньше времени.

На улице Монтаг много людей: погода теплая, светит солнце, и все ходят с изумленным видом, говорящим: «Ничего себе, дождь наконец прекратился». Я смотрю не на знаки — будто боюсь спугнуть их до встречи с Ридом, — а на людей. Прохожу мимо кафе Häagen-Dazs, мужчина внутри смотрит на свой шоколадный коктейль, как жених на вошедшую в церковь невесту. Девочка радостно размахивает их сцепленными с мамой руками и лижет мороженое в рожке — треть его уже у нее на щеках и на футболке. Пара пожилых мужчин стоит у входа, прищуриваясь, чтобы прочитать меню на витрине. Мужчина пониже восклицает:

— У них есть клаб-сэндвич. Ты любишь клабсэндвичи!

Как будто клаб-сэндвич — это деликатес, а не то, что можно найти в любом районе города.

Выйдя на Пиррпон-плейс, вижу голубую гладь Ист-ривер. Вода светится на солнце так, как я не видела долгие месяцы, а лицо обдувает ветерок, успокаивающий, но недостаточно сильный, чтобы волосы стали липнуть к помаде. Просто идеальный ветерок. На велосипедной парковке женщина жонглирует мотками пряжи и напевает песенку про котов-космонавтов (Нью-Йорк для чудаков, а как же). Обычно я бы притворно уставилась в телефон, но сейчас наблюдение за людьми меня очаровало, и я совершенно не боюсь, что один из этих мотков прилетит мне в голову. На краткий миг я понимаю, что чувствовал тот мужчина с коктейлем и старики с клаб-сэндвичем, и наконец впервые с того самого «шурх», вспоминаю, почему решилась на эту прогулку. Даже если Рид откажется, мне нравится быть здесь, в окружении этих людей.

Надо просто пережить встречу, на которую я, повторюсь, пришла на целых шесть минут раньше. Это отличная возможность настроиться на…

Ну, конечно! Он уже здесь.

В двадцати метрах от меня, на Променаде, предплечья на перилах, руки сложены в замок, он смотрит на город на том берегу. Снова никакого бизнес-кэжуал, Рид одет в том же стиле, что и неделю назад: кеды, джинсы, куртка. Может, это его воскресный наряд. Так и обозначен в его шкафу. Профиль его лица парадоксально красив даже издалека.

Вытаскиваю пару букв из преследовавшего меня слова. Его профиль выглядит как слово «шок».

Он выпрямляется, будто почувствовав мое приближение. Рид поворачивается, и мне остается сделать несколько неловких шагов, когда оба только молчат и ждут. Чувствую себя так, будто иду по доске к этим голубым глазам — резким и застывшим на мне. Интересно, он скажет: «Добрый день»?

— Привет, — неожиданно произносит он. Я силюсь не поднять от удивления брови.

— Спасибо, что пришел. — Я только что заметила женщину на ближайшей скамейке. В одной руке у нее термокружка, в другой — телефон, сама она застыла с приоткрытым ртом и взгляд от Рида оторвать не может. Я бы, наверное, так же выглядела на ее месте, увидь я Рида впервые. Кажется, он не замечает, и я спрашиваю:

— Прогуляемся? — К моему облегчению, он согласно кивает и делает жест рукой, пропуская меня вперед. Может быть, в этот момент женщина за нами ахнула.

— Ну, — говорю я, стараясь подстроиться под обыденность его «привет». — Как прошли выходные?

Он глядит на меня, моргает. Он явно не собирается удостоить меня ответом. С таким же успехом можно было спросить его, на какие ЗППП он проверяется.

— Мои неплохо, — продолжаю я, будто он мне ответил. — Конечно, вчера весь день был дождь, так что я почти не выходила на улицу. Сегодня погода очень даже приятная.

Будь Сибби здесь, она бы напомнила, что так рассуждать о погоде — все равно что сделать тату «Средний Запад one love» на лице. О чем бы еще сказать — о гаражной распродаже, про которую я недавно слышала? Или сказать о том, что свою сегодняшнюю сумку я купила за полцены плюс пятипроцентная скидка за заедающую молнию? А Риду будет интересно узнать, что я люблю больше — майонез или соус тартар?

— Ты сказала, что у тебя хорошая мысль, — говорит Рид, вряд ли предполагая обсуждение майонеза с тартаром.

Я прокашливаюсь в решительности закончить с этим светским разговором ради нас обоих.

— Точно. Точно, да. Я подумала о том, что ты сказал на прошлой неделе. Что не встретил здесь знаков.

Я скольжу по нему взглядом. Его руки в карманах куртки. Голова наклонена вниз. Он слушает, но держится отстраненно.

— Знаки… это как бы мое. Учитывая специфику моей работы, я интересуюсь знаками — что они говорят и как.

Рид останавливается. На полшага впереди, я тоже замираю и оборачиваюсь на него. Так серьезен, что хоть сейчас на монету чекань.

— Я имел в виду нечто менее буквальное. — Мягкие нотки в голосе звучат снисходительно. Представляю, как он позже вечером будет писать: «Дорогой дневник. Сегодня я встречался с женщиной, которая носит слишком много пуговиц и не понимает метафор».

— Нет, то есть… конечно, я это понимаю. Но когда я переехала в Нью-Йорк, самые обыкновенные дорожные знаки и вывески, они, эм… — Я посмотрела на неоднородные верхушки зданий Манхэттена, этот хаос из камня и стекла. — Они помогли мне навести порядок в мыслях.

Долгая пауза, Рид молча смотрит на меня. Наверное, в его представлении порядок совсем другой, с этой его одеждой по дням недели и личным дневником, которые я ему приписала. Но почему-то — возможно, я именно поэтому ощутила странную связь между нами неделю и даже год назад — мне кажется, он меня понимает. И хочет, чтобы я договорила.

Мы снова идем.

— У меня есть один проект. Дедлайн в июле, до которого еще далеко, а с другой стороны совсем нет, потому что у меня… — Я замолкаю, сглатываю тяжелый комок в горле. Ступор не дает мне даже это слово вслух произнести — просто какая-то антиирония. — Потому что у меня не получается сосредоточиться в последнее время, — говорю я вместо этого.

— Сложно себе представить.

— Почему это?

Рид смотрит на пирс внизу — ребята играют в мяч, и до нас доносятся их крики радости или протеста.

— Потому что ты… то есть твои проекты. Очень оригинальные.

Я недовольно поджимаю губы. Он произнес последнее слово так — как бы заключил его в кавычки — будто для меня это хобби, а не серьезная работа. Говорю себе: не обращай внимания, но рот уже опередил мысли, что редко со мной бывает:

— По-твоему, творческим людям не нужна концентрация?

— Я этого не говорил.

— Мое дело — это работа, и…

— Я имел в виду, что это кажется очень интересным. Простор для творчества.

— Оу. — Подумываю, не рассказать ли ему обо всех этих фразах а-ля «Цвети на своей клумбе», в которых все повально хотят одинаковое начертание — тонкие, взлетающие вверх линии и жирные, неравномерные мазки вниз. Но, наверное, слишком мелочно на такое жаловаться. По крайней мере, я могла поиграть с цветом.

— Разве не так? — спрашивает он, и снова, почти не зная Рида, я тем не менее чувствую какую-то связь с ним. Он задает вопрос, только если намерен услышать ответ. В мире бездумного, дежурного «Как дела?», на что единственным подходящим ответом кажется «Хорошо», подход Рида очень личный. И точный.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, эта работа мало чем отличается от любой другой. Выгораешь, разочаровываешься. Тогда легко допустить ошибку.

Он кашлянул. Потому что я сказала «ошибка». Хм, интересно, если прыгнуть отсюда в реку, я умру или только покалечусь? На секунду ноги дрогнули, словно мое тело и правда решило кинуться в воду. Не такая уж река и грязная, как все вокруг говорят.

— Все в порядке, это распространенное слово, — говорит Рид.

— Уверена, твоя профессия очень интересная! — брякаю я. — Простор мысли или вроде того.

Я напрягаюсь, чтобы вспомнить несколько ключевых слов из совершенно не поддающейся пониманию статьи в Википедии о биржевом анализе, которую читала на прошлой неделе, чтобы подготовиться к этой прогулке. Кажется, я закрыла вкладку на слове «стохастический», которое напомнило мне о Риде, конечно, если это комбинация «стоика» с «саркастическим». Но скорее всего, это слово связано с вычислениями.

— А что за проект? — спрашивает Рид, намеренно перерубая тему. Он совершенно не хочет обсуждать свою работу со мной, за что я ему в самом деле благодарна. Слишком уж это связано с математикой и бывшей невестой.

Я останавливаюсь и указываю на пустую скамейку, что редкость в этой людной части Променада. Присев, я ставлю сумку на колени и достаю свой тонкий блокнот в мягкой обложке для записи идей. Рид садится рядом, и я сконфуженно морщусь, когда в моей сумке шуршит какой-то мусор: полупустая упаковка претцелей, около десятка скомканных чеков из супермаркета. В попытке отвлечь внимание, я сразу начинаю болтать, и может быть, так даже лучше. Так я смогу не сильно переживать о том, что рассказала это Риду раньше остальных.

— Есть такая компания «Счастье сбывается». Знаю, что так говорят про мечты, но здесь именно про счастье.

— Не понимаю, к чему ты.

Если честно, я тоже. Прозвучало как-то вульгарно, и мне стыдно, но не хочется показывать это Риду, поэтому я продолжаю.

— Это крупный поставщик крафтовой канцелярии для большинства розничных торговцев. Они выпускают материалы для планеров а-ля «сделай сам». Блоки, аксессуары, странички с календарями.

— Вроде тех, которые ты делаешь.

— Не совсем, — отвечаю я, вспоминая большую неоновую вывеску магазина на Атлантик-авеню, куда зашла после первого звонка с арт-директором, женщиной по имени Ивонна, с резким тоном и быстрой речью.

У стеллажей «Счастье сбывается» была толпа народу, некоторые полки уже опустели. Увидев типичный ассортимент, я заколебалась. Январский разворот в холодных голубых тонах. Февральский был весь розовый и красный. Март зеленый. Апрель разрисован каплями дождя. А май? Там был настоящий майский шест с лентами. По сравнению с ним надписи вроде «Цвети на своей клумбе» смотрятся нежнее некуда.

И в то же время я предвкушала, как много всего могла этого сотворить. Этот проект мог открыть передо мной такие возможности, о каких большинство на моем месте только мечтают. Изменить жизнь, сейчас это было бы очень кстати, ведь мне придется платить за квартиру самой, по крайней мере несколько месяцев.

— В смысле, да, — поправляюсь я и поднимаю на него голову. — Само собой, они делают товары масс-маркета. Они не… — Мой голос стихает. Не содержит намеки на состояние чьих-то отношений — додумываю я. Еще один плюс их товара. Самой собой, тебя не тянет зашифровывать какие-то послания, если работа предназначена для большого количества потребителей.

— Уникальны, — завершает мою фразу Рид. Думаю, он это из доброты, лучшее завершение из всех возможных.

Краснея, нервно поглаживаю сумку, пока внутри не раздается шуршание чеков с пакетом.

— Итак, — бодро говорю я, чтобы он не услышал шуршание. — Они наняли меня и несколько других художников для создания трех оформлений планера на год. Если моя работа выиграет, они выпустят целую линейку товаров под моим именем.

— Значит, — произносит он тихо, почти шепотом, — карьерные перспективы.

— Ты сказал так, будто это плохо.

Рид поворачивает голову в сторону реки, смотрит на противоположный берег.

— Это не плохо. — Он указывает рукой на небоскребы Манхэттена. — Видимо.

Он произнес последнее слово так, чтобы стало ясно: это все-таки плохо. Словно хуже карьерных перспектив ничего не придумаешь. А эти небоскребы — обитель Саурона.

Рид смотрит на меня, голубые глаза выцвели на ярком солнце, выражение лица суровое, как неделю назад, в магазине.

— Что бы ты ни думала о моей профессии, я не занимаюсь бизнес-консультированием. Моя работа заключается в другом, — говорит он.

— Я понятия не имею, в чем заключается твоя работа.

— Я же говорил, я бирж…

Теперь я прерываю его жестом:

— Я погуглила. Все равно ничего не поняла. Кроме того, что это связано с математикой. Ты, должно быть, очень умный.

Уголки его губ приподнимаются — с правой стороны чуть больше, и на щеке у него появляется очаровательная черточка, плавный изгиб, дугой идущий от подбородка вверх.

Он пропадает спустя лишь пару секунд, но успевает запечатлеться у меня в памяти. Позже я попробую его нарисовать. Шу-у-рх.

— Мне не нужна консультация по бизнесу, — говорю я, смотря куда-то в сторону. — Мы здесь не за этим.

— А зачем тогда?

Собираясь с духом, делаю глубокий вдох. Я кратко рассказываю Риду о знаках, как они меня вдохновили, насколько разнообразны — по крайней мере, в этом городе — их буквы. Показываю страничку своего блокнота, где набросала список самых известных рукописных вывесок города. Хочу показать на телефоне карту, где отметила красными пинами локации, которые собиралась посетить. Не успеваю я разблокировать экран, как он говорит:

— Не понимаю, почему ты решила пригласить меня. Я ничего не смыслю в буквах.

— Потому что ты занимаешься числами. — Утверждение, не вопрос, на которое он отвечает не более чем привычным едва заметным кивком головы. Этим жестом он одновременно соглашается и разрешает мне продолжить, объяснить мою точку зрения.

Но я не знаю, смогу ли. Получится ли у меня говорить так же прямо и честно, как у него.

Я увидела твою визитку и подумала, что это знак. — Я небрежно пожимаю плечами, будто для меня вся эта ситуация — обычное дело.

— В прошлый раз ты сказал, что ненавидишь Нью-Йорк, и мне показалось, что я могу как…

Он напрягся. Это неспроста, учитывая, что он всегда выглядит довольно напряженно.

— Ты делаешь это из жалости, — отрывисто произносит он.

— Что? Нет! — На секунду в голове мелькает мысль открыть сумку и показать ему претцели с чеками из супермаркета. Я что, выгляжу, будто испытываю к тебе жалость — хочется мне спросить.

— Потому что я не… переживаю. Из-за разрыва с Эйвери. — О, этот штришок прояснения. Боже.

— Я просто хотела с кем-нибудь погулять, — бурчу я, осознавая, что это и должна была сказать с самого начала. Это не вся правда, но точно ее часть. Я хочу с кем-то гулять, а Рид — единственный в этом городе, в этом мире, знающий мой секрет, — как ни странно, может быть подходящим человеком.

Он недолго молчит. Затем встает, кладет руки в карманы и поворачивается ко мне. Будь на его месте кто-то другой, я бы разозлилась, потому что не позволю никому говорить со мной буквально сверху вниз. Но по задумчивому лицу и расслабленной позе Рида я понимаю, что ему просто надо было подвигаться, хоть немного.

— Мне недавно сказали, что надо как-то отвлечься.

Знаю, ему бы это не понравилось, но теперь мне точно его жалко. Это ощущение усиливается, когда Рид вынимает руку из кармана и натягивает рукава куртки. Этот мимолетный неосознанный жест выдает мне целую гамму чувств. Ему неловко. Он совершенно потерян.

— Вот видишь? — у меня очень… причудливый голос. — Какое замечательное совпадение. Даже если тебе не понравится, ты будешь занят мыслями о том, как тебе это не нравится. — Я улыбаюсь, на его щеке мелькает эта его черточка.

Снова тихо, Рид разглядывает серый асфальт, а я жду с блокнотом в руках.

— Значит, счастье вместо мечты? — наконец говорит он.

Я недоуменно моргаю, но через мгновение понимаю, о чем он. Точно — «Счастье сбывается».

— Да.

— Потому что ты счастлив, когда осуществляются твои планы. — Он произносит это так равнодушно. Стохастически. Что, если бы он сидел на защите стратегии бренда, на котором это предложили? Все бы в пепел превратились от силы его недовольства.

— Думаю, смысл именно такой.

— Очень глупо.

Я киваю, косясь на свой блокнот. Все в порядке, я и одна прогуляюсь. Так даже лучше.

Он кряхтит, ждет, когда я на него посмотрю. На секунду его взгляд светлеет. Затем Рид говорит:

— Очень глупо, но мы это сделаем.

Глава 5

Пишу Риду, что встретимся у скульптуры портного — большой бронзовой статуи пожилого мужчины в ермолке, который согнулся над ручной швейной машинкой. Трогательная дань работникам, своим трудом достигшим былой славы швейной индустрии Нью-Йорка. Мне нравится ждать именно у этой скульптуры, ведь я никогда особо не любила центр города. Даже за несколько кварталов слышен гул Таймс-сквера, вызывающий глазную мигрень: все эти гудки, вспышки огней, туристы, которые по непонятным причинам даже наслаждаются всем этим безумием. У скульптуры довольно шумно, тем более днем в среду, но мне спокойно рядом с мирным неподвижным портным. Поскольку я приехала на целых полчаса раньше — будто пытаюсь доказать, что у меня сильнее в одном месте чешется, — у меня достаточно времени успокоиться.

Большую часть этого времени я занималась двумя вещами: первая — я сравнивала список выбранных мной адресов с отметками на карте в телефоне, чтобы сверить маршрут. Если я все правильно расписала, что спорно, ведь никогда не знаешь, что случилось с рукописной вывеской: может, ее убрали навсегда, а может, ее просто не видно из-за нового щита или баннера. Сегодня мы с Ридом должны увидеть по крайней мере 12 знаков. Нравится мне район или нет. Швейный квартал очень богат на знаки, есть даже такие — как вывеска магазина одежды из 60-х, — на которых встречаются рисунки. Глядя на список, думаю, что я молодец и хорошо подготовилась. Я готова пройти этот маршрут и по-другому встретить Рида, ведь теперь у нас общая цель.

Второе, чем я занималась, — это думала о том, что, как и подобает простой человеческой женщине, я проснулась с двумя новыми прыщиками на лбу именно в тот день, когда у меня важное дело и мужчина, для которого я хочу выглядеть привлекательно.

Вот эта мысль, очевидно, не самая продуктивная, хотя если вам кажется, что трогать их каждые 45 секунд — это продуктивно…

Этим я и занимаюсь, когда на месте появляется Рид.

Сегодня его наряд диаметрально противоположен кэжуалу, будто Рид взял и порвал любые с ним связи. Он в костюме. Темно-синем, почти черном. Сидящем по фигуре. Белая рубашка, серый галстук. Серая сумка-мессенджер через плечо.

Уолл-стрит Рид.

На самом деле здесь нечему удивляться. Рид назначил дату и время, отталкиваясь от встречи где-то в этом районе. Совершенно ясно, что она связана с его крутой работой. И все же я поражена его видом, и Рид будто бы знает об этом. Приветственно кивнув, он останавливается и несколько мгновений просто стоит перед скульптурой застывшего с серьезным видом портного.

Я сжала листок со списком с такой силой, что он почти сложился пополам.

— Тонкая работа, правда? — наконец говорю я, вставая рядом с ним. — Ты первый раз его видишь?

— Нет. — Он смотрит на меня, затем поворачивает голову в сторону Седьмой авеню. — Я был в свадебном салоне здесь неподалеку.

Он сказал это без какого-либо злого умысла, но вокруг нас повисла неловкость. Возможно, все на километр вокруг сморщились, уловив ее в воздухе.

— Точно, — говорю я, молясь, чтобы мое лицо не выглядело сейчас как смайлик с пугающе лживой улыбкой. — В этом районе много свадебных салонов и магазины одежды. — Я вспоминаю, насколько странно наше соглашение да и то, что мы вообще общаемся. Часть меня тут же хочет сбежать и забыть обо всем этом.

Вдруг меня толкнул проходящий мимо человек из толпы туристов, уставившихся в свои телефоны, и я по инерции врезалась в Рида, а он придержал меня за локоть и бросил в сторону прохожего:

— Придурок, смотри на дорогу! — Уверена, мужчина его не услышал, но неожиданность самой фразы вырывает меня из угнетающих размышлений.

— Вау… — говорю я, вытаращив глаза. — Ты назвал того дядьку придурком!

Румянец, которого я так ждала тем вечером в магазине, теперь слабо, но все же проступил на внешнем своде скул Рида.

— В смысле, я не ожидала услышать от тебя слово «придурок». — Он недоверчиво хмурит бровь, и я поясняю: — Я думала, твои ругательства будут… не знаю. «Подлец», «недомерок». Старомодные такие.

— Почему это? — Его тон все еще равнодушный, но в глазах мелькает интерес, а рука все еще держит меня за локоть, который, по-видимому, стал моей новой эрогенной зоной.

Я пожимаю плечами, убирая его руку. Наверное, не стоит упоминать «Антологию драмы».

— Ты прозвучал как настоящий ньюйоркец.

Мышцы его челюсти дрогнули.

— Ты говорила, здесь много чего можно посмотреть.

— Да, точно! — слишком радостно восклицаю я и даю ему листок, уже без лишней радости. Нахмурив брови, он рассматривает его.

— Надо поменять первые три с последними двумя. Так рациональнее, — говорит он.

Я заглядываю в листок через плечо Рида, затем смотрю на карту в телефоне. Точно. Он прав.

— Это было грубо, — вдруг произносит он, я смотрю на него. У него усталые глаза, их яркая пронзительная голубизна побледнела. — То слово.

Я улыбаюсь, потому что знаю, о чем он: это слово я нарисовала в воображении прямым шрифтом без засечек, как только Рид его произнес.

«Придурок». Но делаю вид, что не поняла.

— Значит, рациональнее? — переспрашиваю я, драматично округлив глаза.

Кажется, он рад тому, что я решила обойти тему, на его лице появляется и тут же исчезает черточка. Напряжение между нами от этого не спадает, но становится гораздо более выносимым. В голове сразу всплывают воспоминания из школы, когда учитель говорит классу разделиться на пары, то есть те самые минуты, когда чувствуешь, что рядом за партой находится совершенно незнакомый человек, хотя вы целый год просидели всего в нескольких рядах друг от друга.

Начало прогулки неплохое, честно. Первые три знака — действительно рационально! — все еще на месте. Самый первый из них простоват — не более чем разноразмерные базовые глифы, но второй и третий то, что надо, — огромные, рукописные баннеры на торцах кирпичных зданий и рекламные вывески одна на другой, все в разном стиле, с разными шрифтами. В обоих случаях мы топчемся на краю тротуара, чтобы не преграждать путь, и я делаю снимки, стараясь не мешать прохожим. Так мы находим свой общий ритм, в котором проходим еще несколько точек по списку. Рид даже пару раз взял у меня телефон, чтобы сделать фото под лучшим углом; с его ростом и длинными руками это намного легче. Иногда, чтобы подобраться ближе, он переходит улицу или вытягивается во весь рост за припаркованной машиной. Когда мы разговариваем, я спокойна и сосредоточенна — он спрашивает, как называются разные стили леттеринга и просит объяснить какой-то термин, обозначающий часть буквы. В какой-то момент я даже в шутку советую ему посмотреть мои короткие видеоуроки для начинающих, даю свою визитку и предлагаю заглянуть на мой сайт. Рид смотрит на карточку, разглядывая ее аккуратный дизайн, и внутри у меня что-то трепещет, сама не знаю почему. Как будто я подглядываю за очень интимной сценой, прямо как та, когда я нашла его визитку в магазине.

Он бережно кладет ее во внутренний карман пиджака, хлопнув по нему один раз с такой серьезностью, будто и вправду собирается посмотреть мои видео, и я заливаюсь румянцем в польщении. Однако примерно на шестом по счету знаке события начинают принимать неприятный оборот. Две вывески подряд не находятся — либо я ошиблась с адресом, либо их закрыли чем-то сверху. А следующий сильно выцвел и стал нечитаем. После того мой знак ателье, на который я так надеялась, — не знаю, в чем дело, но ничто из окружающего ни капли не похоже на фотографию из интернета. Снова смотрю на карту, приближаю место в режиме съемки со спутника; прошу Рида посмотреть в другом приложении с картами. Я в панике и растерянности, так что Рид предлагает пойти дальше.

Ко всему прочему тротуары постепенно заполняются народом. Стоять в сторонке, никому не мешая, становится уже не так просто. И так зажатый Рид становится даже более зажатым; он взвинченный и напряженный — «Я ненавижу Нью-Йорк», — и я тоже начинаю нервничать. Замечаю знаки не из списка, думаю, надо ли останавливаться, а затем с трудом могу сосредоточиться на нашем маршруте. Пока мы гуляли, небо еще больше посерело, оно стало, как серые дома, нависающие со всех сторон, и разглядеть знаки стало значительно труднее. На углу 6-й и 36-й авеню есть вывеска, на которую я наткнулась в чьем-то блоге, но, подойдя ближе, я ужаснулась: там, где ее видно, она вся выцвела, а строительные леса вокруг мешают смотреть. Шум невыносимый: грохот, скрежет металла — унизительно. Нам с Ридом приходится кричать друг другу, обсуждая, под каким углом вывеску видно лучше. Один раз мы в полнейшем непонимании развернулись и направились в противоположные друг от друга стороны. Мне пришлось потянуть его за рукав, чтобы провести за собой по огражденному тоннелем тротуару, поближе к вывеске. Мы идем, и шум усиливается, даже кости вибрируют, а воздух внутри нагрелся от проходящих мимо людей. Мы выходим, я оборачиваюсь на Рида и вижу, как сильно стиснуты его челюсти. Наверное, он прошел так весь тоннель.

— Просто попробуем ее рассмотреть, — говорю я, открывая камеру на телефоне.

— Ее не рассмотреть. Максимум две буквы.

Он прав, но я не хочу сдаваться. Начинаю осматриваться, будто в надежде найти новую дорогу — какую-нибудь высоченную лестницу, по которой можно забраться к этой вывеске. Важно, что у нее темно-красный фон; буква W как бы отбрасывает тень, чего я не видела ни на одной другой вывеске. Я уверена: это какой-то шифр.

— А что, если…

И тут пошел дождь.

Не тот, что начинается постепенно. Этот дождь обрушился большими каплями и промочил нас до нитки. Разгоняющий толпы дождь: все, кроме нас с Ридом, рванулись искать себе укрытие, большинство попрятались в тоннеле над тротуаром, из которого Рид с таким облегчением выбрался. Плюсом моей огромной мешковатой сумки является то, что я могу надеть ее себе на голову. Но тут Рид достает из своего достаточно вместительного портфеля зонт, и я чувствую себя полной идиоткой. Пусть он и знает слово «придурок», сам им точно не является, потому что раскрывает зонт надо мной вместо себя и указывает на голубой козырек, под которым невысокая женщина обеспокоенно пытается втащить в магазин стенд со свертками ткани. Мы бежим, шлепая по мокрому бетону, одежда пачкается брызгами проезжающих машин, Рид на полшага позади меня. Мне кажется, я чувствую, как его рука висит в воздухе над моей спиной.

Не касается. Лишь висит над ней.

Наконец добравшись до укрытия, мы можем оценить урон. Колготки на мне промокли до колена, платье прилипло к бедрам. Его костюм потемнел от воды, волосы стали медно-каштановыми. Я смотрю на него с улыбкой солидарности. Смешно, да? Смешно, как все обернулось?

— У тебя что, нет зонта? — спрашивает он, и это… не смешно.

Он сердится.

Я смотрю на него долгую секунду, осуждая этот его тон и высокомерный взгляд на меня. Вспоминаю о своей шуршащей и полной хлама сумке.

В поезде я захотела достать баночку драже, а нашла носок, низкий такой, какие под кроссовками носят. Ужасно, конечно, что у меня с собой нет зонта, но то, что он указывает мне на это, не менее ужасно.

— Дождь не предвиделся, — отвечаю я.

Рид что-то проворчал у меня за спиной.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, сорок процентов.

Продолжаю смотреть. На завитке волос у его виска повисла капелька воды.

— Сорок процентов вероятности дождя, — поясняет он. — По прогнозу в приложении на телефоне.

— Но сорок — это не сто, правильно?

Капелька дождя падает на борт его пиджака. Мой ответ совершенно сбивает его с толку, Рид снова стискивает челюсти. Мы синхронно оборачиваемся и смотрим на дорогу, дождь льет с невероятной силой. Между нами прослойка воздуха, будто бы искрящаяся странной энергией.

— Твой новый проект, — наконец произносит он, стараясь перекричать звонки и стук дождя о навес над нами. — Ты откажешься от своих клиентов ради него?

Порыв ветра обрушивает дождь на нас, и я отступаю, наблюдая, как асфальт намокает вокруг носочков моих ног. Я злюсь и не хочу ни с кем говорить: прогулка пошла не по плану, затем еще эта ситуация с зонтом, и я все еще чувствую, где он меня коснулся.

Но в ответ лишь пожимаю плечами, играя наивность, хотя настроение у меня совершенно не игривое.

— Наверное, нет. Мне нравится создавать что-то своими руками. Но я-то всего одна. С этим проектом можно перестать волноваться о завтрашнем дне, он открывает много возможностей. Я точно смогу брать меньше клиентов.

— Ты сейчас занимаешься только фрилансом?

Я перевожу на него взгляд, он смотрит прямо перед собой, на дорогу.

— Д-да-а, — протягиваю я, подозрительно. Не знаю, долго ли мне еще удастся изображать перед ним наивность.

— Что, если месяц не удался?

Сжимаю губы. С одной стороны, не хочется быть надутой идиоткой, а с другой, Рид и сам надутый идиот, раз задал такой вопрос.

— Мне легко найти заказы, я востребована.

Он кивает:

— Но если бы выпали трудные времена, — говорит Рид. — У тебя оформленное ООО или что-то вроде? Как ты выплачиваешь себе зарплату?

Боже мой. Если есть в этом мире что-то хуже менсплейнинга, это оно. Он не просто объясняет что-то, он устроил целый допрос. До этого, на Променаде он задавал вопросы прямо, слишком резко. И все равно они звучали не так. Сейчас Рид задает вопросы слегка порицательно и далеко не слегка поучающе.

— Разве ты не говорил, что работаешь консультантом по бизнесу?

— Говорил, — отвечает он мрачно, затем затихает. Наступает долгое молчание, дождь перешел в монотонный, но сильный ливень. Рид кряхтит и снова спрашивает:

— А откуда у тебя медицинская страховка?

— Ой, смотри, — обрываю его я, кивая на ту сторону улицы. Голос у меня все еще радостный, а вот на душе кошки скребут. — Там магазин носов для любопытных варвар. А прямо рядом с ним бутик для тех, чье мнение никто не спрашивал.

Я не смотрю на него, но знаю… знаю, что он делает. Тоже смотрит на ту сторону улицы. Понимает, что таких вывесок там нет, но все равно смотрит.

— Я лишь имел в виду, что медицинские услуги стоят целое состояние, и многие люди творческих профессий…

— Рид. — Я поворачиваюсь к нему, скрестив руки на груди, справа на меня — на одежду, лицо, волосы — тут же обрушивается косой дождь.

Никогда не понимала выражение «капать на мозги». Теперь мои мозги оказались под водопадом.

Я делаю глубокий вдох, жду, когда он на меня посмотрит. Чувствую себя как оголенный провод.

— Давай кое-что проясним. Я не испытываю к тебе жалость, так что и к себе жалости не прошу. Я не маньячная пикси-мечтательница, чью жизнь надо организовать. Я хороша в том, что делаю. У меня довольно успешное дело в одном из самых конкурентных городов мира, и оно только растет. И я просто подумала, как здорово, если у меня будет… — Я замолкаю в ужасе, все лицо горит. Я хотела сказать «друг». Господи, что же я делаю? Зачем все это ему рассказываю?

— Что будет? — спрашивает он.

— С кем погулять, — вяло заканчиваю я. — Как я уже говорила.

— Тебе есть с кем погулять.

— Я не… — Боже мой. Как же обескураживает… наше общение. То, как он давит на меня с каждым своим вопросом, как заставляет меня произносить те вещи, которые не надо произносить. Как не дает просто хорошо проводить время.

— Я не то имела в виду, — говорю я.

Вокруг нас все затихло, дождь внезапно успокоился и теперь превратился в мелкую морось. Только с навеса шлепаются крупные капли, и за две секунды улица вновь наполняется людьми, вышедшими из своих укрытий на время ливня. Рид наблюдает за ними с напряженным, печальным, но таким красивым видом, и даже разочаровавшись в этой встрече, я все еще чувствую что-то — эмпатию, нашу связь.

Само собой, никакой связи нет. Я выхожу из-под навеса. Большая капля срывается с навеса и бьет меня по лбу, прямо по прыщикам. Нет зонта — нет достоинства. Что за дурацкий день.

— Мэг, — зовет он мягко. На секунду мне кажется, что у него… просящий взгляд? Но он снова замолкает. Ему нечего больше сказать. Вся эта ситуация со мной с самого начала была для него болезненной.

Он предлагает мне зонт, но я отмахиваюсь.

— Это была ошибка, — говорю я, и теперь он не кашляет, услышав это слово. То самое слово. Только смотрит на меня, держа в руке этот идиотский сорокапроцентовероятностный зонт, толку от которого теперь, как и от нашей прогулки.

Я разворачиваюсь и ухожу, спиной чувствуя, как оставляю дорожку из букв того самого ужасного слова.

♥ ♥ ♥

Возвращаюсь домой вся вымокшая, с всклокоченными волосами, злая как собака. По сути, я выгляжу, как бездомная кошка, если к бездомным кошкам пристают в метро по два раза на дню — первый мужчина настаивал, чтобы заняла его место, а когда я наконец сказала, что лучше постою, он обозвал меня «неблагодарной сучкой». Второй мужик, его друг, сказал, что любит «девчонок» с характером и вызывающе, омерзительно уставился на мой пах. Выходя, я незаметно прилепила жвачку к лямке его рюкзака, но раз она не может растянуться и заключить его и его придурка-дружка в большой, безвоздушный пожеванный кокон моей феминистской ярости, радоваться нечему.

— Эй, ты вернулась!

Я сейчас настолько злая и расстроенная, что ни частички благодарности, или облегчения, или надежды не чувствую от того, что Сибби здесь и встречает меня, будто каждый день только и ждет моего прихода домой. Она сидит за двухместным столиком на кухне, перед коробкой лапши навынос, и вся эта картина меня только раздражает. Мало того что волосы у Сибби сухие, они еще и отлично уложенные. Стрелочки на глазах выглядят идеально, а вот половина моей туши наверняка уже растеклась по лицу. И это я еще ни слова не сказала о ее ровной коже. Да и лапша из моего любимого ресторанчика.

— Мне надо принять душ. — Она поражается моему тону. В последние пару месяцев я как только с Сибби не разговаривала: просьбами, вежливо, наверное, даже отчаянно. Но зло и резко — никогда.

— Да, конечно, — отвечает она, взмахнув пластиковыми палочками для еды. Вообще-то это мои пластиковые палочки, и пусть домогательства в метро с этим не сравнятся, но хотелось бы мне иметь при себе жвачку.

— Тебе двадцати минут хватит? Я иду к Элайдже, но сначала хотела кое-что обсудить с тобой.

Мне хочется сделать самый глубокий в мире демонстративный вздох. Что бы она ни сказала, этот день уже ничто не исправит; я слышу, как душ зовет меня, но лучше сначала покончить с этим. Зато потом я смогу одновременно поплакать и о дурацкой ссоре с Ридом, и об этом разговоре. Выкуси, Рид! И кто теперь рациональный? Снимаю сумку и небрежно кидаю на пол, на что в ответ получаю очередной изумленный взгляд. Я, конечно, не чистюля, но с самого начала нашей совместной жизни я старалась этого не показывать, скрывала от Сибби все признаки неряшливости. Ей всегда нравился порядок, а я — эм — подстраивалась.

— Просто расскажи сейчас. Уверена, много времени это не займет. — С тобой теперь ничего не занимает много времени. Во мне сейчас столько пассивной агрессии, что можно на видео записать и отправить маме. Она бы мной гордилась.

— Ладно, — растягивает Сибби. — Ну, я знаю, что говорила про конец лета. — Она замолкает.

Я испускаю тихий, неуловимый вздох.

— В этом же здании сдается другая квартира, и, Мэг, она намного лучше. На кухне такое классное окно, и…

— Это мои палочки для еды, — вырывается из меня. Она недоуменно моргает. — Не важно. Забирай. Мне все равно.

— Брось, Мэг, — произносит она заботливо. Какой смысл в этой заботе сейчас, когда за последние месяцы она нанесла мне тысячу мелких ран своими словами? Я массирую пальцем висок, потираю все еще мокрый лоб, болезненно задевая прыщики. Плечи, спина и ноги ноют от усталости. Правда в том, что мы обе знаем: я не стану с ней ругаться. Особенно из-за переезда. Если хочет уйти, пусть уходит. Иначе только хуже будет, я знаю — родители с самого моего рождения держались за свой брак, говоря, что «надо быть вместе ради ребенка».

— Слушай, у меня был сложный день. — Я наклоняюсь, поднимаю с пола сумку, стараясь не подавать вида, будто все, о чем я думаю — это сейчас же отправиться в душ и нареветься вволю. — Если не в конце лета, то?..

Она опускает взгляд на лапшу. Вот и тяжелый разговор. Мои и так напряженные плечи напрягаются еще сильнее.

— Можно будет заехать уже в конце июня.

— Это… скоро. — Слишком скоро, чтобы я успела найти соседку. Да и в любом случае я надеялась, что она не понадобится мне сразу же после переезда Сибби.

Я бы получила работу в «Счастье сбывается».

Во мне поднимается очередная волна гнева, непреодолимо хочется уйти отсюда, подавить этот гнев.

— Я думала позвонить папе, — говорит Сибби, — чтобы отдать тебе деньги за квартиру до конца лета, несмотря на то что съезжаю раньше, чем говорила.

Теперь это я недоуменно моргаю. Сибби перестала брать деньги у отца примерно четыре года назад, когда он приехал в Нью-Йорк на конференцию. Они сходили в ресторан и на какой-то мюзикл, который Сибби уже три раза смотрела. Потом они сидели в баре отеля, и мистер Мичелуччи сказал Сибби, что не хочет и никогда не захочет видеть ее на сцене. «Ты не как эти девушки, Сибил, — сказал он ей. — У тебя же ни голоса, ни внешности, ни фигуры. В твоем возрасте пора уже быть серьезнее».

Позже, дома, она не могла перестать плакать, давясь на каждом сказанном им слове, и в тот момент мое сердце разбилось. Как лучшие друзья, мы любили и ценили все похожести и совпадения между нами, но я бы ни за что не пожелала ей разрушенных отношений с одним из родителей, как у меня в семье, — особенно с папой. Они всегда были очень близки, он всегда ее поддерживал.

Так что я знаю, как сложно ей будет просить его об этом.

— Не звони ему, — говорю я. Я растеряна и злюсь на Сибби. Но, с другой стороны, все еще люблю ее. Все еще желаю ей счастья. И раз она готова на такой шаг, значит, переезд сделает ее счастливой. — У меня есть деньги.

— Неужели? — ритмично пропевает она. Пошел ее папа в мой кокон из жвачки к тем придуркам. Он так ошибся. У нее есть все: и голос, и внешность, и тело, что бы это ни значило. Дело лишь в том, что у многих в этом городе есть все то же самое.

— Да, да, — я… почти пищу. — Я справлюсь.

Я уже вспоминаю, сколько у меня на счете в банке (счете для малого бизнеса, прошу заметить), какие есть сбережения, сколько проектов у меня намечается на следующие несколько недель и когда снова надо будет оплачивать налоги. Просто дико, как пощечина бесит мысль о том, насколько же кстати было бы сейчас иметь под рукой биржевого аналитика, который рассчитает все это в уме. Красавчик-калькулятор, который всегда с собой.

— Можем позже все обсудить? Мне очень надо в душ.

— Конечно. — Она берет телефон, лежавший сбоку от коробки с лапшой, смотрит на время.

— А почему у тебя был такой тяжелый день?

Я смериваю ее долгим взглядом. Что я успею объяснить за пару минут до ее ухода? Есть ли вообще в этом смысл, учитывая, как редко мы стали общаться? Болезненно вспоминаю о Риде и его коротких, четко по делу вопросах. В которых он выражает мнение, о котором никто не спрашивал. Не спрашивал, но все же.

Вопросы — это не так уж плохо.

Я не отвечаю ей. Только пожимаю плечами и указываю на свое мокрое, помятое лицо, на забрызганную одежду, желаю ей хорошего вечера с Элайджей. Ухожу в свою комнату и закрываю дверь.

Перед тем как раздеться, я достаю телефон из сумки и, держа его в руке, несколько минут осматриваю комнату. Неделями я видела здесь только бардак на рабочем столе, следы работы, которую я делала и переделывала, пытаясь справиться с проектом «Счастье сбывается». Конечно, в целом комната маленькая и немного неприбранная, но обустроена уютно и заботливо. Идеальное стеганое одеяло с пухлыми голубыми квадратами. Большие белые подушки с серыми вензелями, которые я придумала, — этакое потворство вышедшей в «Таймс» статье. Яркий розовый шарф на прикроватной лампе. Статуэтка из розового золота, которую Сесилия подарила мне на позапрошлое Рождество: отдыхающая птичка, ее округлое тельце в руке охлаждает и успокаивает. Моя картина: очертания зданий Манхэттена, где сами здания я сделала из надписей крошечным старым латинским шрифтом — обрывки услышанных разговоров в метро, разделенные только точками.

Я не хочу переезжать отсюда сейчас. Не хочу очередных потрясений.

Но мне нужны деньги — и как можно скорее, — чтобы остаться здесь. Поскольку я больше не буду гулять с Ридом, будет достаточно времени на работу.

В голове слышится фраза, сказанная Риду: «Мне легко найти заказы, я востребована».

Я включаю телефон, пролистываю список контактов.

— Сесилия, — говорю я, когда она берет трубку. — У тебя остался номер женщины, о которой ты говорила?

Глава 6

Не хочу преувеличивать, но… это чертова кинозвезда!

То есть не Мерил Стрип, конечно. Но в одном фильме она точно снялась, и я его смотрела. Фильм назывался «Палатка принцессы», и мы с Сибби не только ходили на него в кино, когда нам было по 14, но еще и смотрели его больше чем на половине наших ночевок.

«Палатка принцессы» совершенно объективно не хорошее кино, особенно с репликами вроде: «Не платье делает тебя принцессой… а твое сердце» и «Пусть моя палатка крошечная, но этот огромный замок — тюрьма». Годами после наших ночевок мы с Сибби обменивались этими фразами по поводу и без и безудержно хохотали.

Даже подшучивая над фильмом, мы его любили: это история о пропавшей принцессе, которая считает себя сиротой и которой надоело постоянно переходить из одной приемной семьи в другую. Сильная и находчивая девушка стала жить одна на опушке леса. В школе ее тайну не знает никто, даже красавчик, с которым она ходит на английскую литературу, который пишет странные стихи — настоящий подвиг, что тут говорить, — и всегда берет с собой лишний сэндвич, чтобы ее угостить. Мы с Сибби настолько прониклись историей, что сожгли бы кинотеатр дотла, если бы у принцессы Фредди (само собой, ее полное имя Фредерика) не было хеппи-энда (с диадемой, замком, палатками на газоне и парнем-поэтом с запасом сэндвичей). Так что им повезло, что все хорошо закончилось.

Повезло и юной знаменитости, благодаря которой «принцесса Фредди» стала именем нарицательным, ведь в пятницу днем я стою на пороге их с мужем-актером, а теперь и режиссером, новенького особняка в Ред-Хуке рядом с домами, похожими на крутые таунхаусы тем, что соединены друг с другом, но не похожи на них своей брутальной современностью: у одних фасад отделан деревом, дочерна выгоревшим на солнце, у других покрытие напоминает матовую изнанку фольги, у третьих, включая дом актрисы, это сталь с налетом рыжей ржавчины. И во всех домах на втором и третьем этажах высокие окна, такие, которые любой дизайнер интерьеров запретит завешивать шторами. Мне такие дома не нравятся, но я достаточно прожила в Нью-Йорке, чтобы понимать: эта домина обошлась им по меньшей мере в два миллиона долларов или больше, в зависимости от того, что внутри.

Скоро я узнаю, но прямо сейчас самое главное — не уронить челюсть от того, что ассистентка актрисы Ларк Таннен-Фишер, Джейд, показывает мне бумажку, которая, как она меня «заверяет», не является юридически обязательной, но в то же время содержит пугающие слова вроде «специалист» (что, думаю, подразумевает меня) и «расторжение» (надеюсь, не меня на части, но кто знает). Я здесь от силы три минуты, и даже понимая, что ничего не буду подписывать, пока не покажу бумагу адвокату (да, я знаю, когда надо звать адвоката! Выкуси, Рид!), я все еще не могу осознать, с кем встречаюсь, по словам Джейд.

Повторюсь: это чертова кинозвезда!

Когда я отрываюсь от не являющейся юридически обязательной бумаги, Джейд смотрит на меня с белоснежной улыбкой.

— Ларк очень хочет с тобой встретиться. Она обожает твою инсту.

— Супер! — отвечаю я, но в моей голове звучит только одно: «А здесь есть где-нибудь палатка?» Весь путь по коридору, пахнущему свежей краской и деньгами, я не могу выкинуть это из головы. Наверное, так бы и думала об этом дальше, если бы мы не вышли наконец в огромную кухню-столовую-гостиную, просторную и полную света. Мебели пока не много, но она просто потрясающая: изысканная стенка из темного дерева во всю стену, стальная электроника, бытовая техника, массивный остров из белого мрамора, над которым висят стеклянные лампочки. А на потолке — произведение искусства, люстра, в которой ветви изящно переплетаются с хрупкими стеклянными призмами. А там, где, вероятнее всего, будет стоять гостинная мебель, — низкий, широкий камин, встроенный в стену из белого кирпича. Над камином и по сторонам от него окна, выходящие на обустроенный внутренний дворик, ради которого половина Бруклина точно кого-нибудь бы расторгла.

Несмотря на то что Джейд в каждом произнесенном предложении еще дюжину слов выделяла курсивом для таких понятливых, как я, мне все еще сложно понять. У меня совершенно не получается сохранять спокойствие, когда она выдвигает модный акриловый стул из-под островного стола, предлагая мне сесть и настроиться. Она спрашивает, хочу ли я что-нибудь выпить, а на отказ лишь ослепительно улыбается и говорит, что ненадолго меня оставит.

«Я встречу принцессу Фредди», — думаю я, сидя на стуле, с рабочим блокнотом и линером в руке. Оба они не розовые и без блесток, что в данных обстоятельствах кажется мне полным провалом.

— Мэг?

Ларк изумляет сходством с той версией себя, на экране много лет назад: ниже, чем я думала, черты лица с возрастом обострились, но у нее все такие же длинные темные волосы, карие глаза и россыпь веснушек на переносице и щеках. На лице улыбка принцессы Фредди: настороженная, с сомкнутыми губами. Помню, как после выхода фильма читала интервью, в котором она сказала, что ее дразнили за большой рот. Я в то время носила брекеты, так что могу ее понять.

Встаю со стула, Ларк пожимает мне руку, и я еле удерживаюсь от реверанса, а рука все еще сжимает линер до боли в костяшках.

— Спасибо за приглашение, — говорю я, как будто пришла на девичник или коктейльную вечеринку.

— Как здорово, что вы пришли! Я с вашей странички не вылезаю!

У меня когнитивный диссонанс, особенно если вспомнить, что в первый год старшей школы я постоянно рисовала ее палатку в волшебном лесу, так что сейчас я наверняка улыбаюсь, как идиотка, у которой снова во рту брекеты.

Затем мы садимся за стол, Ларк начинает рассказывать о том, что от меня требуется, и что-то в ее манере заставляет меня улыбаться скованно и неловко, но уже по-другому. Она милая и радостная — я знаю этот тип, и обычно мне с такими людьми довольно комфортно, но ни одна ее фраза не обходится без упоминания ее мужа. Кэмерон захотел переехать из Лос-Анджелеса, потому что это свалка. Кэмерону понравилась «суровость» Ред-Хука. Кэмерон выбрал этот дом, потому что ничто не помешает «творить» в простоте этой обстановки. Кэмерон поддерживает ее в актерской карьере, но не слишком одобряет роли в ромкомах, которые ей предлагают, и точно не позволит ей сниматься в ТВ-шоу. Кэмерон хочет двух сыновей. Кэмерон хотел бы, чтобы она получше готовила.

Так что я уже потихоньку ненавижу Кэмерона, что совсем некстати, ведь Ларк хочет, чтобы я не только оформила ей планер, но и расписала две стены в ее доме. Кэмерон очень любит мотивационные цитаты (будем надеяться, что он не фанат фраз вроде «Цвети на своей клумбе!»). Одна из них просто увеличенная версия моей ранней работы — узкая панель на кухне, которую надо оформить мелом, но другая — Ларк провожает меня к ней — высоченная стена в хозяйской спальне, которую я должна расписать красками.

— Я обычно не работаю красками, — говорю я, стоя рядом с ней перед этой белой пустотой. Это не совсем правда — примерно полгода назад я месяц по выходным ездила в Уильямсбург на мастер-класс по рисованию вывесок красками, чтобы попрактиковаться в ретростиле и композиции. Большую часть того, что я там освоила, я применила на бумаге с чернилами, но в то же время я сделала пару рукописных вывесок для магазина Сесилии и еще одну для малыша Спенсера Уэйлена, но только потому, что не хотела проблем для Сибби в случае моего отказа.

Так что я, наверное, могу взять этот проект, могу смахнуть пыль с навыка взмахивать кистью. Я справлюсь, если им не нужно что-то очень сложное, пусть это и займет больше времени, чем я рассчитывала. Но почему-то я не рада. Сначала кажется, что это отголосок прогулки с Ридом, на которой мы так же смотрели на стены, хоть и не пустые. Но затем я понимаю: дело в другом. Если я возьму этот проект, мне снова захочется выразить то, что выражать совершенно не имею права. Я нарушу обещание, данное себе — и Риду, хотя какое мне до него дело, — если соглашусь на эту работу.

— Я могу дать вам номера тех, кто профессионально этим занимается, — добавляю я, поняв, что пауза затянулась. Комната почти пустая: большая двуспальная кровать, застеленная белым постельным бельем, над изголовьем в рамке висит черно-белая фотография со свадьбы Ларк и Кэмерона. Лица Ларк на ней почти не видно, а Кэмерон стоит в вязаной шапочке, на руках у него широкие черные кожаные браслеты. И это на пляже! Мне еще больше хочется отказаться. Как я могу сделать эту работу, не спрятав послание о том, как сильно не одобряю свадебный наряд Кэмерона?

Кажется, не могу.

Но затем Ларк произносит:

— Ох, — как будто она искренне разочарована. — Пожалуй, не надо. Я пыталась избежать… — Она замолкает, кладет руки в карманы худи, в котором практически тонет. — Я бы предпочла пускать в дом как можно меньше незнакомцев.

На мой взгляд, она робко пожимает плечами.

— Немного волнуюсь за конфиденциальность.

— А, верно, — отвечаю я, как будто не понаслышке знаю, каково быть звездным ребенком. Снова смотрю на стену, уже в меньшей уверенности, что должна отказаться. Всю маленькую экскурсию по огромному дому не могла перестать думать: этот замок — настоящая тюрьма! Но теперь это совсем не смешно. Когда я подростком смотрела кино с Ларк, трехлетняя разница в возрасте между нами казалась огромной. Она была настоящим тинейджером, не таким как я, мое тело еще только формировалось, было неуклюжим, а вечеринки, танцы и разные приключения всегда проходили мимо меня. Прямо сейчас она стоит рядом со мной в этой огромной пустой комнате, и я чувствую себя старше, единственной взрослой здесь.

Может быть, я могу помочь ей, взяв этот проект. Проигнорировать все ее слова о Кэмероне, сдержать обещание перед самой собой и сделать то, что от меня требуется. Это и для моей пользы тоже. Даже не принимая во внимание гонорар, взяться за еще один проект будет для меня неплохой встряской. В нем я смогу воплотить все идеи, которые придут во время все еще запланированных прогулок по городу.

Делаю глубокий вдох и, стараясь сохранять привычную уверенность, радостно произношу:

— Знаете, что? А почему бы и нет? Мне нравится пробовать новое.

Она смотрит на меня с искренней широкой улыбкой, а затем говорит:

— Кэмерон, — я еле сдерживаю рык, — всегда поддерживает меня в новых начинаниях.

— Вроде готовки, — бурчу я и саркастично улыбаюсь. Во-первых, я прозвучала, как Рид, которому я не должна: а) уделять свои мысли и б) подражать. А во-вторых, я едва ли знаю эту женщину и только что пообещала держать рот — ладно, руки — на замке, что бы ни происходило в ее жизни. Кто знает — вдруг у Ларк/Принцессы Фредди случится приступ гнева и меня вышвырнут через пять секунд из этого особняка. Рукопожатие у Джейд было очень крепким… Возможно, она это сделает.

К моему удивлению, Ларк прыскает от смеха так, что ей приходится прикрыть рот рукой. Успокоившись, она легонько вздыхает.

— Новые начинания иногда так утомительны. Правда?

Не то слово. Интересно, что она скажет на такое начинание: ты пишешь парню, которому явно не нравишься, просишь поучаствовать в твоих, скорее всего, тщетных поисках художественного вдохновения, затем начинаешь непозволительно фанатеть от его внешности и, наконец, ссоришься с ним под дождем на людной улице в центре города.

Утомительны, еще как!

— Совершенная правда, — отвечаю я.

Мгновение мы обе смотрим на стену, и я стараюсь убедить себя, что эта пустота не приведет к очередному ступору.

♥ ♥ ♥

По дороге домой звоню Сесилии.

Я не хочу оскорбить Ларк или — боже упаси — ту бумажку, но ведь это Сесилия передала мне ее номер и ей будет интересно, как все прошло.

— Ух ты, Мэг! — почти визжит она. — Это была «отчаянная домохозяйка»?

Я смеюсь, но при словах о ней становится грустно: Ларк в большом доме, Кэмерон хочет сыновей — лишь дети, готовка и его портрет в вязаной шапочке и кожаных браслетах рядом со сконфуженной Ларк. Я отгоняю эти мысли.

— Нет, точно нет. У нее много подписчиков, так что будет здорово, если мои работы засветятся у нее в соцсетях.

— Видишь? Я об этом и подумала. Снова планнер?

Я вкратце рассказываю ей о планнере и двух стенах. Она слушает, но параллельно занимается чем-то еще — может, проводит инвентаризацию или просматривает новые образцы.

— Так что спасибо тебе и…

— Вообще-то я рада, что ты позвонила, — перебивает она. — Можешь заглянуть в магазин? Тут для тебя посылка, пару минут назад курьер занес.

— Снова из «За чертой»? — Это пафосное название компании, которая постоянно присылает мне бесплатную канцелярию, настоящий хлам. Ручек хватает на полтора дня, а с выхода статьи в «Таймс» они мне отправили штук пятьдесят. — Если да, отложи, наверное, куда-нибудь. Заберу завтра и отдам в детский сад в двух кварталах от моего дома.

В трубке раздается шуршание. Сесилия бубнит что-то про очки, которые, зная ее, наверняка висят на вороте ее рубашки.

— О, вот они, — восклицает она. — Нет, это от… Сазерленда. А кто это?

Мое лицо вспыхивает.

— О… э…

— А-а, ты с ним на свидание ходила?

Я резко разворачиваюсь и направляюсь к станции «Смит-стрит», чтобы добраться до магазина.

— Боже, нет. Какой парень станет посылать мне что-то в магазин? Он э… — я замолкаю. Нельзя так рисковать. Вне контекста его фамилию сложно вспомнить. Но стоит мне сказать, что он бывший клиент, Сесилия может вспомнить.

— Он частный консультант по бизнесу.

Поверить не могу, что я сказала именно это. Сразу вспомнился весь его допрос. В той посылке наверняка информация о медицинской страховке, которую я и так знаю. Какой же урод.

— Прекрасная мысль, — говорит Сесилия.

Я сообщаю, что скоро буду, и весь остаток пути занимаюсь тем, что делаю иногда, когда мне кто-то насолил: сочиняю длинную, идеально структурированную и очень остроумную лекцию, чтобы проучить неугодного. Только сейчас я представляю ее на письме. Хаотичная, без системы, из множества разных шрифтов. То, что взбесит Рида. Пухлые, круглые буквы — однозначно; у него от них лицо, наверное, расплавится. Я бы написала, что давно уже оформила себе ООО. И у меня есть банковский счет на медицинские нужды. Я даже взглянула на условия страхования моих рук от повреждений. Можно пропустить момент, где я истерически смеюсь над тем, насколько это дорого.

На подходе к магазину я уже глубоко в своих мыслях и думаю лишь о том, как выглядит надпись «от Рида Сазерленда» на посылке. Сделана ли она его рукой? При мысли, что я увижу его почерк, становится жутко, но интересно. В наши дни нечасто видишь чей-то почерк. Как ни странно, моего почерка не видел никто, потому что мои работы мало похожи на то, как я пишу в обычной жизни. Даже мой личный планнер красиво оформлен: заголовки списков задач выполнены широкими строчными буквами без наклона, а сами задания — узкими заглавными латинскими буквами. На фото смотрится очень хорошо.

Но как только я беру в руки посылку от Рида — Сесилия даже не оторвалась от беседы с покупателем, чтобы указать, где она лежит, — вижу, что его имя напечатано, возможно, кем-то из его подчиненных. Игнорируя чувство разочарованности, открываю посылку, тонкую и твердую — скорее стандартное заказное письмо для документации. Наверняка там его пресловутые рекомендации по ведению бизнеса. Что ж, зато если Сесилия спросит, что там, моя ложь окажется вполне убедительной.

Только внутри совсем не рекомендации.

Это письмо. Белый лист А4, слегка плотнее обычной бумаги для принтера.

И написано оно от руки.

«Дорогая Мэг», — пишет он. На секунду мой взгляд задерживается на этих словах. Вопреки моим ожиданиям в духе «Антологии драмы», Рид пишет вовсе не курсивом из XVIII века. Его почерк, как и у многих сегодня, представляет собой полупечатный, полупрописной стиль — «М» в моем имени не соприкасается с «е», но «е» плавной линией перетекает в «г». Буквы расположены близко друг к другу, но между словами места довольно много — одинаковые большие интервалы напоминают расслабившуюся челюсть Рида, когда мы только вышли из ограждающего тротуар тоннеля.

Черные чернила. Большая сила нажатия. Низкие буквы с наклоном вправо. Еле сдерживаюсь, чтобы не провести по ним пальцем. Заставляю себя читать.

Дорогая Мэг, прошу прощения за все те вопросы, которые задал тебе в среду. Уверен, ты заметила, что я не самый опытный собеседник, и я очень нервничал. Решил положиться на те темы в разговоре, которые могу поддержать. По крайней мере, больше, чем разговор об искусстве. Нет оправдания тому, насколько плохой компанией я для тебя оказался.

Вчера утром я вернулся к зданию, у которого мы попали под дождь. Ранним утром там все по-другому, но ты ведь и так это знаешь.

Шум машин, шум стройки, людские голоса — все это есть, но гораздо тише, так что я назначил неверное время. Освещение было не самым лучшим, а букв все еще не видно из-за строительных лесов, но после работы я поехал кое-куда и увидел то, что прилагаю к письму. Надеюсь, это поможет.

Как бы то ни было, я с удовольствием посмотрел, как ты работаешь. Желаю успехов.

Рид Сазерленд.

Я долго всматриваюсь в написанное, не обращая внимания на вложение. Я не пытаюсь найти шифр, потому что знаю: Рид его не оставил. Если он спрашивает, значит, хочет узнать ответ. Если говорит, значит, хочет сказать. Если посылает письмо, значит, хочет что-то сообщить.

А я перечитываю лишь некоторые фразы: те, что вызывают во мне желание согласиться, ответить или спросить. «…я очень нервничал», — читаю я и хочу ответить: я тоже. «Нет оправдания», — а я думаю: его нет, но я прощаю тебя. «Ранним утром», — и сразу хочется спросить: во сколько же ты встаешь? Во сколько тебе надо быть на твоей странной счетоводской работе? «Я с удовольствием посмотрел». Мне нравится это слово — с удовольствием. Как будто скромно и вежливо, но на деле глубоко и экспрессивно. В голове я вижу слово таким, каким, мне кажется, оно должно быть. Маленькие, но крепкие «у» и «м». Как держатели книг или руки, поддерживающие нечто худое и высокое, но хрупкое и совсем молодое. Как олененок на тонких ногах. Д-О-В-О-Л-Ь-С-Т-В-И-Е.

К письму вложена фотография или ксерокопия, но по ней ясно, что оригинал черно-белый. В правом нижнем углу виднеется кусочек этикетки, видимо, попавшей в ксерокс — надпись ЙПБ, перед которой должна, по идее, стоять Н. Фотоархив Нью-Йоркской публичной библиотеки. Вот куда Рид ездил после работы. В библиотеку.

На фотографии торжественное перерезание ленточки. Точнее, минуты до этого: большие ножницы, широкие улыбки, мужчины в черных костюмах стоят перед длинной тонкой полоской ткани. За ними располагается новая версия здания, которое всего несколько дней назад закрыли строительными лесами. Но если поднять взгляд, чуть выше и совсем наверх, ее можно рассмотреть. В левом верхнем углу. Три четверти вывески, которую мы пытались разглядеть. Не свежая надпись, но далеко не старая. Четкая и яркая, пусть и не полностью, но я вижу достаточно, что не удалось рассмотреть. Надпись, которую я так старалась рассмотреть, принадлежит бренду мужской одежды. Я о таком не слышала, но исходя из надписи, могу примерно представить стиль: верхние выносные элементы практически совпадают с высотой заглавных букв, размашистые соединительные штрихи все же остаются в пределах границ. Строгость, элегантность и стремление к совершенству.

Под надписью есть еще одна, почти выцветшая — на прогулке я ее даже не заметила. Скромные узкие заглавные буквы. Прочитав, почти сразу же улыбаюсь, а Рид, наверное, наоборот, нахмурился.

Интересно, что эта строка для него значит. Она гласит В СТИЛЕ НЬЮ-ЙОРКА.

Кто знает, может, это знак?

♥ ♥ ♥

Я не спешу домой, чтобы не выглядеть слишком взбудораженной. Захожу за продуктами, веду вынужденный разговор с Триной, которая совершенно непонятно почему каждый раз показывает мне, как сильно у нее воспалился пирсинг пупка. По дороге к дому сталкиваюсь с одной из клиенток — у нее неподалеку был урок зумбы, — хвалю ее стильный спортивный наряд, в ответ она дает мне промокод на посещение закрытой вечеринки для друзей и родных в ее любимом магазине спортивной одежды. Свернув наконец на свою улицу, я встречаю соседа Артема, сидящего на корточках рядом с маленькой дочкой и доблестно пытающегося нарисовать ей единорога мелом на асфальте. Правда, голова напоминает ляжку, в которую вонзили нож, так что я считаю своим долгом вмешаться и все исправить, написав имя Артеминой дочки на изгибе спины, прямо к развевающемуся на ветру хвосту. Она хлопает и обнимает меня за колени, а Артем благодарно улыбается, и впервые за долгое время я чувствую, что неплохо провела целый час в своем СТИЛЕ НЬЮ-ЙОРКА.

Поднявшись в квартиру, достаю продукты, не поддаваясь мелочному желанию отдать часть продуктов Сибби. Делаю заметки для проекта с Ларк, отвечаю на комментарии, придумываю условия розыгрыша для нового комплекта планеров.

Затем достаю конверт и кладу присланную Ридом фотографию на кровать. Сажусь за стол, ставлю ноги на матрас и делаю глубокий вдох.

Он отвечает после первого гудка. Здоровается именно так, как я себе представляла. «Слушаю» звучит как утверждение, не как вопрос.

Слушаю, точка.

— Привет, я получила фотографию.

— Хорошо, — отвечает он. — Поблагодарю парня. — Помощника, наверное. Интересно, что думают о Риде его коллеги. Скорее всего, много ошибочного: например, что он вообще никогда не ошибается.

— Спасибо. За фотографию и за письмо.

Он отвечает не сразу, интересно, извинится ли он и по телефону тоже. Мысль об этом настолько сильная, что я неосознанно тянусь к наушникам позади меня. Если я услышу извинение из прижатого к уху телефона, это… я не знаю. Будет слишком интимно.

Но он лишь говорит:

— Пожалуйста.

Я все равно вставляю наушники и кладу телефон на стол, чтобы не пялиться на его имя на экране.

— Так, ты ездил в библиотеку.

— Да, — и прибавляет: — Люблю искать информацию, я много занимался этим в аспирантуре.

— Ты учился в аспирантуре?

— Да, в магистратуре и аспирантуре. И то, и другое в области математики. — Это не хвастовство, а завершение мысли, предвосхищение вопроса, который я задала бы, если бы он ответил просто «да». Знаю, что с цифрами у меня не очень хорошо, да и Рид не похож на лжеца, но сложно поверить, что у парня, которому на вид не больше тридцати, уже есть обе эти степени. Может, у меня не очень хорошо и с определением возраста.

— Это поможет? — спрашивает он, опередив меня. — Я про фотографию.

— Да, она замечательная. Представить себе не могу нечто настолько большое в плане работы.

— Но ты ведь можешь. Можешь сделать что-то подобное.

От его уверенности во мне я чувствую прилив тепла, но стоит мне вспомнить большую пустую стену в спальне Ларк и Кэмерона, как все тепло пропадает.

— Мне нравится работать в моем привычном масштабе. Но у этих знаков и вывесок есть чему поучиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Они должны привлечь внимание с первого взгляда. Бросаться в глаза прохожим на улице, но не сбивать с толку, чтобы не пришлось останавливаться и изучать. Они должны запоминаться и в то же время быть простыми. В этом точно нужен баланс.

Рид тихо мычит, как бы раздумывая над моими словами.

— Я говорил с библиотекарем, которая может подсказать много из литературы по художникам вывесок. Книги о профессии, старые издания о самом мастерстве. Могу поделиться ее контактом. Надо было уже это сделать.

Несколько секунд я молчу, он молчит тоже. Если я отвечу: да, поделись, то наше с Ридом знакомство закончится на имейле или сообщении с именем и номером библиотекаря. Он бы не стал писать что-то еще. Он думает, что его миссия выполнена. Удачи и всего хорошего.

Не хочется думать о нем, таком жалком в своей неприязни к городу.

— Рид, — говорю я, не желая прощаться так быстро, но боясь спросить то, что очень хочу. Смотрю на фотографию, на буквы вывески. — Назови одну вещь, которая тебе нравится в Нью-Йорке.

Он делает глубокий вдох и быстро, почти разочарованно выдыхает. Чертовы наушники. Интимности меньше не стало.

— Мне нравится еда, — наконец произносит он. Его голос… раньше он казался мне безразличным. Но нет: у Рида глубокий, ровный и осмысленный тон, ни одно слово не произносится зря. — Я не о модных дорогих ресторанах. Мне нравится, что можно зайти в какое-то местечко, три четверти которого занимает кухня, и получить большое блюдо дешевой, но вкусной еды. Она должна быть вкусной, чтобы заведение выжило в этом городе. Еда в таких местах — это особая привилегия.

Я очень хорошо понимаю, о каких местах он говорит. Я часто хожу в такие заведения с тех пор, как переехала в Нью-Йорк, и тоже люблю их. Обшарпанные и не самые чистые на первый взгляд — так что далеко не сразу понимаешь, почему почтальон или парень из мини-маркета, или бровистка, или даже начальник чуть ли не кричат, что туда обязательно надо сходить и как вообще можно считаться приличным человеком и не сходить туда ни разу.

И ты идешь в эту забегаловку. Долго стоишь в очереди, долго выбираешь, что взять, пока завсегдатаи ждут тебя, закатив глаза. Стоишь за узкой стойкой у окна с пластиковой вилкой в руке и пробуешь самое вкусное в своей жизни блюдо, ну, или самое вкусное с тех пор, как в последний раз ел нечто подобное. Теперь уже тебе хочется кричать всем, что сюда обязательно надо сходить.

Последнего Рид, наверное, не делает, но все же. Написанное от руки письмо с извинениями, копия фотографии из библиотечного архива, прижатый к уху телефон, — ничто из этого не сближает меня с Ридом так, всего несколько слов о том, что он любит в ненавистном ему городе.

— Хорошо, — говорю я, думая, понял ли он, что я улыбаюсь. — Попробуем еще раз?

Глава 7

— Признаю, — произносит он сухо, поджав плечи, чтобы в очередной раз пропустить человека, — чаще всего я беру еду навынос.

Мы с Ридом стоим — и очень близко — в тесном пространстве у прилавка «Нолиты», израильской кафешки на углу улицы, которая соответствует всем пунктам из нашего телефонного разговора вчера: маленькая, большие порции, дешево. Он сказал, что часто сюда ходит, я проверила свой список знаков и ответила, что могу найти достойные поблизости.

Я подумала, это неплохой способ начать сначала — немного расслабиться за вкусным обедом, прежде чем отправиться на очередное шрифтовое приключение.

Но учитывая, как напряженно мы переносим эту вынужденную близость, никто из нас, видимо, не задумывался о последствиях этого «начать сначала», потому что только за последние пять минут мы узнали друг о друге то, что я лично считаю информацией для второго свидания. Рид, например — благодаря протянувшейся аж до улицы очереди и теплому весеннему ветерку, — успел почувствовать мои волосы на своей шее. Сам он воспринял это довольно отстраненно: лишь немного отклонился назад на пятках и, возможно, даже зажмурился.

Что касается меня, то я довольно долго была прижата к нему и теперь знаю, что он слегка пахнет хлоркой, как бассейн летом, и терпким гелем для душа. Я сразу вспомнила, как танцевала медляк с мальчиком в седьмом классе. «Так вот как пахнут мальчики?» — думала я, познав чудеса правильного нанесения одеколона, познав желание уткнуться носом кому-то в кожу.

— Ты где-то рядом живешь? — спрашиваю я, стараясь отвлечься от мысли уткнуться в него носом. В ответ получаю нахмуренный взгляд Рида, и мне тут же хочется уткнуться в ведро со льдом или плащ-невидимку. Щеки горят от стыда.

— Я не предлагаю взять еду к тебе! И не… пытаюсь навязаться в гости. Или лезть в твои дела.

Его губы дрогнули в полуулыбке.

— Дела, — произносит он с каменным лицом. — Опасная зона, — полуулыбка усиливается. Изогнутая и будто застенчивая. Боже, какой красавец.

— Рид, — говорю я, сдерживая собственную улыбку и желание уткнуться в него носом. — Это что, был юмор?

— Вряд ли, — отвечает он, опустив голову и одернув рукав куртки. — Я не самый известный шутник.

«Кто же ты, Рид?» — думаю я, но не успеваю спросить, как на все кафе раздается крик:

— Маг!

Я закатываю глаза.

— Маг, блин… — бубню я, протискиваясь к прилавку, куда выставили две большие картонные тарелки с едой. Думаю, он понимает, что меня зовут не Маг, просто неправильное произношение имени — это своеобразный ритуал в общепите Нью-Йорка. Ощущаю Рида за спиной, слышу его «извольте», когда мы пробираемся через толпу подростков у кассы. Им, наверное, придется погуглить это слово.

К счастью, нам удается найти два стула у неширокой стойки — как раз чтобы поместились наши тарелки. И, несмотря на неловкость между нами, мы неплохо справляемся с ролью обычных посетителей кафе: Рид идет к кассе за салфетками и пластиковыми вилками, а я занимаю его стул сумкой, распрямляю наши тарелки и беру бутылочку острого соуса со стойки, затем он возвращается и раскладывает то, что принес.

Два друга сидят в кафе. Вместе.

Мы наконец усаживаемся, берем вилки, и чтобы отогнать желание уткнуться в него, решаю полностью сосредоточиться на еде: склоняюсь ближе к блюду, чтобы насладиться ароматом лучшего фалафеля, который я когда-либо видела, обжаренных с чесноком морковок, салата из огурцов с помидорами, куда хочу вмешать лежащий рядом хумус. Ммм.

— Твое полное имя Меган? — Рид прерывает мой маленький ритуал. Я выпрямляюсь и смотрю на него. Он застыл, занеся вилку над блюдом, как будто не может опустить ее без знания моего полного имени. Очень надеюсь, он спрашивает не для того, чтобы упомянуть меня в молитве перед едой — в таком случае наш обед превратится в нечто не совсем нормальное. Или даже совсем ненормальное.

— О, нет, — говорю я, смешивая салат с хумусом. Я чувствую его взгляд на себе — поклясться готова, он считает это отвратительным. Пожимаю плечами. — Маргарет.

— Маргарет, — повторяет он.

— Да, знаю, старомодное. — Вроде традиционного в нашей семье, хотя кому это интересно. Кладу вилку в рот. Святые тапочки. Может, помолиться и стоит. Эти морковки — настоящий гастрономический оргазм.

— Я люблю старомодное, — отвечает Рид, и мне сразу же хочется сострить: «Да неужели?!» Но затем я перевожу взгляд на него и вижу, как он, сосредоточенно нахмурившись, смешивает свой салат с хумусом. Отворачиваюсь к своей тарелке, пряча улыбку за прядью волос.

Он старается. Снова старается.

Следующие минуты мы едим молча, и все бы неплохо, только вот вокруг далеко не молчание. Очередь до сих пор выходит на улицу, рядом с нами сидят какие-то люди, пара за мной то и дело взрывается смехом. За окном шумит проезжающий мимо грузовик, пускает за собой клубы черного дыма, заставляя прохожих прятать лица в вороты одежды. Почему-то мне стыдно за это и хочется сказать: «Давай же, Нью-Йорк, ты можешь лучше», чтобы Рид не выглядел как в прошлый раз. Как будто он еле это выносит. Я вспоминаю его письмо и сколько раз он упомянул шум в этом отлично выстроенном тексте.

Нью-Йорк шумит заглавными буквами. Всегда. Написанными толстым перманентным маркером. Не замечать этого невозможно.

— Ой, посмотри, — вдруг произносит Рид, указывая на улицу, не на клубящийся от грузовика дым, а через дорогу, на какой-то обветшалый бар по диагонали от нас. — Она рукописная, верно?

Верно. Черная виниловая вывеска точно была напечатана в типографии, но под бордюром, который разделяет бар от этажей выше, виднеется длинный прямоугольник черной краски вроде той, какую я буду использовать для кухни Ларк. На нем неровным шрифтом с засечками написано название бара — неровная «С», ножка «Т» заваливается вперед. Сами буквы темно-оранжевого цвета, а обводка кирпичного оттенка, прямо как стены здания этажом выше. Тут в голову мне приходит идея: эта яркая необычная гамма и изящность надписи на присланном Ридом фото.

— Метко подмечено, — говорю я, доставая телефон, чтобы сделать снимок. Можно, конечно, дождаться, пока мы выйдем на улицу, но это напомнило мне те редкие случаи в разгаре работы, когда ум трудится не переставая, и я даже сплю с блокнотом на случай, если проснусь посреди ночи в порыве вдохновения. У меня давно такого не было.

Положив телефон, я чуть ли не ерзаю на стуле от радости.

— Спасибо, говорю я, — снова берясь за вилку.

Рид кряхтит и спрашивает:

— Ты слышала когда-нибудь о Джоне Хортоне Конвейе?

Рот набит фалафелем, так что я не могу ответить и мотаю головой в надежде, что Джон Хортон Конвей — это не отец-основатель или какая-то известная историческая личность, про которую я точно должна знать, но ничего не могу вспомнить, ведь эта еда просто божественна.

— Он математик.

— Как ты, — говорю, то есть невнятно мычу я, все еще жуя фалафель.

Рид трясет головой.

— Нет, он уже профессор. — Он размазывает свой салат с хумусом по тарелке — думаю, этот эксперимент оказался не в его вкусе. На секунду он как будто задумывается, но затем говорит: — Это гений. В математике он делает просто невероятные вещи.

— Правда? — говорю я, не осознавая, что понятия не имею, что в математике «невероятное». Множественное деление, наверное.

— Еще он постоянно во что-то играет. Говорят, у него всегда с собой кости, или пружинка, или игральные карты. Первые годы, когда он только начинал, то все время проводил за играми. Нарды, шахматы, новые, придуманные им самим.

— Звучит весело, — я замолкаю на секунду, прежде чем решиться на осторожный ход. Эта встреча, этот обед сами по себе одна большая игра — та, в которой надо строить башню, вытаскивая из нее брусочки и кладя наверх. Это риск, ведь башня может упасть в любой момент. — Наверное, он любил пошутить.

Рид смотрит на меня и улыбается той изогнутой полуулыбкой. Башня держится, я могу себе поаплодировать.

— Люди и даже он сам считали, что игры — это трата времени. Но в самом деле он… все это время занимался математикой. Подготавливал мозг для новых идей.

— Ты тоже это делаешь?

— Нет, теперь нет. Я подумал о твоем… — он замолкает. Я почти вижу, как он вытаскивает брусок из самого низа.

— Рид, ты хочешь дать мне совет по бизнесу?

Он чуть двигается на стуле.

— Нет.

Я жду. Он совершенно точно собирался дать мне совет по бизнесу.

— Это был совет по идеям. — Брусок благополучно оказывается на вершине башни.

Я демонстративно вздыхаю, но внутри я улыбаюсь. Мне хочется услышать этот совет по идеям не меньше, чем хотелось увидеть его почерк.

— Хорошо, я слушаю.

Он берет салфетку — которую раньше положил себе на бедра, будто мы в шикарном ресторане, — вытирает рот и аккуратно складывает у своей картонной тарелки. — Я думал о твоем списке.

Кажется, я в шоке.

— Это отличный список, — тут же прибавляет он. — Очень рациональный.

— Но-о, — подначиваю его я, прежде чем съесть последний кусок.

— Это было нервно. Пытаться следовать пунктам и выискивать что-то… запланированное. — Снова кряхтит. — Мне пришла в голову мысль, что неплохо помнить о том, что знаки, эм… — он замолкает и смотрит через улицу, — часто возникают неожиданно.

Снова захотелось добавить: «Прямо как ты».

— Я знаю, что твоя задача — найти вдохновение. Но что, если добавить немного веселья? Сделать это игрой.

Я моргаю, едва проглатываю кусок. Любой, кто бы нас сейчас видел, любой, кто заметил бы хорошие манеры Рида за столом, правильную осанку и презентабельный вид, а рядом — меня в футболке с динозавриком, скрюченную над тарелкой и не догадавшуюся положить салфетку на бедра, — любой подумал бы, что это я скорее предложу сделать что-то веселое, легкое. Поиграть.

— Но это не мое дело, — говорит он в ответ на мое молчание и собирается взять тарелку.

— Стой, — произношу я, и он замирает. Даже я так подумала бы. Но Рид в качестве дру… спутника для прогулок — вполне может заставить меня передумать. В этом крошечном недорогом кафе мы двое построили уже достаточно высокую башню.

— Это и твое дело, — продолжаю я. — Ведь мы вместе это делаем.

Мы смотрим друг на друга, наша высокая башня дрожит. Он напряг уголки губ, словно пытается сдержать эмоции. В кафе все еще очень шумно, но я слышу его следующие слова, простое тихое обещание:

— Вместе, — говорит он.

♥ ♥ ♥

— Маргарет, — произносит Рид полтора часа спустя, смотря в телефон. — Мы закончили.

— Мы уже все посмотрели? — в моем голосе звучит нотка досады. «Так быстро?» — думаю я, хотя небо уже темнеет, а ноги у меня гудят от усталости.

Я подхожу к нему достаточно близко — теперь это уже привычно — и заглядываю через плечо, все еще стараясь не задеть его своими непослушными волосами. Точно — на восьми фотографиях в телефоне Рида восемь букв моего имени, полного, того, которым ко мне никто не обращается, но составившего половину нашего приключения после кафе.

Для первой партии в игру Рида мы выбрали нечто попроще. Задача такая: каждый из нас должен найти интересные варианты букв имени другого. Чтобы условия были равные, Рид подсказал его второе имя, Хейл, передающееся по маминой линии. Правила очень простые: на одну вывеску только одна буква, нерукописные не в счет.

На самом деле мы не то чтобы соревновались, это не та игра, в которой хочется разбить соперника. Это ближе к совместному решению кроссворда, но, вместо того чтобы постоянно дергать газету туда-сюда и выменивать подсказки, мы с Ридом показывали друг другу знаки, которые замечали по дороге. И точно так же, как кроссворд не обходится без хотя бы одного заглядывания в «Гугл», мы с Ридом меняли правила на ходу. Особенно выдающаяся «Х» на виниловой вывеске подала идею «карты-исключения»: одна буква с нерукописной вывески. В лучших традициях «Камня, ножниц, бумаги» мы выбирали, кому достанется одна из двух букв — «Е», «Р» — которые встречаются в обоих наших именах.

— «Р», — говорит Рид, в сторону расписанной стены на Бликер-стрит. Потрясающий, черно-белый с красным портрет Джоуи Рамона в кожаной куртке и боксерских перчатках, глаза полностью закрыты челкой. На этой стене не так много леттеринга: малиновые буквы с логотипа музыкального клуба CBGB, узкие светло-зеленые буквы имени Джоуи, внизу узкими заглавными формула С + П, а рядом, как бы водопадом льющиеся вниз все заглавные фамилии Рамон.

Рид увеличил кадр и сфотографировал «Р» в «РАМОН» — заглавные буквы фамилии как бы водопадом льются вниз рядом с певцом. «Р» темно-коричневая, немного наклонена вправо, жирные линии, без засечек — суровая на вид. Даже в расположенных не по порядку фотографиях букв в его телефоне — правила искать их последовательно нет — легко узнать буквы для моего имени. В его снимках «Маргарет» не выглядит так старомодно. Это яркие, радостные, разноцветные буквы. Больше похожие на «Мэг», чем на «Маргарет».

Я просматриваю галерею на своем телефоне, показываю Риду куски снятых мной зданий. Рид Хейл. Его имя звучит… старомодно. А еще высокомерно. Но как и буквы моего имени, «Р-и-д» выглядит иначе на фото. Шумно, энергично и весело, как сама игра и эта улица Бауэри, готовящаяся к субботнему вечеру.

Руки чешутся от желания сделать набросок. Рид снова кряхтит и выпрямляется — я только теперь замечаю, что из-за ветра мои волосы снова оказались у него на лице.

— Я могу отправить их тебе, — говорит он, одергивая рукав. Вечер теплый, такой, что я даже не стала доставать джинсовку из сумки, но Рид провел в куртке все время.

— Да, было бы круто! — Я обрадовалась предложению, потому что игра все же закончилась и мы с Ридом вернулись к нашему обычному поведению. Мне едва ли удается сдержать вздох досады. Во время прогулки Рид не то чтобы расслабился, но был очень активным, заинтересованным, хотел достичь цели. Правда, его проявление вовлеченности — это время от времени указывать куда-то, красиво изогнув бровь, но и в этом что-то есть. Что-то милое, дружелюбное и приятное.

— Это и правда был отличный совет по идеям, — благодарю я Рида.

— Он помог?

— Помог.

Рид кивает — и этот кивок, словно точка. Точка в предложении, которое мы оба наконец высказали.

Мы вернулись на угол, где толпа ждет светофора, чтобы перейти Бауэри. Здесь можно было попрощаться, я бы развернулась и пошла одна, встретила бы по дороге еще пару знаков, прошла бы район с другими буквами — символами не известного мне языка. Потом вызвала бы такси у Манхэттен-бридж. Блажь, конечно, ведь цены немаленькие, но я ее заслужила.

Вот только… я хочу ненадолго задержаться. Подвести итоги игры, пересмотреть фотографии и найти, что меня интересует и вдохновляет. Рядом есть кофейня — для кофе, правда, уже поздно, — несколько столиков не заняты. Представляю, как сижу там с блокнотом, карандашом Staedtler и этими фотографиями, — и во мне поднимается знакомое чувство тревоги. Руки подрагивают. А что если ничего не выйдет? Что если я снова впаду в ступор и не смогу…

— Тебе надо выбрать одну букву, — прерывает мои мысли Рид. Я моргаю и перевожу взгляд на него. — Выбери одну и напиши в этом стиле одно из наших имен или… название месяца для твоего проекта. Только в стиле этой буквы. Пусть будет еще одна игра.

— Ух ты, — говорю я, улыбаясь его искусству читать мысли. — Может, тебе и в самом деле стоит стать консультантом по бизнесу.

— Может быть, — отвечает он со слабой, самокритичной улыбкой.

Я снова смотрю в телефон на фотографии. Самое лучшее в этой игре было то, что мы вместе ее создали, вместе сыграли так, чтобы никто не отставал и не подстраивался. Интересно, думает ли он так же, как и я.

Не дав себе глубже уйти в эти мысли, я сую телефон Риду в руки.

— Выбери, — говорю я. — Выбери и следуй за мной.

♥ ♥ ♥

— Ты шутишь, — говорю я, смотря на выборку Рида. Он пожимает плечами, подносит чашку ко рту и делает глоток травяного чая. За этим круглым столиком он сидит почти так же прямо, как в первый раз, когда мы сидели в кофейне.

Но не совсем так. Во-первых, я тоже заказала травяной чай, и пусть на вкус он как донышко цветочного горшка, я точно знаю, что завтра проснусь без кофеинового похмелья.

А во-вторых, мы играем.

— Это крайне неожиданно, — говорю я, постукивая карандашом по странице блокнота.

Он ставит чашку, уголки рта его чуть приподнимаются.

— Если помнишь, в неожиданности и был весь смысл.

Строчная «а» в моем телефоне странная, неправильная. Двухэтажная, похожая на крючок с петлей, — такие используют в печатных латинских шрифтах, но не в рукописных. Большинство таких «а» имеют круглое брюшко, а у этой оно треугольное из-за странных пропорций самой буквы. Плоская базовая линия, толстые прямые боковые — неровный и незнакомый стиль.

Удивительно, что Рид — структурированный, строго оформленный Рид — выбрал ее, но я довольна. На самом деле, взяв карандаш привычной хваткой и занеся его над листом, я улыбаюсь, потому что знаю, что буду рисовать. Название первого за многие недели месяца, в который я не брала заказы клиентов.

За две минуты мне удается перенести на бумагу «а» — обычно я быстрее, но тут мне только с третьего раза удалось правильно рассчитать пропорции. К тому времени, как у меня выходит нечто приличное, я уже на нижней четверти листа. Чувствую, как Рид следит взглядом за моей рукой, обычно мне некомфортно работать под наблюдением, но сейчас я не против. Он сидит так тихо — все равно что поставить рядом телефон и записать на камеру видео с моим леттерингом.

Самое сложное в игре не копирование, а стилизация — надо взять за основу лишь одну букву и сделать целую надпись по ее подобию. Это занимает больше времени: я пробую и ошибаюсь, стараясь нарисовать такие же широкие макушки букв, играя с объемом и текстурой. Я растворяюсь в мыслях, руки становятся плавнее и увереннее.

Спустя десять минут и двадцать страниц у меня готов грубый набросок. Я бы не закончила на этом, будь я дома со всей своей канцелярией и запасом времени. Уже подбираю цвета заливки, а эти широкие верхушки сами по себе могут стать маленькими холстами, куда я поместила бы крошечные рисунки…

— Март? — спрашивает Рид, прочитав. Пока я рисовала, он ни слова на произнес.

Я смотрю на него: облокотился на стол, корпус наклонен вперед, пустая чашка стоит между рук. Если он так сидел все время, значит, мы вместе склонили головы над работой. Странно, я чувствую какое-то преимущество, зная, что его так увлекло мое рисование.

Раз я закончила, теперь у меня есть возможность изучить Рида ближе: в приглушенном свете кофейни его глаза кажутся темнее, почти синими. Обрамляющие их ресницы длинные, но не бросаются в глаза — темно-золотистые, выгоревшие на кончиках, так что их истинная длина скрыта от смотрящего на дистанции. На левой скуле у него видна единственная рыжеватая веснушка.

Вернувшись к реальности, я вдруг понимаю, что, откинувшись на спинку стула, он защищается от возможности уткнуться в него — не то чтобы я представляла угрозу…

— Март, — повторяю я. — Единственное, что можно было придумать в этом стиле.

Он хмурится, скривив рот в сторону.

— Почему ты так думаешь?

Я чуть двигаюсь на стуле, не зная, как это объяснить, как передать, что я стараюсь видеть за буквами больше, чем просто написанное слово.

— Ты помнишь, с вывески какого магазина эта буква?

Открыв рот, он его закрывает и еще глубже хмурится. А затем даже формальнее обычного отвечает:

— К сожалению, не помню.

Я сдерживаю улыбку.

— То есть… все хорошо. Этого не было в наших правилах.

— Да, точно.

— В общем, это был магазин одежды в стиле Дикого Запада. Сапоги с пряжками, одежда и эти, знаешь, галстуки, которые совсем не галстуки? Из… кожи с этой штучкой, — пытаюсь показать у себя на шее.

— Я такое не ношу. — Кажется, он терпеть такой стиль не может, и мне стоит усилий прикусить губу и не засмеяться.

— Дело в том, — продолжаю я, успокоившись, — что магазин странноватый. Ни за что не подумаешь, что в этом городе, в этом районе кто-то будет продавать эти вещи, правда? Так что и вывеска, то есть буквы на ней должны тоже… быть неожиданными.

— Так, — он как бы говорит мне продолжить.

— А в марте много неожиданностей. Поэтому подходит только март.

Он смотрит на слово, а затем на меня.

— Не понимаю. Он ведь наступает каждый год, прямо после февраля.

— Да, но, знаешь, каждый год все такие: «Март! Как круто! Весна началась!» Но в итоге все вообще не так, правда же? Обязательно налетит жуткая метель, и всем покажется, что опять началась зима. Март полон неожиданного.

Рид смотрит на меня, и кажется, хочет возразить. К примеру, он скажет, что если так происходит каждый год, то это уже перестает быть неожиданным. Что в принципе логично, но поверьте мне на слово — мой М-А-Р-Т точно неожиданный.

Как ни странно, он говорит:

— Ты проводишь связь между шрифтом и… — поворачивает свою чашку, — ощущением.

— Да, — выдыхаю я с облегчением и делаю глоток этого землистого чая. Мне тепло, но не от напитка, а от этого вечера, наших игр и этих мгновений. От понимания между нами или попытки понимания.

И тут Рид умудряется оборвать это тепло.

— Эйвери, — начинает он ровным голосом. — Теперь я понял, почему ты выбрала для нее тот стиль. Шрифт в нашей… в свадебной программе.

— А, — говорю я, пораженная. Рид невероятно прям. Иногда общаться с ним все равно что учить новый язык.

— Феи очень ей подходили. Она была… — Он замолкает, смотрит на мой блокнот. Он закрыт, хотя я не помню, когда это сделала. Держу правую ладонь на обложке, готовясь к чему-то неприятному.

— Нереальной в каком-то смысле, — заканчивает он. — Красивой и сильной. — Я могу только кивать. Он прав. Даже я так думаю, хотя едва с ней общалась.

Рид смотрит на меня, в его глазах виднеется грусть, но тут он замечает что-то и в моих. Его взгляд заострился, сам он выпрямился на стуле.

— Прошу прощения.

— Нет, — перебиваю я. — Это я должна…

Я затихаю, вжимая ладонь в обложку блокнота. Сомневаюсь, что еще открою его сегодня. Та «а», которую выбрал Рид, теперь не кажется такой неожиданностью. Будто он выбрал ее не потому, что хотел посмотреть, что у меня получится. А потому, что не перестает винить меня в произошедшем. В том, что я натворила. Что зашифровала в тех буквах.

Очень сложно выносить этот накал между нами. Башня, которую мы выстроили, вот-вот обрушится.

— Уже поздно, — говорит он, видимо, поняв то же самое.

Довольно поздно, думаю я. Киваю, но не начинаю собираться.

— Проводить тебя до метро? — Ох уж это его милое джентльменство. Знал бы он, насколько он сам неожиданный. Нереальный для Нью-Йорка.

Я улыбаюсь ему. Мой талант — эта притворная легкость общения, скрывающая то, что хранит блокнот у меня под рукой.

— Я погуляю немного. Потом вызову такси.

Он коротко кивает головой, но кажется, будто он разочарован.

— Надеюсь, ты… — Рид указывает на мой блокнот. — Надеюсь, у тебя все получится.

— Спасибо. — Чувствую себя, как эта башня: шатко и нестабильно. В голове мигает пиксельная, нерукописная надпись: «Игра окончена».

— Я весело провел время, — произносит он, как всегда, серьезно, и я поднимаю на него взгляд. Суровость черт его лица теперь кажется искренностью. Я надеюсь.

— И я тоже, — честно отзываюсь я, вспоминая фотографии в телефоне. Надпись «Игра окончена» постепенно удаляется.

— Может, еще как-нибудь поиграем.

Может, повторяю я, все еще ощущаю эту шаткость. Я просовываю палец меж страниц блокнота, чувствую борозды карандаша, на коже остаются следы графита.

Он уходит, не дождавшись ответа.

Глава 8

— Да. Нет, погодите. Нет, наверное. Или… не знаю?

Ларк сидит рядом со мной и рассматривает листы бумаги с девятью вариантами моего леттеринга, который я чаще всего использую при работе с планерами и настенными календарями. Да, может быть, я и не показала ей самый-самый популярный стиль «кистью», но также может быть, что если я оформлю в нем хоть еще один проект, я переломаю себе пальцы — и куда же это меня приведет?

Никуда, вот куда.

Никуда — это и конечная точка нашей встречи, потому что у Ларк не получается ни решить, ни буквально объяснить, чего она хочет. Катализатором последних позывов экзистенциального ужаса стал вопрос, хочет ли она акценты черным цветом. Вторник, уже половина третьего, а сидим мы почти с полудня или, возможно, с Рождения Христова. Болящими от усталости глазами я смотрю на Лашель за прилавком. Время от времени она глядит на меня с сочувствующим выражением лица.

Во время моего визита к Ларк на прошлой неделе она казалась неуверенной, переживающей из-за мнения мужа, маленькой и потерянной в своем огромном таунхаусе. Отчасти поэтому я предложила встретиться сегодня в другом месте. К тому же подумала, что для нас обеих будет лучше, если первое обсуждение вариантов пройдет не перед пугающей пустотой стен, которые в недостатке мебели кажутся еще более пустыми.

Конечно же, отчасти я решила не встречаться в их доме, потому что там мог быть Кэмерон в своей ужасной шапочке и кожаных браслетах. Что, если бы он при мне начал рассуждать о своей нелюбви к ромкомам? Надо было предостеречь себя от искушения.

Сначала я предложила кафе, где обычно сижу с клиентами, но Ларк засомневалась. Я вспомнила, как она переживает за конфиденциальность, и убедила ее, что в задней части магазина нам «никто не помешает» смотреть варианты. Лашель ни разу не смотрела «Палатку принцессы» («Что значит парень-поэт с запасом сэндвичей?» — спросила она, когда я попыталась объяснить, с кем сегодня встречаюсь), и пока все идет довольно неплохо.

Разве что, ну… У меня уже ноги затекли. Я хотела уйти отсюда час назад. Думала, что в это время уже буду дома, работать над рисунками для «Счастье сбывается».

С субботнего вечера я нарисовала куда больше, чем за все недели работы над проектом. Игра, в которую мы с Ридом играли — как бы неловко она ни закончилась, — пробудила во мне что-то. Я придумала слово для каждой из пятнадцати букв наших имен, которые мы нашли: какой-нибудь месяц или день, а иногда банальные надписи из планеров и календарей, вроде «ЗАДАЧИ», «ЗАПОМНИТЬ», «СДЕЛАТЬ», «ДНИ РОЖДЕНИЯ». Наполнила их узорами и рисунками. Ни одно из них пока не подходит проекту, но мне кажется, я уже близко.

В воскресенье меня так поглотила работа, что я даже не слышала, чем в квартире занимается Сибби.

Выйдя наконец днем из комнаты, чтобы подкрепиться, я в шоке уставилась на ряд коробок в коридоре.

— Ой, — произнесла я, чуть не врезавшись в Сибби, когда та выходила из своей комнаты. — Я и не заметила, как…

Говорить было нечего, и я замолчала. Больно, ну конечно же это больно. Но не так, что становится сложно дышать или хочется запереться где-то и плакать. Я даже помогла ей после перекуса злаковым батончиком разобрать старый стеллаж из ДСП, который мы пару лет назад собрали за ужином из пиццы и переслащенного вина, а на заднем фоне играла музыка из телефона Сибби. В этот же раз мы трудились в тишине, взаимной сдержанности. Я подсказала ей завернуть некоторые полки в старые пляжные полотенца, которые она хранит под кроватью, и она сказала спасибо. Она спросила, хочу ли я взять ее прикроватную тумбочку, потому что в новой квартире она ей не понадобится, но я отказалась.

Затем я с нетерпением вернулась в свою комнату, чтобы продолжить работу.

А теперь ерзаю на стуле, скользя взглядом по страницам на столе. Не надо расстраиваться, ведь я сама согласилась на эту работу, и она нужна мне, особенно из-за всех этих коробок у меня в коридоре. Большинство моих клиентов заранее знают, чего хотят, или полностью доверяются мне. Но для Ларк это в новинку, как и Нью-Йорк, как и необходимость принимать решения за себя и своего мужа.

Так что надо быть терпеливее.

— Я знаю, что это странно, — говорит она, проводя пальцами по линии роста волос у виска. За последние три часа я выяснила: этот жест означает, что она в тупике. Что происходит довольно часто.

Правда, часто.

— Просто это же… будет на стенах.

Я мягко улыбаюсь. В таких случаях моя жизнерадостность очень помогает, и я использую ее во всю силу.

— Если вам не понравится, вы всегда сможе-те закрасить надпись. А мел? Пфф, — я взмахиваю рукой, — немного специального средства, большая губка — и у вас снова чистая стена. Никаких проблем!

Ларк смотрит на меня, моргая.

— Я бы не смогла, — произносит она в шоке. Эта женщина и правда вовсе не похожа на принцессу Фредди, дерзкую и непокорную бунтарку. — Это же ваши старания!

Очень мило с ее стороны так думать о моей работе, так серьезно к ней относиться. Но если проблема именно в этом, она может изменить мнение. Краеугольная черта моей работы — ее временность. Конечно, в планерах я работаю чернилами, тем более клиентам нравится пролистывать их и любоваться разворотами. Но смысл планеров и календарей в том, что ты двигаешься по времени, выполняешь задачи и перелистываешь страницу. Что не стоишь на месте.

Я уже открыла рот, чтобы ее переубедить, но тут мне в голову пришла мысль.

«А что если добавить немного веселья?»

Я уже не первый раз вспоминаю Рида с нашей субботней встречи — его низкий серьезный голос и красивое суровое лицо, его тайную длину ресниц и мягкий изгиб от подбородка, когда он рад. Каждая нарисованная буква напоминала мне об игре и о том, как нам было весело. Но неизбежно в памяти всплывали и болезненные последние минуты в кофейне — то, как мы позволили недосказанности повиснуть в воздухе, так что я пыталась не думать о нем какое-то время.

Теперь же я цепляюсь за воспоминания: о нем в ресторане, о нашей прогулке и как мы выдумывали правила на ходу. Не говоря Ларк ни слова, я сгребаю вместе все девять листов, парочка помялась. Она взволнованно ахает, но я не обращаю внимания, торопливо собирая листы.

— Так. А давайте кое-что попробуем. — Я смотрю на переднюю часть магазина: облокотившись на прилавок, Лашель пролистывает каталог продукции. Я зову ее, и она мчится сюда, как будто хочет спасти от мучительной пытки. Я благодарно улыбаюсь и объясняю свой план. Правила не очень продуманные и немного дурацкие: каждая из нас берет по три листа, затем у нас есть десять минут — всего десять, потому что я не хочу втянуть Ларк в очередной вакуум выбора, — чтобы превратить каждый лист в бумажное летающее средство. Когда время выйдет, мы все встанем в линию за столом и по очереди запустим все самолетики в пространство магазина.

И два самых дальних…

Их я и возьму за основу шрифтов в оформлении.

Я не ставлю никаких условий, не говорю Ларк, что эти шрифты еще не финальная версия, что я на самом деле могу комбинировать друг с другом все стили, которые есть на этих девяти листах. Прямо сейчас все это неважно, и точно так же в начале нашей с Ридом прогулки неважно было то, что я потом сделаю с теми буквами. Важно только, что Ларк выйдет из своей скорлупы хоть на несколько минут.

— А телефоном можно пользоваться? — спрашивает Лашель. Как будто мы боремся за десять тысяч долларов. Надо было это предвидеть — Лашель настоящий игрок. В прошлом году какое-то заведение на нашей улице проводило конкурс витрин на Хеллоуин, и Лашель практически завербовала Сесилию — которой этот конкурс вообще был неинтересен — и меня работать до поздней ночи над украшениями к конкурсу. Когда мы взяли второе место, а не первое, Лашель заявила, что судьи подтасовали голоса. Она до сих пор это припоминает. «Жулики», — бурчит она, тряся головой.

— Конечно, почему нет? — я не успеваю договорить, она уже что-то печатает, наверняка вбива-ет в строку поиска видеоуроки по бумажным самолетикам.

Я начинаю складывать лист тем самым базовым способом, которому учат в детском саду, а Ларк несколько секунд просто вертит головой, смотря то на меня, то на Лашель, как будто разница в наших подходах стала для нее новой неразрешимой дилеммой. Наконец она вынимает телефон и, заглянув в интернет, тоже начинает складывать. Каждые несколько минут Лашель довольно хмыкает, а один раз даже говорит: «Приготовься как следует, Мэг», — на что Ларк мягко посмеивается.

К тому времени как мы выстраиваемся за столом, у нас уже образовалось какое-то странное бумажно-самолетное соперничество. Лашель называет мои руки лапшой после первой проваленной мной попытки. При виде боевой стойки Лашель, будто она на Олимпийских играх, Ларк прикрывает ладонью рот. Заметив это, Лашель восклицает: «Вы не будете так смеяться, когда я выиграю, принцесса!» — но мы от этих слов только сильнее смеемся. Совершенно ясно, что я в этой игре слабое звено, и это дает неплохую фору моим соперницам. Я вовсе не против их подколов. Тут мне на ум снова приходит Рид. Наверное, он бы спроектировал идеальный бумажный самолетик, исходя из своего знания математики. А как хорошо он бросал бы с такими широкими плечами!

Но не надо о них думать.

— Мы остались один на один, принцесса! — говорит Лашель, искоса смотря на Ларк, и запускает самолетик. Он приземляется, чуть перелетев первый, а это значит, что два из трех ее самолетов могут стать победителями. Я смотрю на Ларк — последний из ее самолетов еще даже не собран. Она виновато смотрит на меня.

— У меня не хватило времени. — Она прижимает листок бумаги написанным к себе, и даже не зная ее, можно кое-что понять.

Время у нее было.

Не успеваю я и слова сказать, объяснить ей, что я могу взять этот шрифт, несмотря на правила, как она с решительным видом комкает листок.

И кидает — как питчер в бейсболе — прямо к двери магазина, почти достав до нее.

— Черт возьми, — восклицает Лашель. — Я не знала, что так можно!

— Правила это не запрещают, — пожимаю я плечами.

Ларк улыбается во весь рот, ничуть этого не стесняясь.

— Мел или краска победителю? — спрашиваю я.

— Краска, — она будто удивляется самой себе.

В ликовании мне хочется взметнуть руки в воздух. Лашель, кстати, так и делает, хотя она наверняка будет припоминать мне об этом комке еще несколько месяцев.

Но мы наконец-то что-то решили.

♥ ♥ ♥

Когда Ларк вышла из магазина, я уже собралась и попрощалась с Лашель (да, она припомнила мне бумажный комок). Уже половина пятого, и я довольная, но очень уставшая. Зудящее желание вернуться домой к рабочему столу почти сошло на нет: я так устала сидеть, что ни минуты дольше не вынесу. Моя пятая точка уже, наверное, превратилась в блинчик или лаваш. Или в пиццу.

И да, я голодная.

Пусть в выходные я неплохо справилась со сборами Сибби, сейчас мне не очень хочется возвращаться домой. Ведь если я не собираюсь запереться в комнате и работать, то буду лишь острее ощущать ее неминуемое отсутствие. К тому же еще день, на улице свежо и тепло, почему бы не…

Прогуляться.

Поиграть.

Иду по улице, мешковатая сумка ритмично бьется о бедро на каждом шагу, а я думаю о телефоне внутри, хочу достать его и написать Риду. Сегодня меня расстроила неспособность Ларк принимать решения, но чем я лучше, если избегаю мыслей о Риде, о его настрое против меня? Было ли ему интересно при выходе из кофейни, позвоню я ему или нет? Может, моя сосредоточенность на проекте «Счастье сбывается» в последние дни и есть своеобразная неспособность определиться с… нашей встречей? Я дошла до «Пиццы Джо», даже не думая, если только чувствовать запах пиццы — это не форма мышления. В узенькой кафешке — время ужина еще не настало, и людей не так много — заказываю кусочек, но решаю поесть на улице и выхожу с пиццей на промасленной картонной тарелке. Риду бы это понравилось: кафе и пицца. Ему бы точно не понравились картонные тарелки или то, что я взяла лишь две салфетки, хотя здесь явно нужны четыре, — но нельзя иметь сразу все, знаете ли.

Я сижу на бордовой деревянной скамейке, окружающей дерево у «Пиццы Джо», разглядываю изогнутую вывеску и чуть выше — белую виниловую наклейку. Честно сказать, в ней мало интересного — разве что маленькие засечки букв, опирающиеся на изображение морозилки для фасованного итальянского мороженого. Закончив есть, я вытираю руки (двух салфеток и правда недостаточно) и наконец определяюсь.

Последние минуты встречи с Ридом были неприятными, они напомнили о том, как мы познакомились. Неприятно было снова думать, пусть и немного, о том, что я натворила. Но ведь многое в нашей встрече, до этих минут, было приятным. С ним было легко играть. А потом было легко работать над «Счастье сбывается». С Ларк сегодня тоже было легко.

Так что, возможно, эта неловкость, этот риск накала того стоят.

Я выбрасываю мусор и беру еще салфетку, затем достаю телефон из сумки. Фотографирую вывеску и рекламу «Пиццы Джо». И в «пицце», «Г» и «Р» в рекламе мороженого с горгонзолой, «А» в «без перерыва». Жду, пока часы на телефоне не переключатся с 16:59 до 17:00, а затем прикрепляю все четыре фотографии в сообщении Риду. В тексте сообщения ставлю только знак вопроса, нажимаю «отправить» и жду.

Через несколько минут телефон звонит, и я не могу сдержать улыбку, ведь знаю, что это он, даже не смотря на экран. Нажимаю кнопку наушников в надежде, что мой радостный «Эй, привет!» прогонит повисшее над нами с прошлого разговора напряжение.

— Хм, — произносит он, и лишь от этого слога осознаю, как скучала по его голосу. — Ты не нашла знак вопроса на вывеске?

Я еще сильнее расплываюсь в улыбке. Оно того стоит.

— Вот же, угадал!

Возникает пауза. Надеюсь, Рид тоже сейчас улыбается, но не кому-то конкретному в непосредственной близости, поскольку я бы, наверное, немного ревновала, если бы кто-то имел счастье насладиться улыбкой Рида, которую вызвала я. Вряд ли правильно питать к Риду чувство сиротской привязанности, но как же хорошо ощущать что-то кроме стресса, одиночества и ступора.

— Ты гуляешь? — В трубке вдруг становится шумно, словно Рид только что вышел на улицу. Приятно думать, что он позвонил мне, не дождавшись ухода с работы. Что ему было настолько интересно.

— Да. Правда, по Бруклину.

— Вот как. — Он разочарован? Сложно сказать по телефонному разговору.

— Я думал, что ты идешь с работы, и мы могли бы, может…

Я отхожу в сторону от людей на переходе. Не хочу, чтобы эти двое за мной — хотя им явно до меня дела нет — стали невольными свидетелями моего отказа.

— …пройтись вместе?

Я оборачиваюсь — они все еще в своих телефонах. Один из них хаотично водит большим пальцем по экрану, где в разные стороны летают маленькие пушистые монстры. Как по мне, игра ужасная.

«Вот видите? — хочу я довольно заявить им. — Как хорошо, что я ему все-таки написала!»

— Да. То есть надо придумать игру, само собой, — говорю я в телефон, переходя улицу.

— Само собой, — повторяет он, и я точно слышу что-то необычное в его тоне. Неужели радость от предстоящей встречи? Тут я занервничала: я не думала об играх до этого звонка, а времени мало.

Собирать наши имена было просто, очевидно, безопасно. Можно предложить банальность в том же духе: собрать месяц, в котором родился, или кличку первого питомца. Но это до смешного напоминает схему кражи персональных данных, к тому же мне хочется подойти к Риду с другой стороны.

— Хорошо, — я делаю глубокий вдох. — Пусть будет одно слово, которое описывает твой день.

Кажется, я слышу раздраженный стон и от удивления замираю — так необычно для него. Так неприкрыто.

Я сглатываю и собираюсь с мыслями. Собираю все неподобающие мысли о ничем не прикрытом Риде.

— Можем выбрать что-то другое.

— Нет, одно слово… — пауза, — это честно. Только рукописные буквы?

— Что? Хочешь пойти легким путем?

— Увы, — отвечает он, и я уже начинаю пугаться количеству своих сексуальных фантазий в стиле «Антологии драмы». Увы, увы, увы. Он договаривает, и я думаю о сочетании «шейный платок». — Мы находимся в месте не столь знаменитом своими ремеслами.

Кажется, он это о центре Нью-Йорка. Городе фаллических небоскребов и людей со зрачками в форме доллара. Галстуков, а не шейных платков, что очень печально.

— Не только прописные, — говорю я, фотографируя меловую табличку кафе с чуррос, точнее букву «У» на ней. Уже знаю, какое у меня будет слово. — Я могу подстраиваться под правила.

Мы с Ридом решаем, что у каждого есть пятнадцать минут, чтобы найти буквы своего слова; по истечении времени мы разом отправим их друг другу. Сначала я в замешательстве: надо класть трубку и искать буквы поодиночке? Или будем искать их, не прерывая звонка, как бы вместе на расстоянии, и о чем-то говорить?

Вопрос снимается, потому что вскоре после запуска таймера Рид спрашивает, где я и как выглядит этот район, как будто хочет сократить дистанцию между нами. Я делаю снимки на ходу, стараюсь со всем красноречием передать настроение Парк-Слоуп ранним вторничным вечером. Гуляющие и школьники на тротуарах, машины «Субару» на и так загруженных улицах. Рассказываю, как, приехав сюда впервые, удивилась раннему закрытию некоторых магазинов. Идя по 12-й авеню, упоминаю любимую пекарню, которая работает до семи. Захожу в нее, озвучиваю Риду ассортимент капкейков и спрашиваю, какой мне выбрать, а он отвечает:

— Я нечасто ем сладкое. — От этого я смеюсь.

Заказываю «Обесточивание Бруклина» с четырьмя видами шоколада, но решаю не жевать во время беседы.

Рид тоже рассказывает, где находится. Но говорит, что не так хорош в описании, как я.

— Все выглядит, как деловой костюм. Вытянутым. Серым. Вечно занятым. Грязным.

— Когда-то я тоже так думала. — Снова делаю фотографию: милая строчная «е» с витрины пекарни. — Пока не переехала сюда.

— Да, но ты живешь в Бруклине. Он другой.

— Я не всегда жила в Бруклине. После переезда снимала квартиру на Манхэттене.

— Правда?

— Правда, умник, — поддразниваю я. — Эй, ты со своей крутой работой. Думаешь, я не могу себе позволить какой-нибудь Готэм? — Снова делаю фото, не до конца веря в то, что мы с Ридом вот так вот общаемся. Это даже лучше игры. Я гуляю одна, но в то же время совсем не чувствую себя одинокой.

— Я не это имел в виду. — Очередная долгая пауза. Интересно, он сейчас фотографирует? — Но… ты не ассоциируешься у меня с этим городом.

Он произнес «с этим» так, будто это балл в мою пользу; может, он и правда так думает. Может быть, Рид не хочет ассоциировать меня с серым и грязным в его глазах городом. Или дело в том, что мы познакомились в магазинчике канцелярии, который и сейчас недалеко от меня, а я работала над шрифтовым оформлением свадьбы, которая так и не состоялась.

Что-то начинает трезвонить, и Рид произносит:

— Время вышло. — Частично я даже рада. Понятия не имею, что бы я ему ответила. — Пропускаю даму.

Я пристраиваюсь под козырьком магазина, дальше от потока людей, чтобы отправить ему фото. Рукописные буквы вперемежку с напечатанными, но это не страшно. По правде, мне даже нравится то, как это выглядит, оно подходит под мое слово.

У-Д-И-В-И-Т-Е-Л-Ь-Н-О.

Когда фотографии загрузились, Рид молчит несколько секунд — наверное, просматривает их.

— «В» нравится мне больше всех, — говорит он, и я улыбаюсь. Мне тоже. Я сделала ее снимок третьей по счету и сразу же придумала для нее месяц — август.

Месяц моего рождения, кстати, но мы не занимаемся кражей персональных данных друг друга. Затем он спрашивает:

— Почему удивительно?

— У меня была встреча с новой клиенткой, — отвечаю я, выпуская ту часть, в которой все еще не могу успокоиться, что это принцесса Фредди. Думаю, он наравне с Лашель не поймет, кто такой поэт с запасом сэндвичей. — Я придумала игру, чтобы ей было легче принять решение, — на секунду я замолкаю. — Ты меня вдохновил.

Целую вечность он ничего не отвечает. А затем произносит очень приятную вещь:

— Вот это комплимент. Вдохновить художника.

Комплимент. Художника.

Из каких-то древних глубин самоподавления, которые есть в каждой женщине, у меня почти вырывается крик: «Да я же не художник!» Но я его обрываю. Я художник, и хороший. Слава богу, Рид не видит, как залилось краской мое лицо. Я говорю:

— Твоя очередь.

— Мое слово немного несуразное. Всего шесть букв.

— Не тяни время, рассказывай как есть.

Он вроде бы вздыхает.

Получив сообщения с буквами, я могу назвать еще одну причину, почему мой день удивительный.

— Ни фига себе! — восклицаю я, вызвав недоуменный взгляд женщины с ультрастильной детской коляской. Я виновато ей улыбаюсь и снова смотрю на экран. — Они все рукописные!!!

— Я прошелся до Саут-Стрит-Сипорт, — отвечает он, явно довольный собой. — Здесь много нарисованных знаков.

— Почему-то у меня такое ощущение, будто ты сжульничал! Ты шулер в этой занудной игре, про которую знаем только мы.

Вот бы Лашель была здесь. Она бы точно что-то сказала.

И в то же время, хорошо, что ее нет. Иначе на этой секретной игре с Ридом была бы не только я. Не только я услышала бы его смех впервые с нашего знакомства, такой приятный даже по телефону. Мягкий и низкий — даже не совсем смех. Смешок. Представляю себе это слово, нарисованное от руки: я бы изобразила его без верхних выносных элементов, чтобы все буквы стояли вровень. Я бы почти не оставила пространства между буквами, чтобы слово вышло таким же теплым и уютным, как его смех.

Только сейчас я смотрю на присланное им слово.

Н-Е-Р-В-Н-О.

— Ох, не самый удачный день?

— Да, как я и… сказал. Или написал, скорее.

— Хочешь пого…

— Нет, — перебивает он. — Слова вполне достаточно.

Рид так мало рассказывает о своей работе, что мне почти хочется, чтобы я поняла ту статью Википедии лучше. Хотя, может, это к лучшему, если вспомнить, насколько тесно его работа связана с неловкими темами в нашем общении: Эйвери и ее отцом.

— Мне жаль.

— Это не твоя вина.

Интересно, он тоже замер на месте? Мимо проносятся люди, машины и автобусы, а на линии нашего разговора тихо и уютно. Может быть, нам следовало обменяться этими фразами давно и в другом контексте, но это неважно.

Важно, что мы говорим их друг другу сейчас.

— Так… — говорю я, когда тишина слишком затягивается, — значит, ты в Саут-Стрит-Сипорте?

— Да, это недалеко от моего офиса.

— Он совсем не серый. И не грязный.

На самом деле он мне даже нравится. Пару лет назад мы с Сибби ездили туда на осеннюю ярмарку и купили мешок кривоватых, разноцветных корнеплодов, половина из которых так и осталась неприготовленная, как это часто бывает с посетителями фермерских ярмарок без намека на талант. В тени Финансового округа Саут-Стрит кажется… ниже. В хорошем смысле. Ближе к земле, к воде. Старые, обветренные кирпичные здания, ряды красивых витрин. Отдых от укачивающих высот района позади. Я уже открываю рот, чтобы сказать Риду о кафе-мороженом «Большая радость», которое там недавно открылось, но тут вспоминаю, что он не ест сладости.

— Думаю, да. Ты права. — Кажется, он собирался сделать глубокий вдох, как будто наконец получил доступ к воздуху, но портовой гудок все заглушил.

Как мне… обидно. Я хотела услышать всю глубину этого вдоха.

— К сожалению, мне пора на очередную встречу. По работе, — говорит Рид.

«Увы», — думаю я.

Но где-то внутри меня поднимается волна радости при мысли о том, что Рид отлучился от работы на несколько минут ради игры. Может, он вернется в офис не таким нервным. Может, я частично передала ему удивительность моего дня.

— Да, конечно. Спасибо за компанию. — Затем я добавляю кое-что очень честное, что однажды сказал мне сам Рид. Эта фраза кажется нужной, будто начало еще формирующегося ритуала между нами.

Будто мы не просто приятно проводим время. Будто мы друзья.

— Я весело провела время.

В трубке молчание, надеюсь, я не сделала что-то неловкое. За последние две недели я поняла, что мне везет на неловкости с Ридом.

— Ты свободна в субботу? — спрашивает он. Прямо. Без обиняков. По-ридовски.

Я улыбаюсь.

И в этот раз я не медлю с ответом.

Глава 9

После разговора с Ридом во вторник вечером во мне бушевала смесь чувств и эмоций.

Во-первых, нетерпение: хотелось вернуться домой, вооруженной новыми идеями, с размятыми мышцами ног, и приступить к работе над «Счастье сбывается».

Во-вторых, уверенность: я и без Рида знала, что я художник, но приятно было услышать это как напоминание, особенно по результатам работы, которую я проделала после нашей первой игры.

В-третьих, облегчение: из-за прогресса с Ларк, из-за той боли и злости, вызванной Сибби, которую мне удалось сбросить, из-за риска, на который я пошла, сыграв с Ридом.

В-четвертых, радостное предвкушение: у нас есть совместные планы. Мы снова будем играть, на самом деле мы не прекращали играть с того звонка. Отправляли друг другу фото — мои по большей части взяты с местных вывесок, а Рид делал снимки выцветших рекламных баннеров на стенах зданий, вроде тех раритетов, за которыми мы охотились на первой прогулке. Мы даже почти ничего не пишем — иногда адрес или какая буква понравилась больше, — и все равно эти сообщения полны ожидания следующей встречи.

К наступлению субботы я совершенно четко ощущаю одно. Месячные.

Я могла это предвидеть, и не только потому что у «планировщика Парк-Слоуп» есть свой особый метод отслеживать цикл — крошечная красная точка предполагаемой даты начала менструации в развороте на месяц. Я могла это предвидеть, потому что в пятницу утром проснулась с настроением, которое гуляло от «я сейчас кого-нибудь убью» до «сейчас разрыдаюсь, потому что заметила на подоконнике слой пыли, что я за свинья такая». К счастью для всего остального мира, в этот день у меня не было дел за пределами квартиры, но, к несчастью для меня, по телевизору шел марафон «Охотников за недвижимостью», во время которого я апатично занималась текущими делами от клиентов, воображая убийства всех охотников за недвижимостью, которые жаловались на выбор краски. Затем я рыдала над стоимостью недвижимости в Миссури на квадратный метр (она очень даже бюджетная!)

В какой-то момент я взяла себя в руки, чтобы доработать наброски, над которыми трудилась с вечера вторника, но тут из телефона раздался омерзительный гудок — звук сообщений от папы, довольно редких. Я открыла сообщение и увидела его фото: загорелый, с улыбкой обменивается рукопожатием с каким-то мужчиной в костюме и со значком в виде флага на лацкане, перед собой они держат сертификат. За папой стоит Дженнифер, женщина, на которой он женился через две недели после официального развода с мамой, который, как оказывается, произошел спустя три месяца после его ухода из дома.

Бизнесмен месяца от Торговой палаты гласит папино сообщение, плоское и информативное. Я ощутила укол знакомой сильной злости, открыла свой блокнот и начертила всего два слова, украсив их парой штрихов, затем отправила ему.

Поздравляю тебя!

Вышло красиво и празднично, но четыре буквы: Б-Р-Е-Д, — слегка ниже базовой линии, настолько, что лишь я могу заметить.

Затем я подумала: Рид бы тоже заметил.

Мне стало так стыдно за это, я сразу ощутила себя маленькой и ничтожной, даже хотела написать и отменить нашу встречу, но пальцы зависли в воздухе над экраном.

Я вспомнила слово, которое он мне прислал, — Н-Е-Р-В-Н-О, и поняла, где-то в глубине души, что не хотела оставлять его в субботу в одиночестве. Я рано легла спать, чувствуя ноющую боль внизу живота, надеясь утром избежать таких перепадов настроения.

Проснувшись, я уже меньше хочу кого-то убить или разреветься. Конечно, в первую очередь потому, что все уже началось, и ноющее ощущение перешло в дикую режущую боль. У меня болит поясница, вся одежда кажется на полразмера меньше, и мне очень хочется присоединить ко рту вакуумный шланг, соединенный с мешком шоколадок, приложить грелку к низу живота и устроить марафон ромкомов, где у героинь месячных не бывает в принципе.

Но я пообещала Риду встретиться, и не хочу теперь идти на попятную — ради себя, не только ради него. Хочу гулять, играть и снова вдохновляться.

Так что я кидаю несколько тампонов про запас в сумочку — сегодня я просто не в состоянии таскать свой мешок — выпиваю пару таблеток спазмолитика и отправляюсь в долгий путь до Виллидж.

Он, как и говорил, ждет меня на выходе из станции метро в своем привычном образе: кроссовки, джинсы, футболка и куртка. Его лицо, само собой, просто потря-блин-сающее и было бы еще лучше, если бы он не нахмурился, увидев мое.

— Что случилось? — спрашивает он вместо приветствия.

После такого вопроса остается утешаться тайными мыслями о том, что случилось бы, огласи я сейчас на всю улицу, что у меня месячные. Как бы он закашлялся от неловкости! — это было бы легендарно.

— Да так, — я машу рукой в сторону станции, — долгая поездка.

Он выпрямляет и так уже прямую спину.

— Я мог бы приехать в Бруклин.

На самом деле он предлагал это, когда мы только договаривались на встречу, но я решила увидеться в Виллидж, где, как мне известно, множество старых рукописных знаков. Я выдавливаю из себя улыбку, стараясь сгладить неудавшееся начало; как бы мое лицо ни выглядело, оно заставило Рида говорить пристыженным оборонительным тоном.

— Да, знаю, — говорю я обыденно. — Твоя очередь придумывать игру.

Начинаю идти, не задумываясь, в каком направлении собирался пойти Рид. У меня только что был очередной спазм, из тех, которые отдаются по всей длине ног спереди. Если есть надежда, что сегодня все получится, надо стиснуть зубы и идти.

Хорошо, что Рид уже придумал игру. В этот раз каждый должен выбрать один цвет, а затем в течение часа найти как можно больше букв алфавита в этом цвете. Никаких ограничений по типу букв или вывесок, однако мы уже достаточно хорошо знаем игру — или друг друга, — чтобы понять: мы оба постараемся найти интересные буквы. Рукописные, нарисованные краской, такие, чтобы я смогла что-то нарисовать.

Рид предлагает выбрать первой, так что я выбираю синий и первый раз за день расплываюсь в искренней улыбке, потому что знаю: он тоже хотел назвать синий. Я по лицу вижу. Он выбирает зеленый, а я говорю, что это нечестно, потому что зеленый — это лишь вариант синего. Риду явно не нравится быть названным жуликом, и в конце концов он говорит:

— Ладно. Тогда я беру красный.

Пару кварталов, пока мы идем, я подкалываю его и на этот счет, ведь красный найти легче всего, когда ищешь знаки. На его щеке снова появляется фирменный изгиб. Рид продолжает делать фотографии, пока я жалуюсь, что мне сложнее. Однако обоим нам улыбается удача в лице старой, потрескавшейся вывески аптеки C. O. Bigelow, вытянутой вдоль кирпичной стены здания, хотя Рид начинает ехидничать, что красная краска сохранилась лучше облезлой голубой. Правда, ехидство Рида — это просто констатация факта, но тем не менее.

Через полчаса с начала игры мне становится нехорошо. Принятый спазмолитик, видимо, оказался пустышкой: такое ощущение, будто моя матка потяжелела до пятнадцати килограммов и всему телу от пояса вниз очень некомфортно. Ужасно себя чувствую и нахожусь слишком далеко от дома, чтобы что-то предпринять. Точно надо было отменить встречу или, по крайней мере, первой выбрать красный, пока…

— Мэг? — зовет Рид.

Я поднимаю на него взгляд, осознаю, что прослушала. Учитывая, что Рид в принципе неразговорчивый, потеря огромная.

— Прости, я немного выпала.

— Мы можем остановиться, — тут он снова одергивает рукав совсем ненужной при такой погоде куртки. Может, этот его жест сродни тому, когда Ларк проводит пальцами по линии роста волос, или моему желанию лечь сейчас прямо посреди тротуара и поразмыслить над всеми ужасами и унижениями детородного возраста. — В смысле, если это не помогает.

Я в бессилии роняю плечи. Сегодня у меня совсем не вышло притворяться, быть нормальной и радостной, даже идеи, возникающие при виде вывесок, не облегчают мучения.

— У меня просто… — я останавливаюсь, тяжело дыша. Он смотрит на меня, хмуря бровь так же, как при встрече у станции. — Я нехорошо себя чувствую, — признаюсь я.

Я даже не успеваю смутиться, как Рид хватает меня под локоть — ой, ой, все еще эрогенная зона — и аккуратно отводит с середины тротуара, чтобы не мешать прохожим.

Его движение очень внезапное. Такое инстинктивное, взволнованное, бескомпромиссное, в стиле Рида, что мне снова хочется плакать. Я опускаю взгляд, смотрю на туфли, которые стали жать. От него пахнет, как неделю назад — гелем для душа и слегка хлоркой, как в бассейне. Если я и правда сейчас разрыдаюсь, то уже не могу ручаться, что не уткнусь ему в шею.

— Я знал это. Ты заболела?

— Не то чтобы. — Неосознанно провожу рукой по низу живота, где болит.

— У тебя… — он замолкает, сует руки в передние карманы джинсов. — А-ха, — произносит он мягко.

Я не сдерживаюсь и начинаю смеяться. Это так в духе «Антологии драмы»! В те старые времена считалось неприличным и вызывающим произнести «нога» или «лодыжка». Такое ощущение, будто Рид — со всей серьезностью и галантностью — бросает мне вызов озвучить это.

— Если «а-ха» означает месячные, то да. Ответ верный.

Он не закашлялся, не сжал челюсти, а на щеках не проступил розовый румянец. Вместо этого скептично посмотрел на мою маленькую сумочку — признаю, просчиталась: грелка туда бы не влезла — и сказал:

— У тебя есть все нужное? — как будто собрался сходить для меня в аптеку за всем необходимым.

Самое смешное в том, что он, наверное, и правда сходил бы. И совершенно серьезным тоном спросил бы: «В каком ряду можно найти тампоны?»

Я одергиваю низ любимой рубашки — старой полосатой, на пуговицах, которую столько раз стирала, что она уже стала мягкой, как мои простыни.

— Все в порядке. Я не хочу домой. Просто самочувствие такое, бе.

Мне кажется, Рид нахмурится от такого описания, но он лишь кивает и смотрит прямо, на огражденный сквер с деревьями и черную кованую калитку, ведущую туда с шумной улицы.

— Давай немного посидим. Ты можешь снять обувь и отдохнуть. — Я смотрю на него — сейчас он и правда чуть-чуть покраснел. — Моя сестра всегда так делает, когда чувствует себя… — он замолкает.

— Бе? — заканчиваю я за него, улыбаясь не столько смешному слову, сколько тому, что Рид открыл мне что-то из своей личной жизни, не связанное с разрывом его помолвки. — У тебя есть сестра?

Снова кивает, не сводя с меня своих голубых глаз, его потря-блин-сающее лицо взволнованно.

— Она младше, все еще живет дома с родителями.

— Вот как, — говорю я. Внезапно мне хочется задать ему тысячу вопросов, столько вопросов о самом Риде и его жизни, что их давление у меня в голове отвлекает от тянущей боли внизу живота. Было бы неплохо присесть, снять обувь. Отдохну и попью воды, а если не поможет, поеду домой и отосплюсь, спрошу Рида, можно ли перенести встречу на пару дней.

А пока мы отдыхаем, почему бы не поиграть в «20 вопросов»?

♥ ♥ ♥

— Что, вас семеро? — практически визжу я.

Рид поджимает губы, именно в той манере, когда пытается скрыть улыбку.

— Да, семеро.

Пытаюсь усесться поудобнее на жестких досках скамейки. Она, конечно, не очень удобная, но в целом сквер очень милый: маленький, укромный и тихий, хотя в двух шагах шумная 6-я авеню. Ландшафтные клумбы ограждены маленькими коваными арками, цветов в это время года немного, но кусты уже покрыты пышной зеленью, а листья деревьев шелестят в легком ветерке.

Но самое лучшее… Когда мы подошли, нас встретили два баннера на стене здания с одной стороны сквера. Старые и выцветшие, частично скрытые ветвями деревьев — оба рекламируют аптеку, которой уже не существует. В одном из них белые буквы на черном фоне, в другой — черные на белом. Шрифты без засечек, практичные и утилитарные; каждый раз, когда я задаю вопрос Риду, он смотрит на них.

— Они все похожи на тебя? — спрашиваю я, вытаращив глаза. Семь младших Сазерлендов, по его словам. Шесть парней и одна девушка. Следующим вопросом будет, не выступала ли их семья с концертом в Австрии и не написал ли кто-нибудь про них сагу.

Забавно, но я уже чувствую себя намного лучше.

Рид смотрит на баннер, нахмурив бровь.

— Кто-то, наверное, похож. У меня, Коннора и Гаррета один цвет волос, как у папы.

Хочется спросить: а скулы у них тоже такие же?!

— Но у Оуэна, Райана, Сэта и Кэди волосы темные, как у мамы.

— Как ты помнишь все их имена? — это лишь наполовину шутка, даже представить себе не могу такую большую семью.

Он улыбается.

— Разве можно забыть имена братьев и сестер? И неважно, сколько их.

— Да, верно, — говорю я с нервным смешком, затем опускаю взгляд и потираю ноги — боль уже почти прошла.

Когда мы сели, Рид настоял, чтобы я вытянула ноги вдоль скамейки, и — словно волшебной палочкой — достал маленький блистер ибупрофена из кармана куртки. Следовательно, первым из моих двадцати вопросов почти стал: «Ты женишься на мне?» — но вместо него я спросила, всегда ли он носит с собой обезболивающие.

— На случай головной боли, — ответил Рид, устраиваясь своим высоким стройным станом на противоположном краю скамейки, чтобы оставить моим ногам больше места. В его лице промелькнуло что-то… эхо того самого Н-Е-Р-В-Н-О, поэтому лучше не уходить с темы о братьях и сестрах, раз он начал рассказывать о своих. — А кроме тебя в семье есть дети? — спрашивает Рид, и вполне логично, но я хотела, чтобы эти вопросы касались только его.

— Эм, нет. — Вышло резче, чем я рассчитывала. Но ведь отсутствие братьев и сестер — больное место моей семьи, почти такое же больное, как десятилетняя интрижка моего папы с Дженнифер, о которой маме было известно все эти годы. — Но мне всегда было интересно, каково это, — пытаюсь я сгладить углы.

— Людно, — безразлично произносит он. А затем смотрит на меня с полуулыбкой, и кажется, это его способ немного сгладить углы.

— Ты скучаешь по ним? В смысле, живя здесь.

— Да, — тут же отвечает он, поднимая взгляд на баннеры. — Но иногда мне даже легче. Одному.

— Никогда не жила одна, — признаюсь я и сама же, в удивлении от сказанного, начинаю сильнее растирать мышцы ног. Затем смотрю на Рида: он наблюдает за этим движением, — и по мне расходится приятное тепло. Видимо, он понимает, что увлекся, и смотрит на меня, взгляд его голубых глаз мягко переплетается с моим. Тепло разрастается и занимает все пространство между нами.

Он кряхтит:

— Никогда?

Я мотаю головой.

— Переехав от родителей в Нью-Йорк, я стала жить с Сибби, — я резче растираю мышцы, — и жила до сих пор.

— А Сибби — это…

Делаю глубокий вдох, удивляясь, насколько резко разговор переключился на меня. Странно, но сидеть в тишине с Ридом мало отличается от прогулок с ним по шумным улицам. Другая игра, помогающая по-другому мне раскрыться.

Но все же я раскрываюсь.

— Она моя лучшая подруга. Мы вместе выросли.

— Это, должно быть, здорово. Быть здесь с кем-то знакомым по дому. С кем-то близким. — Его голос звучит слегка меланхолично, интересно, много ли из его ненависти к Нью-Йорку вызвано именно этим — отсутствием рядом кого-то из большой и людной семьи, по которой он скучает?

— Это было здорово. Но… скоро она переедет жить с парнем. — Я смотрю на улицу. — В этот район, на самом деле. Так что мне еще предстоит испытать жизнь в одиночестве, какое-то время точно.

На секунду я задумываюсь о первой квартире Сибби, куда я переехала сразу от родителей. Она была в Адской кухне (это название также отлично характеризует то, что чувствует сейчас моя матка): одна прямоугольная комната, маленький диван у той же стены, что и двуспальная кровать Сибби. Первые пару ночей, когда я плакала, ей достаточно было вытянуть руку, чтобы взять мою ладонь. По утрам я складывала постельное белье, и мы рядом завтракали быстрорастворимой кашей из микроволновки, стоявшей на мини-холодильнике. В это время мне обычно звонили родители, и Сибби спрашивала: «Хочешь, я за тебя отвечу?» Сколько бы раз я ни отказывалась, она никогда на меня не давила.

— Ты не рада. — Скорее утверждение, а не вопрос.

Я прекращаю растирать мышцы, делаю вид, что рассматриваю потрескавшийся светло-зеленый лак на ногтях.

— В последнее время у нас не все гладко. Мы не ссорились, просто отдалились. Или… возможно, это она от меня отдалилась. Не знаю, хочет ли она еще быть моей подругой.

Я впервые произнесла это вслух. На удивление мне стало легче. Так же, как когда я призналась, что у меня месячные и мне надо передохнуть, или когда мы вошли в этот сквер и все мое тело расслабилось в предчувствии отдыха.

— Мне жаль, — говорит Рид через пару секунд. — Тебе, наверное, тяжело.

И эти слова для меня все равно что блистер с обезболивающим.

— Спасибо, — мне снова очень некстати хочется плакать. Может, мне и стало легче после сказанного, но я не хочу постичь катарсис прямо здесь на улице, да и Рид вряд ли носит в кармане шланг и мешок шоколадок.

— Ты ее не спрашивала? — говорит Рид. — Хочет ли она быть твоей подругой?

Когда я поднимаю взгляд, он смотрит на меня, будто задал самый простой и очевидный вопрос. Как будто мне будет так же просто задать его Сибби. Как будто когда спрашиваешь о чем-то действительно тяжелом, то не боишься того, что тебе могут ответить. Не боишься своей реакции на их слова.

— Не в этих словах, — говорю я, и мой голос надрывается, просто ужасно. До смерти подавленная, снова смотрю на ноги.

После долгого молчания Рид говорит:

— Я даже не представляю, каково иметь такого друга. В смысле, так долго дружить с одним человеком. У меня всю жизнь были братья и сестры, но они… их нельзя назвать друзьями, с которыми я вырос.

Сложно объяснить, что произошло во мне после его слов. Разве что: кусок моего сердца отломился и покинул тело. Будто этот крошечный и хрупкий осколок пролетел через всю скамейку и присоединился к Риду.

Все из-за его признания, его старания помочь мне.

Я кряхчу, он снова смотрит на баннеры.

— Из школы тоже никого? — спрашиваю я.

Он мотает головой:

— Я сам виноват. Со мной было… трудно.

«Трудно»? Стараюсь это представить: Рид плюется комками из бумаги, дерзит учителям, не делает домашку. Увидев по моему лицу, что картинка явно не складывается, он быстро улыбается и продолжает:

— Мне было скучно. Я всегда раньше остальных выполнял задания. Это расстраивало учителей и, конечно… эм, не укрепляло отношения с одноклассниками.

Вот это уже легче представить. Серьезный, трудолюбивый Рид. Наверное, взламывал все шифры, которые ему давали, и не получал за это никакой похвалы. Скорее слышал загадочные отстраненные ответы, из-за которых чувствовал себя пристыженным и незащищенным. Вижу, как маленький Рид виновато поджимает губы.

Настроение снова скачет к желанию убивать. В частности, бывших учителей и одноклассников Рида, которые не хотели… укрепить с ним отношения. Наверное, мне стоит переживать, что я сама слишком уж этого хочу, но мои мысли заняты новыми вопросами. Это уже не игра. И все равно кажется, что это очень важно.

— Но ведь дела наладились, когда ты пошел в колледж? Или в аспирантуру?

Рид в долгом молчании смотрит на баннеры.

— Я поступил в колледж в пятнадцать.

— В пятнадцать?! — Я в пятнадцать еще спала с мягкой игрушкой, что мне хватило ума не упоминать.

— Подготовительный колледж по специальной программе школы.

— А, ясно, — говорю я, преодолевая свой шок. — Это все объясняет!

Он печально смотрит на меня. Это хуже всего. От такого взгляда у меня в животе начинается Адская кухня.

— Не объясняет. В смысле… это все равно поразительно. И впечатляюще. Это круто. Ты очень умный!

Он снова улыбается с этим своим изгибом и, клянусь, подвинься я ближе, смогла бы рассмотреть румянец на его щеках.

— Только в математике, — говорит он.

— Работа для тебя, должно быть, рай. Вокруг одни математики!

Улыбка исчезает, он мрачнеет. Н-Е-Р-В-Н-О.

— Они считают деньги, это другое.

На краткий миг он выглядит таким выжатым и пустым, что мне хочется всеми силами поднять ему настроение. Достать блистер чего-то, что отгонит этот хмурый вид.

А затем я понимаю: может, у меня и есть нечто такое в воображаемом кармане. Сидя в сквере с Ридом, узнавая его, выпуская свои печали наружу, я могу не притворяться легкой и радостной. Ведь мне и правда… легко и радостно.

Мой рот изгибается в улыбку, и я мягко, шутливо толкаю его ногой. Пытаюсь прогнать мысль, что подобные прикосновения, даже платонические, для меня никакая не шутка.

— Ты бы сказал… что деньги… это общий знаменатель твоих коллег?

Он молчит, и я думаю: круто, Мэг, прекрасное нашла время для легкости и радости, к тому же для шутки про математику.

Но затем он смотрит на меня, моргает и… смеется. Искренним глубоким смехом.

И это самая красивая мелодия — та же мелодия, что я слышала, когда мы говорили по телефону на прогулке: гортанная, хотя в этот раз моя шутка была ужасной. Затем более приглушенный, теплый смех — немного громче, чем в прошлый раз, — уступающий место вздоху. Кроткому вздоху облегчения.

Я ничего лучше в жизни не слышала. Это не передать буквами. Я веселюсь и не замечаю, как в очередной раз сжалось сердце.

— Слава богу, тебе смешно. Это один из примерно десяти известных мне математических терминов. Хочешь услышать остальные?

Он улыбается, издает смешок.

«Давай же гулять и гулять, — думаю я. — Давай я буду плохо шутить для тебя целый день. Ты еще не слышал мой хит про стохастический расчет, что, в общем-то, просто моя попытка произнести эти слова».

— Тебе уже лучше? — спрашивает он.

— Лучше. — Я смотрю на баннеры, которые составили нам компанию в этой неигре. — К тому же на них нет нужных нам цветов.

Я свешиваю ноги со скамейки, встаю, разглаживаю рубашку и беру сумочку, показывая Риду, что готова идти.

— Мэг, — говорит он из-за моей спины. Я разворачиваюсь, он сидит, наклонившись вперед. Лицо поднято на меня, глаза серьезные, но в них танцуют тени листвы над нами.

— Да?

— Твоя подруга… Я не верю, что она не хочет больше с тобой общаться. Думаю, она… — он прерывается, поднимает руку и проводит ей по волосам — знакомый жест. — Наверное, с ней происходит что-то личное. Уверен, все образуется.

О, нет. Снова скачок настроения. Я почти плачу. Тихая уверенность Рида — хотя он даже не знаком с Сибби, но дает мне повод для сомнений, и вообще он только что признался, что у него не было друзей, — она так успокаивает. Не знаю, верю ли я этим словам, но боже… Боже, как здорово их услышать.

— Надеюсь.

Затем он встает, неожиданно мы оказываемся очень близко. Оба резко вздыхаем, он тянется руками к моим локтям, чтобы поддержать, что правильно, потому что ух ты. К обоим локтям одновременно. Эти прикосновения рассыпаются искрами у меня под кожей и между ног.

Я поднимаю на Рида взгляд: его голова опущена, только что приглаженные волосы снова упали завитками на лоб. Он выдыхает, прядки вокруг моего лица колышутся.

Я чувствую столько всего — намного больше, чем этим утром.

— Я хотел сказать, что… — Он замолкает, ища голубыми глазами мои. — Я хотел сказать, что мне кажется, любой хотел бы стать твоим другом.

Другом.

Я хочу рисовать снова и снова то, как он произнес это слово, запечатлеть звук, сорвавшийся с его губ. Хочу сказать: произнеси это снова, чтобы я посмотрела. Чтобы знала, вижу ли в этом слове больше, чем он произнес.

Скорее всего, правда?

От «друга» у тебя не рассыпаются искры под кожей, в «друга» не хочется уткнуться носом. «Друг» не хочет знать, каковы на вкус эти часто суровые на вид, иногда смеющиеся губы.

Должно быть, моя поза изменилась, тело выпрямилось, потому что Рид убрал руки. Но я все еще чувствую эти искры. «Прикоснись ко мне еще раз», — хочу сказать я, но вместо этого отступаю назад и смотрю на него с предположительно нормальной необиженной улыбкой.

— Ага, и даже ты? — наконец выговариваю я. Даже зная, что Рид сказал бы все прямо, я надеюсь, он понял, о чем я на самом деле спрашиваю. Надеюсь, он простил меня за те семь зашифрованных букв.

— Даже я, — произносит он наконец. И уже тише добавляет самую прекрасную, особую фразу, которую я точно буду рисовать многие дни. — Особенно я.

Глава 10

— Ух ты, — говорит Ларк при виде стопки набросков перед собой. — Как много.

Ее слова звучат не очень-то радостно; зная, как тяжело ей дается выбор, это вполне объяснимо. Может, надо было сократить количество вариантов или как-то оптимизировать их порядок. Но я ни о чем не жалею.

Ведь все разложено перед нами. Яркие сочетания цветов, различные варианты выбранного Ларк леттеринга. Смешение и сочетание стилей, формы, которые я создала из слов.

Все это значит, что творческий ступор наконец закончился.

И почти каждой идее на этих страницах я обязана игре, времени, проведенному с Ридом в субботу после сквера. Когда спазмы прошли, а между нами появилась эта легкость, мы бродили и делали фотографии букв, затем мне захотелось такос, и, поскольку скромность покинула меня с началом месячных, я немедленно изъявила свое желание Риду.

— Кажется, неподалеку есть местечко, которое тебе понравится, — сказал он. Жаль, что он не придержал меня за локоть по дороге туда.

К счастью, «понравится» оказалось преуменьшением. Ресторан был очень вдохновляющим: вокруг, куда ни глянь, на стенах нарисованы знаки и вывески, такие яркие и смелые. Над баром — с рекламой испанского пива и мичелады, в зале — с тортильями, сальсой и тостадой. Даже некоторые зеркала были разрисованы: одно — великолепным винтажным шрифтом, который я сразу же набросала на обратной стороне нашей бумажки с заказом.

Мы сели за липкий стол, спиной к шумному бару, и сделали заказ на двоих. А затем наслаждались такой же разноцветной и вкусной едой, как и знаки вокруг нас. Зрелое светло-зеленое авокадо. Идеально обжаренная ярко-желтая кукуруза. Миска насыщенной красной сальсы. Черные пряные бобы. Полупрозрачные малиновые брызги красного лука. Когда мы не жевали, то разговаривали. Совершенно ясно, что меньше всего Риду нравится говорить о своей работе, зато он больше рассказал о своей семье, даже о том запахе хлорки: он ходит в бассейн каждое утро, с пяти до шести. После плавания завтракает, всегда одним и тем же — тремя яйцами, помидором, бананом и чашкой — тут я вскрикнула: «Погоди, дай угадать!» — чая. А он с интересом слушал мой рассказ о первых месяцах жизни в Нью-Йорке — ну, без упоминаний о слезах — и знакомстве в компании с Сибби.

Было так просто, искренне и весело, а фраза Рида: «Особенно я», — все время искрилась на кончиках моих пальцев.

Я рисовала в метро по дороге домой. Сидя в кафе, на встречах с клиентами. В магазине Сесилии, иногда во время разговора с ней и Лашель — никто из них не спросил, почему я так часто стала к ним заходить. Дома, в своей комнате, время от времени прерываясь на переписку с Ридом: снова фото и новые небольшие игры. Я много работала и закончила один вариант планера для «Счастье сбывается», который мне очень даже нравится, и у меня даже осталось время для проекта Ларк.

Теперь я откидываюсь на стуле, чтобы Ларк могла все рассмотреть, и улыбаюсь в знак извинения.

— Возможно, я перестаралась.

В ответ она тоже улыбается, мудро и понимающе. Эта улыбка дает понять, что мы могли бы подружиться.

— Но помните: сейчас мы выбираем композицию — набор форм, которые вам нравятся. Постарайтесь пока не смотреть на цвета.

После этого совета Ларк исключает несколько вариантов. Хоть и сказала не смотреть на цвета, я наблюдаю, к чему она тянется, на будущее. В какой-то момент она указывает пальцем на комбинацию светло-зеленого и светло-розового, вдохновленную напитками, заказанными по моей настоятельной просьбе к такос — лимонад с лаймом и лимонад с арбузом. Я попробовала оба и отдала Риду с лаймом.

— Этот не такой сладкий, — сказала я. — А мой на вкус как кариес. — Я сделала большой глоток, только чтобы увидеть, как он очаровательно качает головой в неодобрении.

Смотрю на палец Ларк. Если не думать о наших с Ридом напитках, это не мой стиль: как будто надпись для каталога Лили Пулитцер. Но, может быть, Ларк — несмотря на черные скинни и выцветшую футболку с Ramones, которая ей велика, — втайне фанатеет от цветочных летних платьев и свитеров, накинутых на плечи.

— Вам нравится пастель, — высказываю я догадку. — Хороший выбор для меловой доски на стене.

Она вяло отталкивает листок.

— Нет, мне нравится… знаете. Черный. — Она указывает на свой наряд. Она словно загуглила: «Одеться как ньюйоркец».

— Мы, конечно же, можем выбрать что-то нейтральное. Но яркий акцент…

Я не успеваю договорить — резко хлопает дверь и предупредительно пищит сигнализация. Сначала я думаю, что это Джейд, которая вышла по делам, чтобы не смущать Ларк, но затем слышу низкий голос:

— Мать твою! Как эту штуку вырубить?!

Ларк, явно удивленная, замирает на стуле. Договариваясь о встрече, она сказала, что днем в пятницу подходит, потому что Кэмерон будет искать новое место для съемок нового проекта.

— Кэмерон, — сказала она, как и в 60 % своих фраз, — предпочитает, чтобы я брала на себя все, что касается дома. — Как будто выбор того, на что он каждое утро будет смотреть у себя в спальне, недостойно утонченных чувств художника.

У входа раздалось еще одно ругательство.

Ларк смущенно моргает.

— Простите, — говорит она, а затем кричит: — Надо ввести пароль, милый! Ты ведь помнишь?

Тишина. Ларк, кажется, что-то считает.

— Дата нашего первого свидания? — кричит она.

Снова считает, а затем встает со стула.

— Я скоро вернусь.

Пиканье становится громче и чаще. Я бы, наверное, нервничала из-за встречи с клиентом, который не дает другому принять решение, но мне слишком интересно, будет ли на нем шапочка и кожаные браслеты.

Ларк и Кэмерон входят на кухню с натянуто вежливым видом, как у парочек, которые приходят на вечеринку, только что поругавшись в машине из-за того, кто всегда разгружает посудомойку. Моим родителям такой вид удавался на ура: вежливость всегда перевешивала натянутость. Ларк и Кэмерону практика точно не помешает, но я все равно чувствую дрожь узнавания, этот знакомый дискомфорт внутри.

— Здрасьте! — выдаю я, как и в детстве. Словно мозг отправил рту сигнал реакции по умолчанию. Я встаю со стула и протягиваю Кэмерону руку.

— Я Мэг Мак…

— Только посмотрите! — восклицает Кэмерон, тряся мою руку. Мне это не нравится — это «Только посмотрите!», будто я делающий первые шаги ползунок. — Планировщик Парк-Слоуп, верно? Повезло же нам заманить тебя в эту часть Бруклина!

— Да, целых три километра прошла! — Шутка сработала, потому что я произнесла ее радостно, и Кэмерон улыбнулся во все тридцать два зуба. Он без шапки, но зато в браслетах, которые в жизни куда нелепее, чем на фото.

Мне кажется, образ Ларк был его идеей, потому что сам он одет примерно так же: черные ботинки, темные джинсы, черная винтажная футболка. Он красив, не так, как Рид Сазерленд, но это недостижимый стандарт для большинства, учитывая мое личное пристрастие к его лицу. И все же в привлекательности Кэмерона есть что-то отталкивающее — эта манера а-ля для тебя праздник, что я с тобой говорю.

— Не поймите меня неправильно, — продолжает он. — Слоуп просто отлично подходит для семейной жизни.

«Слоуп»? В статье про Кэмерона на IMDb написано, что он из Малибу, так что я уже оскорблена. Была бы тут Лашель, она бы одарила его своим взглядом, взглядом, в котором «д» и «о» нарисованы, как зло смотрящие в сторону глаза. Но я лишь согласно киваю. От Ларк исходит стойкий аромат испанского стыда, зато он смягчает резкий запах парфюма Кэмерона.

— Мне нравится атмосфера этого места, понимаете? Оно такое… — Я уже знаю, к чему он ведет, и готовлюсь к новой волне раздражения, — суровое, — заканчивает он.

— А-га. — Я отпускаю его руку. Ну ладно. Рядом есть «Икеа», хватит так восхищаться Ред-Хуком. — В общем, очень приятно с вами познакомиться. У вас красивый дом. — Построенный в прошлом году.

— Само собой, мы еще осваиваемся. — Он обнимает Ларк. — Но у меня в помощниках эта принцесса.

Сто процентов фразы в моей голове теперь начинаются с его имени. Кэмерон хуже всех. Кэмерон никогда бы не взял сэндвич для Ларк. Кэмерон даже, скорее всего, не знает, что такое стихи. Кэмерон… арр.

Киваю и улыбаюсь.

Ларк выныривает из-под его руки и садится на свой стул.

— Мы с Мэг кое-что смотрели, — произносит она холодно. Мне кажется, она намекает ему пойти заняться чем-то еще: например, смазать браслеты кремом для кожаных изделий или вроде того. Но Кэмерон обходит стол и наклоняется над моими набросками. Я сажусь рядом с Ларк, стараясь воодушевить ее улыбкой.

— Это что, для детской комнаты? — спрашивает Кэмерон, смотря на розово-зеленую гамму. Из-за ворота его рубашки свесилось очередное украшение. Акулий зуб. На тонком кожаном шнурке. Рида бы инфаркт хватил.

— Кэм, — шикает на него Ларк.

А я издаю легкий, добродушный смешок, хотя в душе хочу придушить его этим шнурком.

— Все в порядке! Я лишь объясняла Ларк, что эти варианты помогут визуализировать оформление цитат, которые вы выберете для…

— А, цитаты. У меня куча идей.

— Супер!

Не супер. Видимо, слова Ларк о желании Кэмерона, чтобы она взяла на себя все дела касаемо дома, это не совсем правда. Наверное, у него тысяча (ужасных) идей, но воплотить их обязана она. «В помощниках», — сказал он, будто она его ассистент.

Рядом, Ларк прожигает Кэмерон лазером из глаз.

— Сегодня мы заняты не цитатой, а композицией, — говорит Ларк. — Мне кажется…

Но Кэмерон не дает ей закончить.

— Вы знаете Ницше?

— Разве что заочно! — Он вообще не догоняет, что я оскорбляю его. Вот насколько я умею общаться с клиентами, умею играть в сервис. Я беру свой карандаш, сильно сжав его, ладони у меня в холодном поту.

— Он философ.

— Кэм, — снова пытается Ларк. — Я уверена, что Мэг об этом знает.

— Так вы слышали эту цитату: «Бог умер»? — Ларк проводит пальцами по линии роста волос.

— Вы хотите, чтобы у вас на стене спальни было написано «Бог умер»? — спрашиваю я.

— Знаете, я хочу, чтобы там было что-то правдивое.

Как насчет: «ТЫ УРОД»? Не все буквы подходят, чтобы зашифровать в «БОГ УМЕР», но я выйду из положения.

Ларк говорит:

— Мы не будем это писать.

Кэмерон смотрит на меня заговорщически, закатывает глаза и говорит:

— Она немного легкомысленная, да? Эта женщина.

Боже мой. Позорище. Одна из тех небрежных, обидных фраз с десятью слоями подтекста. Как в детстве, когда мама говорила мне за семейным ужином: «Просто твой отец, он очень любит свою работу», — или папа бросал коллегам в шутку на скучных вечеринках в нашем доме: «Больше всего моя жена любит убивать веселье».

На секунду в кухне наступает гробовое молчание. Ларк сидит рядом буквально как надгробный камень. Без единого движения. Я так зла, что удивляюсь, как еще не переломила свой Staedtler надвое.

Кэмерон весело и легко рассмеялся, а затем повернулся к холодильнику. Я сверлю ему спину взглядом, жалея, что в мои глаза не встроены лазеры. Не могу выносить это молчание. Не могу выносить то, что Ларк сидит рядом униженная.

— А знаете что? — я обращаюсь к ней и только к ней, сохраняя тот же спокойный тон, как и до сцены Кэмерона, будто он вовсе не нарушал нашего общения. — Эта мне тоже нравится больше всех. — Я указываю пальцем на листок бумаги, к которому она потянулась, когда Кэмерон начал нести околесицу про смерть бога.

Лицо Ларк зарделось, но на нем благодарная улыбка.

— А мы сегодня неплохо продвинулись, да?

Ей явно хочется поскорее закончить и увести меня из дома, пока Кэмерон снова не ляпнул что-нибудь грубое или поучительное.

Я знаю, каково так себя чувствовать, каково притворяться, что не замечаешь подтекст в этих «он очень любит свою работу», каково давиться смехом над «любит убивать веселье». И я стараюсь ее поддержать. Говорю, что доработаю композицию, поэкспериментирую с цветами. Воодушевляю ее — и я подчеркиваю: только ее — прислать мне больше цитат по электронной почте. Я жму Кэмерону руку и лгу ему в лицо, потому что мне было далеко не приятно с ним познакомиться, собираю свои вещи, отпускаю пару самоуничижительных шуток по поводу беспорядка в сумке, чтобы снять повисшее в воздухе напряжение. Ларк провожает меня по коридору, где минутами ранее Кэмерон выругался на кнопочную панель сигнализации, у которой наверняка проницательности больше, чем у него. Вспомнив это, я больше не могу подстраиваться. «Почему ты с этим человеком?» — хочется мне спросить. Но мне не хочется ставить ее в неудобное положение, не хочу проливать еще больше света на то, что она так старательно пыталась от меня скрыть.

— В последнее время он очень напряжен, — опережает она меня.

Сигнал реакции по умолчанию велит мне кивать и улыбаться. Но, видимо, я раскрепостилась не только творчески, потому что, пропустив его мимо ушей, говорю:

— Он повел себя как идиот.

Не знаю, слышит ли меня Кэмерон. Думаю… мне все равно.

Но мне не все равно на то, как напряглась Ларк, как подняла подбородок. Она поджимает губы и поворачивается к панели сигнализации, вводит код, а после щелчка открывает дверь. Лицо у меня пылает, словно только что из духовки.

— Я пришлю вам цитаты, — отрезает она, и ой-ой. Возможно, «Бог умер» теперь окажется среди них. С другой стороны, она меня не уволила, но в животе появилось противное подташнивающее ощущение.

— Кто тянул тебя за язык? Почему надо было лезть не в свое дело?

— Конечно, — говорю я. — Слушайте, мне жаль, если…

— Он хороший человек, — отчетливо произносит она. — Я его знаю.

Я осознаю, что Ларк может быть решительной, когда хочет. Например, когда хочет выставить меня из своего дома. Когда напоминает, что я работаю на нее, а не дружу с ней.

Кивнуть с улыбкой? Активировано. Чувствую себя просто нелепо.

— Ах, да, — начинаю я, шагнув к двери. — Я просто… — «сказала правду», заканчивает внутренний голос, но я не повторяю за ним вслух. Лишь отмахиваюсь, как бы говоря: «Я просто сглупила».

— Я позвоню вам на следующей неделе, — говорит она, когда я ступаю на террасу, в зрелый дневной свет. Звучит так, будто она не собирается мне звонить.

— Отлично, — киваю, улыбаясь, и ухожу.

♥ ♥ ♥

Переехав в Нью-Йорк, я дольше всего привыкала к отсутствию машины. Не то чтобы я в ней нуждалась: здесь всегда под рукой такси, автобусы, метро и собственные ноги, к тому же автомобиль просто негде парковать, если только ты не миллиардер или пофигист в отношении кучи неоплаченных счетов за парковку. Да и особой американской любви к автомобильным путешествиям я не испытываю, потому что у меня довольно маленький мочевой пузырь и низкая концентрация внимания, а еще вряд ли я могу сама переставить шину.

Но получить права в шестнадцать было для меня спасением, событием, изменившим мою жизнь в родительском доме. Когда отношения у них накалялись — что происходило все чаще по мере моего взросления, хотя я не понимала почему, — я радостно сообщала им, что у меня срочное дело, или школьное мероприятие, или встреча с Сибби. А потом брала ключи от своей подержанной «Тойоты» и пускалась в путь.

Иногда я каталась с Сибби, иногда без. Но всегда, при любой погоде, открывала окна, чтобы выпустить все свое напряжение и разочарование: в них — за то, что орут и ругаются друг с другом, в себе — за то, что терпела и приспосабливалась. Я включала плейлист из хитов поп-музыки: с быстрым темпом и простыми словами. Подпевала, вытесняя из головы слова, услышанные в ссоре, слова, носящиеся в мыслях, жаждущие быть сказанными. Я ездила по трассе вокруг города, пока не чувствовала себя лучше.

В Нью-Йорке эти поездки сменились прогулками, хотя были времена, особенно поначалу, когда с родителями все еще было много напряженных разговоров (например: что теперь делать со старенькой «Тойотой», когда я призналась, что не собираюсь возвращаться), когда мне хотелось всего на час или даже на полчаса оказаться за рулем машины. Нестись, чувствовать ветер в волосах и слышать только рев двигателя.

После визита к Ларк мне очень, очень пригодилась бы машина.

Дело в том, что я просто в бешенстве. Остаток дня только и делаю, что проматываю в памяти последние минуты у них дома, корю себя за то, что сболтнула лишнее. Пытаюсь работать, но это ведь до смешного плохая мысль. Говорящие, непредсказуемые буквы — это последнее, что я хочу сейчас видеть.

Нужен свежий воздух и перерыв от фразы, которую не надо было говорить, а еще то облегчение, которое в последнее время приносит мне лишь один человек.

Я звоню Риду.

— Кажется, о нехватке знаков я не подумала, — признаюсь я ему, пока мы гуляем вдоль моей любимой части Проспект-парка — той, что огибает Лонг-медоу. Отсюда видно широкий простор зелени, густой ряд деревьев; можно даже забыть, что ты в городе. Свежий воздух был мне необходим, но именно это место я выбрала для Рида. Потому что думала, что оно ему понравится.

— Все в порядке. — Он произнес это не резко, но и не мягко. И совсем не похоже на: «Как же мне нравится эта прогулка на природе и чай, который ты мне принесла!» Вид у него строгий, как у персонажа «Антологии драмы», пиджак темного — опять темного — синего костюма аккуратно перекинут через руку, а белая рубашка по фигуре как нельзя лучше рекламирует регулярное плавание. Но рукава у него опущены, застегнуты на запястьях — Рид не поддается весеннему теплу.

Может быть, не надо было ему звонить, пусть он и написал мне почти сразу же, что придет? Пусть он рассмешил меня, передавая мой смузи, словами, что предпочитает фрукты в их «привычном формате». Пусть он улыбнулся со своим изгибом, выйдя из метро, как будто всю неделю ждал встречи со мной. Неважно, что сподвигло его прийти, этого все равно недостаточно, чтобы поднять мое кошмарное настроение.

— Совсем не поиграть, — говорю я, понимая, насколько фальшиво звучу, почти отчаянно пытаясь казаться радостнее, выпустить напряжение этого ужасного, сложного дня. — Хотя можно поиграть в…

— Мэг, — перебивает Рид. — У тебя все хорошо?

Я беру соломинку в рот и выпиваю немного этой мангово-банановой сладости, чтобы потянуть время. Глотаю, улыбаюсь и о, нет. Киваю.

— Абсолютно.

— Ты какая-то… — он замолкает, кряхтит. — Другая. Как будто… напряженная.

Напиток холодный, но щеки у меня горят. Пробегаю по фразам, которые произнесла за последние полтора часа: приятная ночь, наматывающий вокруг нас круги парень на моноцикле, мое любопытство в отношении игры в фрисби. Я уже должна понимать, что не могу ничего утаить от Рида. Если он видит или слышит что-то подозрительное, он спрашивает об этом.

Я пожимаю плечами.

— Не лучший день на работе, вот и все.

— Не получилось что-то нарисовать? — Его вопрос, его внимательность лишь напоминает о том, насколько ближе мы стали друг другу за последнюю неделю, как тесно мы общались.

— С ними все хорошо. Просто… клиент трудный. Ничего необычного.

— В каком смысле трудный?

Чувствую себя в ловушке. Не хочется выдать Ларк, нарушить конфиденциальность, за которую она так переживает. Так что я говорю все как есть.

— Он грубо себя ведет, — признаюсь я, смотря немного вверх, на окружающее нас отсутствие знаков.

Рид перестает шагать и замирает на месте.

— Грубо в каком смысле?

Прямо сейчас Рид выглядит так же, как при нашей встрече в магазине пару месяцев назад. Холодный, решительный, нетерпеливый. Ищет ответы. А я что могу ему рассказать — что была дома у клиента и обсуждала их брак? Что ее жизнь хуже того, о чем я предупредила Рида? Он с радостью все вспомнит.

Это не ловушка, это хуже — словно ходить по минному полю, с каждым шагом ожидая взрыва.

— Ну, во-первых, он носит кожаные браслеты, — пытаюсь я отшутиться.

Рид смотрит на меня, моргая.

— Что, прости?

Я вздыхаю.

— Забудь, это долгая история.

— Мэг, — в его устах этот слог прозвучал короче, чем обычно. — Просто пост… — Он прерывается и раздраженно качает головой, совершенно явно не в себе. — Он был груб с тобой?

Ой.

Так он… волнуется за меня? Я не хочу, чтобы он поехал в Ред-Хук вмазать Кэмерону, однако не против включить это в растущий список моих фантазий о Риде. «Увы», шейные платки и дуэль на рассвете.

— Он был груб со своей женой. У меня на глазах. Не самая веселая вещь быть в такой обстановке.

Надо попросить Лашель нарисовать мне сертификат за победу в номинации «Преуменьшение года». Оно того стоит, если Рид успокоится. Он коротко кивает в знак продолжить прогулку, и кажется, он и правда успокоился. Вдруг он спрашивает:

— И что же ты сделала?

— Ничего, — вру я. — Я вежливо попрощалась и ушла. Он просто урод, и она наверняка в курсе этого, но это не мое дело.

— Ясно, — говорит Рид, и уже в этих двух слогах слышится холод и недоброта. — Полагаю, ты всегда можешь зашифровать это в буквах.

Все — Рид, парк, мое сердце — все замерло. Смузи у меня в животе — вряд ли, но лучше бы тоже замерло.

Вот она — та ссора, которой я опасалась. Которой по глупости надеялась избежать, тем более после его прекрасного тихого: «Особенно я».

И обязательно именно сегодня.

Рид проводит рукой по волосам.

— Забудь, что я это сказал.

Несколько секунд я лишь смотрю на него. В шоке, удивлении, обиде.

А потом я вдруг очень сильно злюсь. Это я мина, старая, но взрывоопасная, и на меня сейчас очень явно наступили. «Почему ты не можешь просто оставить это в покое?» — думаю я уже второй раз за сегодня, но в этот раз мое негодование направлено на человека передо мной. На того, с кем нельзя просто обойти тему. Из-за которого я раскрепостилась и ввязалась в эту неприятность.

— Просто забыть?

— Да, — отвечает он, будто это вполне разумная просьба.

— Так вот что ты сейчас говоришь? Это так ты проявляешь свою… дружбу? Ждешь момента напомнить мне об этом?

— Нет, неправда. Я не держу на тебя зла. Ты… просто у меня был не самый простой день.

— А я тут при чем?

— Ни при чем. — Он вздыхает. — Просто… иногда мне кажется, что все здесь говорят не то, что думают.

— Здесь?

— Здесь, — повторяет он, обводя воздух рукой со стаканчиком. — В этом городе.

Мне снова больно. Спрятанные буквы, ненависть к городу. Вот что я должна была оставить в покое несколько недель назад. Не надо было воспринимать ту карточку как знак. За все наши прогулки между нами ничего, ничего не изменилось.

— Город здесь ни при чем, — говорю я незнакомым резким голосом.

Он открывает рот, чтобы ответить, но я не даю.

— Думаешь, ты знаешь этот город? Думаешь, что Нью-Йорк — это толпа людей с Уолл-стрит? — Все мое презрение звучит в этих словах. — И твоя важная работа, о которой ты все равно никогда не рассказываешь?

Он смотрит на меня, стиснув челюсть.

— Город здесь ни при чем, — повторяю я. — Просто люди такие. Не все говорят то, что думают, прямо и резко, как роботы. Кому-то приходится быть вежливым перед придурком-начальником, чтобы их не уволили. Или терпеть и улыбаться, перед грубостью члена семьи, чтобы не усугубить ситуацию. Или смиряться с ужасным характером друга, потому что бывает и хуже. Люди всего лишь стараются… стараются защитить себя.

Я замираю с открытым ртом, лицо горит. Снова слишком много. Я раскрылась в другом измерении — и в животе вернулось подташнивание.

— Мэг, — мягко произносит Рид, и это сочувствие еще более унизительно. Нельзя показаться слабой.

— Ты думаешь, сложно понять людей в этом городе, — говорю я так громко, что кто-то даже обернулся. — Но это не их вина, а твоя.

Осознание приходит почти сразу. Это прямой удар, худшее, что я могла ему сказать. Думаю, как Кэмерон так же больно ранит Ларк обидными словами. Думаю о родителях. О себе.

Несколько секунд мы стоим молча, пытаясь осознать шок.

— Может, стоит закончить эту прогулку, — произносит он наконец.

— Рид, постой… я неправильно выразилась. — Слова такие острые, что разрезали меня надвое.

Он приподнимает голову, чтобы осмотреться. В парке людно, солнце еще не село.

— Ты доберешься домой одна?

Я киваю, все еще в шоке. Не смогла бы улыбнуться даже через силу.

Вдруг, когда он разворачивается, я во второй раз за день — или в третий, четвертый, уже не понять — делаю резкое движение. Вытягиваю руку и хватаю его. Понятия не имею, что случилось — может, я резко отскочила назад в испуге или он заколебался, или между нами прошла волна электрического тока, — но стакан Рида опрокинулся, горячая жидкость залила руку по самый локоть. Запачкала белоснежную ткань рубашки.

Стакан еще катится по земле, а Рид уже рывком расстегнул пуговицы рукава. На лице его застыла немая боль. Я так близко, что чувствую жар от горячей жидкости на его коже.

— О боже! Прости меня!

Я ставлю смузи на землю, беру пиджак с его руки, пока он не упал. Рид задирает горячий рукав рубашки до локтя.

— Рид, — говорю я, прерывисто дыша. Спрятать волнение не получается. — Что случилось?

Ведь то, что я теперь увидела, не может быть просто ожогом от горячего чая. Сбоку предплечья, которое я так жаждала увидеть, от запястья к сгибу локтя тянется ярко-красное пятно. Сейчас оно намокло от чая, но совершенно точно можно сказать, что оно было здесь и раньше — сухим, зудящим неприятным и очень, очень болезненным. Я поднимаю взгляд на Рида. Он стоит с холодным, суровым выражением лица. Протягивает руку к пиджаку.

— Не имеет значения.

— Как это не имеет? Ты видел…

— Это не имеет значения. Обострение псориаза. Я уже привык. — Он напряженно надевает пиджак. Конечно же — вряд ли приятно натягивать одежду швами внутрь через мокрую ткань.

Я смотрю так внимательно, что вижу, как он едва морщится, продевая руку.

— Рид.

— Молчи, — отвечает он. В воображении я вижу двустворчатую дверь: на одной ее половине буквы М-О-Л, а на другой Ч-И. Узкий просвет между ними все уменьшается, пока дверь не захлопывается у меня перед носом.

Он наклоняется, подбирает пустой стакан и кратко кивает на прощание.

Я не успеваю что-либо сказать, чтобы остановить его, — он уходит.

Глава 11

— Это все парень, да?

Лашель буквально крикнула на меня за столом в любимом местечке Сесилии неподалеку от магазина — веганском ресторане, где подают органические коктейли, a меню пестрит изобилием кейла. Вечер пятницы, в ресторане полно постоянных гостей и тех, кто пришел поздравить Сесилию с мужем Сюхеем с годовщиной свадьбы. Я пришла в это потрепанное и тесное место с полной решимостью уйти самое больше через час, чтобы вернуться к безотлагательному делу: с грустью пялиться на пустые страницы. Но, когда на меня обрушилась многолюдность, гул голосов, шипение жарящихся овощей на фоне и проникающий в зал вкуснейший пряный аромат еды, я улыбнулась и ощутила укол тоски по Риду.

Риду, который игнорирует меня уже неделю.

— Какой парень? — спрашиваю я, на что Лашель швыряет в меня чипсиной из кейла.

Примерно полчаса назад, подарив Лашель и Сюхею подарок, приветливо поболтав с гостями, я стала постепенно продвигаться к выходу, к тихой безопасности своей квартиры. Сибби сегодня у Элайджи, наверное, открывает адвент-календарь дней «До моего переезда от Мэг», к тому же мне очень надо прибрать бардак в моей комнате — знаки вновь наступившего ступора буквально повсюду: на полу комки бумаги, по столу разбросаны недоделанные наброски, маркеры не расставлены в стаканчики по цветовой гамме, а валяются вперемежку.

Но тут меня засекла Лашель — и зачем я только надела платье с золотистыми мордочками Hello Kitty? — и указала на свободный стул за своим столом.

— Ты останешься со мной, Мэг, — сказала она. — Я не пойду домой, пока дети не лягут спать, а ты единственный знакомый мне здесь человек, кроме Сеси, с кем можно час-другой поговорить.

Это вполне логично, так что вместо самовольной ссылки, куда я загнала себя на несколько дней, я решила остаться здесь. Устроившись, я ощутила прилив благодарности Лашель за очень долгую историю про ее очень пассивно-агрессивную сестру. Ко времени заказа второго коктейля я уже думала: «Что ж, это лучше, чем грустить».

Но теперь… теперь к одной Hello Kitty на моем платье прилипла кейловая чипсина, а Лашель выглядит так, будто знает, о каком именно парне идет речь. Мой план на грусть смеется надо мной за то, что я его отменила.

— С которым ты была на свидании в прошлом месяце.

Я отлепляю от себя кейл.

— Это было не свидание.

— Ладно. Но парень-то был? — Она довольно улыбается. — Я так и знала, что что-то не так, когда ты зашла на неделе за канцелярией.

Я вздыхаю, смиряясь. Хочу сказать: «Мы просто друзья», — но безнадежно закрываю рот. Вряд ли нас с Ридом можно так назвать.

Теперь.

— Вряд ли у нас что-то выйдет. — Это уже точнее. У нас с Ридом ничего не выйдет, что бы это ни было. Последние семь дней молчания тому доказательство.

— Он живет в центре, — добавляю я, считая это за достаточное объяснение для Лашель которая думает, что для поездки с Манхэттена в Бруклин надо оформлять загранпаспорт.

Не сработало.

— Да, препятствие нехилое, учитывая развитую транспортную сеть. Так в чем все-таки дело? Он безработный? Живет с родителями? Оу, он музыкант?

Я улыбаюсь от последнего предположения, воображая Рида с гитарой.

— Нет, ничего из этого. Он работает на Уолл-стрит.

Лашель комично округляет глаза.

— Надеюсь, ты с ним только на людях виделась, — говорит она, явно имея в виду тот день, когда мы встречались на Променаде. — Просто ужасно, если у меня на совести будет твоя насильственная смерть от рук банкира. Моя знакомая встречалась с парнем, который хотел, чтобы она одевалась как та синяя деваха из комиксов. Он предлагал платить ей за то, чтобы она красилась синей краской, накладывала чешую и все такое.

— Он не банкир. Он аналитик.

— Понятия не имею, что это, но, наверное, с ним что-то не так. — Лашель отпивает из бокала мартини. На ней черная газовая накидка и серьги-кольца из бисера. Вдруг у меня возникает ощущение, будто я в школьной поездке, а она наша классная.

— Нет. Он хороший. Очень хороший.

Хороший парень с прекрасным лицом, потрясающими плечами и совершенно замечательным способом справляться с менструальными спазмами. Хороший парень, которого я ранила.

Хороший парень, который ранил меня.

— Да? — Вижу, как раздувается знак вопроса, словно воздушный шар цвета металлик, зависший над нами.

Я делаю глоток коктейля. В суставах гудит — у меня так, только когда выпью. Ставлю стакан и отодвигаю. Я знаю, когда пора остановиться, к тому же последнее, чего мне хочется, это возвращаться домой в пьяных слезах. И все же алкоголь немного развязал мне язык, снял внутренние запреты.

— Мы поругались.

Лашель удивленно смотрит на меня.

— Что значит, поругались?

— Ух, наконец-то! — восклицает Сесилия, беря с тарелки Лашель водяной каштан в рулете из веганского бекона.

Она рычит от удовольствия.

— Все время забываю есть, — произносит она.

— Мэг сказала, что поругалась с парнем, с которым встречается.

От взгляда Сесилии мне становится неловко, и до такой степени, что даже не хочется снова поправлять Лашель. В смысле, ну да, у меня было не так много свиданий, с тех пор как я занялась планерами, но ведь Сесилия уставилась на меня так, будто я монашеский обет нарушила.

А затем почти тем же тоном, что и Лашель, спрашивает:

— Вы поругались?

Я подавленно киваю, молча вспоминая те ужасные минуты в который раз. Сказанные мной слова, его взгляд. Разлившуюся по коже горячую жидкость. Единственные буквы, с которыми у меня на этой неделе выходит — это п, р, о, с, т, и. Искренне надеюсь, мои клиенты не заметят предназначенных не им извинений.

— Оу, — произносит Лашель. — Я даже раздраженной тебя ни разу не видела, даже когда вы со своей звездной клиенткой часов сто сидели над одним оформлением.

— Никакие не сто, — бормочу я, а у самой лицо горит от упоминания Ларк, которая не то чтобы бросила меня. Вообще-то она два раза написала мне, что у нее не было времени позвонить и назначить следующую встречу. Интересно, она у Кэмерона консультируется по поводу цитат для расторжения?

— Я бываю раздраженной, — отвечаю я, вспоминая Кэмерона с его ужасными цитатами.

Лашель смеется:

— Конечно, бываешь. Просто не показываешь этого.

— И это отличное качество. Мне ни с кем не работалось так хорошо, как с тобой, — говорит Сесилия.

— Эй! — возмущается Лашель.

— Но согласна. Это… неожиданно, — добавляет Сесилия.

В их глазах я как неисправная машина, которой и ощущала себя всю неделю. Обычно веселая Мэг-бот, которую замкнуло наконец показать характер. Они убрали крошечные винтики, сняли панель управления и смотрят прямо вглубь, чтобы найти причину повреждения.

— Из-за чего вы поругались? — спрашивает Лашель. — Из-за налога на прибыль? Эти парни его ненавидят.

— Нет, он… назвал вещи своими именами. Сказал то, что думает. Давил больше и больше, пока мы уже не могли общаться так же легко, как и раньше. — Раздражает, — заканчиваю я, отчасти искренне.

— Так брось его, — советует Лашель. — В мире и так уже есть кучка раздражающих мужчин, в интернете.

— Сюхей меня постоянно раздражает. На первом свидании он заявил, что я пользуюсь не той вилкой для салата.

Лашель смотрит на Сесилию так, будто ей рассказали, что у Сюхея хвост вырос.

— И в какую больницу ты его после этого отвела?

Сесилия улыбается:

— Мы правильно друг друга раздражаем. Я бы, наверное, и трех слов тогда не сказала, не ляпни он такое про вилку. Я так всех стеснялась, когда только переехала. — Она переводит мечтательный взгляд на Сюхея на той стороне ресторана. Он, как будто почувствовав, тоже смотрит на нее и улыбается.

— Это правильно, — говорит Лашель. — Я Шону весь мозг проела, чтобы ходил со мной на йогу, а теперь у него вдвое реже болит спина.

— Он правильно тебя раздражает? — спрашивает Сесилия, подняв брови. Кто-то у бара зовет ее, она злится. — Пойду общаться с гостями. Заходи в магазин на следующей неделе, ладно? Хочу знать, чем все закончится.

Кивнув, я обнимаю ее, думая улучить момент, чтобы закрутить свои винтики и уйти. Но тут Сесилия снова пробирается к нам сквозь толпу, Лашель вопросительно поднимает брови.

— Так он правильно тебя раздражает?

Вспоминаю его вопросы, повороты чашки, его печальное мнение о сладком. Вспоминаю и хочу ответить: «Да, правильно».

Но вместо этого мотаю головой.

— Вряд ли правильно, что он доводит меня до ручки. То есть я накричала на него. В Проспект-парке.

Лашель фыркает:

— Поверь, ты не первая, кто там кричит.

Я не даю ей договорить, взвинченная то ли гудением в суставах, то ли усталостью от этих мыслей за последнюю неделю.

— Просто я сказала ему такое, о чем теперь жалею. — Я сглатываю и обхватываю ладонями стакан с коктейлем, чтобы было за что держаться.

— Мэг, не кори себя так. Все иногда выходят из себя. — Я смотрю на нее: нежная, не осуждающая улыбка, нахмуренная с вниманием и беспокойством бровь.

— Ты же сама сказала, как непривычно видеть меня раздраженной.

— Да, но…

— Нет, ты права. Я намеренно так себя веду, — я прокашливаюсь. — В моем детстве родители часто ссорились. Громко или тихо — не важно. Никто никого не бил, со мной хорошо обращались, но между ними были ужасные отношения. И всю жизнь я старалась держаться в стороне.

— Звучит ужасно.

Пожимаю плечами:

— Много у кого родители не ладят. Но, повзрослев, я… — Я, достигнув предела, не хочу больше говорить. Удивительно, как много я уже рассказала. Может, в мой коктейль подмешали сыворотку правды.

— Когда я сама с ними ругалась, — продолжаю я, стараясь держать себя в рамках, — то сильно выходила из себя. Все мы говорили друг другу вещи, которые не забываются. После которых нельзя было жить, как прежде. Поэтому я стараюсь… быть дружелюбной. Мне не нравится, как я чувствую себя в ссоре.

Лашель откидывается на спинку стула, смотря на меня сочувствующим и удивленным взглядом. Удивленным, наверное, потому, что я годами говорила с ней почти только о ручках и раскладке на витрине, новых открытиях в районе, скидках в наших любимых магазинах. О том старом каштане и о погоде.

— Конечно, не нравится. Никто ведь не рассказал тебе, как вести себя в таких ситуациях. — Я издаю, как мне кажется, саркастический смешок, хотя вышло не очень похоже.

— Говорю же. Я училась у лучших.

— Неправда. Пусть я и не так долго в браке, как наша счастливая пара, но мы с Шоном вместе уже пятнадцать лет, и я училась правильно ссориться с ним точно так же, как училась правильно ссориться с сестрой и с соседкой в колледже. Пару раз это было даже с Сеси.

Увидев мое удивление при последней фразе, она пожимает плечами.

— Ее витрина могла тогда победить. Дело в том, что… иногда ссорятся не потому, что хотят уйти, а потому, что хотят остаться. Чтобы все выяснить, надо пытаться; иногда это больно, но если хочешь быть с человеком, без этого не обойтись.

В моей приборной панели вспыхивает искорка, как будто образовался новый проводок. Я годами ни с кем не ссорилась и подавляла малейшие признаки недовольства. Даже с парнями, с которыми, так или иначе, расставалась: один лгал мне, что не курит, а сам курил по ночам, другой договаривал за меня каждую фразу, а третий подозревал в измене. Не то чтобы я жалею, но я ни разу не попыталась обсудить проблему прямо. Гораздо хуже мысль о друзьях из Манхэттена и Бруклина — включая Лашель с Сесилией, — от которых я отдалилась. Все же у меня была Сибби. Сибби, которая знала все мои недостатки и с которой мне не надо было ссориться.

Правда, сейчас надо, думаю я, выпрямляясь на стуле. Вдруг я шокирующе резко отрезала. Я должна поругаться с Сибби, если хочу остаться с ней друзьями после переезда. Должна развивать конфликт с Ларк, если хочу стать ее подругой.

И должна поставить точку в ссоре с Ридом — и сделать это правильно, — если хочу, чтобы мы…

Хочу, чтобы мы стали больше, чем друзьями.

Это нелегкое открытие. Даже при мысли об этом — больше конфликтов, больше вероятности все испортить — у меня потеют ладони и слабеют пальцы.

Мельком вспоминаю свой рабочий стол: свалку тщетных попыток прошлой недели. Карандаш в руке будто весил тысячу килограммов.

— Пытаться, — повторяю я, голос звучит недоверчиво и подозрительно.

— Послушай, Мэг, — говорит Лашель, уловив мой тон. — Разве ты приехала в этот город, освоила леттеринг и открыла свое дело, потому что ты слабая? А твои клиенты любят тебя и доверяют тебе тоже поэтому? Ты училась находить с людьми общий язык. Ты точно можешь научиться обратному.

Это частично комплимент, частично указание, и Лашель выразила его с твердой уверенностью человека с хорошим опытом разбираться во всем от боли в спине и оформления витрин до глубин эмоциональной травмы человека. Она взглянула на часы, глаза ее тут же округлились.

— Черт. Мне пора, — говорит она.

Я рада мелочам, которые продлевают этот вечер: оплата счета, прощание с Сесилией и Сюхеем. Так у меня есть время осмыслить слова Лашель, продумать план действий, проникнуться хрупкой надеждой.

Мы с Лашель выходим из ресторана, она отправляет Шону короткое сообщение, что уже едет домой. А потом смотрит на меня и говорит:

— Думаю, надо ему позвонить.

Хрупкая надежда исчезает. Может, я и не выстроила за эту неделю план ссоры с Ридом, но я попыталась извиниться.

— Я пробовала, — признаюсь я. — Мне ответил автоответчик. Трижды.

Лашель смотрит на меня, моргая, будто представляет ту же картину, что и я — Рид видит мое имя на экране своего телефона, нажимает «отклонить». Гельветика Нойе. Холодная как лед.

— И какие сообщения ты там оставляла?

Я удивленно моргаю.

— Никаких. Мне ж не пятьдесят и на дворе двадцать первый век. Кто сейчас оставляет сообщения автоответчику?

Она смеется:

— Разумно. Но думаю, надо еще попробовать. — Она машет таксисту подъехавшего Uber, чтобы припарковался у обочины. — Может, он любит автоответчик, вот что с ним не так.

Она уезжает, а я еще недолго стою под козырьком ресторана, думая, не поздно ли звонить в полдесятого вечера в пятницу. Я, несомненно, снова попаду на автоответчик, но в этот раз полностью послушаю его сухую короткую фразу. Надо дождаться гудка, надо…

Телефон в руке звонит.

На минуту я смотрю на него, как на волшебный. Номер незнаком — наверное, это спам, но страшные размышления о кнопке «отклонить» не дают мне сбросить звонок.

— Алло?

В трубке невыносимый шум, пришлось отвести трубку от уха.

— Мэг? — женский голос старается перекричать обстановку. — Мэг Макворт?

— Да, здравствуйте, это Мэг, — стараюсь говорить достаточно громко, чтобы она услышала меня за этим шумом. Судя по всему, там кто-то кричит.

— Привет, я Гретхен, бармен, звоню из бара «Свинтус». Вы такой знаете?

— Эм… — В последнее время я нечасто веселюсь в ночных заведениях. В любом случае место с названием «Свинтус» не было бы в их числе. — В Бруклине! — выкрикивает она и называет перекресток, чтобы мне было понятнее.

— Ладно.

— Вы знакомы с молодым человеком по имени Рид?

— Да, знакома! — В отчаянных попытках лучше расслышать, я прижимаю палец к свободному уху, во мне возникло тяжелое ощущение тревоги. — С ним все хорошо?

Она смеется:

— Он в порядке, весь такой денди. Он, наверное, против, что я вам звоню, но мне кажется, он потерял телефон.

— Вот как, — вырывается у меня в недоумении. Как можно назвать Рида «денди»? Почему он в баре с названием «Свинтус»? И когда — это уже вопрос чисто эгоистического характера — он потерял телефон: до моих звонков или после?

— Я не… совсем понимаю, почему вы звоните мне?

— Ох, милая, — отвечает Гретхен, смеясь сквозь громкий звон льда в стакане. — Он только что попытался оплатить счет вашей визиткой!

♥ ♥ ♥

Не в таком антураже я представляла себе свою первую ссору.

«Свинтус» — это счастье туриста: зазывный бар с причудливой тематикой и кучей народу. Как ни странно, встреть мы с Ридом его фасад на прогулке, обязательно сфотографировали бы — белая кирпичная стена с надписью жирным черным шрифтом, отброшенной по градиентной диагонали, грубым, но забавным наброском свинки, самые вкусные части обведены контуром и обозначены тонким курсивом с засечками. Над арочным проходом в стене изогнутая надпись «Биргартен» указывает на внутренний дворик, где вьются и поднимаются в воздух клубы дыма от гриля.

Но все, что не касается шрифтов этого заведения, подсказывает: мы с Ридом вряд ли бы зашли внутрь. Судя по всему, в этом «Биргартене» человек сто, и все одеты примерно одинаково: мокасины на голую ногу, укороченные брюки цвета хаки, рубашки в пастельных тонах. Я чуть ли не проверила геолокацию в телефоне, на случай, если вдруг телепортировалась из Бруклина на вечеринку какого-то братства в колледже.

Эта картинка так не вяжется с образом Рида, что лучше об этом долго не думать. Я толкаю тяжелую дверь, проходя мимо шоу в Биргартене, и на меня тут же обрушивается вал запредельной громкости. Здесь толпа совершенно другая — больше джинсов скинни и бород, даже парочка кожаных браслетов.

Так что я без труда нахожу нужного мне чело-века.

Он сидит у дальнего края длинной потемневшей барной стойки. На нем его выходная куртка, выходная футболка и джинсы. Уверена, для посторонних он выглядит странно: осанка идеальная, слишком формальная для бара. Но я знаю тело Рида так хорошо, что замечаю, как ссутулились, пусть и совсем чуть-чуть, его широкие плечи; пальцы обхватили низкий стакан с янтарной жидкостью.

«Это неправильно, — думаю я. — Здесь должна быть чашка с чаем».

В недоумении я ринулась к нему, и неважно, если мы сильнее поссоримся. Я просто хочу вывести его отсюда, из этого чуждого ему места. Я сажусь рядом на свободный стул, Рид тут же поворачивает ко мне голову, удивленно округлив глаза, и резко выпрямляется.

— Мэг. Привет.

От попытки казаться трезвым он выглядит еще пьянее. Его голос кажется куда ниже и строже обычного, и это не должно мне нравиться: он же явно борется с заплетающимся языком. Но ничего не могу с собой сделать — он звучит классно.

— Привет, Рид, — краем глаза вижу девушку-бармена, машу ей в знак того, что я нашла его и все в порядке. Она улыбается и скромно указывает на терминал оплаты. Я киваю, показывая, что возьму на себя счет.

— Ты вся в кошках, — вдруг говорит Рид.

Смотрю вниз и вспоминаю о мордочках Hello Kitty. Надо было надеть что-то менее абсурдное. Однако Рид, вопреки ожиданиям, не хмурится, наоборот, на его лице появилась невнятная улыбка, будто он совершенно очарован.

Будто мы и не ссорились вовсе.

Признаюсь, мне хочется этому поддаться. «Да, — думает какая-то часть меня, — смотри на мое дурацкое платье и забудь Проспект-парк. Допивай, и мы пойдем гулять, искать знаки. Мы забудем о том, что случилось. И никогда больше не вернемся к этому разговору».

Вместо этого я спрашиваю его прямо, насколько только могу:

— Ты потерял телефон?

Он смотрит на меня, его улыбка исчезает.

— Нет, просто оставил дома. Надо было от него отдохнуть.

Я сглатываю, ужаленная его ответом. Три звонка — это не так уж и много. Несмотря ни на что, я остаюсь на месте.

Я остаюсь.

— От работы, — поясняет он, как будто прочитав мои мысли. Он поворачивает стакан на девяносто градусов, но не пьет.

— Я взял сегодня больничный.

Я внимательно изучаю его лицо, что-то в нем изменилось: выточенные скулы стали острее с нашей прошлой встречи. Как и с осанкой, незнакомцу его лицо покажется безупречным, но я-то вижу разницу. Неужели он всю неделю провел на том берегу реки, так же загружен цифрами, как я — буквами, занимался бессмысленным счетом? И, как и я, в итоге оказался в баре с алкоголем в руке, но, в отличие от меня, рядом с ним нет никого — кроме Гретхен, конечно, — такого же крутого, как Лашель.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Он пропускает вопрос мимо ушей.

— Я никогда раньше такого не делал. Не брал больничный. Наверняка у меня из-за этого будут… — он замолкает, трясет головой и продолжает: — То, что случилось в парке. Бывает, я выхожу из себя, когда у меня стресс.

— Рид, — быстро, почти перебивая, отвечаю я. Мне интересно — очень, очень интересно, — но вдруг ко мне приходит как никогда четкое понимание, что надо делать. Рид сейчас сам не свой, и ссора с ним сейчас не лучшее решение, потому что мы не на равных. Я оплачу счет, вызову такси и потребую, чтобы он позвонил завтра. — Мы поговорим об этом позже.

Рид хочет что-то сказать, но тут на помощь приходит Гретхен, которая принесла счет. Я достаю кошелек, а повернувшись, с удивлением обнаруживаю Рида с кредиткой в руке.

— Я думал, что уже заплатил, — говорит он, но не с наездом, а… в растерянности.

Она метнула ему мою визитку по барной стойке, и на добрые пять секунд мы трое стояли, замерев в неловкости: я со своим огромным кошельком, из которого торчит какой-то чек; Гретхен, уперев руки в бока, переводит взгляд густо подведенных глаз с одного потенциального плательщика на другого; Рид, сидя, уставился на мою визитку.

Словно это знак.

— Ой, — произносит он наконец, я почти чувствую, как он трезвеет. И как к нему приходит сознание, почему его как бы подруга Мэг пришла в тот же вечер в тот же бар, что и он.

— Прости, чувак, — говорит Гретхен, пожимая плечами. Она улыбается, выдергивая кредитку у него из рук. — Решила, что тебе не помешает помощь.

Рид смотрит, как она удаляется, а я гляжу на розовые всполохи у него на щеках.

— Все в порядке, — говорю я, кладя бумажник обратно в сумку. — Я все равно была не дома.

— Мэг, — отвечает он тихо, почти неслышно из-за нарастающего шума вокруг. — Прости.

Я отмахиваюсь. Это нелепо, но я очень смутилась. Принеслась сюда, думая, что его надо спасать, и так соскучившись по нему.

— Я же сказала, что все равно…

— Нет, — перебивает он, наклонившись, чтобы я расслышала. По запаху чувствую: сегодня он был в бассейне. Моргнув, я чуть дольше держу веки закрытыми, наслаждаюсь этим знакомым уже ароматом. Рид продолжает, и я открываю глаза. — Прости, что я не позвонил. И что не брал трубку.

Я безмолвно молю о помощи — Лашель, Гретхен, судьбу, — потому что не ожидала, что первая попытка поссориться с Ридом окажется такой сложной. Что делать — дать ему высказаться? Перебить и сказать, как мне жаль, что все это моя вина, что я не хотела причинить ему боль? Или напомнить, что сейчас неподходящий момент, что он выпил, а здесь так шумно и неприятно? Или будет только хуже, а я покажусь ему грубой, пренебрежительной и равнодушной?

— Я хотел позвонить, — говорит он, пользуясь моей тихой панической нерешительностью. Он проводит рукой по волосам, таким растрепанным, что застревает пальцами с правой стороны. — Я думал об этом каждый день. А потом вспомнил твои слова. О том, что люди пытаются защитить себя.

— Я ошибалась, — выдаю я, хотя совершенно бесполезно сейчас объяснять ему, что я узнала сегодня о себе и о других.

Какая разница, ведь он продолжает. Гретхен отдает Риду его карточку и чек, чего он, кажется, даже не замечает: он неотрывно смотрит на меня. Когда в этом баре, полном свинтусов, снова поднимаются крики, Рид наклоняется еще ближе.

— Я не пытаюсь защитить себя. Я… — он сглатывает, — всегда признаю ошибки, как говорила Эйвери. Даже в ущерб себе. И окружающим.

Я напрягаюсь при упоминании Эйвери и нашего с Ридом прошлого, о критике, которую мы, видимо, обе на него обрушили. Снова чувствую укол вины и отчаянное желание убежать от боли, которую сама же ему причинила.

Но я остаюсь.

— Сегодня я вышел прогуляться, — продолжает Рид. — Перешел через мост. Прошелся по Бруклину. И кое-что понял.

«Нет, стой, — хочу сказать я. — Стой, я тоже кое-что поняла». Но, господи, как же здесь шумно, а Рид так близко, и его голос такой приятный…

— Я понял, что не до конца честен с тобой.

Я отклоняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Обычно это не сулит ничего хорошего: «Я не до конца честен с тобой». Но Рид произнес это, придав словам иное значение. Как будто если написать их, увидишь нечто новое. То, что в действительности хотелось увидеть.

— Но ты… — говорю я, но из-за шума мой голос не слышен. Рид опускает голову, подносит ухо к моим губам, чтобы расслышать. — Ты всегда говоришь то, что думаешь.

Он отклоняется, его взгляд скользит по моему лицу: глазам, носу, губам. «Пожалуйста, забудь, что на мне платье с Hello Kitty», — крутится у меня в мыслях.

— Нет, потому что будь это так…

В баре раздается звук бьющегося стекла и чей-то нечленораздельный крик, но никто из нас не двигается. Я смотрю на губы Рида на случай, если мне придется читать по ним, что он говорит.

— Будь это так, я бы сказал, что за неделю посмотрел все до единого видео на твоем сайте, чтобы только слышать твой голос. Я бы сказал, что ехал в метро рядом с женщиной, от которой пахло тем же шампунем, что у тебя, и я едва мог дышать, потому что невыносимо скучал по тебе. Я бы сказал, что весь день гулял рядом с тенью Мэг и зашел сюда только из-за вывески бара, а еще, чтобы сдержаться и не позвонить тебе в девять вечера в пятницу, моля поговорить со мной — о фрисби, погоде, той части буквы, о которой ты рассказывала…

— Шип, — шепчу я, потому что матерь божья. Это лучшая ссора в моей жизни.

Он серьезно кивает.

— Шип, — повторяет он.

Затем переводит взгляд на стойку, на мою карточку и добавляет:

— Я бы сказал, что ты очень сильно мне нравишься, Мэг.

И в этот, именно в этот момент разгорается нечто страшнее ссоры.

Глава 12

— Парой швов обойдемся.

Врач-женщина наклоняется и последний раз осматривает бровь Рида в строгой и нетерпеливой манере доктора неотложки, которого в коридоре ждут случаи и посерьезнее. Она трогает рукой в перчатке припухлость вокруг пореза, Рид сжимает челюсти от боли.

— Прости, большой мальчик, — говорит она, опуская руку и снимая перчатки. — Хорошая новость в том, что сотрясения у вас, скорее всего, нет.

— Я же так и сказал, — мрачно отвечает Рид.

— О, да, спасибо. Вы ведь эксперт в медицине. — Она смотрит на меня, закатив глаза.

Боже, она мне нравится.

Она подходит к планшету на светло-зеленой стойке, делает пару записей по итогу осмотра, а я, кажется, впервые за два часа могу нормально, глубоко вдохнуть. Всю дорогу до больницы моя сумка выполняла ответственную задачу бесперебойной поставки бумажных платочков (чистых! я ведь не животное и не старушка) Риду, чтобы прижать к сильно кровоточащему порезу. Мое тело и мозг были словно наэлектризованы, так что все мысли и действия выполнял не человек, а новая заряженная до упора Мэг-бот:

Шум, толпа, толчок, удар.

Кровь, дверь, улица, такси, врач.

Рид. Драка. В баре.

«Свинтус» абсолютно оправдал свое название, когда большинство его завсегдатаев бесцеремонно прервали самую романтичную ссору в моей жизни потасовкой из-за аэрохоккея. Все началось в дальней части бара, в таинственном месте, когда парни в пастельных рубашках, видимо, наконец столкнулись с бородачами. Между ними разгорелась жестокая вражда из-за разных предпочтений в настольных играх, а еще из-за понимания успеха в мире капитализма. Если бы мои глаза не превратились в гигантские красные сердечки, я бы сообразила, что волна нарастающего шума связана с появлением в баре все большего количества людей. Но я заметила это, только когда один бородач игриво швырнул парня в рубашке прямо в спинку стула, на котором сидел Рид.

Так я узнала, что Рид Сазерленд, несмотря на свой стоицизм, воспитанность и состояние легкого опьянения, умеет драться.

У него супербыстрая реакция, будто он и капли в рот не брал. Рид вскочил со стула, закрывая меня от вторгшейся толпы, и за краткий миг я неосознанно сделала то, о чем мечтала неделями: прижалась к нему всем телом.

На несколько секунд — наверняка это было всего несколько секунд, хотя ощущались они как вечность, — все погрузилось в хаос, было будто реальным и нереальным одновременно. Хаос — когда мне на спину плеснули холодное пиво, я вскрикнула и в шоке отпрыгнула от Рида. Хаос — когда его тело столкнулось с моим от силы удара локтем прямо в бровь, из-за чего мы теперь в больнице, и я услышала его хриплый выдох от боли.

Затем его силуэт изменился — плечи расправились и напряглись.

Он приготовился.

Было ли то, что он повернулся и схватил меня за запястье? Затем прижал к себе, обнял за плечи и повел сквозь толпу озлобленных, грязных мужиков в баре? Видела ли я на самом деле, как один из этих мужиков запустил в нас свой неуверенный кулак? Слышала ли, как Рид — вежливый старомодный Рид! — сквозь зубы произносит: «Блин!» — и отодвигает меня в сторону? Правда ли он уклонился от этого удара, убрал руку и снова сжал кулаки при приближении парня?

Ощутила ли я, как содрогнулся пол у моих ног, когда на него грохнулся этот бугай?

— А что с рукой? — спрашиваю я твердым, деловым тоном, которым говорю с самого момента, как мы вошли сюда, и которому, честно говоря, сама же удивляюсь. Настоящая драка, — я ощущаю себя сильнее, чем когда-либо. Я твердой рукой заполняла для Рида бланк в фойе, тихо и быстро задавая ему вопросы, на которые он отвечал сухо, голос его заглушал компресс со льдом, принесенный медсестрой.

— Я в порядке, Мэг, — говорит он низким успокаивающим голосом. На долю секунды моя новообретенная сила пошатнулась. «Ты очень сильно мне нравишься, Мэг», — сказал он в баре, но с тех пор ничего об этом не сказал, и если я теперь посмотрю на него — если увижу отекшую окровавленную бровь, которую ему разбили из-за меня, — то не смогу сосредоточиться на самом главном: чтобы с ним все было хорошо.

Я смотрю на врача в ожидании ответа.

— В этом случае я согласна с пациентом. С его рукой все хорошо. — Она говорит Риду: — Кто-то, видимо, научил вас, как держать кулак.

Рид скучающе пожимает плечами, — типичный жест парня в пастельной рубашке. Легкая угрюмость — единственное, что осталось от его опьянения. Когда в его стул кто-то влетел, он мигом отрезвел, но, думаю, энергетический батончик, который я почти насильно ему скормила (очередной туз в моей сумочке), и десять стаканов воды, которые заставила выпить в фойе, тоже сыграли свою роль.

— Я схожу за медсестрой, которая лучше меня справится со швами, хорошо? — Она поворачивается ко мне и начинает говорить так, будто Рида здесь вообще нет. — Присмотрите за ним сегодня. Если будут проблемы с ориентацией, светочувствительностью или если его будет мутить, — звоните.

— Она не… — не успевает договорить Рид, как я его обрываю. Может, он и ударил парня по лицу (что лучше, конечно, чем дуэль на рассвете), чтобы защитить меня, но в итоге я главный спасатель вечера. Я привезла его в отделение «Скорой помощи», и это я стану будить его каждый час до утра, чтобы светить в глаза фонариком, хотя, может быть, врач не это имела в виду под проверкой светочувствительности.

— Не волнуйтесь. Он останется у меня, — говорю я.

Боковым зрением вижу, как Рид резко мотнул головой в мою сторону.

— Отлично, — говорит врач, закрывая планшет. — Хорошей ночи, и будьте осторожнее.

Она уходит, решительно захлопнув дверь.

И в первый раз за всю неделю мы с Ридом остаемся наедине, действительно наедине.

— Мэг, ты не обязана…

Теперь я так же резко поворачиваюсь к нему и наконец неприкрыто смотрю на его избитое лицо. Сердце сжимается, но я даже не моргнула. Потому что знаю — как будто уже набралась достаточно опыта в ссорах с Ридом, — что, прояви я сейчас жалость, он разозлится на меня куда сильнее прежнего.

— Ты переночуешь у меня. У тебя даже телефона с собой нет.

— У меня есть проездной на метро. И ноги.

Я складываю руки на груди, понимая насколько это непривычно. Я в жизни в такой позе не стояла. Какое странное удовлетворение.

— Кстати, где ты научился так драться?

Я спрашиваю не потому, что мне интересно, а потому, что хочу отвлечь его от спора о том, чтобы пойти ко мне.

Он смотрит на свою руку.

— Старшие братья научили. Чтобы мог постоять за себя в школе, — он замолкает и поднимает на меня такой откровенно стыдливый взгляд, что я сразу же расцепляю руки.

— Пожалуйста, не думай, что я часто дерусь, — просит он.

— Я так не думаю, — быстро отвечаю я, и желание спорить резко уменьшается. — Конечно же, я так не думаю.

— …или напиваюсь. Это бывает очень редко. К тому же я целый день ничего не ел. Я только…

— Рид, все хорошо.

Боже мой, эти печальные глаза. К черту, мне никогда не выиграть этот спор. Может, надо доплатить какой-то медсестре, чтобы довела его до дома и посидела с ним, если уж идти ко мне для него так ужасно.

— Ты… — он чуть двигается на кушетке, под ним шуршит одноразовая бумажная простыня. — Ты едва ли взглянула на меня, с тех пор как мы ушли из бара. Если я тебя напугал или сказал что-то…

Я быстро, повинуясь рефлексам защитника, встаю прямо перед ним. Жду, пока он поднимет на меня взгляд, протягиваю руку — ох, теперь она дрожит — и кладу поверх его.

— Ты меня не напугал. Ни словами, ни поступком.

Естественно, это не совсем правда. Мне было страшно, но по другой причине. Было страшно при мысли снова его увидеть, снова ругаться. Страшно было вспоминать нашу ссору, прочувствовать те нанесенные друг другу раны. Но я осталась, и если получится убедить его остаться сегодня у меня, то…

— Правда? — спрашивает он, смотря на наши ладони.

— Правда.

Он переворачивает руку, так что наши ладони оказываются прижатыми друг к другу, а пальцы соприкасаются.

Я сглатываю. «Мы держимся за руки», — думаю я, представляя маршруты наших прогулок на карте города. «Что если я никогда больше не захочу гулять по-другому?»

— Может, вернемся к этому завтра? — предлагаю я. — Когда тебе станет лучше.

Наконец у меня нет ощущения, будто я чего-то избегаю. Рид переночует у меня, пока я буду докучать ему своими ночными попытками позаботиться о его здоровье, а завтра мы проснемся и поговорим обо всем при ясном и трезвом свете дня.

— Она уже переехала? — тихо спрашивает он.

Я недоуменно хмурю брови.

— Сибби?

Он кратко кивает опущенной головой.

— Нет, но по пятницам она обычно ночует у…

Его напряженные плечи в облегчении расслабились, а голова еще больше упала на грудь. Теперь его макушка оказалась прямо на уровне моего подбородка.

Я понимаю, что может его пугать…

— Ей все равно без разницы. Мы уже давно живем вместе. И обе уже… приводили кого-то на ночь.

Рид слегка сжимает мою руку. Он держит ее так, будто я принадлежу ему. Я ему, а он мне.

— Через несколько недель, — говорю я и впервые с тех пор, как мне позвонили из бара, вспоминаю о переезде Сибби, о еще одной потенциальной ссоре, и делаю шумный глубокий вдох через нос. — Думаю, официальная дата…

— Я беспокоился, — перебивает он меня. Рид поднимает руку, все еще держа мою, и они обе оказываются между наших тел. Его дыхание щекочет тыльную сторону моей ладони. Моей такой чувствительной ладони. Источника всех моих талантов и самых потаенных мыслей. Все равно что снять тугой, сковывающий бинт.

— Беспокоился?

— Я все думал, — продолжает Рид, понизив голос, — то ли от близости со мной, то ли от усталости. Я делаю шаг вперед, и, не разжимая ладонь, прикладываю ее тыльной стороной к его целой брови. Он все понимает и прижимается теплым, тяжелым лбом к моим костяшкам.

Интересно, как мы сейчас смотримся со стороны? Словно рыцарь в поклоне перед своей прекрасной дамой? Представляю, как мое имя высвечивается средневековым шрифтом:

МАРГАРИТА ОТВАЖНАЯ

— Я думал, тебе будет очень тяжело, когда она уедет. И что, если бы я это пропустил?

— Но ты не пропустил. — От твердости у меня в голосе уже ничего не осталось, но меня это не волнует. Моя свободная рука поднимается будто сама собой. Я провожу пальцами по его густым, рыжеватым волосам, чувствуя, как дрожит его тело. Мое, кажется, тоже.

— Прости, что я не позвонил.

Рид Кающийся.

— Все в порядке, — отвечаю я. — Давай завтра, хорошо?

— Хорошо, — соглашается он и, будто скрепляя соглашение, слегка поднимает голову. Так, чтобы поцеловать мою руку.

Так мы отдыхаем после драки в ожидании, когда рана между нами затянется.

♥ ♥ ♥

Вернуться в парк — это смело.

Мы этого не планировали, просто пришли туда по молчаливому соглашению, множество которых заключили за прошедшую ночь и утро. «Завтра», — обещание, которое мы дали друг другу в том маленьком процедурном кабинете, чувствовалось в каждой нашей фразе, мы свято хранили его до полного наступления дня, до полного наступления трезвости, до полной уверенности в том, что Рид не повредил голову. В приглушенном свете и тишине моей квартиры Рид вел себя очень вежливо, осторожно, услужливо, как гость, которому неловко за визит: «У тебя очень мило. Не хотелось бы запачкать тебе кровью диван. Давай я сам постелю».

В ответ я старалась вести себя как ни в чем не бывало, проявляя почти профессиональную заботу по части предотвращения похмелья, проверки головы на сотрясение мозга и убеждения Рида в том, что я рада его присутствию. Я оставляю ему стакан воды с таблеткой от головной боли, на всякий случай. Тихо, на цыпочках хожу каждый час посмотреть на его крупную, все еще одетую фигуру на диване, наполовину прикрытую покрывалом, которое обычно прикрывает изножье моей кровати. Он спокойно, ровно дышит. В нашей маленькой душевой кабине я оставила для Рида чистое полотенце, новую зубную щетку и кусок мыла, а на столик у раковины аккуратно сложила большую мужскую футболку, которую мне в прошлом году дали на фестивале «Нортсайд».

Все это в значительной степени облегчило неловкость, даже напряженность ситуации утром, когда мы проснулись, по очереди приняли душ и оделись, не имея достаточно личного пространства. Я вышла из комнаты в домашнем сером платье, с еще влажными волосами, отчего на плечах у меня образовалось два мокрых пятна. Рид, ждавший меня на диване, поднял взгляд — посреди брови пролег зашитый порез, челюсть напряжена, сквозь кожу слегка виднеется щетина, а футболка немного узка для этих плеч.

Я подумала, что, если он будет и дальше так сидеть, смотря на меня, наше обещание все обсудить «завтра» сведется к паре фраз. В нем будет диван, щетина Рида, запах моего шампуня, наши губы и руки, и то, как Сибби вернется домой от парня в самый неподходящий момент.

Я взяла свою куртку, Рид встал и взял свою, и мы вышли на свежий утренний воздух. Моя кожа все еще покалывает в месте, где он ее поцеловал.

— Сегодня на улице очень приятно, — произносит Рид, устраиваясь на скамейке, где мы решили доесть наш завтрак — бублики из моей любимой булочной, кофе (для меня) и чай (для него). Стаканчики с напитками стоят у наших ног, как сложенное на землю оружие. Еще очень рано, и в парке довольно тихо, на скамейках вокруг никого нет, и большинство прохожих — велосипедисты, бегуны или люди в наушниках, кому неинтересен окружающий мир.

— Это моя реплика, — говорю я, и он мягко улыбается.

— Мэг, послушай, я…

— Нет, стой, — я прерываю его, потому что в перерывах между ночным перебежками на цыпочках, чтобы проверить, все ли с ним в порядке, я думала об этом утре, о том, как закончить нашу ссору. Думала о том, что говорила Лашель и что мне нужно сказать, чтобы оба мы — Рид и я — захотели остаться. Я готовилась.

— Я хочу сказать первой.

Он кивает, но я замечаю, как Рид сжимает челюсть, будто протестуя против затянувшейся неловкой паузы. Я делаю глубокий вдох.

— Самое главное — мне жаль, что так вышло на прошлой неделе. Прости за ссору и за то, как тогда разозлилась. Я наговорила много несправедливого.

— Это не было несправедливым. Как я вчера и сказал, — он кряхтит, опуская взгляд, — я признаю свои недостатки, особенно тот, на который ты указала.

— Это не недостаток, — отвечаю я быстро, и вдруг на его лице появляется незнакомое мне выражение: легкое покачивание головой, словно сарказм, — выражение, напоминающее о тех моментах, когда прямота Рида брала над ним верх. Когда он назвал меня продавщицей. Отругал за отсутствие зонтика. Допытывался о медицинской страховке.

Это выражение значит: «Ты сама знаешь, что это недостаток».

— По крайней мере, он не хуже моего собственного, который… думаю, ты и так знаешь, в чем он заключается.

Пару секунд Рид ничего не отвечает, и я тоже молчу. Думаю о родителях и Сибби, о том, как тесно ссора с Ридом связана с болезненными событиями моей жизни до переезда в Нью-Йорк, с болезненными событиями сейчас.

— Я многое скрываю. Свои чувства и мысли по отношению к своей и чужой жизни. Я прячу их в буквах, даже говоря о погоде, фрисби и вообще в любой теме, на которую выражаюсь…

— Мне нравится все, о чем ты говоришь.

«Я же знаю, что нет», — говорит мой взгляд. Я делаю вдох и продолжаю:

— На прошлой неделе, — начинаю я, — я очень… очень старалась скрыться. Очень расстроилась из-за той ситуации на работе, которая напомнила мне грустные вещи в прошлом, но, вместо того чтобы все рассказать, я попыталась тебя отвлечь. — Я сглатываю. — И я понимаю, что слишком часто так делаю, чтобы защ…

— Я не хотел, чтобы ты чувствовала себя незащищенной, — говорит Рид с полным сожаления взглядом. — Я не хочу, чтобы ты так чувствовала себя когда-либо.

— Вчера ты врезал какому-то мужику, прикрывая меня, — говорю я, усмехаясь. — Я чувствую себя очень даже защищенной.

Рид опускает голову, волосы падают ему на лоб, едва касаясь заживающей брови.

— Я только хотел, чтобы ты…

— …Была честной, — заканчиваю я за него. — Говорила, что думаю.

Он поджимает губы, что я принимаю за согласие.

— Я хочу попробовать, — продолжаю я. — Быть честной. Говорить о сложных вещах. Так или иначе, они все равно выходят на поверхность.

Он немного двигается, разворачивается так, чтобы видеть мои глаза. Смотрит, как я тереблю ремень своей сумки.

Затем берет меня за руку, прижимаясь ладонью к моей, переплетая пальцы, прямо как вчера вечером. Я даже прикрываю глаза.

«Он защитит тебя».

— Хорошо, — говорит он.

— У меня есть три пункта. — Я щурюсь от собственных попыток произнести то, что на самом деле думаю. Голос звучит слишком громко, слишком серьезно, будто я представляю презентацию на тему «Факторы сложных взаимоотношений, на которые стоит обратить внимание». Можно было бы порепетировать перед зеркалом, если бы этот почти двухметровый мужчина, с которым я говорю, не провел ночь у меня на диване.

Рид насмешливо улыбается:

— Три, значит?

Я улыбаюсь в ответ.

— Три. Это игра с числами, Сазерленд.

— Вот как, — мягко отвечает он, все еще улыбаясь с этим своим изгибом. — Мой конек.

Сегодня это мой конек, ведь я много думала о них, как о буквах на бумаге, — о порядке, в котором назову. Как выделить их, усилить, сделать максимально прямыми и ясными Риду.

— Раз, — говорю я, уже зная, что его улыбка исчезнет. — То, что ты сказал вчера о своей коже.

Он пытается меня опередить.

— Я этого не стесняюсь. Так уже давно. Конечно, лучше бы этого не было, и я бы точно не хотел, чтобы это казалось тебе непр…

— Для меня это часть тебя, вот и все. Я решила начать с этого, потому что ты сказал, что оно становится хуже при стрессе, а твоя работа, кажется, очень нервная. Ты очень напрягаешься каждый раз, когда о ней заходит разговор. И если твоя работа частично виновата в произошедшем между нами на прошлой неделе, я хочу знать о ней больше.

Рид отрывает взгляд от наших рук и, смотря на зеленый простор парка, отвечает:

— Моя работа… нервная. Особенно в последнее время. В день нашей встречи все вышло особенно ужасно. Оглядываясь назад, я понимаю, что надо было отклонить твое приглашение и ехать домой. — Он смотрит на меня, поглаживая по руке большим пальцем так, что между ног у меня некстати начинает пульсировать, и я поеживаюсь.

— Но я хотел быть рядом с тобой. Ты здесь единственная, для кого я не просто калькулятор. Рядом с тобой я не думаю о числах. Это такое облегчение.

— А тут я взяла и придумала игру с числами, — шучу я и сочувственно поглаживаю теперь своим пальцем его руку. Мне жаль, что у него такая работа, и в то же время приятно знать, что со мной он чувствует такое же облегчение, как и я с ним.

Он улыбается, смотря на наши руки.

— Я совсем не против. Что номер два?

Ух, номер два — это тяжело. Я сглатываю.

— Два — это Эйвери. Ты, Эйвери и свадебная программа.

Я наблюдаю за его лицом, ищу признаки раздражения или грусти, — того, по чему станет ясно, куда этот разговор приведет.

— Рид, если ты все еще злишься на меня за это, неважно, насколько сильно я теперь тебе нравлюсь. Неважно, насколько сильно мы нравимся друг другу. Если ты не простишь мне те буквы и если у тебя остались чувства к ней…

— Нет. В смысле, я не злюсь на тебя за это. И у меня не осталось к ней чувств. Прошу, дай кое-что прояснить.

— Ладно, — отвечаю я, потому что знаю, что этого недостаточно. Я помню, каким становится его лицо при упоминании этой девушки. Помню, как он назвал ее красивой и сильной. — Проясни.

Он кряхтит.

— Отец Эйвери устроил наше знакомство после сложных для нее событий. Она рассталась с парнем, с которым они встречались с колледжа. У него были проблемы с… эм, веществами.

— Ой.

— Наверное, он решил, что я хороший вариант. Стабильный. Возможно, скучный. — Рид приподнимает плечо. — Я думал, отношения с ней помогут мне в каком-то смысле привыкнуть к этому городу. А она, наверное, считала, что со мной просто. Нетребовательный… тихий. Мы совсем не подходили друг другу, и оба это понимали. И долго не хотели признавать.

— Но ведь ты купил ей кольцо, — совершенно бессмысленно говорю я. Но ведь мы впервые с нашей встречи в магазине обсуждаем их с Эйвери отношения. Мои воспоминания о ней, о них вместе, ассоциируются с кольцом, с тем, что оно символизирует.

— На самом деле ты видела не то кольцо, которое я подарил.

— Что?

— Через неделю после нашей помолвки она явилась на ужин в ресторан с новым. Подарок отца Эйвери нам обоим. Усовершенствованная версия.

— Ужас, — отзываюсь я с недовольным видом, на что он слегка смеется.

— Она хороший человек. Я думаю о ней, но как о друге. Это девушка из другого мира, как мне кажется. Какое-то время я думал, что смогу в него попасть, но мы совсем не совпали. И ты поняла это не хуже нас. — Он прерывается, гладит меня по руке, переводит дыхание. — Говоря о твоих буквах… ну. Наверное, я даже рад, что ты не хочешь больше использовать их как шифр, но на прошлой неделе я так вел себя не из-за тебя, а из-за…

— …Нью-Йорка, — заканчивают я за него. — Это три.

Он опускает взгляд на наши руки.

— Из-за Нью-Йорка, — повторяет он. Впервые за всю игру в числа Рид выглядит явно искренне неуверенным. «Я переезжаю из Нью-Йорка», — сказал он однажды, и вряд ли смогут его удержать даже все игры мира.

— Это мой дом. Здесь я построила свою жизнь. А ты уезжаешь.

Возникает долгая пауза, я совру, если скажу, что не задержала дыхание. Что мое сердце ухнуло вниз от досады, когда он вновь заговорил:

— Но сейчас я здесь.

Это недоговоренность, и вряд ли она разрешится между нами — сегодня или вообще когда-либо. Может быть, он здесь сейчас, но это значит, что потом он уедет.

— Я не хочу прекращать видеться, — добавляет он. — Видеться в любом плане. Гулять, если это все, на что я могу надеяться.

«Это не все, на что ты можешь надеяться», — сразу возникает мысль. Но я не говорю ее, еще нет. Я уже знаю: в конце концов будет больно. Я могу сделать все, что угодно, чтобы мы остались рядом — вчера, сегодня, потом, — но в итоге он все равно уедет.

— У нас ничего не получится, — тихо говорю я, так отчаянно, очень отчаянно надеясь, что он переубедит меня. — Мы совершенно разные.

Рид тянет ко мне свободную руку и кладет ее на пуговицу моей куртки.

— Буквы, цифры, — произносит он так, будто это лишь игра слов, но разницы нет. — Не такие они и разные. — Я смотрю на него, не понимая, когда мы оказались так близко. Достаточно, чтобы рассмотреть его рыжеватую щетину по линии челюсти, почувствовать запах моего мыла, исходящий от его кожи. — И то и другое — шифр. — Затем касается пальцем моей пуговицы, слегка притягивая к себе. Не сильно, но я все же клонюсь к нему.

— Это правда, — шепчу я и, поднимая взгляд, вижу жар в его глазах. Я хочу этот жар. Хочу сейчас, и неважно, если скоро мне будет больно. Неважно, если это закончится самой крупной ссорой в моей жизни.

— Можем сделать это на счет три, — говорю я, на что он улыбается: близко, прекрасно и очень, очень сексуально.

— Это твоя игра. — Он наклоняется ближе, но не целует меня. Его губы оказываются у моего виска. — Нарисуй это, — произносит он, и я точно знаю, о чем он. О шифре, который мы оба знаем и с помощью которого общались друг с другом, даже не встретившись. О моих буквах и его способности их читать.

— Раз, — говорит он.

Я представляю этот р-а-з: «р» как участок виска между линией роста волос и внешним краем брови, изгибом соединяющийся с «а» над бровью, куда, едва прикоснувшись к моей коже, скользнули его губы. И «з» на линии переносицы — тонкий и нежный, постепенно исчезающий завиток напоследок.

Выдох с трепетом вырывается из моих губ.

— Два.

Его губы плавно перемещаются на мою скулу, но не прижимаются, а проходятся туда и обратно с легкостью волос, развевающихся на ветру. И я вижу это слово в цвете румянца, который выступает у меня на лице, когда мне жарко, если я смущаюсь или возбуждаюсь. Все буквы: «д», «в», «а», — сильным курсивом. Словно очень куда-то спешат…

— Рид, — шепчу я, он отстраняет голову, скользит взглядом по точкам своих поцелуев и наконец смотрит мне в глаза.

— Можно? — тоже шепчет он, и я прикрываю глаза в этом чувственном, идеально романтичном моменте, словно героиня «Антологии драмы».

Я киваю.

— Три, — произносит Рид, но я больше не вижу букв. Только чувствую его идеальные губы своими и понимаю. Понимаю, что узнала бы этот поцелуй где угодно, даже с закрытыми глазами, потому что он словно квинтэссенция всего, что мне нравится в Риде — уверенности, прямоты и сладости, которую могут различить далеко не все. Он кладет крупную, теплую ладонь мне на щеку, прижимая ладонь к переплетению пульсирующих вен и артерий, а большим пальцем нежно гладит линию челюсти. Губами он дает понять, что хочет большего, нежели невинный закрытый поцелуй, но ждет, пока мой язык сам проскользнет по его нижней губе, прямо в рот, и коснется его языка, а затем издает соблазнительный, мягкий и чуть хриплый стон, который я буду видеть в снах еще долго.

Я прижимаюсь к нему, обвивая руками шею, и едва ли, едва ли я помню, что мы в парке, в общественном месте, что в любую секунду какой-нибудь язвительный бегун может вполне справедливо крикнуть: «Эй, здесь приличный парк!» Я целую и целую, а в теле нарастает отчаянное желание близости.

— Это лучшая игра, — говорю я в перерывах между поцелуями, тяжело дыша. Я практически задыхаюсь, но мне все равно. Хочу чувствовать его губами, хочу переплетать свой язык с его, хочу прижаться к нему всем телом и в этот раз — в отличие от вчерашнего вечера — я хочу это прочувствовать.

— Мэг, — произносит он, прижимаясь ко мне лбом. Его дыхание учащается. — Есть и номер четыре.

Я напрягаюсь, испугавшись, что придется остановиться, что я что-то упустила.

Но Рид не отпускает меня, снова целует, а затем говорит:

— Поедем со мной.

Глава 13

Ни один уважающий себя ньюйоркец не проявляет чувства на публике, и мы с Ридом едва держимся, как уважающие себя ньюйоркцы.

Но стоит нам выйти из метро на станции «Геральд-сквер», как Рид снова ко мне прикасается: берет за руку и ведет по еще безлюдным тротуарам к своему дому — непримечательному зданию средней высоты в Мюррей-Хилле, потрепанному снаружи, но современному в вестибюле. В любое другое утро или день я бы потоком обрушила на него больше двадцати вопросов: «Почему ты выбрал это место? Ты знаком с соседями? Сколько времени ты добираешься на работу? Где у вас прачечная?» Но сегодня я не могу думать ни о чем, кроме нашего поцелуя, сцепленных рук и жажды закончить начатое.

И я выражаю это: как только дверь в его квартиру за нами закрывается, я поворачиваюсь к нему, приподнимаю голову для нового поцелуя, и, боже мой, я знаю: он тоже этого ждал, стоя в вагоне метро и чувствуя каждое случайное касание наших тел. Он наклоняется, запускает пальцы мне в волосы, будя свежий аромат шампуня, по которому так скучал, и, целуя меня, издает глубокий гортанный звук нетерпения.

Господи.

— Показать тебе квартиру? — спрашивает он, оторвавшись от моих губ и спускаясь ниже, к нежной коже моей шеи.

— Позже обязательно покажешь. — Я захлебываюсь в удовольствии от того, как он пробует меня, как проводит языком вверх к моему подбородку. — У меня будет много вопросов, — предупреждаю я.

— Она довольно скучная, — также предупреждает он, целуя сначала в уголок рта, а затем губы, проникая в рот языком.

— Ну-ка повтори, — почти стону я и тут же понимаю, что не хочу обсуждать это «довольно», тем более, когда могу занять рот другими вещами. — Ах, забудь, — торопливо произношу я. — Мне все про тебя интересно.

Рид прижимает меня к стене рядом с дверью, держа руками за талию и жадно целуя в губы. Мы долго стоим в таком положении, достаточно, чтобы я сняла с него куртку, чтобы он снял куртку с меня, чтобы мы сняли обувь, откинув ее подальше.

— Мэг, — произносит он хрипло. Я вдруг понимаю, что руками сжала его длинные руки, чтобы не упасть, пока мы поглощаем друг друга, и впервые ощутила грубую неровную текстуру его кожи.

— Ой, — восклицаю я, убирая руки. — Прости.

— Нет. — Он мягко сжимает мои ладони. — Трогай меня, где хочешь.

— Это больно?

Он мотает головой.

— Сейчас нет. — Наклоняется, дышит мне в шею. — Сейчас мне нигде не больно. Я хотел спросить, пойдешь ли ты со мной…

— Да. В спальню. Я пойду с тобой туда.

Он отстраняется и смотрит на меня, на лице у него появляется фирменный изгиб. В этот раз я касаюсь пальцем его изогнутой линии, которую позже обязательно, обязательно нарисую.

— Стараюсь быть, как ты, — выдыхаю я, убирая палец, чтобы губами прижаться к изгибу, самой изогнуться всем телом, стать той же изогнутой линией. — Говорить прямо.

— Мне это нравится. — Он отрывает меня от стены. Затем обхватывает за талию, поднимает и несет в спальню, не отрываясь от поцелуя.

И сначала… ох, сначала мне это тоже нравится. Нравится почти до безумия. Я не обращаю внимания на обстановку его спальни — мои глаза целиком и полностью поглощены его телом, с которого я постепенно снимаю одежду: плоский, рельефный пресс — великолепная лестница силы, ведущая к раю гладкой широкой груди, кажущейся еще шире от развитых плаванием мышц спины. Я кладу руки ему на плечи, прикосновение к коже вызывает электрическое покалывание в кончиках пальцев. Дыхание Рида рвется и учащается, когда я тянусь к его шее и целую пахнущую мылом и свежестью кожу. Я настолько пряма, что едва сдерживаюсь, пятясь на кровать и притягивая его к себе, почти не останавливаясь — только чтобы он снял с меня платье через голову, — возмущаясь тем, что приходится прервать поцелуй, и утешаясь только его руками, блуждающими по моей обнаженной коже: талии, ребрам, лопаткам. Я расстегиваю бюстгальтер и ложусь на спину в наслаждении от реакции Рида, который отчаянно, благоговейно шепчет:

— Боже мой.

Мы почти без одежды, он сверху, я ритмично двигаю бедрами, потираясь о его твердый, длинный член под бельем, — и вдруг на меня накатывает тревога, помеха новообретенной прямоте, неловко сбивающая ритм, заминка, которую, я надеюсь, он не заметит. Мне хорошо с ним, как не было ни с кем и никогда. Мне нравится его жар, нежные поцелуи, но крепкие руки.

Все началось хорошо, но затем я…

— Мэг, — нежно шепчет Рид мне на ухо. — ты хочешь остановиться?

— Нет! — слишком громко произношу я, невольно схватив его за бедра, зажмурив глаза в страхе новой ссоры.

— Я хочу продолжить, — говорю я уже мягче, водя носом по линии его челюсти. Он стонет от удовольствия, прижавшись ко мне губами, и этот звук возвращает мне ритм, я снова двигаю бедрами. Но Рид отстраняется от меня, приподнявшись на руки.

— Мы можем замедлиться.

Без его жара мне хочется скулить, но я не успеваю издать ни звука, как он отрывает руку от кровати сбоку от моей головы и медленно, осторожно проводит пальцами вниз по центру моей груди, там где под кожей трепещет сердце.

— Ты нервничаешь.

Я смотрю на него, затем вновь закрываю глаза, чувствую, как заботливо и терпеливо он гладит меня пальцами. Конечно же он понял. Он понимает любой шифр, любой знак моего тела.

— Неправда.

— Не обманывай меня, — говорит он. Я открываю глаза и смотрю на его загадочное лицо: решительное, но терпеливое.

«Он защитит тебя, — напоминаю я самой себе. — Это опыт. Вот что значит остаться».

— Мне сложно, — говорю я и обхватываю его за талию, проходясь пальцами по широким спинным мышцам, будто рисую тревожные бессмысленные круги на чистом холсте мускулов. — То есть… у меня не всегда получается достичь финиша. Кончить. — В своей жизни я осмелилась рассказать об этом только двум парням. Впервые — своему школьному бойфренду после нашего третьего секса, и закончилось это мучительным разговором, состоявшим по большей части из его нетерпеливых вопросов вроде: «Что я делаю не так?» Как будто я ему диаграмму нарисовать должна, хотя у самой сексуального опыта даже на знание азов не хватало. В конце концов я впала в отчаяние от своей неспособности подобрать слова и его мрачных, сухих ответов, так что перестала даже надеяться на то, чтобы кончить, с ним и со всеми после него заодно.

Со вторым парнем я встречалась пару лет назад. На всех наших свиданиях он был милым, добрым, внимательным, а когда я призналась, он с абсолютно незаслуженной, самоуверенной ухмылкой ответил: «Это потому, что ты не спала со мной, детка».

Я отправила Сибби наш сигнал тревоги на случай плохого свидания, и три минуты спустя она позвонила мне, притворяясь, что попала в беду и без меня ей не обойтись.

Больше мы с тем парнем не встречались.

Но Рид… поначалу он не произносит ни слова. Только ставит руку обратно на матрас и склоняется за очередным поцелуем. Упавшая прядь его волос приятно щекочет мне лоб, нежно и успокаивающе.

— Хорошо, — просто говорит он между поцелуями. Мы снова забываемся, и ко мне возвращается ощущение собственного тела. Я думаю лишь о том, как приятно чувствовать его теплую кожу и что эти широкие плечи подобны надежному укрытию.

— Тебе нравится то, что мы сейчас делаем? — шепчет он, целуя уголок моего рта, подбородок, шею под ухом.

Я издаю звук, который, надеюсь, звучит как «Ммм-хммм».

— Скажи, что тебе нравится. — Так же прямо, прямо, прямо.

— Нравится, что ты сверху. И как целуешь меня. Как постепенно ты все делаешь, в парке тоже.

Он снова делает это — снова целует меня на счет три, я с дрожью выдыхаю и шепчу дальше:

— Мне нравится, когда ты заставляешь ждать. Я чувствую это всем телом. Мне нравится предвкушать.

— Хорошо, — произносит он у самой моей кожи.

И, боже, как прозвучало это «хорошо»! Как выражение собственного удовольствия и похвала мне.

— Еще, — требует он, отстраняясь губами и вперив в меня пламенный взгляд. Я понимаю, чего он хочет, но хочу ли я этого? Это слишком интимно, слишком близко, слишком откровенно.

Такое делают только с теми, кому доверяют целиком и полностью.

С уверенностью могу сказать: я доверяю Риду.

Поэтому, убрав с него руки, начинаю трогать себя.

♥ ♥ ♥

Минуту, долгие секунды спустя, мои ладони оказываются на нежной коже моего живота, я ощущаю ими собственное дыхание и собираюсь с силами, чтобы показать Риду все свои потаенные места. На улице уже день, окно Рида занавешено гладкой бледно-серой тканью, которая скрывает от чужих глаз, но не погружает в темноту, так что ему будет видно абсолютно все.

Может, так и надо. Может, так и надо для нас обоих.

— Здесь я очень чувствительна, — шепчу я наконец, поднимая руку, проводя кончиками пальцев по полной нижней части груди, по изгибу, от прикосновения к которому у меня всегда твердеют соски. Лицо горит, кожа груди покрылась испариной. Я чувствую себя неловкой, выставленной напоказ, но в то же время невероятно желанной. Только бы он снова сказал: «Хорошо»; только бы выразил это руками, губами, зубами, языком… Ради этого я покажу ему все.

Провожу пальцем по соску, играясь с ним так, как хотела бы, чтобы играл он. Рид смотрит, облизывая губы, взгляд его жаркий и пристальный. Я знаю, что он наблюдает, читает меня, взламывает мой шифр, буквы в котором предназначены только для него. Вдруг на меня накатывает волна нового, сильного чувства, иной страсти: я ненавижу всех мужчин, кто заставлял меня молчать о том, как мне нравится. Ненавижу их за то, что не пытались понять. За то, что из-за них я чувствовала себя требовательной и замороченной, потому что просила их сделать то, о чем они сами не догадались. Ненавижу их нетерпимость, обидчивость, нетерпеливость и ранимость.

Я все резче, жаднее двигаю руками, Рид снова произносит:

— Хорошо. — И я забываю обо всех остальных парнях на свете.

— Где еще? — спрашивает он, напрягая руки. Вряд ли от усталости.

Хочется наградить его за то, как он наслаждается этим и как сдерживается. За то, что не говорит: «Оставь это мне».

Я приподнимаю таз.

— Снимешь их?

Он не колеблется. Отодвигается и стягивает с меня трусики. Лишь увидев треугольник волос между моих ног, он напрягает челюсть, его тело — образец сдержанности. Гладкие прямые вертикальные линии. Ж-Д-А-Т-Ь, говорят они.

— Покажи, — говорит Рид. Если это нетерпение, то самое правильное. Оно говорит лишь о его желании, его удовольствии смотреть на меня.

Я скольжу рукой вниз по животу, замедляюсь между пупком и лобковой костью. Слегка поглаживаю этот участок пальцами, — мелким нежным почерком, как делаю это дома у себя в кровати, поздно вечером.

— Мне нравится начинать с этого. — Но нравилось бы куда больше, будь рука Рида, его пальцы на месте моих.

Он издает звук, снова опирается коленом на кровать, но не сокращает дистанцию. Я скольжу пальцами вниз, сегодня я чувствительнее, чем обычно: всего одно нажатие подушечкой указательного пальца — и я выгибаюсь в пояснице. Рид кладет крупную и теплую ладонь мне на колено, пожирая меня взглядом. Господи, эта рассеченная бровь, этот синяк. Я стала теплой, влажной, жаждущей.

— Тебе нравятся поцелуи там? — спрашивает он через пару секунд.

— Иногда. — Когда они жадные и бесстыдные, когда дело не в технике, а в его страстном, отчаянном желании. — Когда вижу, что парень действительно этого хочет.

— Я очень хочу, — сразу отвечает он, и я не могу сдержать улыбку. Надеюсь, в ней читается сексуальность, хотя, скорее всего, это неудержимая радость. Я закрываю глаза, представляя голову Рида у себя между ног: как эти широкие плечи разводят мне бедра, а он лижет и посасывает, — мои пальцы ускоряются, быстрее и настойчивее трут отвердевший бугорок. Рид сжимает мое колено, я открываю глаза, останавливаясь.

— Прости, — говорю я. — Я увлеклась.

— Не извиняйся. Не… если ты хочешь только так, то показываешь мне, как лучше…

После этих слов я понимаю, что хочу далеко не только этого. Все эти действия — рассказ, прикосновения к себе — избавили меня от боязни не кончить. Хочу, чтобы Рид трогал меня, чтобы вошел в меня, и все равно, кончу ли я от этого. Если нет, то я с радостью увижу тот же жар в его взгляде, пока буду на его глазах доводить себя до оргазма. Мы будем пробовать снова, снова и снова.

— Я хочу не только так. — Убираю руки и приподнимаюсь к нему на локтях. Под серыми боксерами выпирает длинный, твердый член, обтянутый тканью — и вдруг у меня возникает желание уткнуться в совершенно новое место тела Рида, но с этим придется подождать, потому что между ног у меня так болезненно и пусто, мокро и горячо, и уже готово.

— Я хочу тебя. Хочу, чтобы наши тела соединились.

Он наклоняется и целует меня, пробегая языком по моему, затем приподнимает меня за поясницу и двигает к изголовью кровати. Он снова сверху, я прижимаюсь к нему бедрами — без трусиков, без следа тревоги — и стону, хватая воздух, от удовольствия. Он наклоняет голову и с нужной силой проводит языком по изгибу в нижней части груди, где я и показывала, затем движется вверх к соску, прикусывает его. Несколько райских минут спустя он просовывает руку вниз между нами, и мне с первых касаний ясно: он смотрел очень, очень внимательно, так внимательно, что я резко выгибаюсь от удовольствия.

— Можешь… — я хватаю ртом воздух. — Мы можем вернуться к этому позже? Это очень приятно, но мне хочется… — я замолкаю и прижимаюсь к нему.

— Скажи это, Мэг.

О боже, эта прямота сейчас. Она такая правильная, в ней так комфортно.

— Хочу, чтобы ты вошел в меня.

Он награждает меня снова, ведь для обоих это томление, предвкушение окончилось. Рид дотягивается до ящика тумбочки, открывает его, достает презерватив и за считаные секунды сбрасывает с себя боксеры и надевает резинку, за чем я наблюдаю с тем же жадным, нескрываемым удовольствием, что и он ранее.

Он устраивается между моих бедер и подается вперед — так медленно, приятно, так внимательно — с первых секунд я тону в блаженстве, представляя, что происходит внутри меня. В воображении у меня вырисовывается восхитительная, опасная «Л», она пересекает мое счастливое трепещущее сердце, обвиваясь вокруг него, беря врасплох своими объятиями и не ослабляя хватку.

Это сводит с ума, я стискиваю Рида и притягиваю к себе, с облегчением чувствуя, как волна удовольствия от того, что он вошел на всю длину, разливается по мне и сметает из мыслей остатки букв, словно воздух карандашную стружку с листа. В моих мыслях только новый толчок его бедер, только новый импульс в моих, только то, как мы вместе двигаемся в одном прекрасном ритме, будто идем нога в ногу, будто вместе читаем наши общие знаки: касание здесь, поцелуй там, глоток воздуха, хриплый стон, вздох.

Теперь я сама себе кажусь лгуньей, чувствуя быстрое и неотступное приближение оргазма.

— Рид, — шумно дышу я. — Я скоро.

Он наклоняет голову, прижимается лбом к вороху моих волос и пылко выдыхает, не меняет темп. Этот великолепный, умный и всегда внимательный мужчина продолжает доводить меня до исступления, подобного которому я не испытывала никогда в жизни.

— Хорошо, — повторяет он, и меня так возбуждает его учащенное дыхание, когда он произносит это с трудом, почти сквозь зубы, еле сдерживая себя.

— Давай кончим вместе, — умоляю я. — Прошу, прошу, прошу.

Не знаю, как Рид с его загадочными числами это делает, но три последних слова он превращает в счет, сопровождая каждое толчком…

раз

два

три

…Я содрогаюсь, крича от наступившего облегчения, затем он напрягается внутри меня и тоже вздрагивает. Мы приходим в себя — потные, еле дышащие, все еще сплетенные вместе — и я чувствую насыщение и приятную вымотанность. Я так рада снова быть с ним, что неосознанно вожу пальцем по его спине, все вырисовывая ту обхватившую сердце «Л» — начало чего-то особенного, редкого и прекрасного.

И еще рано думать, сможем ли мы завершить.

♥ ♥ ♥

Я просыпаюсь в свете дня. Одна.

В прохладе и тишине спальни Рида, на свежих простынях с запахом чистоты и бассейна, под тяжестью темно-синего покрывала на обнаженном теле. Лучше бы он был рядом, лучше бы эта тяжесть была его рукой у меня на талии, лучше бы потянуть усталые мышцы, прижавшись к его сильному, стройному телу.

Хотя проснуться одной тоже неплохо. Одной можно не стесняться румянца на щеках и волны воспоминаний о том, что было между нами и как: страстно, жестко, откровенно. Одной можно закрыть руками лицо и расплыться в головокружительно счастливой улыбке. Одной можно забавно вильнуть телом, радуясь нашему первому разу… а потом еще двум (Рид, как оказалось, «действительно хочет этого») и предвкушая, что еще ждет нас впереди.

Делаю глубокий вдох, чтобы успокоить тело, и наконец осматриваюсь. Здесь довольно пусто, почти аскетично; вспоминаю, что говорил Рид об этой квартире в те яркие и сладкие минуты разговора после секса, пока я не задремала: «Я переехал сюда уже после, — сказал он, опустив имя Эйвери. — Никогда не считал эту квартиру домом». В углу стоит узкий комод, но большую часть спальни занимают кровать и тумбочка. Кроме моей одежды, теперь аккуратно сложенной на комоде, смотреть особо не на что. На тумбочке из гладкого, почти черного дерева только матовая стальная лампа и книга в твердом переплете и глянцевой обложке с ярлыком из библиотеки на корешке. Наклоняюсь, чтобы прочитать название — «Остров в центре мира» — и заглядываю под обложку. По заголовку и положению тонкой серой закладки (конечно же, Рид читает с закладкой), торчащей сверху, можно понять, что Рид на середине исследования истории Манхэттена под властью Голландии в семнадцатом веке. Закрываю книгу и зарываюсь в подушку, думая, можно ли кончить, просто представив, как Рид по вечерам в этой большой кровати читает библиотечную книгу о городе, в котором не видит ничего — кроме меня, возможно, — хорошего.

Спустя пару мгновений тишина и суровый аскетизм комнаты начинают давить, будто я здесь только временный непрошеный гость. Смотрю на свою одежду на комоде, прислушиваюсь к звукам за дверью спальни. Может, он куда-то вышел и надо ловить момент, пока не наступила типичная неловкость после секса. Оставлю ему записку, пусть позвонит, когда захочет…

«Нет», — говорю я себе, оживляя в памяти образы и ощущения этого утра. Резко сажусь и кубарем скатываюсь с кровати, приглаживаю ворох наверняка сильно распушившихся волос и тянусь к стопке одежды, игнорируя все, кроме своей одолженной Риду футболки. Я надеваю ее и выхожу в гостиную, босиком ступая по холодному гладкому паркету, мои ноги покрываются мурашками. Он сидит на низком темно-сером угловом диване, на котором, должно быть, ужасно дремать или спать после бурной ночи с выпивкой и драками. Он одет по-домашнему — светло-серые спортивные штаны, белая футболка, — но сидит при этом зажато, держа в руке телефон, раздраженно пролистывает что-то на экране большим пальцем, который всего несколько часов назад так нежно гладил меня.

— Привет, — говорю я.

Он тут же поднимает голову, перестав листать экран. Его взгляд полон нежности и радости, на лице возникает улыбка с фирменным изгибом, — все это помогает мне отбросить сомнения, приятно ли ему мое присутствие.

— Почему ты меня не разбудил? — спрашиваю я, идя к нему, довольная тем, как он на меня смотрит, как протягивает руку к моей и сажает рядом с собой. Этот неудобный диван спасают только объятия Рида; я перекидываю ноги ему через бедро, греясь о его теплую кожу, а он обхватывает меня одной рукой.

— Ночью мне удалось поспать дольше тебя, — отвечает он и целует меня в висок, глубоко дыша. От легкости и естественности момента мое сердце снова сжимается в крепких объятиях этой прекрасной «Л».

Затем в его руке звонит телефон, Рид запрокидывает голову и устало закрывает глаза.

— Ты вчера многое пропустил, да? — спрашиваю я. Он почти незаметно кивает, черты лица его становятся жестче и мрачнее, не сдержавшись, я провожу кончиком пальца по его лбу: от линии роста волос до переносицы, — а затем ниже, по изгибу носа и к нежным бугоркам губ. «Ах, какое лицо», — мечтательно думаю я, любуясь им.

Он снова кивает, напрягая челюсть.

— Кажется, оставить телефон дома было плохим решением.

Я кладу ладонь ему на грудь, сочувственно поглаживая. Тяжело видеть его таким напряженным. Эта футболка не прикрывает пятна на коже Рида — то, что я увидела неделю назад, и еще одно на локте другой руки. Он не прячет их, и, с одной стороны, это мило, но с другой, это очевидное напоминание о том, что он открыл мне вчера вечером: псориаз обостряется во время стресса, а главная его причина — работа.

— Твоя работа… — я немного кряхчу и опускаю взгляд на свои руки у него на сердце. — Ты поэтому уезжаешь из Нью-Йорка?

Боковым зрением мне видно, как он сжал свой телефон.

— Да, — отвечает он сухо. Мрачно. А после долгой паузы добавляет: — Я согласился завершить одно дело, но потом…

— Потом ты уедешь.

Это не вопрос, и он не отвечает. Мне ничего не остается делать, кроме как сидеть в тишине, ощущая ладонью ритм его сердца и с усилием воображая, как мое собственное вырывается из тех цепких объятий.

— Я могу уйти, — произношу я через несколько секунд, и телефон Рида пикает еще дважды. — Если тебе нужно вернуться к работе.

Я не играю в мученицу и не жалею себя, просто у Рида и правда, судя по всему, много дел по работе, я его не виню. В конце концов, у меня самой есть работа — мои наброски, волна новых ощущений в руках и в голове, а еще решимость расставить точки над i с Сибби и Ларк. Об этом нельзя забывать, чтобы помнить: Рид — это временное увлечение, всегда им был, и не важно, что произошло между нами сегодня.

Тут Рид нажимает кнопочку сбоку на телефоне и кладет его на плоский подлокотник дивана. Освободившейся рукой он обхватывает мое бедро и осторожно тянет на себя, пока я не оказываюсь у него на коленях, широко расставив ноги, с задранной до талии футболкой.

Непослушные волосы падают мне на грудь и лицо, Рид отбрасывает их за плечи, и от его касаний по коже головы идут мурашки.

— Работа подождет, — говорит он, и я улыбаюсь, втайне радуясь, что день еще не окончен.

— Правда?

— Правда, — повторяет он, только уже не сухо и мрачно. А затем кладет руки мне на поясницу, притягивая к себе.

— Останешься сегодня?

Вместо ответа я целую его. Когда мы наконец прерываемся, его губы остаются в считаных миллиметрах от моих.

— Ты лучшее, что есть в этом городе, — шепчет он, я прикрываю глаза и снова целую его, про себя повторяя, что смогу держаться в рамках этой л-а-с-к-и, что другая, необузданная «Л» ни за что не раздробит мне сердце, когда он уедет.

Глава 14

— Ух ты, Мэг, мне нравится.

Лашель в глубине магазина очень серьезно и сосредоточенно рассматривает мои новые наброски для «Счастье сбывается». Больше всего мне не терпится поработать над ними: в «Счастье сбывается» хотят, чтобы один из вариантов оформления на год был в растительной тематике, которая долгое время вызывала у меня особый ступор. В марте и апреле я погрязла в весенней депрессии, так что любой растительный мотив выходил из-под моей руки скучным, банальным, слишком похожим на то, что я делала для других клиентов.

Но однажды утром воскресенья — а если точнее, тем самым утром почти две недели назад после потрясающих дня и ночи в кровати с Ридом — я проснулась, осененная идеей. В моих растительных мотивах будут не цветы, — в них будут деревья. Двенадцать месяцев, вдохновленные деревьями Проспект-парка — почти двести видов, если верить сайту парка. Я днями исследовала фотографии, рассматривала их стволы, ветви и листья, чтобы создать новую азбуку, которую можно использовать на месячных разворотах. Еще не все продумано, но чувствую: я уже очень близко.

— Никто больше не додумается нарисовать деревья, — говорит Лашель, что я в принципе ожидала услышать, потому что на прошлой неделе наконец рассказала им с Сесилией про «Счастье сбывается». Сесилия радостно и восторженно поздравила меня, а Лашель, ну, тоже порадовалась секунд десять. А потом соревновательность взяла над ней верх, и с тех пор она взялась продумывать стратегию, решать, какие из набросков могут претендовать на победу, а какие нет. Два дня назад она прислала мне в сообщении имя мастера по леттерингу из Сан-Франциско, кто, по ее мнению, может выиграть. Он ничего ВРОДЕ КАК, написала она, но ты лучше.

— Да, — говорит она, кивая. — Мне нравится.

— Но не «очень» нравится, — говорю я, и она смотрит на меня, недоумевая от этого уточнения.

Может быть, это даже правильно. Я слишком много думаю о чувствах, а слово Л-А-С-К-А и вовсе повторяла про себя две недели подряд, старалась сжиться с ним, не дать ему развиться в нечто большее.

Рид со мной ласков, говорю я себе. Мы с лаской проводим время вместе: гуляем, общаемся, едим и занимаемся люб… лаской. Он ласково ко мне прикасается: держит за руку во время прогулки, обнимает меня за поясницу в очереди в кафе, перебирает пальцами мои волосы, когда мы ложимся спать. Мне так нравятся его грубые ласки: как он хватает меня за волосы и за бока во время секса или прижимает к себе, едва проснувшись и обнаружив, что мы всю ночь спали поодаль. Мне нравится узнавать тайны его тела, слушать звуки: как он прерывисто дышит от моих ласк; как стонет и едва заметно содрогается, войдя в меня; как грубо, почти сердито произносит: «Мэг», — когда я напрягаю внутренние мышцы, приближая его к завершению, которого он еще не хочет достичь.

А все эти забавные привычки и милые, ласковые черты, которые я узнала. По будням он, как робот, — встает ровно по будильнику, не проводя в кровати и лишних пяти минут, но всегда прикрывает меня одеялом и целует в макушку перед уходом. У него есть любимая марка чая. Он ни разу не просрочил сдачу книги в библиотеку. Он всегда звонит, когда задерживается на работе и не может встретиться, и всегда при этом звучит очень грустно.

«Ласка, ласка, только ласка», — повторяю себе, особенно при даже малом упоминании его отъезда. Заметка на холодильнике, что он не продлил договор аренды квартиры, которую все равно не считает домом. Неловкая пауза, возникшая, когда мы проходили мимо интересной афиши сентябрьской постановки в небольшом театре. Его сухой ответ в разговоре по телефону — ему так много звонят по работе, но он категорически не хочет рассказывать — в начале недели: «Мне не придется это решать, меня здесь уже не будет».

— Да что я, встречаться с этими рисунками собралась? — обрывает Лашель мои мысли. Она пожимает плечами. — Думаю, тебе надо больше поработать с красками. Вот тогда мне, может быть, очень понравится.

— Сделаю, — отвечаю я, наклоняясь к планеру, и пишу напоминание. Затем выпрямляюсь и благодарно улыбаюсь ей, собирая листы. Через час Лашель с Сесилией проводят мастер-класс по каллиграфии для начинающих, так что надо закругляться и уходить.

Я заталкиваю в сумку последнюю порцию набросков, Лашель мягко пихает меня локтем и говорит:

— Ты так далеко продвинулась, а впереди все еще целый месяц.

— Да, — отвечаю я радостным тоном с едва уловимой нотой лжи, которую Лашель, надеюсь, не заметит. Я и правда далеко продвинулась, особенно учитывая долгие недели ступора до этого, и очень собой горжусь. Я вижу, что это не совсем то, что нужно, — Лашель права, надо поработать с красками — и все же, в моменты уверенности в своих силах я задумываюсь, а что если я представлю больше трех вариантов, когда придет время презентаций своих работ. Впервые с тех пор, как мне позвонили с предложением работы, я разрешаю себе помечтать, что мои работы выбрали, а во всех магазинах канцелярии появились товары с моими рисунками.

Правда, во всем остальном — кроме наших отношений с Ридом, — на что меня вдохновил разговор с Лашель, прогресс остановился, просто-напросто потому, что у меня или не было, или почти не было возможности выяснить отношения с Ларк и Сибби. Я почти уверена, что Ларк со своей стороны пытается найти вежливый способ уволить меня, поскольку, проснувшись в понедельник, я увидела имейл от нее с просьбой «немного притормозить» с проектом, пока она занимается другими изменениями в доме.

На мое предложение все равно встретиться Ларк не ответила.

В ситуации с Сибби мне надо быть ответственнее: сначала я осталась ночевать у Рида, когда она, скорее всего, была дома, затем она вернулась домой с балластом в виде Элайджи, а не одна, так что я струсила. К концу прошлой недели — на самом деле, вечером того же дня, что я увидела заметку о продлении аренды на холодильнике Рида, — я вдруг запаниковала, укоряя себя за то, что упустила все шансы. Она, конечно же, живет в одном городе со мной, но ситуация такая, будто между нами несколько штатов или стран.

О чем я думала, позволив роману с ласковым парнем, который все равно уезжает, встать на пути решения огромной проблемы в отношениях с Сибби?

Я сразу же ей позвонила, за плечом обстановку нагнетала заметка об аренде. Я даже не воспользовалась автоответчиком. «Си, — произнесла я серьезно, — нам надо поговорить. Завтра я буду весь день дома, и вечер тоже. Позвони мне, и мы найдем, когда встретиться».

Она не позвонила. Через час мне пришло от нее уже привычное за последнее время вежливое сообщение, как будто мы просто соседки и ничего больше: Остаюсь сегодня у Элайджи, а завтра рано утром уезжаю в Хэмптонс с Уэйленами. Вернусь к следующей субботе. Если это суперважно, напиши! Если нет, до скорого. Прости за горы коробок в квартире!

Мои плечи рухнули, когда я это читала. Теперь я расправляю их, поднимая портфель и сумку. Лашель раскладывает на столе принадлежности для мастер-класса.

— Пойду домой, работать, — говорю я, убеждая скорее себя, чем ее. Но меня не надо убеждать: если Сибби возвращается завтра, я буду дома и поговорю с ней. Я уже сказала Риду, что занята до воскресенья, и собираюсь сегодня прибраться, пока буду продумывать разговор с Сибби. Думаю, ночь в одиночестве — хороший шанс подготовиться, а по ее возвращении мы наконец посмотрим в лицо тому, чего так старательно избегали.

— Расслабься, дай рукам отдохнуть, — говорит Лашель.

— Ага, — говорю я, махая ей рукой на прощание. Вот бы задуманное далось мне так же легко, как и мои наброски.

Забегаю в магазин за продуктами, не сдержавшись, беру кое-что и для Сибби. Думаю, после долгого отсутствия ей будет приятно. По-пятничному много народу, но даже при этом Трина за прилавком успевает рассказать мне, что она наконец-то избавилась от воспаления пирсинга пупка, в честь чего сделала прокол в «более интимном месте». Слава богу для меня и остальных в очереди, она не предлагает его показать. Дойдя до квартиры, пересекаюсь с почтальоном и болтаю с ним, сидя на ступеньках, — он любит поговорить о погоде — в ожидании, пока он достанет нашу почту.

Он уже заканчивает, и мне на телефон приходит оповещение. Я прощаюсь с почтальоном и расплываюсь в улыбке, увидев, что сообщение от Рида.

Мне сегодня будет тебя не хватать, пишет он так же прямо, как и говорит. Надеюсь, все пройдет хорошо. Звони, если я тебе нужен.

«Он просто милый ласковый парень, Мэг», — убеждаю я себя, смотря на сообщение. Эта «Л» снова сжимает сердце.

Л-А-С-К-А, — рисую я в уме. Но только я собираюсь ответить на сообщение, как на экране высвечивается другое слово на «Л» и вовсе не то, которое я изо всех сил пытаюсь не чувствовать.

Слово это Л-А-Р-К, которое позже оказалось первым сигналом тому, что выходные у меня пройдут совсем не так, как я планировала.

♥ ♥ ♥

Дело вот в чем: крайне сложно подготовить дом к визиту принцессы.

По телефону Ларк говорила мягко и дружелюбно, даже немного застенчиво — совсем не так резко, как во время нашей последней встречи. Она была неподалеку, по ее словам, и могла бы ненадолго зайти в магазин.

— Я уже дома, но могу быстро дойти туда, — ответила я. — Правда, будет довольно людно: там сейчас проходит мастер-класс. Может, встретимся в… — хотела предложить я, но вспомнила ее отторжение всех остальных мест.

— Я могу прийти к вам, — ответила она, прервав неловкое молчание, а две минуты спустя я уже писала ей мой адрес, заодно перебирая в голове список всего, что надо прибрать.

Я мало что могу сделать с коробками, которыми заставлены все углы, но в остальном стараюсь как могу. Быстрая уборка на кухне, метод «подбери и брось в где-то еще» в борьбе со скоплением писем на обеденном столе, торопливая попытка убраться в зоне дивана с журнальным столиком, где я, к своему стыду — все из-за того, что Рид зашел вчера вечером, — оставила лифчик между подушек. Лицо вспыхивает только при воспоминании этой прелюдии, после которой я оказалась на коленях, а Рид крепко схватил меня за волосы.

Звоня Ларк, я в последний раз оглядываю гостиную (и пытаюсь остудить пылающее лицо), вполне осознавая, насколько маленькой и забитой она покажется девушке, привыкшей к большому таунхаусу.

Однако, открыв ей дверь, вспоминаю: на самом деле Ларк не принцесса, а ее таунхаус — не башня замка. Она лишь человек ростом в 155 сантиметров с встревоженной улыбкой и — если не ошибаюсь — робостью в глазах. Судя по тому, как она переминается на моем подобии крыльца, ей так же неловко, как и мне во время нашей последней встречи.

— Проходите, — говорю я, указывая в сторону своего просевшего дивана. Я радостным тоном перечисляю все напитки из холодильника, но уже знаю, что она от всего откажется. Я уже отклоняюсь от спора, который, как я себе напоминаю, намеревалась начать, пусть и в неожиданных для меня обстоятельствах.

— Спасибо, что разрешили зайти, — говорит она, как только я сажусь напротив нее на диван. Ларк держит руки строго на коленях, по горлу видно, когда она сглатывает. Не в первый раз мне в голову приходит мысль, что между нами больше общего, чем кажется на первый взгляд.

— Простите, что долго не звонила, — оживленно произносит она. — Была очень занята работой с новым декоратором, потом мы ненадолго съездили в Торонто на съемки Кэма, и столько всего надо было ку…

— Ларк, — перебиваю я. Видя, как она нервничает, объясняя все это, я свой разговор даже начинать не хочу. — Все в порядке. Я понимаю.

Она смотрит на меня в таком молчаливом, стыдливом сожалении, что сразу хочется сменить тему. Но я решаюсь:

— Я знаю, что влезла не в свое дело в прошлый раз.

Она смотрит на меня, моргая, затем ненадолго опускает голову, разглаживая ворсинки на черных джинсах.

— Нет, — произносит она наконец, поднимая подбородок. — Это он влез не в свое дело. Мне было так стыдно перед вами за его поведение. Не только за слова… обо мне, но и за его… — она замолкает, поджимая губы.

— Ужасную цитату? — подсказываю я, стараясь приободрить ее. Она касается линии роста волос, зажмуривается и рассыпается смехом:

— Понятия не имею, откуда у него такие мысли. Каждый раз, как я завершаю продумывание оформления дома, он все сводит на нет.

Улыбка исчезает с моего лица. «Он так поступает, чтобы иметь над тобой власть, — думаю я. — Чтобы посеять у тебя сомнение в собственных силах».

— Надеюсь, вы даете ему отпор, — говорю я, и в этот раз с полной серьезностью. — Надеюсь, вы не считаете себя легкомысленной.

— Не считаю, — отвечает она так быстро и уверенно, что это даже убедительно. Затем снова опускает голову и смотрит на сцепленные руки. — Но мне здесь немного не по себе. В смысле, в Нью-Йорке. Честно говоря, я едва успела привыкнуть к Лос-Анджелесу.

— Могу представить, насколько они разные.

Она поднимает взгляд и сардонически мне улыбается. «Понятия не имеешь, насколько».

— Там у меня было много знакомых. А теперь мы переехали, и в этом городе у меня… только он.

Я вежливо усмехаюсь.

— Поверьте, у меня то же самое.

— Вы тоже переехали сюда ради парня?

— Нет, я переехала, чтобы… начать сначала. Но в то время я знала только одного человека в Нью-Йорке. — Скольжу взглядом по коробкам, расставленным по нашей страшно любимой и полной воспоминаний квартире и пытаюсь подавить очередное ощущение, что времени мало и надо действовать.

— Поначалу я смотрела на город ее глазами. Далеко не сразу нашла свой взгляд. — Я молчу о том, что у Сибби взгляд куда вернее Кэмерона. — Как только это случается, становится намного проще, — добавляю я.

Она кивает, но очень отстраненно. Я обдумываю все, что мне известно о Ларк: наверное, она думает, что станет своей, если будет носить только черное. Она думает, что всем в Бруклине есть дело до того, что она решила сходить в кофейню. Ей кажется, что Кэмерон — мужик с акульим клыком на шее! — куда лучше приспособится к жизни здесь, чем она.

— Знаете, — продолжаю я в оптимистичном тоне, в нужной степени оптимистичном для этого спора. — Я очень неплохо знаю Нью-Йорк. Если захотите прогуляться — звоните.

— Правда?

— Конечно.

— Это очень мило, Мэг. Особенно после моего поступка. Прошу, извините меня.

— Вам не за что извиняться. — Уже произнося это, я знаю, что недоговариваю. Что у меня есть что сказать. Я утешаю ее, но не себя.

Делаю глубокий вдох.

— Но если вы хотите продолжить работу над оформлением вашего дома, я бы предпочла получать указания от кого-то одного. В моем положении трудно работать, если со стороны заказчика есть противоречия. Я пойму, если вам это не подходит.

Наступает долгое неловкое молчание. Кажется, я даже слышу, разговоры пылевых клещей. — Вот как тихо становится, пока я в напряжении жду отказа. И не имеет значения, что у меня только что закончились две потрясающие недели работы над проектом «Счастье сбывается»: прямо сейчас коробки Сибби прекрасно напоминают, почему я не могу лишиться и этого заказа. Я вся напряглась, приготовившись к худшему. Интересно, это вот так Рид все время себя чувствует? Должно быть, это выматывает.

— Другим моим друзьям он тоже не нравится, — произносит наконец Ларк. — Из Лос-Анджелеса.

«Другим моим друзьям». Думаю, это шаг с ее стороны. Ответный жест на мое предложение прогуляться вместе. Ларк считает меня подругой, а не просто исполнителем.

Я пожимаю плечами.

— Эй, да ладно, это была всего одна встреча.

Вряд ли Кэмерон со временем раскрывается с лучшей стороны. Я почти уверена, что нет. Но сказала это, потому что — видимо, как ее новый друг — считаю, что сейчас лучше не усугублять ситуацию.

Думаю, сейчас ей нужно нечто совершенно другое.

— Считайте, что теперь у вас есть как минимум двое людей в этом городе, хорошо?

Она смотрит на меня и скромно улыбается.

— Спасибо, — мягко произносит она. Затем сглатывает, на лице ее проскальзывает эмоция, но Ларк быстро прячет ее за привычным, нейтральным выражением. Она смотрит на меня и саркастически усмехается:

— Мужчины, — говорит она, закатывая глаза. — Да ведь?

Я моргаю, поражаясь этой стороне Ларк, вполне в духе принцессы Фредди. Но быстро возвращаюсь к реальности. Это ее осторожный шаг к новой, только зарождающейся дружбе.

— Отличная цитата на стену получится, — говорю я, стараясь сделать по-ридовски каменное лицо, насколько могу.

Она смеется, откинув голову и не прикрывая рот, и я смеюсь вместе с ней, — и это тот самый смех, который застает врасплох, который вызван не шуткой самой по себе, а смехом другого человека, смехом, который в какой-то момент сам начинает смешить. Ларк проводит рукой в воздухе, рисуя дугу, словно демонстрирует афишу. Она снова произносит «Мужчины», будто представляет крупное шоу, и делает это ужасно смешно. Я воображаю слово

М-У-Ж-Ч-И-Н-Ы

из мелких лампочек и смеюсь еще сильнее. И все это буквально пылает в лучах славы. Я поднимаю кулак и разжимаю пальцы, озвучивая хлопушку: лампочки — ну, все, кроме одной, особенной лампочки, — зажигаются громкой и весьма нелепой вспышкой, а что еще смешнее — кажется, Ларк понимает, что я показываю, и, хватаясь за бока, сгибается от смеха. Мы хохочем и хохочем, и, наверное, поэтому я не слышу звук открывающейся двери.

Поэтому не замечаю, что Сибби вернулась домой.

Глава 15

— Охренеть.

Я почти уверена, Сибби не это собиралась сказать при первой встрече с иконой нашего детства, но, судя по ее виду сейчас, вряд ли можно рассчитывать на какую-то осознанность действий с ее стороны. Я пережила достаточно после возвращения из поездок в Хэмптонс и знаю, что Сибби сейчас, наверное, отходит от очень стрессовых дней с Уэйленами. Потому что Тильде хотелось быть у бассейна, детям — на пляже, а мистеру Уэйлену вообще никто не нужен был, кроме компьютера. Даже в состоянии шока видно, что ей хватило всего этого. На футболке два пятна, если не больше, солнцезащитные очки сдерживают ворох волос хотя бы в каком-то подобии прически, а обычно четкая черная стрелка на левом верхнем веке сама на себя не похожа.

— Си, — говорю я с дивана. — Эй, с возвращением.

Она даже не заметила мое приветствие, просто стоит, вперившись взглядом в Ларк. Быстро оглядывает гостиную, будто ищет, где тут переносная палатка. Это странновато выглядит, но я ее понимаю. У меня-то был шанс подготовиться к встрече с Ларк.

— Это Ларк Таннен-Фишер, — зачем-то добавляю я. — Она…

— Принцесса Фредди, — заканчивает за меня Сибби, и это… ну, совершенно не то, что я хотела сказать.

Ларк моргает.

— В смысле, — продолжает Сибби, — это был наш любимый фильм.

Я в удивлении смотрю на Сибби. Мы уже давно не называли ничего «нашим любимым»… Хотя она наверняка все еще не совсем осознает, что говорит.

— Ну, — говорит Ларк, вставая и разглаживая рубашку (черную). Теперь она выглядит так, будто на нее направили камеру. — Спасибо вам большое.

— Ларк, это Сибби, моя…

— Сибил, — поправляет она меня, бросая свой чемоданчик и ступая навстречу Ларк с вытянутой рукой. Они жмут руки: Сибби широко улыбается, а Ларк стоит и все еще делает вид, будто перед ней камера. Такое ощущение, что она вот-вот скажет, от какого дизайнера ее сегодняшний наряд или «как она просто счастлива быть среди номинантов».

Мне неловко за Ларк и очень жаль Сибби, потому что когда шок спадет, она тут же разозлится на себя за то, что назвала Ларк принцессой Фредди. И ее точно не порадует вид стрелочки на левом веке. Она будет думать, как хотела бы в этот момент оказаться в чистой футболке.

— Я работаю над проектом для Ларк, — говорю я, кладя конец этому, кажется, тысячелетнему молчанию. — Она недавно в городе.

— Ой. Как здорово. Наша Мэг лучше всех.

«Наша Мэг»? Она уже дважды произнесла «наш» за пару минут, а «наша Мэг» вообще смысла не имеет, если только Сибил не «наше величество» королева страны под названием Саркастия, потому что это вообще не комплимент, судя по тону.

— Это верно, — говорит Ларк, и, кажется, она тоже уловила тон, потому что мельком посмотрела на меня. — Приятно с вами познакомиться.

— Да, мне тоже, — отвечает Сибби, внезапно приняв равнодушный, незаинтересованный вид. — Добро пожаловать в город.

— Спасибо, — так же холодно отвечает Ларк и поворачивается ко мне. — Мэг, я позвоню, хорошо?

— Да! — восклицаю я, пробираясь вперед и ведя ее к двери через брошенный багаж Сибби. Прощаясь с Ларк, я спиной чувствую, как Сибби маячит там живой тенью. И пусть мы месяцами живем в квартире номер неловкость, в этот раз она не станет играть отстраненную вежливость, будто все в порядке.

Я разворачиваюсь, она стоит со скрещенными на груди руками, склонив голову набок, щеки пылают.

— Значит, принцесса Фредди, — спрашивает она тем же вызывающим тоном.

Это так бесит, что мне хочется поправить ее, сказать: «Ее зовут Ларк», — но я просто пожимаю плечами.

— Да, недавно начала этот проект.

— Я типа поверить не могу, что ты ничего мне об этом не сказала.

Я инстинктивно открываю рот, чтобы извиниться, взять всю вину на себя или, по крайней мере, избавить ее от ответственности. Можно сказать: «Я была так занята» или: «Она очень переживает за конфиденциальность».

Однако я сжимаю губы и вспоминаю, что именно этой возможности и ждала всю неделю. Сама ситуация, конечно, не совсем то, к чему я готовилась, но сделать это придется, и сейчас, возможно, самый подходящий момент. Даже несмотря на ее поведение сейчас, я знаю, каково ей. Ей стыдно и больно, но она все еще моя лучшая подруга.

Я должна все исправить.

— В последнее время тебя сложно застать, чтобы поговорить, — говорю я.

Она глазеет на меня.

— Ты могла отправить сообщение.

Кажется, говор Саркастии заразен, потому что мне сразу же хочется ответить: «Ты привыкла решать проблемы сообщениями, но не я». Однако я делаю вдох и стараюсь успокоить вполне ожидаемое урчание в животе.

— Я не хочу общаться с тобой одними сообщениями, — говорю я.

Повисает долгое молчание, Сибби просто смотрит на меня, будто стараясь понять, стоит ли вступать в выяснение отношений.

У меня разбивается сердце, когда вместо ответа она только пожимает плечами, опустив руки, и подходит к сумкам.

— Думаю, мы обе были довольно заняты.

Я делаю шаг вперед, к ее чемодану.

Потому что она того стоит, для меня.

— Си, не надо. Давай наконец поговорим.

Она встает, снова скрещивая руки, но я-то знаю: она удивлена.

— Слушай, я знаю, что у нас все стало как-то странно из-за моего переезда.

— У нас все не из-за этого странно. Все было странно месяцами. И я больше не хочу притворяться, что все нормально.

Ее лицо смягчается, взгляд падает на наш обшарпанный пол.

— Это, наверное… ну, знаешь, как бывает, когда у тебя новые отношения. Мы с Элайджей…

— Элайджа тут ни при чем. Это началось до него, и ты это знаешь.

Мягкость пропадает с ее лица. Она вздергивает подбородок.

— Мэг, не раздувай из мухи слона. Я изменилась, ты изменилась. Такое случается.

«Знаешь, как бывает»? «Такое случается»? Как будто она меня учит дружбе. А конкретно, нашей дружбе. Однажды я держала волосы этой женщине, когда ее вырвало от винного напитка на выпускном. Я ползала на коленях в метро на Юнион-сквер, ища ее любимые серьги, хотя они стоили всего пятнадцать долларов. Я возненавидела каждого, кто хоть раз причинил ей зло. Я знаю, что такое дружба.

И я не раздуваю из мухи слона.

— С нами не случается, — произношу я в гордости от того, насколько спокойно с ней общаюсь. — Я хочу знать, что изменилось. Почему ты больше не хочешь проводить со мной время. Почему перестала рассказывать о своих делах. Почему постоянно уходишь от разговора.

— Все наладится, когда перееду, ладно?

В замешательстве я хмурю бровь.

— Каким образом наладится? Как, по-твоему, мы станем больше времени проводить вместе?

Она раздраженно выдыхает.

— Просто забудь, ладно?

Я такое уже слышала. От родителей, особенно в последний год жизни с ними. От себя — каждый раз, как хотела избежать тяжелого разговора. «Просто забудь, Мэг»… часть меня хочет повиноваться.

Но я изменилась. Я больше не только защищаю себя. Я давлю, я тренируюсь. Я остаюсь.

— Нет, не могу.

Долгие секунды мне кажется, что она не ответит. Просто развернется и уйдет в свою заставленную комнату. В таком случае мне придется просто принять это. Я не могу принудить ее говорить со мной, спорить со мной. Зато буду знать, что хотя бы пыталась.

— Я хочу разобраться в этом, Си. Хуже, чем было последние месяцы, уже не станет.

— Я завидую, ясно? — перебивает она меня. Но голос звучит не так грустно и виновато, как подобает словам. Представляю это «завидую» в виде меча: «з» как красивую, резную рукоять, от которой, сужаясь, тянутся косые, остроконечные буквы, постепенно сужаясь к самой острой и болезненной точке.

Я смотрю на нее, в удивлении моргая.

— Завидуешь?

Это невозможно. Только не с нами с Сибби. Мы же сами смеялись над такими девчонками. И всегда отвергали подобное поведение, воспевая достижения друг друга. Всегда, пока…

— Это из-за моего дела? — пытаюсь угадать я. Вспоминаю, с чего все началось несколько месяцев назад. В «Таймс» вышла статья, мы с Сибби поужинали в крутом ресторане, в каких обычно надо заранее бронировать столик. Пили шампанское. Сказали тост «планировщику Парк-Слоуп» и сходили на спектакль, куда очень давно хотели попасть. Она радовалась моему успеху. Но потом…

Потом она и правда начала отдаляться.

Поначалу чувствую облегчение. Зависть — ужасное чувство для друзей, но мы с Сибби можем ее пережить. Если я скажу, какое давление чувствовала от долгого чувства одиночества и изолированности. Как переживала из-за ступора, дедлайна по проекту «Счастье сбывается». Если бы она знала…

Затем она саркастично, раздраженно усмехается — и облегчение пропадает.

— Да, конечно, из-за твоего дела, — говорит она. — Твоей жизни.

— А при чем тут моя жизнь?

Сибби закрывает глаза, мотает головой, и мне кажется, что она пойдет на попятную и закончит разговор.

Но затем она их открывает.

— Нью-Йорк был моей мечтой, Мэг, — продолжает она суровым, подернутым грустью тоном. — Всю свою жизнь я мечтала приехать сюда. Я люблю тебя и рада, что ты добилась успеха. Но… — она замолкает, и на кошмарную, ничтожную секунду ее подбородок дрожит. Я инстинктивно шагаю к ней, но она останавливает меня рукой.

— А я после всех этих лет все еще сижу с детьми. Хотя годами брала уроки вокала и танцев. И пригодились они, только чтобы развлекать двух детишек, которые меня к следующему лету даже помнить не будут, потому что к ним приставят новую версию мисс Мичелучи.

Я не первый раз слышу об этом. Мы с Сибби немало говорили о ее разбитых надеждах и разочарованиях. Вместе плакали над проваленными прослушиваниями, болтали о работе нянечки, всех ее недостатках. Но первый раз она ставит мне это в вину. И это ужасно.

— Я так старалась выбраться в Нью-Йорк, Мэг. А тебе даже город не нравился. Но ты… влюбилась в него.

По моему лицу, видимо, скользнула тень внутреннего опустошения от того, что Сибби так думает обо мне и моей работе. Она прикладывает руку ко лбу и трет его в утомлении.

— Слушай, я знаю, что ты стараешься. Знаю. Но за год после переезда сюда перед тобой уже выстроилась очередь из клиентов. А потом мы переехали в Бруклин и даже оглянуться не успели, как ты стала местной знаменитостью. И запустила совершенно новый тип бизнеса. Выдыхая, она издает усталый смешок и смотрит на диван, где мы с Ларк сидели.

— Ты дружишь с кинозвездой.

— Прости… — отвечаю я, хотя знаю, что это неправильно или не до конца правильно. Мне жаль, что Сибби так думает, но я не знаю, надо ли себя винить в том, почему она так думает и что это из-за моей работы. У меня нет слов. Понятия не имею, что сказать, где даже начать и как на это возразить.

— Итак, — говорит она. — Довольна, что узнала? Всю жалкую подноготную правду. Ведь гораздо лучше так, когда все открылось, да?

— Она не жалкая, — заикаюсь я. — И да, так лучше. Лучше, когда мы… когда мы не прячем ничего друг от друга. Я ведь правда стараюсь быть честной.

— Рада за тебя, Мэг. Но знаешь ли, некоторые вещи лучше умалчивать. Я не хотела тебе об этом рассказывать. Я хотела просто переболеть этим, сама, потому что знаю: это нечестно по отношению к тебе и очень мелочно с моей стороны. Это унизительно, — говорит она срывающимся голосом, ее подбородок вздрагивает. Но она тут же усмиряет дрожь и глубоко вдыхает через нос.

— Я счастлива с Элайджей, счастлива получить новые возможности работы в центре. Вот что поможет. А не… это.

— Прости, — снова извиняюсь я, абсолютно разбитая. Я считала себя очень храброй. А теперь совершенно сбита с толку, ни в чем не уверена и переживаю, что только сильнее ее задела. — Я не знала. Я правда не знала, что дело в этом.

Часть меня говорит: «Стой, не дави на нее». Но другая часть еще больше боится потерять Сибби. А я так глубоко зашла в этой ссоре, что не знаю, как остановиться.

— Си, если б мы только могли…

Но, увидев выражение ее лица, я снова замолкаю. Она… в ярости. На меня, на эту квартиру, на весь этот разговор.

— Конечно же в этом, — говорит она, будто поверить не может, что я сама не догадалась. Будто я эгоистка.

Я снова почти извиняюсь, потому что и правда, наверное, вела себя как эгоистка. И сама виновата во всем. Что не знала и что… начала этот разговор. Я снова открываю рот в надежде выразить это насколько возможно связно, но Сибби опережает меня, говоря очень жестко и резко.

— Не из всего надо раздувать скандал в духе «я не твоя настоящая мама», понимаешь?

Из нас и всей квартиры будто высосало воздух. Сибби выглядит так, будто сама в шоке от своих слов, от того, что упомянула это.

Мой семейный секрет, из-за которого я здесь и оказалась.

Из-за которого я вторглась в ее нью-йоркскую мечту.

Не знаю, отразился ли у меня на лице тот же шок. Даже не знаю, в шоке ли я на самом деле. Да и мне испытывать подобное приходилось, даже сравнительно недавно. Вот куда может привести это давление, эти ссоры. Я с самого начала это знала.

Это может ранить.

Очень и очень сильно.

— Это было очень низко, — говорю я дрожащим голосом.

По ее щекам, оставляя черно-серые дорожки, текут слезы.

— Я знаю. Прости.

Я знаю, что ей стыдно, и это не слезы говорят мне. Это ее плечи и то, как она водит большим пальцем вдоль указательного — привычка, когда нервничает. И то, как смотрит на меня, полная сожаления.

Та часть меня, которая, сидя в баре напротив Лашель, приняла ее хороший совет, которая поссорилась с Ридом, прежде, чем переспать, та часть, которая меньше получаса назад говорила Ларк о профессиональных границах, — эта часть говорит мне: «Стой. Останься и реши это».

Но эта часть довольно новая. У нее еще мало опыта.

И я просто делаю то, что, как мне кажется, необходимо, если я хочу избежать боли.

Я ухожу.

♥ ♥ ♥

Слишком рано.

Слишком рано заявляться без предупреждения.

Слишком рано плакать у него перед глазами.

Слишком рано делиться тем, почему я плачу.

Но все же.

Я ушла из квартиры, прихватив разве что свою крупную мешковатую сумку и крупные, мешковатые чувства, и прошла тем же маршрутом — только в обратную сторону, — что и Рид две недели назад: через парящий живописный Бруклинский мост. Где-то по пути я смутно приметила надписи на его перилах: начерченные выражения протеста, идентичности и любви. Я подумала: «Тебе будет интересно», — но опустила взгляд, смотря на уверенный, ритмичный шаг ног по деревянным планкам. Войдя в город, я попала в самый час пик — нижний Манхэттен забит людьми и машинами — шумный, анонимный рой, который внезапно показался очень неприветливым. Сложно было идти как-то иначе посреди этого напряженного и стремительного хаотичного движения, чтобы поскорее попасть домой после тяжелого дня. Может быть, я поэтому спустилась в метро на Сити-Холл, даже не успев обдумать преждевременность того, что собралась сделать.

Только подойдя к его дому, я в шоке осознаю, что сделала, куда приехала. Держу телефон, как горячую картошку, в неуверенности перебирая его из руки в руку. Написать, что я здесь? Или написать, но не говорить, где я? Вообще не писать и уйти, подавить рыдания, подступающие к груди с самого разговора с Сибби.

Не успев ничего решить, я вижу его — он идет по улице своей прекрасной прямой походкой: темный костюм, пиджак аккуратно переброшен через руку. Снова белая рубашка по фигуре, верхняя пуговица расстегнута, рукава застегнуты на запястьях. Синий галстук чуть ослаблен и прижат ремешком сумки через плечо.

Лицо, лицо, лицо.

Только увидев его, я разражаюсь рыданиями.

Не знаю, как он так быстро оказывается рядом, но сразу же обнимает меня, прижимая к себе, и говорит низким, спокойным голосом:

— Мэг, солнышко, — говорит он, и я думаю: «Слишком рано?» И в то же время не думаю. Я думаю, что «солнышко» из уст Рида звучит именно как солнышко. Светлое, теплое и золотое.

Такое приятное.

Такое ласковое солнышко.

— Что случилось?

— Сибби, — наконец произношу я, утыкаясь в его идеальную рубашку — почему я вечно порчу ему рубашки? — и несколько секунд он просто прижимает меня к себе крепко-крепко.

— Давай пойдем внутрь, — предлагает он, и я киваю, все еще уткнувшись в его рубашку, вероятно, сильнее размазывая по ней косметику, слезы и сопли, но ему, очевидно, все равно. Он обнимает меня, когда мы входим в здание, гордо вытягивается при входе в фойе, словно вызывая окружающих: пусть только посмеют на меня посмотреть, осудить за всхлипывание, за то, что так неприкрыто вытираю лицо руками.

Дома он забирает сумку и усаживает меня на диван, что-то делает на кухне, затем возвращается с чашкой чая, держа ее в руках бережно, как собственное сердце, отчего лишь сильнее плачу. Долгое время мы сидим молча: я плачу, а он мягко обнимает меня теплой рукой за плечи, пар от чая поднимается от журнального столика.

А затем я все ему рассказываю.

Он молча выслушивает, как я и ожидала — Рид всегда умел слушать, слушать внимательно, и даже рассказывая, я чувствую, как он воспринимает мои слова, как слышит паузы и самые тяжелые моменты, замечает прерывистое от напряжения дыхание.

Но когда я дохожу до самого худшего — до «скандала в духе „я не твоя настоящая мама“, он напрягается и, отклонившись, берет меня за подбородок.

— О чем это она? — спрашивает он, озабоченно нахмурив брови или даже в гневе. Я вдруг чувствую укол грусти, но не из-за родителей, не из-за упомянутого Сибби „скандала“, что странно. Это грусть из-за Сибби, Сибби и Рида, из-за того, что эта история навсегда определит его отношение к ней. Моя лучшая подруга и моя…

„Нет“, — ругаю я себя. — Он тебе нравится, он он просто милый и ласковый парень, помнишь?»

И все же я рассказываю.

— О том, что в девятнадцать лет я обнаружила, что мой папа — серийный бабник. И что… ну. Я родилась в результате одного из его романов? Наверное, это слишком сильно. Это была интрижка на одну ночь.

А все остальное рассказывается будто само собой. Я говорю Риду о постоянных ссорах родителей, о том, что долгие годы одинокого детства я думала, что так у всех, что это норма для родителей. Говорю, как все становилось хуже по мере того, как я росла: все эти отстраненные, но подлые пассивно-агрессивные колкости, которыми они обменивались, прикрываясь вежливостью. Говорю, как пыталась стать их арбитром, их клеем, предотвратить ссоры; как, несмотря на их взаимное несчастье, они хотя бы делились счастьем со мной каждый по отдельности.

А потом рассказываю ему о свидетельстве о рождении.

— Оно нужно было мне для школы, — говорю я. — На самом деле, оно было мне нужно до начала занятий, но родители все время откладывали этот разговор. Мама звонила в школу, как-то уговаривала их взять меня без него. А папа… он сказал, что потерял свидетельство, думал, что оно в сейфе у него на работе. Он говорил, что нужно заказать новое, но каждый раз, когда я спрашивала об этом, переживая за запись на следующий семестр, он уходил от разговора.

«Просто забудь, Мэг».

Рид стискивает челюсти, убирает прядь мне за ухо.

— В общем, думаю, должна была, ну или могла догадаться раньше. При получении водительских прав тоже были небольшие трудности, но я не обращала внимания. Не знаю, выросла ли я, или просто стала любопытнее, или что-то еще. Но я заказала новое свидетельство о рождении.

До сих пор помню, как смотрела на него. Четвертая строка: ИМЯ МАТЕРИ. «Это ошибка», — думала я, уставившись на точные, механически выведенные буквы. Что еще за Дарси Холоуэл? «Мою маму зовут Маргарет, — говорила я себе. — Мою маму зовут, как меня».

Но даже повторяя это себе, я знала. Как будто пазл сложился у меня в голове, а тысяча крошечных нестыковок из детства наконец обрели болезненный, но полноценный смысл.

Эти буквы не лгали.

Эта часть истории, конечно, хуже всех: само открытие и то, к чему оно привело — родители объединились перед лицом моих рыданий и возмущений, мягко и снисходительно все мне объясняя. Про моего отца и его «неосмотрительность». Про женщину, решившую не прерывать беременность, чтобы отдать ребенка на усыновление. Про маму, которая, годами мечтая о ребенке, боролась с бесплодием.

И про меня — такой несовершенный выход из положения.

Видимо, с годами все более и более несовершенный, потому что отец все еще страдал неосмотрительностью, в маме только росло недовольство — по отношению к нему и, возможно, ко мне. Я была их клеем, но в самом худшем смысле.

Они были приклеены друг к другу долгие годы.

— Мэг, — шепчет Рид сочувственно, и это придает мне сил закончить свой рассказ без слез.

— В конце концов, так им стало намного легче. Тот случай, когда, узнав правду, становишься свободен. В тот вечер они сказали, что разводятся. Я никогда не видела их в такой гармонии, как в момент этого разговора. Не разлей вода просто.

И это было больнее всего. Узнать, что я была для них предлогом жить вместе в доме, отравленном их перепалками. Что они в каком-то роде использовали меня, чтобы самим не принимать решения о судьбе своего брака.

Я кричала на них. Это был худший вечер в моей жизни. На следующей неделе я переехала в Нью-Йорк. Полгода спустя из любопытства я связалась с Дарси Холоуэл и получила довольно короткий, очень вежливый ответ с пожеланием «примириться» с родителями и «жить долго и счастливо».

Несложно было понять, что это значит, и мы больше не общались.

Закончив, я падаю ему в объятия, утыкаясь в грудь, и замечаю, что от чая больше не поднимается пар. Чувствую себя виноватой за то, что не выпила его, это предложение сердца в руках Рида, но его тело успокаивает лучше любого чая, пусть сейчас оно и напряглось. Пусть он и не произнес ничего за долгое время.

Возможно, я слишком рано рассказала ему все это.

В конце концов он мягким голосом говорит:

— Ты их простила?

Я закрываю глаза в раздумье. Годы ушли на то, чтобы наладить отношения до той степени, мы регулярно созваниваемся с каждым. С папой я обычно говорю дольше, хотя обсуждаем мы только погоду и игру «Бакайс», иногда еще и посылаю ему рукописную открытку, поздравляя с чем-либо. С мамой говорим не только о погоде, но и о гаражных распродажах, о ее поездках и мужчине по имени Дэвид, которого она называет своим «компаньоном», что одновременно немного мерзко и немного даже восхищает. На Рождество я уезжаю в родной город и неловко мотаюсь между их новыми домами: домом папы с Дженнифер и ее тремя бишон-терьерами, который настолько похож на дом моего детства, что я там уснуть не могу. И между маминым чистым таунхаусом с крохотным садиком и спрятанными вещами Дэвида в шкафу, а сама она куда счастливее, чем когда я все еще жила с родителями.

— Я понимаю их, — отвечаю я через минуту. — Думаю, они любят меня. Они просто пытались защитить меня.

— И себя тоже, — добавляет он.

Я киваю, чувствуя новый приступ слез. Кажется невозможным, что они еще не кончились, но я просто вспомнила, почему вообще сюда пришла.

— Это Сибби и пыталась сделать. Защитить себя. А я не смогла оставить эту тему, я…

— Ей не следовало так говорить, — утешает меня Рид. — Этому нет оправдания.

Я закрываю глаза и киваю — то ли потому, что согласна, то ли потому, что совершенно вымотана. Эта ссора с Сибби сидит во мне таким странно далеким, тяжелым осадком, что она с таким же успехом могла случиться дни, даже годы назад. Я пытаюсь придумать, как все исправить, но ничего не приходит в голову. Мозг как чистая грифельная доска без следа мела. Мельком вспоминаю свои наброски, дедлайн и ужасаюсь мысли вернуться к ним в таком состоянии. Я так устала, что могу уснуть прямо здесь, с парнем, с которым у меня все сегодня «слишком рано» и чьи объятия так приятны.

Только вот.

— У тебя ужасный диван, — говорю я, садясь прямо и елозя по нему. — Словно на картонках из-под пиццы сидишь.

Он мягко смеется в искреннем удивлении от такой резкой смены темы.

— Он шел вместе с квартирой.

— Фу. — Я драматично, якобы в отвращении, выставляю вперед руки, чтобы не касаться дивана. — Интересно, есть ли у кого из соседей ультрафиолетовая лампа.

Он мягко гладит меня по щеке большим пальцем.

— Он новый. Это аренда с мебелью.

Ой.

Вот и напоминание о том, что я стараюсь принять со всей серьезностью — Рид здесь не навсегда. Очередное доказательство тому, что я опережаю события. И, что бы я ни делала, это будет опережать события, потому что Рид уезжает.

Опускаю руки, надеясь движением скрыть грустный вздох. Вдруг мне кажется, что прийти сюда ничем не лучше, чем остаться дома. Я уже открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, вроде непринужденного: «Давай купим по сэндвичу и прогуляемся, притворяясь, что этого не было», — но Рид меня опережает:

— Не хочешь завтра прокатиться?

Я смотрю на него, моргая.

«Прокатиться».

Как он угадал?

— Можем выбраться из города, — предлагает он с ноткой осторожности в голосе. — Подышать свежим воздухом. Убежать ненадолго, понимаешь?

— Очень хорошо понимаю. — Даже при мысли об этом — ветер в волосах, проносящиеся мимо дома и деревья, побег от всего, что есть в этом городе, — мне становится легче. Я почти подпрыгиваю на этом картонном диване.

— Куда бы нам поехать?

Он кряхтит и немного ерзает, будто тоже терпеть не может этот диван.

— Я собираюсь добраться до Мэриленда… да, кажется, давно там не был. Ехать недолго, меньше трех часов, если выехать пораньше.

— Оу, к твоей семье?

— Мы можем… что… Я могу сказать, что ты подруга из города.

Я не отвечаю, и он встает, убирая чашку со стола.

— Наверное, еще слишком рано.

— Рид, — я кладу руку ему на бедро — самое близкое, до чего я могу дотянуться со своего места.

Он смотрит на меня, слегка краснея. «Слишком рано», — он словно отразил мои мысли.

Хватка вокруг моего сердца крепнет, — и нежно, и страшно одновременно. Переступив эту черту в отношениях с Ридом, мне будет сложнее себя защитить. Оставив безопасные стены города, не зная, какой он за их пределами. Увидев его в кругу тех, кто сформировал его как человека.

Но сегодня он обнимал меня, пока я плакала. Он слушал мой рассказ о распадающейся дружбе и распавшейся семье. Он понял, что мне нужно. Он защитил меня.

— Я с радостью поеду, — говорю я.

Его глаза загораются ясным голубым светом, словно небо сквозь ветровое стекло в безоблачный день.

— Уверена?

— О, да. Подумай только, сколько игр мы можем сыграть в такой-то поездке!

Он забавно кривит рот, сосредоточенно думая.

— Номерные знаки. Дорожные знаки. Билборды.

Я пожимаю плечами, встаю и беру чашку у него из рук. Делаю глоток уже остывшего чая с землистым вкусом и притворно морщусь, только чтобы снова услышать тихий смешок Рида.

Я приподнимаюсь на носочки и целую его, касаясь слегка грубой от щетины, уставшей после работы щеки, и он тут же прижимает меня к себе. Оторвав от него губы, я шепчу ему на ухо.

— Думаю, сейчас самое время.

Глава 16

— Кажется, пора пить чай, не так ли?

Синтия Сазерленд приглашает нас к столу ровно два часа спустя после нашего приезда в семейный дом Ридов, маленькое ухоженное ранчо в стареньком городке на северо-востоке от Мэриленда. Как правило, считать минуты — да и вообще что-либо считать — не в моем стиле, но за последние два часа я поняла, что следить за любыми цифрами очень важно для ведения такого хозяйства, как у Сазерлендов.

В основном это вопрос самих обитателей ранчо. Мама Рида, Синтия — миниатюрная улыбчивая женщина с темными кудрями, которая в прошлом году вышла на пенсию после работы учителем в школе, — умеет совершенно великолепно распределять время и ресурсы, ведь она вырастила семерых детей в доме с тремя спальнями, двумя ванными и туалетом. На кухне каждое ее движение просчитано для достижения максимальной эффективности в пространстве, за столом каждая ее фраза кому-то просчитана для соблюдения баланса, чтобы никто не был обделен. Кажется, что это должно пугать, будто она робот, но не пугает. Наоборот, появляется ощущение, словно я в надежных и добрых руках того, кто старается уделить мне максимум возможного времени.

Томас Сазерленд — который настолько копия Рида, пусть и состаренная, что я даже заколебалась, пораженная его строгим приветственным: «Добрый день» — более буквально связан с числами: он бухгалтер, работающий в аккуратном домашнем офисе в передней части дома. Он тихий, наблюдательный, прямолинейный, и за три минуты моего рассказа о своей работе он успел спросить, тщательно ли я подхожу к вычетам на расходные материалы. Губы у меня дрогнули, изогнувшись в улыбке, глаза начали нервно искать Рида. На секунду мы оба забыли о числах, вспомнив буквы, которые он однажды мне написал: «Я очень нервничал».

И наконец, сестра Рида Кэди. Двадцатилетняя девушка с длинными волосами, окрашенными в русалочьи оттенки розового, голубого и сиреневого, работающая колористом, за что даже в самых дешевых салонах Нью-Йорка берут несколько сотен долларов. Через полгода она заканчивает курс по косметологии. Кэди — яркая, общительная и, очевидно, совершенно загадочная для своих более сдержанных родителей и братьев — определяет себя годами разницы в возрасте со старшими детьми в семье, которых не оказалось дома в наш спонтанный приезд. На восемь лет младше самого младшего сына Сета, на десять лет младше Райана, на одиннадцать — Рида, на тринадцать — Оуэна, на шестнадцать — близнецов Коннора и Гаррета. Ясно, что эти числа многое для нее значат и то, что она мыслит себя в дистанции от старших братьев. Я мало знакома с такого рода подсчетами, но понимаю, что, будучи подростком, Кэди наверняка чувствовала себя единственным ребенком в семье.

И в этом мы похожи.

— Мама всегда заваривает чай после еды, — объясняет мне Кэди. Если Кэди загадка для своих родителей, она понимает, что они, в свою очередь, загадка для гостей, и поскольку я здесь, она взяла на себя роль гида, время от времени дающего пояснения, чтобы я не растерялась. Когда Рид заботливо спрашивает ее о документах, касающихся курсов, она гордо (и громко) объявляет мне, что Рид оплачивает ее обучение. Когда Томас молча подает сложенный вчетверо газетный лист Риду, Кэди, закатив глаза, говорит, что Томас играет в «Челленджера» каждый день, с тех пор как Рид втянул его в эту игру пару лет назад после травмы спины.

— Теперь ясно, откуда ноги растут, — говорю я, снова улыбаясь Риду, когда все встают из-за стола. Сазерленды встают и одинаковыми движениями убирают со стола каждый свои две тарелки и три прибора, а я молча их копирую, очарованная открытием этих мельчайших деталей, шифров, ведущих к сердцу Рида, повседневных привычек, по которым я могу понять, кто он такой.

Странно, но я здесь не нервничаю, не чувствую себя лишней. Хотя даже несмотря на то, что вчера я плакала у него на груди, выказала высокий уровень доверия, мне тут не совсем по себе. Возможно, мы оба понимаем: еще слишком рано, но Рид привез меня сюда, чтобы ответить чем-то столь же личным на мои откровения. Поездки на машине хватило бы, чтобы мне стало лучше, спокойнее после ссоры с Сибби: мы взяли машину напрокат и заехали за вкусностями для меня; когда я пела попсовую песню, Рид забавно посмеивался; он был так красив в солнцезащитных очках и держал руку у меня на бедре, пока мы мчались по трассе, ища знаки. Но вдобавок к этой поездке он сделал мне очень нежное и хрупкое предложение. Подарил мне то, в чем я нуждалась, хотя сама этого не понимала.

Мы устраиваемся на чай в продуманной до мелочей симметричной гостиной. На противоположной от меня стене висит галерея семейных фотографий. По ним видно, как росла семья: каждые несколько снимков появлялся новый пухлый малыш. Последние фотографии по численности напоминают школьные групповые портреты: к семье присоединились жены и дети старших сыновей. И ни на одной фотографии, к моему большому облегчению, нет Эйвери.

— Мы с Томасом оба из больших семей, — говорит Синтия, увидев, как я рассматриваю фотографии. — Знаю, многие говорили, что глупо иметь столько детей. — Она протягивает мне чашку, покрываясь румянцем в том же месте, что и Рид.

— Я не думаю, что это глупо, — говорю я, хотя мне от одной мысли захотелось проглотить лишнюю горсть противозачаточных. — Наоборот, это, кажется, весело.

— Весело, — повторяет Томас с каменным лицом.

На лице Рида появляется его изгиб, но он прячет его за чашкой чая.

— Мы всегда это планировали, — говорит Синтия, обращая к Томасу строгий, но все же любящий взгляд.

— В смысле… Меня вот они точно не планировали, — смеется Кэди.

Я улыбаюсь ей:

— Меня тоже.

— Ты знаешь, вот что действительно стоит увидеть, — говорит Кэди, наклоняясь за альбомом на нижней полке журнального столика.

— Кэди, — произносит Рид.

— Это расплата. Вспомни, как приехал сюда в выходные на мой выпускной.

Лицо Рида суровеет.

— Ему надо было напомнить, — только и говорит он суровым, покровительственным тоном, и я чувствую неуместное возбуждение. Невольно взгляд скользит к его брови — швы уже сняли, но она все еще раздвоена заживающей раной. Он, кажется, заметил и игриво приподнял бровь, будто может читать мои мысли.

Лицо горит, пытаюсь сосредоточиться на фотоальбоме.

— Короче, — говорит Кэди, приглашая маму сесть с другой стороны от меня. Я практически сразу ставлю чашку — чай все еще со вкусом земли, — и на моих коленях появляется фотоальбом, сопровождаемый комментариями Кэди и Синтии к разным фотографиям. Пытаюсь сосредоточиться на тех вещах, которыми они со мной делятся, но меня отвлекает ощущение тепла и счастья, чего-то особенного, что говорит: «Добро пожаловать в нашу семью».

Просто Л-А-С-К-О-В-Ы-Й парень, напоминаю я себе просто на всякий случай.

Но когда Кэди открывает разворот с фотографиями Рида в младенчестве, мое сердце сжимается в объятиях другой «Л», которая значит больше, чем ласка, и которую я изо всех сил игнорирую.

— Ох, — говорю я мягко, уставясь на фотографию.

Маленький Рид, пяти или шести лет. Розовые щеки, волосы куда рыжее, чем сейчас. Голубизны глаз не видно — они сощурились от широкой-широкой улыбки, обнажающей ровные белые молочные зубы с одинаково узкими промежутками между ними. Он такой маленький и радостный, полный слишком больших для его тельца чувств, в руках он сжимает маленькую грифельную доску со своим именем.

Написанным пухлыми круглыми буквами.

— Я сделала такие для всех детей в первый день школы, — говорит Синтия, указывая на доску. — Конечно, не сравнится с вашим творчеством!

— Нет же, — говорю я в потрясении от фотографии. — Это очень красиво, — не могу удержаться от смеха. — Пухлые круглые буквы так ему подходят!

Никогда бы не подумала, всего два месяца назад я видела только серьезного Рида без засечек. Но ведь эти буквы ему подходят. На фото его распирает от счастья, а разноцветные лямки рюкзака словно праздничные флаги.

— Он так рвался в школу. Дождаться не мог, когда начнет учиться, — говорит Синтия.

Рид, сидящий напротив, закашлялся и повернул чашку на девяносто градусов. Помню наш разговор однажды в городе, когда Рид также хотел меня утешить, открыв кое-что о себе. «В школе со мной было… трудно», — сказал тогда он. Я снова смотрю на фото, чувствуя укол боли за этого счастливого мальчика, чью радость разрушили все, кто не мог его понять.

— Он хотел стать учителем, — говорит Кэди. — Он говорил?

Она произносит это вовсе не как проверку, как возможность узнать, достойна ли я считаться кандидатом на пост девушки Рида. И все же этот факт кажется важным, словно кусочком биографии Рида, которого мне не хватает.

Не ответив ей, я смотрю на него.

— Ты хотел стать учителем?

Он ерзает в кресле, слегка краснея.

— Да, — Рид сглатывает. — А позже… профессором.

Тут сидящий в таком же, как Рид, кресле Томас отпивает чай и устремляет свой острый профиль к окну. На секунду время отматывается назад, и я оказываюсь в кафешке «Нолита», смотрю на Рида, только что рассказавшего о математических играх Джона Хортона Конвейя.

— Что изменилось? — спрашиваю я.

Томас переводит взгляд на меня, уголок его рта подрагивает. Сегодня он держался со мной вежливо, но осторожно — не самая радушная, но знакомая манера. Кто же знал, что его первая положительная реакция на меня за этот день будет вызвана прямо заданным вопросом?

Никто даже не пытается ответить за Рида. Томас поворачивает чашку на девяносто градусов, нарушая звоном тишину.

— В математике я лучше, чем в общении с людьми, — отвечает Рид. — Я не слишком удачно прошел преподавательскую практику.

— Разве тебе… — я прерываюсь, потому что навыки устного счета не улучшаются от того, что я провожу время в его математической семье, — было не девятнадцать, когда ты пошел в аспирантуру?

— Восемнадцать, — отрезает Томас.

— Я закончил колледж за три года, — проясняет Рид.

— Так… ты был одного возраста со студентами, которых учил?

Рид пожимает плечами.

— Потом я ушел в отдел аналитики. С ней у меня лучше складывалось.

Я возвращаюсь к альбому у себя на коленях, к мальчику Риду с его огромным рюкзаком и широченной улыбкой. И зажатой в руках грифельной дощечкой.

— Я считал, что ему надо пытаться дальше, — говорит Томас. Подняв на него взгляд, я замечаю напряжение между отцом и сыном.

— Я считал, что надо зарабатывать деньги, — отвечает Рид.

— Ты был там шесть лет, — говорит Томас. Кажется, он быстро взглянул на руки Рида, на кожу его рук. — Ты достаточно заработал.

Я смотрю то на одного, то на другого — кажется, я слишком погружена в проблему, чтобы чувствовать за это неловкость и, как обычно, нервничать из-за кипящего конфликта. Насколько же странно видеть Рида таким защитником своей работы и заработка. При мне, в городе, он так явно и регулярно выражает свое презрение и к тому, и к другому. А теперь так странно думать, что Томас, кажется, ничего не знает о том, что Рид повторяет мне с первого дня знакомства: время жизни в Нью-Йорке для него именно из-за этого презрения почти подошло к концу.

Рид снова немного кашляет, на долю секунды наши взгляды переплетаются, и я снова это улавливаю. «Это тебе, — говорят его глаза, — потому что я доверяю тебе, как ты доверилась мне».

Возможно, это напряжение не самый подходящий для улыбки момент, но я все равно мягко ему улыбаюсь. Не пытаясь игнорировать ни эту «Л», ни то, что она значит.

— Опять началось, — говорит Кэди, выдыхая.

— Вы серьезно? — добавляет Синтия, раздраженно и удивленно.

Томас ничего не говорит, только смотрит на Рида, как бы извиняясь, и на этом вся разгорающаяся ссора заканчивается. Никого это, кажется, не волнует, никто не пытается уйти или начать ссору по другому поводу. Между ними ничего не случилось — они так доверяют друг другу, так любят, — и я беру этот урок на заметку. Эту мудрость и надежду на то, что в конце концов мы с Сибби сможем все обсудить и это не положит конец нашим отношениям, нашей дружбе, нашей семье.

Я смотрю на альбом, пытаясь собраться с мыслями. Может, члены семьи Рида это поняли, но никто особо не переживает. Кэди просто перелистывает страницу, а Синтия рассказывает о следующей фотографии. Вот так я начинаю чувствовать себя своей в их мире чисел.

♥ ♥ ♥

— Значит, это твоя комната.

— Моя старая комната, — поправляет Рид.

Мы в отделанном подвале дома Сазерлендов, это большое пространство с низким потолком, состоящее из прачечной, кладовой, ванной и куска свободного пространства. Ясно, что с детства Рида его переделали — теперь это комната для гостей со старой мебелью и предметами декора.

— Здесь раньше были две двухэтажные кровати, — говорит он. — А здесь письменный стол. — Он указывает на дальнюю стену, где стоит незамысловатый комод, а над ним единственный источник естественного света — узкий прямоугольник окна, который в такую темноту, как сейчас, представляет собой черную рябь стекла, на которой звездами мерцает тусклый свет прикроватной лампы.

— Уютно, — говорю я, направляясь к кровати. Сажусь и аккуратно подтягиваюсь на ладонях в центр. Я откидываюсь назад, опершись на руки и перекрестив лодыжки. Рид все еще в дверях, прислонился к косяку.

— Ты не против, что мы остаемся на ночь?

Изначально мы ехали только на день, но он плавно перешел в вечер самым банальным образом — никто из нас не считал минуты в разговоре за чаем. Когда речь зашла о моей работе, Кэди стала умолять меня сделать ей дизайн визиток, на что я согласилась без раздумий и спустя пару часов набросала три варианта. Я с радостью приняла ее восторженные объятия, но настоящей наградой было то, что сделал Рид: подойдя посмотреть на конечный результат, он наклонился, поцеловал меня в висок и прошептал слова благодарности на ухо. К тому времени со стороны Синтии было вполне естественно спросить, останемся ли мы на ужин, который затем перетек в уборку со стола, которая перешла в игру в карты, видимо, традиционную для семьи Сазерлендов.

И вот стало слишком поздно, и Синтия настояла.

— Очень, — отвечаю я с улыбкой. — Мне было весело.

— Хорошо.

Ох, это слово. Когда он произносит его своим низким голосом, я будто снова в его постели, а он надо мной. Пусть его родители и сестра сейчас всего этажом выше и коридором дальше, я беспокойно ерзаю, внезапно ощутив разом все его страстные, но мимолетные прикосновения за сегодня.

Взгляд Рида меняется — загорается знакомым огнем, — когда он смотрит на меня.

— Ты не войдешь? — спрашиваю я невинно. А веду себя совсем не невинно.

— Посмотрим.

— На что?

— На то, примешь ли ты крайне неудачное решение надеть пижаму моей сестры, — сухо произносит он, кивая в сторону аккуратно сложенного комплекта с шортами, который Кэди дала мне вместе с сумочкой различных туалетных принадлежностей.

— Правда? — Я тянусь к стопке и беру футболку. — Но этот тай-дай подходит к цвету моих глаз. Да вообще любых глаз.

Закрыв дверь, он приближается и осторожно забирает у меня футболку. Затем замирает, оглядывает стопку вещей и в одно мгновение сметает ее с кровати на пол, бросая сверху футболку. С открытым от изумления ртом я смотрю на пол, затем на него.

— Никогда не видела тебя с этой стороны, — поддразниваю его я. — Бунтарь, даже безумец. Кажется, ты меня соблазняешь.

Рид наклоняется ко мне, положив руки мне на бедра, и целует, как я люблю, на раз, два, три. Затем отстраняется, смотрит на меня, замечая, как участился мой пульс. На лице появляется хитрая несимметричная улыбка. Это его игривое лицо.

Снова ерзаю, сдвигая ноги.

— Наверное, все дело в том, что я нарушаю старое правило. Никаких девушек в своих комнатах.

— Половое созревание было для тебя пыткой, да? — говорю я и целую его в шею, посасывая кожу.

Он проводит пальцем по линии моего подбородка, и я откидываю голову, открывая шею его теплым поцелуям.

— Я все время тратил на математику.

Я мягко смеюсь, кладя руки ему на бока, и мы сливаемся в долгом сладком поцелуе. Губы Рида жадные, руки становятся все нетерпеливее. Он наваливается на меня, когда наши бедра соприкасаются и начинают двигаться в едином ритме, — и тут кровать предательски громко скрипит, да так, что покойники проснутся.

Я тут же замираю, будто притворяясь мертвой.

Игра окончена.

Рид хрипло стонет над моей шеей, напрягаясь всем телом от досады, а я с тихим смешком выдыхаю и глажу его по спине, отчаянно пытаясь игнорировать — и не тереться — кое-что твердое под джинсовой тканью между его ног, что все еще касается очень чувствительного места между моих. Я стараюсь умерить сбивчивое дыхание и ускорившийся ритм сердца, а он низким, хрипловатым и отчаянным голосом говорит:

— Боже, почему мы не дома?

Не успев успокоиться, я снова напряглась, руки на спине Рида на секунду замерли, а затем продолжили гладить, усмиряя мое потрясение от его слов.

«Почему мы не дома?» В городе.

Тело Рида тоже дрогнуло, видимо, от шока после произнесенных слов. От его ошибки назвать Нью-Йорк домом. Он тут же откатывается на спину сбоку от меня. Сантиметры между нами кажутся километрами, тем расстоянием, что мы проехали сегодня на машине, или тем, на какое Рид уедет в конце лета.

А потом он находит мою руку и переплетает наши пальцы.

Мы долго лежим в этом положении.

— Что сказал отец, — наконец произносит он, и я поворачиваю к нему голову, смотрю на его профиль.

— Рид, — я стараюсь говорить так же тихо, как он. — Ты был совсем юным.

— Но вырос. Иногда я задумываюсь об этом. Может, стоит попытаться снова. Когда все это… Когда я закончу дела на работе. Я скопил денег. Я могу позволить себе…попытаться.

— Преподавать? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Думаю, у тебя бы отлично получилось. У тебя классные задумки. Ты…

— В Нью-Йорке, — перебивает он, и я, кажется, дергаюсь, невольно сжимая его руку. Никогда, никогда Рид даже не намекал ни на что подобное. Никогда Нью-Йорк в его словах не был вариантом жизни после лета. Тот факт, что он говорит об этом в родном доме, по которому так скучает, придает его словам огромный вес.

Я сглатываю.

— Ты ненавидишь Нью-Йорк, — говорю я.

— Он уже въелся в меня.

Не самый громкий комплимент, к тому же Рид уставился в потолок с сосредоточенным лицом, будто пытается решить невероятно сложную задачу. Будто на потолке полно чисел, а он ищет решение, которое невозможно найти.

Я тоже смотрю на пустую поверхность над головой. Вспоминаю прогулки с Ридом. Конечно, он немного расслабился. Все еще любит нью-йоркскую еду и, кажется, проникся симпатией к знакам и вывескам. Но в толпе он все еще стискивает челюсть, раздражается в самых громких и ярких местах города.

— Надо его полюбить, — говорю я осторожно, не смея надеяться. Не желая давить на него в этот раз. Только не с этой темой. — Если для тебя возможно любить Нью-Йорк, как люблю его я, то останься.

Представляю, как мои слова взлетают к месту на потолке, куда мы оба смотрим. В них очень легко что-то зашифровать. Все видно, все, что я не решаюсь сказать, о чем запрещаю себе думать.

«Я», «люблю», «тебя». «Останься».

Он поворачивает ко мне голову.

— Я люблю кое-что в нем, — отвечает он.

Я глубоко вдыхаю и отрываю взгляд от потолка, от своих выдуманных букв. Смотрю на него и вспоминаю: в баре он сказал, что не всегда говорит то, что думает.

Никто из нас не говорит. Никто не произносит того, о чем, я надеюсь, мы оба думаем, что написано в наших сердцах.

— Уже скоро, — говорю я.

Он снова кивает.

— И я не знаю, смогу ли остаться.

Ненадолго мы замолкаем, окруженные тишиной маленького городка, наши пальцы все еще сплетены. Кажется, я слышу метания Рида в уме. Чувствую, как он напрягается, пытаясь решить эту задачу.

Как входит в ступор.

— Рид, — шепчу я, потянув его за руку. — Сыграем в игру?

Он смотрит на меня. В его взгляде нотка грусти, но он улыбается.

— Я и так дважды обыграл тебя в карты, — отвечает он.

Я сползаю с кровати и встаю у ее изножия. Тяну его за руку, не встречая сопротивления. Он садится, теперь я лицом к нему, смотрю на него сверху вниз. Делаю шаг назад, снимаю футболку и кидаю ее к отвергнутой пижаме на полу. Потом бюстгальтер.

Рид смотрит на меня, дыхание его прерывается.

— Какие правила? — спрашивает он резким тоном.

Я расстегиваю пуговицу джинсов.

— Садись, — приказываю я, кивая на ковер.

Он встает и снимает рубашку.

Вижу бугорок в его джинсах. Может, он не будет играть по правилам? Может, подойдет и прижмет меня к двери? На самом деле, я не против — неделю назад в душе выяснилось, что Рид довольно неплох в позе стоя, — но в этот раз я хочу устанавливать правила.

Он следует моему указанию.

Я спускаю с себя джинсы и трусики.

— Правила в том, чтобы молчать, — шепчу я, ступая между его вытянутыми ногами. — Не издавать ни звука. Ничего не говорить.

Ничего вроде: «Я люблю тебя».

Или: «Останься».

Я опускаюсь, седлая его бедра, расстегиваю пуговицу на его джинсах, затем молнию. И все это время наблюдаю за ним: он сжал челюсть, так что напряглись мышцы. Рид уже играет.

Он не произнесет ни слова.

Он приподнимается, я наклоняюсь, опираясь на кровать для равновесия, пока он стягивает с себя джинсы и достает из бумажника презерватив. Я забираю его, распечатываю и надеваю на его большой член, затем провожу по нему рукой, от чего Рид запрокидывает голову, закрывает глаза и сжимает кулаки. Я отнимаю руку, он берет меня за талию, чтобы держать над собой, и пальцами свободной руки ласкает меня между ног, заставляя стать мокрой, приближая меня к оргазму.

Но я отталкиваю его руку, зажимая в своей. Смотрю на него и мотаю головой. Затем снова глажу его член, прежде чем опуститься на него самой — медленно и сложнее, чем если бы я позволила ласкать себя дальше. Но я хочу так, медленно, чтобы тело постепенно приспособилось к нему. Мне нравится, сколько сил уходит на молчание, как мы обмениваемся немыми знаками: я кладу руку ему на плечо, предупреждая, что надо входить медленно, а он слегка наклоняет меня вперед за поясницу, чтобы угол был лучше.

Когда он входит в меня на всю длину, мы вместе облегченно выдыхаем, но при первом же движении кровать снова протестует, в этот раз — тихим стуком о стену, к которой приставлена. Мы останавливаемся, глядя друг другу в глаза. Но все же продолжаем: я вижу это по взгляду Рида — жаркому, страстному и решительному. Он обхватывает меня рукой и отодвигается от спинки кровати.

Это движение все меняет — мы еще ни разу не занимались сексом без опоры для чьей-то спины, держась только друг за друга. Это требует усилий, потому что мы играем по правилам — мы молчим. Мы медленно-медленно двигаемся, он совершает мелкие толчки бедрами, чтобы глубже войти в меня, я размеренно двигаюсь на нем, чтобы достичь нужного трения. Не знаю, сколько времени проходит, потому что никто о нем не думает, никто не следит. Это как парить в невесомости, свободно от всего.

Как писать без букв.

Как считать без чисел.

Как любить.

И даже достигнув пика, когда я судорожно выдыхаю ему в шею, когда он сильнее сжимает меня и напрягается, когда мы прижимаемся друг к другу, осененные каким-то новым знанием о нас…

Даже тогда мы не нарушаем правил.

Глава 17

УЛарк нет слов.

Она сидит в глубине магазина с планером, который я для нее сделала, медленно и осторожно листая страницы. За последние несколько дней я сама просмотрела их десятки раз, так что наблюдаю скорее за ее реакцией на пастельную гамму, которую я выбрала: зеленый и розовый с вкраплениями розового золота. И на заголовки, выполненные мелким разряженным шрифтом строчными буквами, и на обозначения дней недели узкими, близко стоящими заглавными буквами без засечек. Уголки страниц украшают неброские иллюстрации: звездочки здесь, цветок в вазе там. Все довольно умеренное. Милое и нежное, но в то же время стойкое и утонченное.

— Это так… — говорит она наконец, касаясь пальцем уголка страницы. — Так… похоже на меня, — договаривает Ларк удивленно.

Я улыбаюсь в облегчении.

— Очень рада. Именно к этому я стремилась.

Еще чуть больше месяца назад я не смогла бы правильно подобрать дизайн для планера Ларк. Но с той встречи в моей квартире многое между нами изменилось. Само собой, она еще не готова к совместным походам в кофейню, но иногда мы наполовину спонтанно прогуливаемся до тех районов Бруклина, куда даже я нечасто заглядываю. Иногда я рассказываю ей об окрестностях и клиентах в разных точках этих окрестностей, а она рассказывает о жизни в Лос-Анджелесе, об актерах, с которыми дружила или работала. Порой мы говорим о работе — о стенах, к росписи которых она еще не подготовилась, — но чаще всего мы просто общаемся, узнавая друг друга поближе, как это бывает в начале дружбы. По большей части, она избегает упоминать ходячую мину по имени Кэмерон, который мотается за город и обратно, проводя съемки, но я все равно замечаю изменения в настроении Ларк в зависимости от того, где он, — она веселая, общительная и авантюрная, когда он в отъезде.

Приятно с кем-то гулять, ведь не только наши отношения с Ларк претерпели изменения с моей поездки в Мэриленд. Во-первых, Сибби на прошлой неделе провела дома последнюю ночь и переехала в новую квартиру с Элайджей. Вернувшись домой в воскресенье, я не могла больше противиться своим чувствам к Риду. Сибби встретила меня дома, и, поклясться могу, она готовилась к разговору со мной так же, как до этого готовилась я.

— Мегги, — обратилась она ко мне по старому прозвищу. — Я не хотела тебя обидеть, вспоминать то, что случилось в твоей семье.

— Я знаю, — ответила я честно. Я простила Сибби даже до того, как пройти через мост после нашей ссоры, но это прощение не наладило отношения между нами. Может, она и не хотела вспоминать мою семью, но все остальное она сказала серьезно. А значит, я могла сделать только одно, помочь только так: дать ей время наедине с собой, пока она не будет готова по-настоящему поговорить. В последние дни совместной жизни ей как будто стало легче от того, что мы могли играть в вежливость и я не давила на нее. В день переезда я помогла ей спустить последние коробки к арендованному грузовику, где, у обочины ждал Элайджа, и мы крепко обняли друг друга, сдерживая слезы.

— Все наладится, Мегги, — сказала она, и я кивнула, уткнувшись ей в плечо, в надежде, что она права.

Я поднялась в свою оглушительно пустую квартиру, но лишь ненадолго. Может, надо было все-таки решиться переночевать там в первую одинокую ночь, но я собрала сумку и поехала к Риду с ключом от его квартиры, который он мне дал. Я не ложилась, допоздна работая над финальными набросками к «Счастье сбывается» на его ужасном диване, в надежде, что он вернется домой хотя бы к одиннадцати.

Потому что это — Рид стал работать вдвое больше — еще одна перемена с поездки в Мэриленд. В каком-то смысле мы продолжаем играть по установленным мной тогда в подвале правилам. Мы не говорим о Нью-Йорке, о том, останется он или нет. Не размышляем над тем, рано ли это, возможно ли это вообще. Но в Риде явно что-то изменилось, и не важно, что мы мало видимся из-за его переработок.

Я знаю: эта перемена, хотя бы частично, связана со мной. С нами.

— Надо закончить все дела, — говорит он, прижимая меня к себе, поздно вечером. — А потом…

Но всегда затихает, следуя правилам игры. Правда теперь она кажется куда серьезнее жизни.

— Дамы, — обращается к нам Лашель, входя в кабинет и ставя сумку на стул рядом со мной. Это значит, что скоро четыре, у Лашель встреча с клиентом, а мне уже пора на метро.

— Посмотрите, что сделала Мэг, — говорит Ларк, разворачивая планер к Лашель. Они двое странная пара, но каждый раз, как Ларк приходит в магазин, Лашель дружелюбно ее приветствует, в шутку называя принцессой и спрашивая, какой рукой она лучше бросает.

— У-у-у-у, — произносит Лашель. — Так похоже на вас!

— Вот и я что говорю! — восклицает довольная Ларк. — Мэг, я хочу, чтобы вы сделали такой моей сестре. Она…

— Нет-нет, — прерывает ее Лашель. Она указывает на меня большим пальцем, словно грозный старший брат. — У этой девушки через два дня сдача очень важного проекта. До того времени ее загружать нельзя.

— Ой, точно, — отзывается Ларк, тоже осведомленная о дедлайне. — Тогда после…

— Вообще-то, — гордо заявляю я, — я закончила. Все наброски отсканировала утром. Они полностью готовы.

Сложно поверить, что до презентации осталось всего ничего. Вспоминая, на какой стадии я была весной, в каком ступоре, и насколько все было плохо, удивительно, что мне вообще есть что показать. Тем более то, чем я горжусь. Не только Рид трудится допоздна — я тоже работала не покладая рук, чтобы выиграть конкурс работ, как будто от этого зависит, останется ли он, останемся ли мы.

— Давай, покажи, — говорит Лашель, протягивая руку ладонью вверх. — Хочу посмотреть, что ты решила с цветовой гаммой деревьев.

Я отмахиваюсь.

— Они дома остались. Хочу, чтобы ты увидела их все вместе. Завтра у нас все в силе?

— Конечно, — отвечает Лашель. — Приходите, принцесса. Мы с Сеси арендуем конференц-зал, а остальное уже за Мэг.

— Серьезно? — Ларк смотрит то на меня, то на Лашель. — Ничего страшного, если я приду?

— Абсолютно, — отвечаю я, все еще пораженная этой тревогой и неуверенностью в том, что ее могут не принять. — Чем больше людей, тем веселее.

— Приводи своего парня, — толкнув меня, говорит Лашель. — Я так хочу познакомиться! Точно завалю его вопросами о налоге на маржинальность.

Я смеюсь, хотя мне немного неловко. Давно надо было рассказать Сесилии с Лашель о Риде и как я с ним познакомилась. Но я все откладывала: то ли я до сих пор виню себя в том, что привело его тогда в магазин, то ли боюсь, что этим летом между нами все закончится — эту загадку не разгадать даже мне.

— Наверное, он будет на работе. — К тому же он и так видел наброски. Я показываю ему последние при каждой встрече. А если мы не встречаемся, посылаю фотографии. Несмотря на занятость, ему всегда интересно.

— Капитализм, — говорит Лашель, качая головой. Затем смотрит в сторону выхода и видит своих клиентов, которые общаются с Сесилией. — Так, ладно, вы двое, выметайтесь. Мне тут деньги надо зарабатывать. — Мы с Ларк смеемся и нарочито нехотя собираем свои вещи. На выходе я машу Сесилии, все еще занятой клиентами Лашель, но в паузу она губами произносит мне: «Завтра?» — я киваю, и она показывает палец вверх.

— Они очень классные, — коворит Ларк, когда мы выходим на тротуар. Я открываю рот, чтобы согласиться, но она продолжает: — Я думала, может, мне стоит вернуться на работу.

— Правда? — Кажется, мои брови уползли на середину лба. Ларк ни разу еще не упомянула работу как перспективу на будущее. Всегда говорила только о прошлых проектах и целях, которые бессрочно отложила. О предложенных сценариях, которые не нравятся Кэмерону.

— Я любила съемочный процесс. И людей вокруг.

— Я думаю, если хочешь, ты должна вернуться. Ты очень талантливая.

Она улыбается, не обнажая зубы.

— Ты думаешь?

— Прошу. Этот фильм не зря стал нашим любимым, — говорю я, не обращая внимания на укол грусти от того, что повторила слова Сибби. — Позвони своему агенту, почему нет?

— Может, и надо ему позвонить, — говорит она, хотя выглядит не очень уверенно.

Я инстинктивно протягиваю руку ладонью вверх, как Лашель, и многозначительно смотрю на прижатый к груди Ларк планер. Она отдает его мне, и я достаю из сумки линер, который там завалялся. Открываю планер на развороте завтрашнего дня. «Позвонить агенту», — пишу я и отдаю ей обратно.

— Просто супер, — говорит она своим саркастичным тоном.

Я издаю смешок, убирая линер.

— Ты хорошая подруга, Мэг, — говорит она и притягивает меня, чтобы обнять.

На секунду укол превращается в приступ грусти, я вспоминаю Сибби — то, что мы не самым лучшим образом общались в последнее время, и то, как сильно я по ней скучаю.

Но объятия Ларк успокаивают, дают надежду, как и многое сейчас в моей жизни. Я сжимаю ее в ответ.

— Итак, — говорит она, когда мы отстраняемся. — Ты сейчас идешь встречаться со своим возлюбленным?

— Да, — отвечаю я, густо краснея. — Он работает допоздна, так что мы решили выбраться ненадолго на ужин.

— Вы двое такие милые, — искренне произносит Ларк.

Я смеюсь, все еще пылая краской. Как же мне нравится эта цифра.

Надеюсь, я все еще могу на нее рассчитывать.

♥ ♥ ♥

Мы с Ридом встречаемся на Саут-Стрит-Сипорт, там же, где он гулял когда-то, ища буквы, которые опишут мне его день. Летом, когда весь город наполнен туристами, в Сипорте, наверное, куда люднее, чем в тот вечер. И день сегодня был прекрасным: не слишком жарким, ветерок дул от реки, а солнце еще не зашло, — так что и местных жителей на улице стало больше.

Вспоминая тот далекий вечер, когда Рид собрал из букв слово НЕРВНО, я думаю, что увижу его в таком же состоянии, особенно среди толпы гуляющих. К моему удивлению, все совсем не так. Он появляется у пирса, где мы договорились встретиться, с закатанными рукавами, галстук небрежно торчит из кармана. Он наклоняется и нежно целует, затем чуть отстраняется и оглядывает мое платье-макси.

— Мило, — произносит Рид, касаясь пальцем одного из маленьких персиков на принте, но на самом деле смотрит на плечи и ключицы, обнаженные сарафаном с тонкими бретелями.

— Удачный день? — спрашиваю я по дороге в мексиканскую закусочную неподалеку. Рида, кажется, совсем не волнуют группы людей, встречающиеся на пути; он ловко маневрирует между ними, держа меня за руку и ведя за собой. Я стараюсь подавить волну оптимизма, поднимающуюся во мне всякий раз, когда Рид чувствует себя комфортно и расслабленно в городе. Я во всем ищу знаки — знаки, что он уже не просто терпит, но и проявляет активность, что думает о Нью-Йорке, как о потенциальном доме.

— Очень занятой, — отвечает он. — Все еще много дел.

— Отстой, — отвечаю я, на что он лишь пожимает плечами.

— Возможно, я уже скоро… ну, я скоро закончу все дела.

— Правда?

— Да, — отвечает он, смотря на меня, пока мы встаем в хвост длинной очереди. Он кряхтит. — Думаю… эм, они подключают к этому новых людей. Это снимет часть нагрузки.

— Тех, кто по деньгам или по математике?

На его лице возникает его изгиб.

— Пока не могу сказать. — Он собирается сказать что-то еще, но закрывает рот. — Как все прошло с Ларк? — наконец спрашивает он.

В последнее время он часто избегает рассказывать о своем рабочем проекте, который так стремится завершить. В любых других обстоятельствах я бы волновалась, но, думаю, Рид просто хочет защитить меня. Не обнадеживать в его планах на будущее. В том, может ли он остаться.

Так что я подыгрываю, надеясь на лучшее. Рассказываю ему о планере и новой задаче Ларк прийти завтра на репетицию моей презентации. Он с таким сожалением взглянул на меня, когда я сказала, что Лашель приглашает и его, поэтому пообещала выступить как-нибудь перед ним отдельно. Мы заказываем еду и устраиваемся снаружи. Рид все еще как-то умудряется есть с аккуратно расстеленной на коленях салфеткой, как будто ветерок, постоянно уносящий мою салфетку, даже подуть на него не пытается. Рид показывает мне присланную его родными фотографию: брат Оуэн со своей младшей дочерью Рэй на мероприятии, и я уже в который раз прошу напомнить мне имена всех его племянников и племянниц.

Закончив, он выбрасывает мусор, садится со мной, обнимает меня за плечо, пробираясь пальцами через собранные в высокий хвост волосы, и кладет ладонь мне на шею. Недовольно мычит, сжимая мои мышцы, — может, это и неправильно в общественном месте, но это мычание кажется мне очень эротичным.

— Мэг, — произносит он строго. Но эротично. — Тебе нужен массаж.

Он стал часто говорить это, видя, как я, скрючившись, делаю наброски. Я сжимаю губы и глажу пальцем мягкую потемневшую кожу под его глазом.

— А тебе нужно побольше спать, — парирую я. Мне нравятся такие свойственные парам моменты, когда двое выражают заботу друг о друге, полагаются друг на друга.

Он чуть спускает руку и нажимает на самые зажатые мышцы. Хотелось бы сказать, какой эротичный звук я издала на это, но мой стон не то боли, не то удовольствия похож скорее на чьи-то потуги переставить шину.

Он смеется.

— Если освободишься пораньше, я дам сделать мне массаж. А потом тебе сделаю, — предлагаю я.

Он смотрит на меня, слегка ухмыляясь.

— Заманчиво, — произносит он, затем смотрит на рой людей вокруг. — Но мне уже пора возвращаться.

Я грустно, но понимающе вздыхаю. Сегодня я вернусь в Бруклин и займусь подготовкой к презентации. А с Ридом увижусь завтра или, возможно, в выходные, после презентации. Не важно, как все пройдет, я хочу отпраздновать вместе с ним. Все же именно его игры помогли мне в этом проекте.

Он наклоняется и целует меня.

— Скоро, — говорит он, хотя сейчас кажется, что это «скоро» еще далеко.

— Хорошо, — говорю я, вставая и поправляя платье. Кладу руки на талию и смотрю на него. — Но сначала куплю себе рожок мороженого.

Поездка сюда, бесспорно, стоила того, чтобы увидеть лицо Рида, когда я заказала нечто с названием «Соленый пупсик» — карамельно-ванильное мороженое, политое шоколадом. Есть его невозможно, особенно в жару. Пока мы идем к его офису, я то и дело протягиваю рожок Риду, хотя знаю, что он откажется.

— Многое упускаешь, — дразнюсь я, но он улыбчиво отказывается, и я снова смачно лижу мороженое.

Мы уже почти пришли, и я практически уверена, что запачкала уголок рта шоколадом, но какой смысл его сейчас стирать? Доем рожок до конца, к тому же пусть Рид и не любит сладкое, ему, видимо, нравится наблюдать, как я его ем, а мне хочется как можно выше поднять ему настроение до работы.

— Ты же поел острых такос. Поверить не могу, что ты откажешься… — Я замолкаю, уловив, как Рид выпрямился, чуть отдалившись от меня. Перевожу на него взгляд: он смотрит прямо, с лица испарилась вся нежность. Вот он, Рид из «Антологии драмы». Как и месяцы назад.

Я смотрю по направлению его взгляда.

На добрые пять секунд — пять секунд, в которые меня будто закопали заживо, — все трое из нас встретились и замерли в этом треугольнике взглядов.

Эйвери Костер выглядит точно так же, как в моей памяти: красивая, собранная, но без холодности и отстраненности. Одета просто, но очень дорого: легкий кремовый свитер, укороченные сизые джинсы, бледно-розовые сабо, которые, несмотря на то, где она прямо сейчас стоит, выглядят так, будто ни разу не коснулись улиц Нью-Йорка. Либо она сюда телепортировалась, либо заключила сделку с дьяволом, продав ему свою смертную душу.

Рид немного кашляет, и все мы делаем шаг вперед, будто разом согласились, что на встрече взглядами не остановимся.

— Мэг, ты помнишь Эйвери, — произносит Рид.

Я молчу. И не киваю, даже не улыбаюсь. Я в полном шоке, будто оказалась в другом измерении. В этом измерении подол платья пачкается от грязных тротуаров, ты не можешь вспомнить, когда мыла голову, а еще тут есть набитый калориями десерт «Соленый пупсик», который стекает по твоей левой руке именно в тот момент, когда ты — в городе с почти двухмиллионным населением! — внезапно сталкиваешься с бывшей невестой своего любовника.

И имя этому измерению — дерьмо.

— Привет, — мямлю я, радуясь хотя бы возвращению дара речи. — Конечно, я помню. Привет.

Увы, дар не самый могущественный.

— Мэг, — вежливо произносит Эйвери, то и дело поглядывая на мой рожок. — Очень приятно снова встретиться.

Ее слова звучат вовсе не сухо или фальшиво. Они звучат… мило. Как будто она совсем не против случайной встречи с Ридом. И случайной встречи с ним, гуляющим со мной, женщиной, которая сделала дизайн на ее свадьбу, их свадьбу. Как будто ничего этого не было. Если первые секунды она была удивлена или ей было неловко, то сейчас это абсолютно испарилось.

— Ой! Ой, и мне тоже. Тоже очень приятно увидеться.

— Как ваш бизнес?

— Отлично. Спасибо.

Она искренне одобрительно кивает и улыбается.

— Это прекрасно. Многие мои знакомые расстроились, что вы оставили оформление свадебной полиграфии до их памятных событий. Пожалуйста, напишите мне, если вернетесь к этому.

Я удивленно моргаю, чувствуя, как щекочет кожу очередная струйка мороженого между пальцев. Шок от встречи прошел, и мне гораздо легче. А еще я вспомнила кое-что. Ситуация неловкая, но не смертельная. Эйвери мне нравится. Она нравилась мне как клиент. Сейчас у меня нет причин ни чувствовать к ней симпатию, ни кидаться на нее с враждебностью, которую стараюсь подавить в себе, если вдруг ситуация станет напряженной.

— Обязательно напишу. — Но глубоко внутри знаю, что не напишу. Я больше не занимаюсь свадьбами. Я знаю, насколько хороши наброски, которые собираюсь представить. Спинным мозгом чувствую, что я на пороге чего-то нового.

Эйвери поворачивает голову к Риду.

— Я думала, почему ты не в офисе, — говорит она дружелюбно. — Заехала повидаться с отцом.

Возникает долгое молчание, и я наконец поднимаю взгляд на Рида. Не знаю, что я ожидала увидеть — версию того отсутствующего выражения на лице, которое выдает его неловкость с головой. Или же он выглядит как она: дружелюбно и расслабленно — как выглядит половина разошедшихся мирно и по взаимному согласию пар, как сказал Рид. Я не ожидала, что он будет таким… таким разбитым.

В животе у меня все сжимается. Глаза мечутся по тротуару, в отчаянии ища мусорный бак, чтобы избавиться от этого «Соленого пупсика». Возможно, это было мое последнее мороженое в жизни.

Рид все еще смотрит на Эйвери, как на призрака. Красивейшего, сильнейшего призрака.

Он моргает, снова прокашливается.

— Я вышел поужинать, — отвечает он, будто он должен перед ней оправдываться.

Она улыбается.

— Тебе это полезно. Ты никогда не умел соблюдать баланс между работой и личной жизнью.

«Да и сейчас не умеет!» — хочу сказать я, но, конечно, это нелепо. Это не ярмарка невест Рида. Я молча сжимаю свой рожок. Никогда еще не чувствовала себя более неуместно, что, учитывая мою биографию, не шутки.

— И сейчас не умею, — отвечает он мрачно.

Эйвери закатывает глаза.

— Это все папа. Он так на тебя влияет.

Кадык Рида подскакивает при сглатывании.

— Да, — только и произносит он.

Эйвери как ни в чем не бывало смотрит то на меня, то на него.

— Здорово было встретить вас обоих, — говорит она, ступая к бордюру, где ее ждет темный седан, который я только что заметила. Она уже наполовину скрылась за открытой для нее дверью, как Рид смог наконец выдавить из себя пару слов:

— Да, — повторяет он. — И на тебя тоже.

Когда машина отъезжает, я делаю шаг в сторону, заметив наконец урну, куда можно выбросить этот проклятый рожок. Тянусь в сумку за санитайзером, чтобы вытереть липкую измазанную руку. «Дай ему пару минут», — говорю я себе. — Конечно, ему неловко. Они же собирались пожениться, в конце концов. Вспоминаю болезненные слова Сибби о том, что далеко не все надо превращать в скандал.

Может, сейчас не надо давить. Просто дам ему время.

— Мэг, — говорит он, подходя ко мне. Я зачем-то выкидываю пузырек санитайзера, который ни фига не сделал, только сильнее размазал растаявшее мороженое по моей руке.

Я широко и лживо ему улыбаюсь. Я уже забыла, как это делать, улыбка вышла странная и похожа скорее на гримасу. Он даже не притворяется и выглядит не менее шокированным и расстроенным, чем несколько минут назад.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да, все хорошо. — Как и в случае с моей улыбкой, верится с трудом. — Просто не ожидал увидеть ее здесь.

— Ну, — оживленно отвечаю я. — Ее отец и правда здесь работает.

Он снова сглатывает.

— Да.

Мы уступаем дорогу прохожим. Мы занимаемся очень неподходящими вещами в очень неподходящем месте — блокируем пешеходный трафик. Хотя так приноровились избегать этого на наших прогулках. Ничего не в порядке. А больше всего Рид.

— Эй, хочешь еще немного прогуляться? Ты выглядишь…

— Я в порядке, — повторяет Рид. Затем мягко смотрит на меня. — У меня был шок, вот и все. Возможно, она… — Он не договаривает и одергивает закатанные рукава. Кажется, он даже рад, что край их не на запястьях, как он думал. — Она, кажется, сменила прическу.

Я хмурюсь. Прическа у Эйвери точно такая же, как всегда. То есть идеальная.

Впервые вижу Рида таким потерянным. Таким скрытным. Таким… нечестным.

— Послушай, Рид, я уверена, это было…

— Мне пора вернуться. — Он раскатывает рукава, руки очень напряженны. — Я, наверное… я уже пойду.

— Да, конечно. Можем после поговорить, если хочешь. Я могу поехать к тебе, я взяла свои материалы…

Застегивая манжет рубашки, он кряхтит.

— Я буду поздно.

— Ладно. — Несколько мгновений я стою и наблюдаю за ним. Скажет ли он что-то еще? Скажет ли: «Но да, подожди меня».

Не говорит. Только:

— Я позвоню. — Затем смотрит мне в глаза и в одно мгновение стирает из них всю грусть, которая там была. Теперь его взгляд ничего не выражает, будто ничего не случилось. — Вызвать тебе такси?

— Нет, я… эм, доберусь.

Я уже собралась идти, но тут Рид ловит меня за руку и притягивает к себе. Затем обнимает меня рукой за талию и прижимает, с каким-то отчаянием, как в ту ночь в подвале дома его родителей. Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Прости, — произносит он так тихо, что приходится напрячься, чтобы расслышать. — Спасибо, что приехала. Что поужинала со мной. Я слегка отстраняюсь, ладонью касаясь его щеки, и смотрю в глаза. Теперь в них все смешалось. Грусть и вина. Своими пытаюсь выразить вопрос.

— Мы это обсудим, — говорит он. — Обещаю. Но мне пора возвращаться.

Я киваю и улыбаюсь, чмокая его. Наверное, мне должно быть лучше от того, что он все понял. Я даю ему время. Это не скандал. Просто некомфортная тема, на которую ему сперва надо подумать в одиночестве. И он пообещал поговорить об этом.

Однако, когда я все же ушла, сердце у меня тяжело и неприятно ухнуло.

Чувствую, этому обещанию я совсем не могу верить.

Глава 18

В пятницу днем я сижу на мягком сдвоенном сиденье у арендованного конференц-зала в огромном роскошном отеле Мидтауна. За дверями напротив девять членов креативной команды «Счастье сбывается» возвращаются на свои места после долгого обеда, перед которым у них были уже две презентации. Я приехала пятнадцать минут назад, отметилась на стойке регистрации в соответствии с инструкциями, присланными мне по электронной почте на прошлой неделе, сотрудница отеля сделала краткий звонок, и через пару минут меня встретил энергичный молодой человек Дэниел, который посвятил меня в подробности утра команды по дороге к месту ожидания. Он же заказал мне кофе, или чай, или воду, и вдобавок тонкий буклет о материнской компании «Счастье сбывается» — флоридской фирме-дистрибьюторе товаров для творчества, которая занимается производством всего — от пряжи до инструментов для скрапбукинга и изготовления бижутерии. Дэниел трижды обратился ко мне как к «мисс Макворт» и сказал, что болеет за меня, хотя мне кажется, что он то же самое говорил и двум другим художникам до меня.

Я глубоко вдыхаю, стараюсь игнорировать навязчивое чувство, будто мне здесь не место и что-то не так.

Надо быть уверенной в себе на сто процентов. Рядом в портфолио лежат оригиналы набросков, готовые, чтобы выложить их перед командой точно так же, как и вчера во время репетиции в моем родном уютном магазинчике. Сверху лежит планшет и адаптер, который я купила специально для сегодня, чтобы подключиться к проектору, о котором мне два дня назад по имейлу написал ассистент (не Дэниел) из «Счастье сбывается». На мне стильное платье А-силуэта из темного денима, ярко-желтый пояс, золотые браслеты и серьги-кольца. И что важнее всего, в голове я повторяю выступление — выученное и отточенное, получившее хвалебные отзывы скромной аудитории друзей из магазинчика.

Но что-то не так.

Уже который раз за сегодня мне хочется нарушить данное себе обещание — достать телефон и проверить сообщения. За последние два дня, со встречи на Саут-Стрит-Сипорт, я то и дело отвлекалась на это, волновалась, почти впала в зависимость. Я слишком часто пялилась на сообщения от конкретного человека, пытаясь разгадать какой-то шифр в его безликих вежливых словах:

Прости, что так и не позвонил, я рано ухожу на работу и буду в офисе допоздна.

Каждый раз при чтении таких сообщений в меня закрадывался ужас, знакомый мне по нескольким месяцам таких же вежливых отмашек от Сибби. Я цепляюсь за наши звонки между этими сообщениями: один был вчера, после моей репетиции, а второй сегодня в 7:05, точно через пять минут после моего будильника. Во время звонков он оба раза извинялся за то, что ему приходится так много работать. Сказал, что скучает. Спросил, готова ли я к презентации, нервничаю ли, сделала ли я растяжку. Уклонился от ответа на вопрос, как он.

— Занят, — ответил он. — Устал.

Вчера вечером, когда я последний раз повторяла презентацию у себя дома, в домофон позвонили, и у меня сердце перехватило в радостной надежде. Но оказалось, это всего лишь доставка — двенадцать желтых роз и карточка с незнакомым почерком. «Мэг, — начинали каракули сотрудника цветочного магазина. — Ты готова. Завтра мы отпразднуем твое выступление вместе. Я обещаю. — Рид».

Но это обещание меня не убедило. Мы ведь даже до предыдущего не дошли.

Я выкинула карточку, оставив цветы.

«Все нормально, — убеждаю я себя, впиваясь пальцами в бедра. — Ты готова. Ты этого хочешь. Не отвлекайся. Не дай себе впасть в ступор».

Я концентрируюсь на дыхании, считаю выдохи. Ненадолго прикрываю глаза, пытаясь по совету Сесилии представить себя в конференц-зале, уверенно выступая с проектом.

— Мэг? — зовет женский голос, не дав мне полностью уйти в эту визуализацию.

Темноволосая девушка, пришедшая сопроводить меня в зал, представилась Ивонной — моим первым контактом из «Счастье сбывается». Вживую это яркая и энергичная девушка, под стать своему голосу по телефону. На ней летний сарафан с ярко-розовыми цветами и каблуки, добавляющие двенадцать сантиметров к ее миниатюрному росту. Она так рада нашей встрече, что это прибавляет мне уверенности, визуализация больше не нужна.

Обстановка в конференц-зале тоже очень дружелюбная. Мне не хватает естественного освещения магазинчика, моих друзей и красивой, успокаивающей канцелярии вокруг, но команда встречает меня очень приветливо и, пока я располагаюсь, положительно отзывается о моей работе в соцсетях. Спустя пару минут оригинальные наброски уже на столе, каждый под листом черной матовой бумаги, которые члены команды будут открывать по ходу презентации на экране. Сканы хороши, но не сравнятся с набросками на бумаге.

Я начинаю.

Делаю все точно так же, как на вчерашней репетиции: представляю себя и свой вдохновленный прогулками по городу проект. Сначала рассказываю о навеянном винтажной тематикой оформлении, где заголовки напоминают старые вывески, краски приглушенные, с эффектом потертости, которого пришлось добиваться целую вечность. Затем деревья — мои милые, восхитительные деревья, — ветви и листья раскинулись по страницам, украшенным мелким простым шрифтом с засечками, который не отвлекает от орнамента. И наконец, мое любимое оформление, сделанное примерно за последние две недели, когда из-за занятости Рида я начала скучать по нашим прохладным весенним прогулкам. Каждый месяц — это скрытый намек на определенный район, по которому мы гуляли, а шрифты на разворотах отсылают к архитектуре или характеру тех мест. Тонкие линии, как маршруты поездов или улицы, ведут от одной страницы к следующей. Если знаешь Нью-Йорк, ты это заметишь или не заметишь. Но каждая страница особенная, и, переворачивая, создается ощущение, будто ты в совершенно другом месте. Путешествуешь, но все же остаешься в пределах одного большого пространства.

Когда я выступала перед Сесилией, Лашель и Ларк, в их лицах смешались гордость и восхищение, охи и ахи сопровождали каждый слайд и открывание наброска. Сесилия даже, утерев слезы в конце, призналась, что гордится тем, как я выросла, как усовершенствовала свое искусство.

Конечно, команда «Счастье сбывается» должна быть более критичной, но я довольно быстро замечаю, как меняется настроение в зале: опущенные головы, нахмуренные брови. Я смотрю на экран — неужели с проектором что-то не так, или наброски неправильно отображаются, или что-то сломалось?

Однако все выглядит, как я и хотела.

Здесь точно что-то не так.

— Эти рисунки необычны тем, — приступаю я к финальной части презентации, — что они не только про цвет, время года или какой-то праздник. Они взаимосвязаны, гендерно нейтральны и…

— Мисс Макворт, — обращается ко мне мужчина из угла стола. Я нервно сглатываю, цепляясь за пульт от проектора, как будто за нить жизни.

— Да?

— Это красиво, и вы очень талантливы. Но, думаю, я выражу общее мнение, если скажу, что ваши сегодняшние работы удивили нас, учитывая то, что представлено у вас на сайте и в социальных сетях.

— Билл, — вмешивается Ивонна предостерегающе. Затем смотрит на меня и улыбается, как бы подбадривая, но с каким-то снисхождением. — Продолжайте, Мэг, — говорит она, будто все остальные присутствующие — формальность или щедрость. «Она же столько сделала», — будто подразумевает она.

Я смотрю на них, и на секунду ко мне возвращается старый рефлекс замять, сгладить ситуацию. Продолжать речь, будто я и не заметила никакой напряженности в воздухе.

Но я буду бороться за свой проект.

Я поворачиваю голову в сторону проектора, несколько секунд изображая раздумья, будто Билл только что открыл мне великую тайну моей собственной работы.

— Очень верно подмечено, Билл. Это очень не похоже на то, что я обычно делаю в планерах. Возможно, вы имеете в виду, что меня больше знают за… характерный озорной стиль?

Он согласно кивает, как и некоторые его коллеги.

— Я бы совершенно точно могла создать для вас подобное оформление, и оно отлично вписалось бы в стиль ваших коллекций. Но, на мой взгляд, если вы вкладываетесь в сотрудничество с художниками, их коллекции должны отличаться от того, что вы обычно делаете. Когда Ивонна предложила мне участие в этом проекте, я изучила ваш ассортимент: это красиво, это функционально. А еще этим заполнены сотни аккаунтов в соцсетях: профессиональных и любительских. Для меня же самым необычным в этом предложении была… — я прерываюсь, посмеиваясь над самой собой, то есть когда я преодолела свой творческий ступор, — возможность создать что-то новое. Доступное каждому, но в то же время выделяющее меня из всех остальных. Поскольку коллекции носят имена создателей, мне показалось, я выбрала верное направление.

Закончив, я перевожу дыхание, а Билл, кажется, не слишком впечатлен моим ответом. Ивонна что-то записывает, но не знаю, хороший ли это знак. Другие пересматривают наброски, и мне остается лишь надеяться, что они увидят их по-другому.

Мне задают несколько типичных по большей части вопросов, хлопают. Ивонна встает, благодарит меня, пожимая руку, и говорит, насколько рада, что я пришла, что я очень талантлива.

Однако не говорит, что свяжется со мной.

Лишь выйдя оттуда, я чувствую, как сердце ухнуло, потому что все прошло далеко не хорошо. Им нужны были цветы и феи, надписи кистями и брашпенами в стиле «Цвети на своей клумбе». Еще недавно, во время нелепой встречи с Эйвери, я была так уверена в себе и в том, что стою на пороге чего-то нового, так горда тем, что смогла создать нечто новое, так довольна своими набросками.

Но теперь я чувствую себя как в тот момент, когда наконец посмотрела на Рида и увидела выражение на его лице. Отчасти досада, отчасти дурное предчувствие. Как будто я все не так поняла, я ошиблась.

«Счастье сбывается» не нужны были мое новаторство и креативность. Они просто хотели того, что уже есть, а я оплошала.

Я иду по лобби отеля с поднятым подбородком, отказываясь плакать, хотя сейчас очень-очень хочется: проблема оплаты за аренду квартиры вдруг стала как нельзя насущной. Надо найти клиентов, и как можно скорее. И, возможно, взять несколько смен в магазине. Будет здорово, если Ларк захочет вернуться к росписи стен, хотя, боже упаси, настаивать я не буду. Я забегаю в уборную, чтобы перед поездкой домой переодеться из каблуков, и замечаю, как руки у меня трясутся от адреналина. Теперь можно нарушить данное себе обещание, ведь презентация уже позади. Я тянусь за телефоном.

Включаю экран и вижу кучу уведомлений. Три голосовых и больше двенадцати простых сообщений.

Все от Рида.

Который знает, чем я занята днем. Который бы ни за что не вмешивался.

Я пугаюсь за него.

И, читая, понимаю, что причина есть.

♥ ♥ ♥

Нью-Йорк любит скандалы.

Мошенничество с ценными бумагами «Костер Кэпитал» — один из них, и притом очень громкий.

Все началось этим утром. Если быть точнее, в 9:36, а газеты зачем-то хотят быть точнее, хотя бы в этом. Именно тогда ФБР вместе с членами комиссии по деловой этике города Нью-Йорка вошли в здание, где Рид проработал последние шесть лет. В течение двух часов они конфисковали все компьютеры в занимающем три этажа офисе. А также собрали в коробки все до листочка бумаги из кабинета самого Алистера Костера и его ассистента. Они сделали снимки, повесили объявление на стеклянные двери офиса. Во время всего этого мистеру Костеру — преуспевающему бизнесмену и щедрому филантропу — разрешалось ждать в конференц-зале с двумя агентами ФБР, которые следили, чтобы он не связался с кем-то из своих сотрудников.

А потом его вывели на улицу в наручниках через те двери, у которых я стояла всего пару дней назад.

Само собой, не первый раз кто-то с деньгами с Манхэттена взялся за мошенничество. Я даже уверена, что не первый раз за этот год. Но в истории Костеров найдется много интересного, даже для тех, кто ничего не смыслит в цифрах, кто не понимает сложную финансовую схему, благодаря которой они десять лет обманывали инвесторов и набивали свои карманы их деньгами.

Нет, скандал Костеров интересен даже тем, кто не знает, что такое фьючерсы, никогда не слышал о голубых фишках и чей опыт в финансах ограничен ведением собственного бюджета…

И все из-за Рида Сазерленда.

Его имя везде, не только у меня в телефоне.

«Мэг, — сказал он в голосовом сообщении. — Пожалуйста, позвони мне».

«Мэг, — начиналось второе, уже более тихим и напряженным голосом. — Произошло кое-что непредвиденное. Если можешь, позвони мне до того, как прочтешь сегодняшние новости».

Третье обошлось даже без моего имени. Рид говорил быстро и почти отчаянно. «Некоторое время у меня, наверное, не будет доступа к телефону, — сказал он, будто судьба уже настигла его и кто-то протянул руку, чтобы забрать устройство. — Я все тебе объясню, обещаю. — Уже третье обещание. — Я все объясню».

Его сообщения были не менее отчаянными, но более расплывчатыми: только мольбы поговорить со мной, беспокойство, что я прочту новости, предупреждение, что какое-то время я не смогу с ним связаться.

Поскольку я и правда не могу с ним связаться — руки трясутся при каждой попытке звонка, — приходится искать ответы в других местах, где обозначено его имя.

В первых появившихся статьях, которые я пропустила этим утром, Рид Сазерленд мало чем отличается от трутня с принципами, сотрудника Костеров, который заметил нечто подозрительное и тихо об этом доложил. В тех новостях имя Рида маленькое, его легко не заметить, если вовлечен в историю. Написано крошечными, непримечательными латинскими шрифтами, в длинных колонках, забитых подробностями хитрого плана Костера. Имя Рида Сазерленда легко забыть, если не знать его, если сердце не стучит в шоке и недоумении за себя, в тревоге и страхе за него.

Но чем дальше, тем крупнее становились буквы его имени. Виден момент, когда прессе стало известно, что Рид был не только работником в фирме Костеров. Один подзаголовок вынес это жирным и строгим шрифтом:

Информатор Сазерленд почти женился на дочери Костеров.

И потом имя Рида уже мелькало везде, как неотъемлемая часть скандала, полуфабрикат медиамашины, куда более пригожий для кликабельности, чем непонятные цифры. Когда-то вундеркинд, держащийся в стороне от коллег, большинство которых считало его суровым, бездушным и асоциальным. Потрясающий, быстро поднявшийся аналитик, который был помолвлен со светской львицей, дочерью Алистера Костера одиннадцать месяцев (что всех удивило, кое-кто из сотрудников даже делал ставки на продолжительность этой помолвки), но незадолго до свадьбы союз мирно и дружно распался. Герой со стальными нервами, который полгода работал на властей, ничем не выдав себя на постоянной работе.

Я трачу непомерные деньги, просматривая статьи. Частично, чтобы читать их целиком, не превышая лимит бесплатных статей в месяц на крупных новостных сайтах. Но куда больше я отдала за душную поездку в прокуренном такси до Бруклина, потому что ни на секунду не хотела лишиться интернет-сигнала в метро. Я сижу на заднем сиденье, потея в духоте и панике, едва ли замечая раздраженные гудки, пока машина ползет через Манхэттен. Я даже не поняла, как мы вырвались из этой пробки и наконец пересекли мост. То и дело отрываюсь от статей, чтобы отправить Риду сообщение, хотя знаю, что он уже не может их прочесть.

Ты в порядке? Рид, пожалуйста, позвони мне, Это какой-то ужас.

Когда такси останавливается у моего дома, в телефоне уже очень мало заряда, а идеальный наряд для презентации весь взмок и помялся. Я уже не думаю о набросках, которые достаю из такси, уже забыла, как расстроилась от ответа «Счастье сбывается». Уверена, все это скоро вернется, но сейчас голова идет кругом от всего, что Рид скрывал от меня, и о том, что нам еще предстоит обсудить. Но больше всего меня волнует, что ему приходится пережить, в каком отчаянии и напряжении он, должно быть, находится.

И не только сегодня.

Все время, что мы знакомы.

Я вваливаюсь в квартиру, бросаю все свои вещи. Никогда не была так благодарна, что живу одна. Я вихрем передвигаюсь по квартире, в облегчении, что не надо никому ничего объяснять, потому что сейчас я бы и не смогла, по крайней мере без каких-то сведений от Рида. Переодеваюсь в футболку и джинсы, собираю распушившиеся от влаги волосы в довольно неряшливый пучок. Кидаю вещи в рюкзак: кажется, ничего не остается, кроме как поехать к Риду с моим комплектом ключей и ждать его там. Да, они забрали его телефон, но ведь ему можно вернуться домой? Он ведь ничего плохого не сделал.

Телефон звонит в сумке, я кляну ее за непомерные объемы, стараясь выудить его оттуда. Это должен быть он, убеждаю я себя, силясь почувствовать облегчение, которого и следа нет.

Это не он.

— Привет, Сесилия, — говорю я сипло. Надо выпить воды перед выходом, кажется, у меня обезвоживание.

— Я правда собиралась позвонить, — начинаю я, потому что собиралась. Сказала, что позвоню, как только выйду из отеля. Они обе с Лашель сегодня работают и, наверное, ждали моего звонка.

— Мэг, ты в порядке? — спрашивает она непривычно встревоженным, но нетерпеливым голосом.

Я непонимающе хмурю брови. Я не в порядке, но почему она звучит так, будто уже это знает? Неужели у нее есть связи в «Счастье сбывается»? Кто-то рассказал ей, что все прошло не очень?

— Эм… ну, прошло не очень, мне так кажется, и я потом все расскажу, но сейчас мне…

— Нет, я про… мне позвонили, потому что… потому что ты в новостях.

Я и не думала, что смогу испытать еще больший ужас в этот ужасный день.

— Я в новостях? — повторяю я медленно. Во рту у меня одновременно пересохло и полно слюны.

— Я тебе кое-что перешлю, ладно? Я потом мы поговорим. Когда сможешь.

Я киваю, хотя она меня не видит. Это кажется невозможным, но я спинным мозгом чувствую, что будет дальше.

— Хорошо, — сдавленно произношу я.

Ссылка приходит мне почти сразу. Я сажусь на диван, втыкаю в телефон зарядку. Сайт знакомый: манхэттенский блог сплетен, который иногда получает всеобщую огласку, но в основном освещает казусы в разреженном воздухе городской элиты. Даже поверхностно взглянув на слова в ссылке, я в страхе сглатываю.

Кликаю и читаю полную версию.

Неудавшийся зять Костеров не может забыть бывшую

Вся эта статья — если можно ее так назвать — будто кривое зеркало. Здесь Рид уже не гений, не герой со стальными нервами. Обидчивый парень, умный, но мстительный и не уверенный в себе. «Всем было ясно, что он ей не пара», — сообщает один из неназванных источников. «И он это понимал. Он был разбит, когда они расстались».

Я листаю дальше, отбрасывая мысль о реакции Рида на Эйвери — «разбит» — и продвигаясь к месту, когда в скандале появляется мое имя.

Согласно близким семье Костеров источникам, Сазерленд сопротивлялся решению Эйвери отменить свадьбу, не погнушавшись даже обвинить других в саботировании их отношений. Знакомые пары вспоминают его уверенность в том, что в свадебной программе, чей дизайн подготовила Мэг Макворт, теперь известная как «планировщица Парк-Слоуп», было зашифровано послание, будто их брак станет «ошибкой». «Да кому придет в голову искать в свадебной программе шифр?» — заявил один из наших источников. «У парня шарики за ролики заехали. Уверен, что он один стоит за этим мошенничеством».

«Нет!» — хочется крикнуть на этот глупый, ошибочный прямоугольник текста в защиту Рида. Уже вижу, как это мнение распространяется по Сети, будто огонь. Кому после этого будет интересно смотреть на числа? Разрыв с красивой светской принцессой куда интереснее.

«Но все было не так!»

Ну, или… не совсем так, если верить Риду. Насчет него, Эйвери, чувств между ними.

А ему надо верить, да?

Вот только… Рид не говорил, что показывал кому-то зашифрованные буквы. И не рассказывал, что о них знает кто-то еще.

«Без паники, — усмиряю я себя. — Он обещал объяснить».

Я глубоко вдыхаю, убеждая себя, что могло быть и хуже. Мое имя здесь указано, но никто не поверит обвинению в скрытом послании. Как говорит этот псевдодруг «Кто мог такое выдумать»?

Затем читаю дальше.

Может, ролики у Сазерленда и заехали, однако у нас есть доказательства его возможной правоты насчет программы Макворт. Мы достали одну из этих так и не пригодившихся программ: при желании слово «ошибка» легко находится. Неужели Планировщице Парк-Слоуп было известно то, о чем не знала мисс Костер? Мы попытались связаться с Макворт — которая, по нашим сведениям, все еще общается с Сазерлендом — с помощью формы на ее сайте и через магазин канцелярии, где она приторговывала своей зашифрованной мазней, но пока не получили ответа.

Под текстом фотография программы, где красным обведены буквы с моими озорными и мастерски нарисованными персонажами. Всему миру на обозрение. Слово, рисунки, шифр.

Ошибка.

♥ ♥ ♥

Не знаю, долго ли я сижу на диване, застыв в шоке, но к тому времени, как снова двигаюсь — совсем чуть-чуть, только чтобы взять пульт от телевизора, — за окном тускло и сумрачно. Телефон рядом периодически загорается: один неизвестный номер, затем другой — но каждый раз живот у меня скручивает от тревоги. «Может, это Рид», — думаю я каждый раз, но эта надежда обманула меня первые четыре раза, когда я снимала трубку и тут же становилась мишенью репортера.

Допрос за допросом забили весь телефон.

Не такой разговор мне так отчаянно сейчас нужен.

Он не звонит. Не пишет. Даже на электронную почту. Он совершенно точно не дома.

Остается только ждать.

Надо разобраться с клиентами. Позвонить Сесилии с Лашель. И, о боже, Ларк. Что же подумает Ларк, которая так переживает за конфиденциальность? Конечно же, у меня и так было мало шансов в «Счастье сбывается» после презентации моих прекрасных, но не в их стиле набросков. Но что же теперь? Теперь вероятность нанять Мэг Макворт существует в вечности, где-то между «никогда» и «ни за что, будь она хоть последним мастером по леттерингу во вселенной».

Надо бежать. Арендовать машину, взять собранную наспех сумку. Просто куда-нибудь… уехать. Съехать от этого дикого шоу и тем, что за ним прячется, к чему я совсем не готова.

Комната освещается экраном телевизора, я переключаю каналы, пока не нахожу запись ареста Костера. Ее, видимо, показывают в промежутках между другими громкими сюжетами дня. Когда ее повторяют пятый раз — в комнате уже совсем темно — я уже наизусть ее помню. Сначала самого Костера выводят из здания, он смотрит вниз, седые волосы взъерошены. Затем идут кадры его прежней счастливой жизни, где он пожимает руку мэру, улыбается на красной дорожке на открытии нью-йоркского балета, позирует с женой на лестнице музея Мет. Дальше — его полицейский снимок и кадры снаружи его дома в Верхнем Ист-сайде, который, видимо, тоже штурмовали сегодня. А потом Рид.

С ним только один кадр, остается только гадать, прокручивают ли его на всех каналах. Внизу синяя плашка, на ней тонкие белые заглавные буквы титров:

«ИНФОРМАТОР О ДЕЛАХ КОСТЕРА РИД САЗЕРЛЕНД».

Я рада хотя бы тому, что телевизионщики не кидаются броскими заголовками а-ля «Неудавшийся жених». В этом кадре Рида почти не видно из-за людей в черных костюмах: двое по сторонам и двое сзади, еще один идет спереди, отводя рукой толпу с фотоаппаратами и видеокамерами. На третий раз я заметила, что у мужчин по сторонам от Рида — очень раздраженных всей этой давкой вокруг него — за ухом вьется проводок. Телохранители. Для Рида.

Но все остальное, каждую мельчайшую деталь во внешности Рида я заметила сразу. Бледный, собравшийся с силами, с суровым выражением лица, взгляд пуст, когда на долю секунды он смотрит в камеру. Синий костюм, белая рубашка, туго затянутый серый галстук.

На последних секундах видео двое фотографов замешкались, вокруг началась толкучка, заставив охранников прийти в боевую готовность, Рид поднял руку к голове — и на миг мне открылось нечто ужасное. Воспаленный участок кожи, виднеющийся из рукава рубашки. При каждом просмотре этого момента у меня разбивается сердце, и если бы я осталась одна на всю ночь, то пересматривала бы эти кадры снова и снова, чтобы снова и снова разбивать себе сердце. Чтобы, хоть на ничтожную долю, быть ближе к нему.

Но я на ночь осталась не одна. Потому что в этот раз сразу после окончания видео замок входной двери щелкнул.

Подняв взгляд, я вижу полные сострадания глаза своей лучшей подруги.

Глава 19

Проснувшись, я знаю, что Сибби еще не ушла.

Дверь в мою комнату прикрыта, из щели сочится серебристая полоска света. С кухни доносится тихий стук посуды, какой бывает, когда пытаешься не шуметь. Вдохнув глубже, я чувствую аромат ее любимого крепкого кофе. Столько утр в этой квартире звучало и пахло точно так же: Сибби собирается на работу, а я отсыпаюсь после рисования до середины ночи.

Но это утро совсем другое.

Проснувшись, я с горечью осознаю, что вчерашние события не были кошмаром. Зарываюсь в одеяло, пытаясь спрятаться от такого ужаса, в который превратился вчерашний вечер: ни слова от Рида, зато горы слов от чужих людей. Репортеров, забивших сообщениями мою голосовую и электронную почту. И клиентов, которые, видимо, просмотрели свои планеры на предмет скрытых посланий и нашли там то, чего я и не прятала. Одна из них уверенно заявила, что я зашифровала слово «изменница» на июньском развороте. Хотя я даже не знала, что она с кем-то встречается. Другая думает, что я спрятала «ботокс», и хочет узнать, обвинение это или предположение.

— А вот это неплохо, — сказала Сибби, пролистывая сообщения в моем телефоне, который взяла у меня, когда приехала. Но и это слово я не зашифровывала. И все же мне за многое следует ответить. И самой получить ответы.

Я медленно разматываюсь из клубочка, в который свернулась, и сбрасываю одеяло. Знаю, я не смогу вечно от этого прятаться, к тому же приезд Сибби достаточно мне это позволил.

Я набрасываю накидку на пижаму, тело ноет от усталости, отекшие веки сложно расцепить. Не знаю, во сколько я в итоге заснула, но я точно плакала: мы с Сибби лили потоки слез, лежа друг с другом в темноте, прямо как в наши девичники на двоих, только намного грустнее. Срывающимся полушепотом я рассказала ей все. О Риде с Эйвери и свадебной программе, о нас с Ридом и прогулках. Даже об «Л», обвившем мое сердце, и его истинном значении.

Она слушала, держа меня за руку. Когда я закончила, она сказала:

— Я ведь даже не знала, что ты с кем-то встречаешься. — Голос у нее тоже срывался. Затем она сжала мою руку и прошептала: — Прости меня, пожалуйста.

— Привет, Си, — хрипло произношу я, выйдя из ванной. Затем вяло плетусь к дивану и плюхаюсь на него. Прогресс минимальный, но это лучше, чем просто лежать в кровати.

Она в том же, что и вчера, лицо без макияжа. Когда я сажусь, она сразу же приносит мне стакан воды.

— Сначала вода, потом кофе, — говорит она, наверное, тем тоном, которым указывает что-то своим подопечным. Сейчас это даже не помешает. Я беру стакан и выпиваю. В основном потому, что очень хочу кофе.

— Спасибо. Ты новости смотрела? — Я пытаюсь встать.

Она останавливает меня рукой, но в глазах все еще полно сочувствия.

— Там ничего нового. Сиди тут. Я принесу кофе.

Она уходит, я отклоняю голову и прикрываю глаза, слушая ее движения в кухне, и тоскливо пытаюсь представить хоть какой-то план на сегодня. Список тех, кому надо позвонить — тех, кто жаждет со мной поцапаться, — кажется бесконечным, и даже пытаясь проработать его, я неизменно думаю о Риде. Поразительно, насколько разные эмоции теснятся в моем оплетенном сердце: невыносимая тревога за него, страх, что он в опасности, спрятан где-то и не может ни с кем связаться. И в то же время полное опустошение из-за всего, что он от меня прятал — не в работе, ведь ясно, что он обязан был все скрывать, но в личном плане. Что он рассказал кому-то еще о программе, о моих буквах. Что оставил меня в очень… очень рискованном положении. Совершенно незащищенной.

Он должен был мне сказать. Как-то, но должен был.

— Итак, — Сибби прерывает мои мысли. — Кофе, овсянка быстрого приготовления и побольше кленового сиропа.

Я поднимаю голову и принимаю завтрак, замечая, что она принесла мне довольно маленькую чашку. Я достаточно хорошо знаю Сибби, чтобы понимать: так она обо мне заботится — боится давать мне слишком много кофеина, когда я и так на нервах. Несмотря на печаль, при первом глотке губы у меня дрогнули в улыбке.

— Я вот что думаю, — начинает она, садясь рядом по-турецки. — Мы сделаем вторую линию. Позвоним твоим знакомым и дадим им новый номер, так что весь хлам будет идти на старый. Ты запишешь новую фразу на автоответчик — типа вежливого «иди в задницу». Я уже отключила комментарии в твоих соцсетях, но думаю, нам…

Она высказывает остальные идеи, и каждая из них хороша. Прямо как вчера, когда она только приехала: само сопротивление с телефоном в руке, отвечала на звонки краткими фразами, в зависимости от того, кто звонит. Клиентам говорила простое: «Я принимаю сообщения для нее». А репортерам, блогерам и случайным людям бросала быстрое: «Без комментариев», — и блокировала номер. Она даже родителям моим позвонила, хотя слава богу, мое участие в скандале далеко не распространилось. Сибби примчалась как супергерой, мой преданный защитник.

Я была благодарна за эту помощь. Но мне почему-то неловко слышать, как она говорит по телефону за меня. Может, я еще не скоро доберусь до худшего в моем списке дел на сегодня, но прямо сейчас один из пунктов надо решить:

— Сиб, — обращаюсь я к ней.

— Да? — Она невинно смотрит на меня неподведенными глазами, может, даже с удивлением, что я прервала ее. Сегодня утром и вчера вечером она та самая, прежняя Сибби. Не вежливая и отстраненная. А живая, смелая, решительная, как будто последних месяцев и вовсе не было.

В горле саднит, я кряхчу.

— Тебе легче со мной дружить в такой ситуации? То есть когда ты нужна мне. Неужели тебе… — Я вожу ложкой в овсянке, думая, как бы это сказать. — Тебе кажется, что наша дружба держалась на этом, а когда дела шли лучше…

Я снова замолкаю, но не потому, что боюсь говорить. Просто знаю, что она думает то же, что и я, вспоминает начало нашей дружбы тогда, когда мы были еще очень и очень юны. Я в автобусе с лекарством от укачивания, волнуюсь, что еду далеко от дома, и она, новенькая в школе, готовая показать свою уверенность и силу. Я, на пороге квартиры в Адской кухне, в нужде нового дома, и она, только переехавшая, готовая стать проводником в городе, пусть и для одной меня.

И мы с ней теперь. Повисло долгое молчание.

— Не знаю, Мэг. Возможно.

Я киваю. Это не однозначный ответ, но зато честный. Для нас обеих, наверное.

— Но если это правда, — говорит она, — надо это изменить. Надо научиться дружить по-другому. Потому что я люблю тебя и очень скучаю.

На меня накатывают слезы.

— И я тебя, Си.

Сибби придвигается ко мне и какое-то время мы сидим тихо, прижавшись друг к другу боком, а я пытаюсь заставить себя поесть. Список дел растворяется, а сердце до сих пор разбито. Может быть, мы достаточно сильные, чтобы создать что-то новое. Измениться.

— Ладно. Но второй номер — это хорошая мысль, — говорит она.

Я прыскаю от смеха.

— Это правда. Позвоню, когда доем.

Кажется, мы обе рады, что не придется все менять сегодня.

♥ ♥ ♥

Несколько часов спустя я обнимаю Сесилию на прощание, стоя на пороге ее маленького таунхауса и все еще хлюпая, несмотря на усилия. К этому моменту веки у меня уже похожи на взбитые подушки, зато пролитые за последний час слезы принесли хотя бы частичное облегчение, потому что Сесилия — простила меня.

Закончив завтрак, я всерьез решила разобраться с делами, с которыми могу в этой ужасной ситуации, и разговор с Сесилией был на первом месте в списке. По счастливой случайности, сегодня у нее был выходной, и она с радостью согласилась встретиться, предложив прийти к ней, как будто предугадала мои опасения насчет публичных мест.

Извиниться перед Сесилией было непросто: никаких оправданий, только объяснение того, как все случилось. Я сказала, что возмещу любые потери для магазина, заверила ее, что отвечу за каждый проект, сделанный во время работы на нее. Что пойму, если она больше не захочет видеть меня в магазине.

Я поблагодарила ее за все, что она для меня сделала, за доверие и веру в меня. Извинилась за то, как сильно ее подвела.

— О, Мэг, — сказала она, смотря на меня нежным и хитрым взглядом. — Не сочти это иронией, но… слушай, ты всего лишь совершила ошибку.

Но все же Сесилии надо вести бизнес, и вместе мы решили, как минимизировать последствия. Это ужасно, но придется сторониться магазина какое-то время, пока шум не уляжется, а может, и дольше. Если Сесилии будут звонить мои прошлые клиенты, она вежливо напомнит им, что наняла меня как независимого подрядчика и не несет ответственности за результат моей работы. Она посоветует обратиться к форме на моем сайте и, когда сможет, сообщит мне, кто, по ее мнению, особенно злой, хотя таких случаев еще, слава богу, не было.

— Но мы ведь все равно сможем видеться, — говорит Сесилия, крепко сжав меня напоследок. — Приходи на следующей неделе, поужинаем все вместе.

— О, что ты, вовсе не нужно…

— Мэг, — произносит она твердо. — Ты для меня куда больше, чем просто буквы, хорошо?

Я сглатываю свежие слезы от такой доброты, слабо киваю в ответ и улыбаюсь.

Едва ступив на улицу, я вытаскиваю телефон и пишу Сибби, что уже еду. Она еще дома: настояла, что хочет остаться на пару дней и помочь, Элайджа завезет ей необходимые вещи. Пока я сидела у Сесилии, Сибби разбирала мою электронную почту, удаляла письма от репортеров и помечала флажками письма клиентов, на которые мне надо будет потом ответить. Дома мне надо будет позвонить Ларк. Разговор с ней был у меня следующим после беседы с Лашель по дороге к Сесилии.

— Почему я должна злиться? — спросила она. Она подсказала мне напомнить Сесилии, что пиар плохим не бывает, и заставила пообещать рассказать всю душещипательную историю как-нибудь за веганским коктейльчиком.

Наверное, стоит убрать телефон до возвращения домой, но я не могу перестать проверять кэш новых пропущенных звонков и по дороге слушаю — а потом почти всегда удаляю — голосовую почту. Я почти сразу же поняла, что недостаток второго номера в том, что я все равно не могу перестать компульсивно просматривать, нет ли вестей от Рида, который мог попытаться связаться со мной с чужого номера.

Но их нет.

«Может, попробовать позвонить… в ФБР?» — допускаю я нелепую мысль, а потом удаляю очередной дебильный запрос прессы. «Как звонить в ФБ…»

Я переключаюсь, услышав начало очередного сообщения, настолько неожиданного — и даже не относящегося к моему списку разговоров, — что я не дослушиваю и перезваниваю по номеру.

— Мэг! — восклицает Ивонна высоким и радостным голосом, ответив почти в ту же секунду. — Я так рада, что вы позвонили. Я пыталась связаться с вами вчера из отеля, но, наверное, ваш телефон просто разрывался от звонков!

По ее тону кажется, будто это просто прекрасно. Телефон разрывается. Жизнь разрывается.

— Э, да. — Я сглатываю, затем говорю снова, уже более радостно. Я думала, со «Счастье сбывается» все кончено, но теперь мне отчаянно нужен этот проект. Если им нужно озорство, надо найти способ дать им это озорство.

Издаю пустой лживый смешок.

— И правда! Просто безумно.

Безумно жутко. Безумно опустошающе. Безумно подавляюще.

— Послушайте, мы с командой посовещались вчера вечером: вы наш ключевой претендент, номер один среди других. Мы с радостью наймем вас.

— Что… правда? — Не надо допытываться дальше, но я допытываюсь. Говорю, что думаю. — Мне показалось, что вам не подходят представленные мной наброски.

— Нам надо развивать этот концепт, — продолжает она, будто я ничего не говорила. — Вы на пороге нового направления бренда.

— Да, конечно, но я думала, что мои идеи…

— Скрытые послания, — перебивает она. — Это гениально. Мы хотим целую коллекцию. Думаем о мотивирующих посланиях — по одному на месяц. Уверена, вы сами придумаете — я видела ту программу! В общем, мы считаем, что это будущий хит, особенно если сделать все быстро. Создать нечто вроде игры для наших покупателей, понимаете? Великолепно!

Игры.

В мгновение ока мой карточный домик планов на разговоры рушится, грудь сдавливает новая волна боли за Рида. Каждая наша игра была такой искренней, открытой, особенной. И каждая игра приводила к работе — и отношениям, искренним, открытым, особенным. А теперь все это принижено и фальшиво. Наши с Ридом имена переплелись в глупой скандальной истории, а я даже не могу с ним поговорить, чтобы выяснить, что в ней правда, а что нет. Все мои старания для «Счастье сбывается» обернулись этим полусырым предложением сделать из ошибки деньги.

Какой вздор.

— Мэг? Вы еще здесь? — спрашивает Ивонна.

Часть меня хочет ее послать, просто сбросить звонок с этим кривым предложением, может, даже заблокировать и ее номер тоже. Но я слишком давно самозанята в Нью-Йорке, чтобы совершить подобную глупость, к тому же я в шаге от очередного заявления, что достигла своего предела, от чего я так долго страдала весной.

Я собираюсь с духом, извиняюсь и прошу разрешения перезвонить ей завтра, потому что сейчас мне «несколько не до того». Она искренне смеется, поддакивает — ха-ха-ха, скандал, это так весело! — но просит перезвонить ей с утра в понедельник.

— Да, конечно, — обещаю я и кладу трубку, хотя понятия не имею, что прояснится к понедельнику.

Домой добираться сложно. Все тускло и серо — лично для меня хуже погоды не бывает, всем вокруг, включая меня, не хочется в этом находиться. Да, я рада, что смогла поговорить с Сесилией, но, может, этого достаточно на день. Может, мне надо еще ненадолго спрятаться? Отдать телефон Сибби до завтра, пока я буду с надеждой ждать звонка от Рида.

Поднимаясь по лестнице к квартире мне только и хочется, что спрятаться. Энергия просто утекает из меня. В наушниках открываю дверь, я все прячусь и прячусь, но список дел на сегодня не исчерпан. Потому что, сняв наушники, я замечаю, что у нас гости.

Ларк.

В руках она держит планер.

♥ ♥ ♥

— Я ничего там не скрыла, — тут же буркаю я. Вот я, похоже, и сорвалась. Хотелось бы, чтобы мое вообще-то правдивое заявление звучало убедительнее, но на лбу у меня выступают капельки пота, так что я наверняка выгляжу сейчас как актер-любитель в роли Лжесвидетеля номер четыре.

— Да, неловко, — произносит Сибби, переводя взгляд с одной из нас на другую. — Зато теперь я могу сказать, что буквально была в таком положении. — Она указывает на меня.

Ларк смеется.

Стоп… она смеется?

— А что тут у вас происходит? — спрашиваю я, перескакивая взглядом с одной из них на другую. Они прямо как подружки — вот-вот сделают масочки для лица и сядут смотреть «Палатку принцессы». Хорошая мысль вообще-то, но я так и не могу понять, что случилось с моего ухода.

— Ларк пришла тебя проведать, — говорит Сибби. — Она беспокоилась.

— Я увидела новости и решила приехать, — говорит она. Поднимает планер. — Пока мы ждали тебя, я показывала Сибби, что ты для меня нарисовала.

«Сибби»?! Так значит, теперь она Сибби!

И почему только я не наняла тебя сделать мне планер? — говорит Сибби, указывая на блокнот Ларк. — Это офигенно.

— Потому что ты пользуешься приложением, — отвечаю я.

— И то верно, — говорит Сибби. — Как все прошло с Сесилией?

Потираю потеющие виски.

— Так, ребята, стоп. Вы что… вы друзья теперь?

— Мы очень мило пообщались, пока тебя не было, — говорит Ларк. — Ты не говорила, что Сибби снова ходит на прослушивания.

Я открываю рот в изумлении.

— А я и не знала.

Сибби отмахивается.

— Я расскажу. Небольшая киностудия. Кто знает, достанется ли мне роль.

— Си, это так здорово! А что за…

Сибби щелкает пальцами, как гипнотизер, пробуждающий из транса.

— Сосредоточься, Мэг.

Я кидаю сумку, шагаю к ковру и сажусь на него прямо перед ними.

— С Сесилией все прошло хорошо. А по доро-ге домой «Счастье сбывается» предложили мне проект.

Сначала они радуются, а потом я рассказываю подробности, еще парой слез добавляя припухлости своим подушечным векам.

— Фе. Ты не можешь принять это предложение, — говорит Сибби.

— Не знаю, могу ли я его не принять. — Из-за происходящего я потеряю много клиентов. Люди доверяют мне много личного. У них есть полное право злиться. Подозревать меня.

— Ларк подозревала, — говорит Сибби, отчего у меня в животе все ухает.

— Ларк, я серьезно. Тут ничего не спрятано. Я этим несколько месяцев уже не занимаюсь. Хотя собиралась…

— Подозревала не совсем верное слово, — ободряюще произносит Ларк. — Я скорее… надеялась?

«Надеялась»?

Ларк с треском открывает планер, и с конца пролистывает пальцем страницы. Пожимает плечами.

— Я всматривалась в каждую страницу, каждую букву. Дойдя до конца, я осознала, что искала одну конкретную вещь.

— Боже, — вмешивается Сибби, — вот это интрига.

Ларк ухмыляется и смотрит на меня.

— Думаю, у нас с Кэмероном не выйдет. Или с Нью-Йорком. Не знаю, первое или второе.

— О, Ларк, — говорю я.

— Ну, Нью-Йорк здесь точно ни при чем, — возражает Сибби, на что я не могу сдержать улыбки. А затем снова чувствую укол боли из-за Рида, Рида и Сибби. Было бы забавно посмотреть, как они спорят о Нью-Йорке, в очередной раз подколоть его на эту тему. Но теперь это вряд ли случится.

Я переключаюсь на Ларк.

— Между вами что-то случилось?

Она пожимает плечами.

— Нет, но… В смысле. Ты его видела.

— Ужас, — говорит Сибби. Вот что у Сибби с Ридом было бы общего, так это абсолютное отторжение акульего клыка на шее.

— Может, нам вообще не стоило быть вместе, — говорит Ларк. — Не знаю, сможем ли мы с ним поговорить об этом и хочу ли я этого вообще. — Она снова смотрит на планер, поглаживая обложку. — Я надеялась, может быть, ты знаешь?

— Точно нет, — отвечаю я серьезно. Я последняя, у кого надо спрашивать об отношениях. — Но мы поговорим об этом столько, сколько потребуется. Если тебе это нужно.

— У нее круто получается, — говорит Сибби. — Однажды она сделала мне дизайн списка за и против того, чтобы сделать татуировку.

— Наверное, поэтому я все откладывала роспись стены. Кстати, мне очень жаль. Но я…

— Ларк, все совершенно в порядке. Если ты не чувствуешь, что это твой дом, то не надо этого делать.

— Но тебе не помешают деньги.

Я поджимаю губы и сердито хмурю брови:

— Не надо этого делать, Ларк. Мы друзья. — Я перефразирую Сесилию: — Ты для меня больше, чем работа, ясно?

Она кивает, потупив взгляд, а я смотрю на Сибби и вздыхаю с облегчением, видя, что она расслаблена. Если видеть Ларк здесь раньше давалось ей с трудом, сейчас ее это не беспокоит.

— Ладно, — говорит она. — Но ей и правда нужны будут деньги, если она не примет это… — она готовит свой театральный тон, — ужаснейшее предложение работы. Мэг, что если я…

Я прерываю ее, пока она не ляпнула глупость, вроде позвонить ее отцу. Внезапно я осознаю, сколько всего изменилось — не только в эти жуткие, полные переживаний сутки, но и за последние месяцы. Одним серым весенним днем мужчина, которого я никогда в жизни больше не ожидала увидеть, зашел в магазин и стал допытываться у меня о скрытых буквах. Так одиноко я себя еще никогда не чувствовала. Сейчас серый летний день, и весь город, кажется, знает мою тайну, но зато я не одна.

— Я справлюсь, — отвечаю я. Уверенности во мне поприбавилось с тех пор, как я вошла в квартиру. — Надо… начать сначала, наверное. Я ведь и раньше это делала, правда? Я свяжусь со всеми своими клиентами и всеми силами постараюсь убедить, но, наверное, будет сложно…

— Я помогу, — говорит Ларк.

Мы с Сибби смотрим, как она машет планером в воздухе.

— Для начала выложу пост в соцсетях.

— Уууу, — произносит Сибби без следа зависти. Между нами что-то меняется, сдвигается привычный ход вещей: Сибби больше не пытается выйти на первый план, быть в центре внимания. — Да, мысль хорошая.

— И ты встречаешься с клиентами где-то в городе? В кофейнях?

— Э, да.

Ларк кивает.

— Может, я поприсутствую на разговорах с особо сложными клиентами? Не всем есть до этого дело, но имя принцессы Фредди все же часто играет мне на руку. Я могу стать примером. Конечно, я не собираюсь приходить в платье принцессы. Ты меня поняла.

Я смотрю на нее, моргая.

— Но ведь… А что насчет твоей конфиденциальности?

Она снова пожимает плечами.

— Поэтому-то я и буду хорошим примером, верно? Я доверяю тебе, а значит, и они могут.

— Ларк, я не могу это принять.

— Можешь. Как ты и сказала. Мы друзья.

— О! — восклицает Сибби. — А мы устроим пижамную вечеринку? Потому что сейчас самое время!

— Можно устроить. Позвоню Джейд и попрошу завести мне кое-какие вещи, — говорит Ларк.

— А кто такая Джейд?

— Моя ассистентка, — отвечает Ларк, от чего у Сибби глаза на лоб лезут.

— Вот это да, — произносит она, сбив все слоги в кучу от удивления. — Нам столько всего надо обсудить!

Сидя на ковре, я наблюдаю за тем, как легко они общаются, и меня это греет. «Это тоже любовь», — говорю я себе, вспоминая большую отметину на сердце. Мои друзья здесь, со мной, и помогают мне собрать по кусочкам жизнь после этого скандала.

И все равно, всю ночь я жду звонка, сообщения, имейла.

Всю ночь ощущаю отсутствие того, кого люблю.

Глава 20

Наверное, я ушла, потому что ищу знак.

В свете утреннего воскресного солнца я встаю с горы одеял и подушек (мои веки тут ни при чем, кстати, из всего, что я перепробовала, их вид значительно улучшился только благодаря приложенным чайным пакетикам), нагроможденной на полу моей гостиной. От такого сна у меня болят все до единой косточки, даже о существовании которых я не знала, но вряд ли хочу их лишиться. Сибби еще спит, зарывшись с головой в мое покрывало, из-под которого торчат только ее черные кудряшки. Ларк на диване раскинулась в позе истинной принцессы: руки-ноги как попало, рот открыт, из него доносится тихий храп. Ни одна из них не двигается от того, что я проснулась, — наверное, все потому, что они легли намного позже меня. Скорее всего, меня вырубило где-то на пятом эпизоде нашего марафона «Холостячки», и на пути в кухню я мельком думаю, стоит ли поискать свой лифчик в холодильнике.

Но я сразу же достаю телефон, проверяю сообщения. Дурацкая затея — от него ничего нет, как и от новостных сайтов и блогов со сплетнями: все то же самое, поданное под соусом якобы новых подробностей. Чтобы не понизить кликабельность.

Можно начать работу, заняться организацией встреч в кофейнях, с которыми Ларк хочет мне помочь. Но в такую рань в воскресенье — да и вообще в воскресенье — многого я не добьюсь. К тому же прямо сейчас, когда сердце у меня — все еще оплетенное этой дурацкой «Л» — сжалось и болит, работа будет лишь очередным способом спрятаться. Если я так сильно скучаю по Риду, то почувствовать себя ближе к нему поможет одно.

Я тихо умываюсь и чищу зубы, одеваюсь, избегая любых вещей с озорными узорами, надеваю удобные кроссовки. Беру клочок бумаги со своего стола и корявым, незаметным почерком пишу записку.

Ушла гулять. Буду скоро.

Целую, Мэг.

Оставляю ее на подушке рядом с Сибби и ухожу. Небо на улице ясное. Уже тепло, но совсем не такое марево, как вчера. Идя от квартала к кварталу, я дышу свежим воздухом. Все знаки мне знакомы, и я не могу придумать с ними ни одной игры. Вспоминаю слова Рида тем вечером в «Свинтусе»: как он ходит с моей тенью за спиной, и, лишь подумав об этом, понимаю, что мои отношения с Нью-Йорком и его знаками навсегда изменились: теперь они полны воспоминаний о нас с Ридом.

«Он подавал тебе знаки», — думаю я каждый раз, как на меня накатывает шок от произошедшего. Его отвращение к работе, стресс от нее, нежелание говорить о ней подробно. И тот случай с телефоном — сколько проблем возникло, когда он просто не отвечал на сообщения в свой «больничный» отгул. Его разочарование в людях этого бизнеса. Уверенность в том, что к концу лета он покинет Нью-Йорк, сложно представить, будто все может быть иначе.

Но без него я не могу прочесть другие его знаки. Нашу последнюю встречу и его лицо при виде Эйвери. Его решительность, когда он появился в магазине со свадебной программой в руках. Они расстались не так уж и хорошо? Неужели он рассказал всем о зашифрованном в моих буквах послании, а затем нашел меня, потому что не мог забыть о ней?

«Нет, — пытаюсь убедить я себя в отчаянии. — Нет, он давал и другие знаки». Наши откровенные разговоры, его прикосновения. Наши прогулки, наши занятия любовью. Это ведь тоже знаки. «Помни о них, — приказываю я себе. — Помни и жди».

Если бы только мы могли поговорить. Позвонить, написать, отправить имейл. Хоть как-нибудь. Вот что у меня в мыслях по дороге домой. Кожа покрылась испариной, в ногах усталость. Я забыла солнцезащитные очки, поэтому щурюсь от яркого утреннего солнца, и когда я уже в нескольких зданиях от дома, меня почти ослепляют блики на капоте автомобиля у моего подъезда. Я недовольно складываю ладонь козырьком. Здесь нельзя парковаться, повсюду знаки!

Но, подойдя, вижу у машины женщину, которая будто охраняет ее от любых попыток сунуть под дворник штраф за стоянку. Женщина смотрит на часы, нахмурившись, в явном нетерпении. В целом здесь ничего необычного, только вот, когда она поднимает взгляд, у меня возникает ощущение, будто меня она и ждала все это время. Она вытягивается и напрягается, будто есть риск, что я сбегу.

Может, и сбегу. И мне не стыдно признать, что в эту секунду я всерьез думаю развернуться и пойти прочь. Неужели интерес к моему участию в этом скандале настолько высок, что репортеры выследили, где я живу?

И все же я остаюсь.

Подхожу к ней, морально готовясь к разговору.

— Здесь нельзя парковаться, — говорю я прямо. Рид бы мной гордился.

Женщина вздергивает бровь.

— Вы Маргарет Макворт?

Я тоже вздергиваю бровь.

— А вы?

У нее дергается правый уголок рта.

— Ваша соседка сказала, что вы скоро вернетесь. Я спецагент Шоре Тирмизи. ФБР.

Она не дает мне это осмыслить. Просто вытягивает кожаный футляр из кармана и показывает мне, клянусь богом, значок. Значок! Теперь мне кажется, что она выглядит, как служитель порядка, какими я их себе представляла. На ней костюм, как у Оливии Бенсон из «Закона и порядка»! И она высокая.

— Да, — отвечаю я. — Я Мэг. С ним вс…

Она не дает мне договорить.

— Мы с напарником работали с Ридом Сазерлендом последние восемь с половиной месяцев.

Я смотрю на нее, моргая.

— Я думала, шесть.

— Не верьте всему, что пишут в газетах.

— С ним все в порядке? — тараторю я, пока она снова не перебила.

— С ним все хорошо. После ареста ему пришлось сделать много заявлений. А учитывая, какие обвинения в его адрес высказываются в прессе… — Она прерывается и многозначительно смотрит на меня, будто знает, что я компульсивно просматривала в интернете сплетни с этими обвинениями: Рид и его миссия отмщения, Рид организовывает математическую игру ради подставы Алистера Костера.

— Итак, — говорит она, — мы стараемся ограничить чей-либо доступ к нему на несколько дней.

Я хмурю бровь.

— Но ведь я… — Даже не знаю, как закончить предложение. Я не «кто-либо»? Не стараюсь получить к нему доступ, чтобы узнать, что из этих сплетен в новостях правда?

Я кряхчу, и она смотрит на меня, не торопя. Или, может быть, это такая тактика выведывания информации. Если дело в этом, то она довольно эффективная, потому что мне вдруг захотелось признаться агенту, как я таскала ириски Werther’s Original из отдела конфет в магазине. Мне было восемь.

— У меня нет для вас информации, — произношу я наконец, подчиняясь ее положению. — Он не говорил мне…

— Я знаю, — прерывает она, и тон ее значит, что она знает Рида и доверяет ему. — Я пришла по его просьбе.

Впервые с пятницы сердце у меня затрепетало надеждой. Из внутреннего кармана ее куртки в стиле Оливии Бенсон агент Тирмизи достает конверт, туго набитый бумагой. Сквозь него я вижу «Мэг» почерком Рида.

Письмо. Ну конечно же!

Я очень сильно хочу взять его, рвануть в квартиру, захлопнуть дверь и чахнуть, чахнуть над ним, но держусь. Она протягивает мне конверт, и я спокойно беру его.

— Спасибо, — говорю я.

Снова этот многозначительный взгляд.

— Вам следует благодарить больше, чем за это письмо.

И смотрю на нее, моргая в замешательстве. Она и правда ждет чего-то конкретного?

— Э-э… ой! — восклицаю я, сообразив что-то не слишком хорошее, но зато что-то. — Да. Спасибо… за вашу работу?

Как же неловко. Я совершенно очевидно тоже против финансовых преступлений, но дело такое. Кажется неизбежным, учитывая обстоятельства.

Кажется, ей стало жаль меня, хотя, может, с таким лицом она просто пытается не засмеяться.

— Рид упоминал о вас весной, — говорит она.

— Правда?

Она кивает.

— Когда вы пригласили его встретиться, написав имейл. Это было самое напряженное время. На той неделе мы виделись с ним несколько раз.

— Вот как. — Силюсь представить, какими были эти встречи. Комната без окон, стол и два стула, Рид и агент ФБР сидят друг напротив друга под светом электрической лампочки? Или его посадили в пустую, но приятную комнату? Угостили чаем, мило и ободряюще общались? Можно спросить агента Тирмизи, но, как и со множеством других вопросов, я хочу задать их только Риду.

— Я предложила ему согласиться на встречу. Отдохнуть от всего этого.

Я смотрю вниз, прикрыв глаза и пытаясь вспомнить Рида в тот день на Променаде. Его выходной наряд, суровое лицо, печальный взгляд. «Мне недавно сказали, что надо чем-то отвлечься».

Письмо тяжелеет в руке, я провожу пальцем по тому месту, где Рид написал мое имя. Вот бы он сильнее нажимал на бумагу. Вот бы ощутить следы движения его руки при письме. Конверт не запечатан, только клапан вправлен внутрь. Я смотрю на агента Тирмизи.

— Я его читала, — говорит она, пожимая плечами. — Следую протоколу ради блага вас обоих.

— Ясно, — отвечаю я, заливаясь краской и сжимая конверт.

Сердце не перестает колотиться в ожидании. Агент Тирмизи, конечно, милая, и жаль насчет ее жены, но мне бы хотелось сейчас уйти. И прочитать письмо в уединении.

— Она чаще оставляет записки на холодильнике.

— Да, понимаю, — говорю я, будто знаю что-то об их отношениях. Я просто хочу, чтобы она ушла, но, наверное, бежать от агента ФБР не самое удачное решение. К тому же я и так устала после прогулки.

— Хотя несколько лет назад она подарила мне сборник. Самых знаменитых любовных посланий.

Ух, ладно. Она же не будет просвещать меня насчет записок, которые ее жена оставляет на холодильнике? А можно мне уже наконец уйти и прочитать…

— Я о том, что читала достаточно.

Улыбка на ее лице подсказывает, что она нарочно меня задерживает, заставляя потеть от волнения. Надеюсь, она иногда доводит плохих парней до ужаса в комнате без окон. Наверное, они выходят оттуда с такими же опухшими от слез веками. Но я выдерживаю ее взгляд, стоя на месте. На миг она широко улыбается.

С одобрением.

Кивает на письмо и смотрит мне в глаза.

— Это очень даже хорошо.

Развернувшись, она открывает дверь машины, и я понимаю, что она не только о письме.

Глава 21

Дорогая Мэг.

Возможно, писать тебе — ошибка.

Так сказала агент Тирмизи, когда я спросил, могу ли послать тебе письмо. Она в довольно грубых терминах напомнила, что я создал немало проблем в твоей жизни, проблем, о которых ты не подозревала и не имела шанса подготовиться. Она предупредила меня, что из-за всего этого ты, возможно, не захочешь оставить письмо себе, а продашь репортерам. Зная тебя так, как знаю я, не думаю, что есть такая опасность, но если она и есть… если это ошибка, Мэг, я не пожалею о том, что ее совершил. Это ошибка, последствия которой я заслужил, и если это письмо появится на новостных сайтах завтра, послезавтра или послепослезавтра, я надеюсь, ты понимаешь, что я не буду тебя обвинять.

Я заслужил это, но важнее всего то, что ты заслуживаешь знать, как много ошибок я совершил за прошедшие месяцы. Уверен, агент Тирмизи скажет тебе, что я нахожусь в ограниченном доступе с пятницы, и, помимо ответов на одни и те же вопросы, я потратил много времени размышляя над этими ошибками. Я пересчитываю их, решаю как уравнения. Отматываю назад шаг за шагом. Пытаюсь найти все моменты, где оступился.

Полагаю, первой и роковой ошибкой было прийти весной к тебе в магазин, что, к моему глубокому сожалению, вовлекло тебя в этот скандал, что, надеюсь, проясняет это письмо, я по собственной глупости и эгоизму совершенно не предвидел. В тот вечер я знал с первой секунды, что мне придется что-то скрыть, что я не смогу рассказать тебе все, что увидел в твоих буквах. Все, что я говорил о нас с Эйвери, правда: она разочаровалась во мне. Я был тихим, очень замкнутым, иногда слишком прямым, а на множестве важных для нее социальных событий не мог проявить себя так, как ей было это нужно. Как я и говорил тогда в парке, у каждого из нас были причины поддерживать эти отношения, но мы оба понимали, что ничего не выходит. Буквы твоей программы подтвердили то, что я и так знал.

Но они произвели еще кое-какой эффект. Этим я и не мог поделиться и не смогу, хотя бы еще какое-то время. Я могу поделиться тем, что в последние месяцы перед свадьбой я думал кое о чем касательно работы — дело в группе, которая работала со страхованием инвестиций. Я не мог понять, как у них выходит приносить доход настолько стабильно. Не мог понять с математической точки зрения, хотя и не ожидал наткнуться на что-то незаконное. Думаю, изначально я просто искал интересную игру, связанную с математикой, которую я так обожаю с детства. Как ты уже знаешь, я долго был от нее оторван. Так что передо мной встала задача, а решение я мог найти, только снова и снова просчитывая шаги в обратном порядке. Сначала это было сложно, как самая сложная задача в моей жизни, и мне нравилось искать решение.

Однако в конце я осознал, что решение найти не сложно. Его невозможно найти. Я не мог понять логику этих чисел, потому что в них не было смысла. Я не могу написать, кому первому передал эту информацию. Но поначалу меня заверили, что я всего лишь обнаружил ошибку, которую совершенно точно исправят.

Однажды ты сказала, что во время сильного вдохновения буквы сами вырисовываются у тебя в воображении все время: когда засыпаешь, просыпаешься, гуляешь, ждешь поезда в метро, готовишь или ешь. Думаю, это больше всего похоже на то, что происходило со мной все последующие недели. Плавая в бассейне, я видел перед собой числа. Представлял их, скользя в воде, иногда пропускал строчку на всплеске.

Слово «ошибка» застряло у меня в голове, хотя мне хотелось верить тому, что ее исправят. Оно не оставило меня и после разрыва с Эйвери, и после всех попыток убедить себя, что шифр в свадебной программе касался только наших с ней отношений. Оно застряло в голове настолько, что я решил снова проверить все вычисления. Настолько, что в какой-то момент я согласился проверить вычисления в рамках расследования, о котором больше не могу здесь говорить.

Придя к тебе впервые, Мэг, я даже и подумать не мог, что мое любопытство в твоем шифре пересечется с числами в этом расследовании. Я сказал себе, что поговорю с тобой один раз, получу нужные мне ответы, и наши пути разойдутся. Но я должен был знать, что и это ошибка. В нашу первую встречу — я сидел рядом с женщиной, на которой собирался жениться, — ты зацепила меня: твоя улыбка, речь и твои наброски. Я обманывался, думая, что в нашу вторую встречу все будет иначе. Когда ты нашла мою визитку и написала, я должен был отказаться. Когда ушла от меня в Мидтауне, должен был отпустить. Я должен был осознавать, что чем ближе мы становимся, тем большему риску скандала я тебя подвергаю. Но я, видимо, стал жадным — какая ирония, учитывая мои обвинения в сторону коллег. Я, пусть и ненадолго, хотел быть рядом с твоей улыбкой, речью, талантом и в итоге с твоим взглядом на этот город. Потом я захотел большего. Твоих поцелуев, твоего тела, твоей любви. Я хотел, чтобы ты была рядом навсегда.

Когда мы увидели Эйвери на прошлой неделе… Я понимаю, что ты подумала, и ужасаюсь тому, что, наверное, думаешь теперь. Знаю, что из-за моей шоковой реакции на нее тогда ты теперь думаешь, что в газетах пишут правду — будто я неудачник в отношениях, где что-то пошло не так, будто не смог забыть ее и поэтому ввязался в этот скандал. Как я и говорил, я правда беспокоился о ней и сейчас беспокоюсь. Увидев ее, я моментально осознал, как сложно ей будет из-за всего этого, какие ужасные последствия в ее жизни оставят преступления отца. Я осознал, что это частично, но будет моей ответственностью, и мне больно от этого. Мне больно думать, как она страдает из-за того, что я сделал.

Но мой шок даже наполовину не вызван беспокойством об Эйвери, потому что в тот миг я понял, пускай и не полностью, как этот скандал отразится на тебе. Понял, что, когда все откроется, Эйвери скажет, что видела нас вместе. И ты невольно окажешься в этой истории как девушка, которая связана со мной, которая на какое-то время была связана с нашей свадьбой. Тогда я понял (и меня даже предупредили), что меня могут скомпрометировать, что в СМИ мои намерения посчитают нечистыми. Но до того момента я не мог предвидеть, что тебя это тоже скомпрометирует.

Я думал, что могу защитить тебя. Как дурак.

Эта глупость ведет и к другой моей ошибке — той, которая причинила тебе столько боли. Это худшее, из всего, что я скрыл от тебя, о чем должен был рассказать намного раньше и что вообще не имело бы никакого значения, не приди я тогда к тебе в магазин. Я рассказал Эйвери, что увидел в той программе. В тот момент это казалось правильным и честным. Я показал ей буквы, предложил обсудить свадьбу и надо ли нам вообще жениться. Она не поверила, что «ошибка» была посланием. Думала, я вижу только то, что хочу видеть, что ищу знак. И все же, по ее собственному признанию, она испытала облегчение. Было не очень просто и комфортно, но вы расстались в хороших отношениях, и я даже не думал, что она расскажет кому-то о программе. И не знал, что у кого-то, кроме нас с ней, есть экземпляр. Само собой, семья Эйвери в отчаянном положении. И, само собой, у них есть друзья, на которых можно положиться и которые готовы защитить. Я же удобная цель. Вся моя роль в скандале теперь кажется им актом возмездия. Все это, Мэг, я должен был предвидеть.

Я пытался, отчаянно пытался это остановить. Попрощавшись с тобой тем вечером, даже не успев подумать о программе, я позвонил агенту Тирмизи и умолял о разрешении открыться тебе. Я умолял помочь мне предотвратить ужасные последствия моих ошибок. Но, как позже выяснилось, агент Тирмизи с коллегами тоже много от меня скрыли, включая некоторые другие источники информации и новую дату мистера Костера. Мэг, я правда думал, что у меня будет время тебе рассказать. Я дал тебе обещание с полным намерением его сдержать. И если у меня будут проблемы из-за написанного дальше, потому что это письмо прочитают до тебя, пускай: я бы нарушил данное им обещание ради тебя. Рассказал бы все после твоего выступления. (Как он прошло?) Я бы рискнул всем, что есть, лишь бы предупредить тебя.

Вот и все, чем я могу объяснить настоящие события. Иначе мне вымарают письмо черными полосами краски или оно не пройдет цензуру вовсе. Но я должен сказать кое-что еще и, надеюсь, ты пока читаешь.

Прошлой ночью я не мог уснуть, переживая за тебя, думая, каково тебе сейчас — читать новости, не иметь возможности связаться со мной, а я даже ни одного обещания перед тобой не выполнил. Я все пытался представить, какие знаки ты бы мне отправила, если бы считала и наши отношения ошибкой. И что, если больше года назад ты зашифровала это слово не как предупреждение мне или Эйвери? Что, если ты оберегала себя? Что, если в глубине души знала, что я — это ошибка в твоей жизни?

Мне сложно об этом думать. Но если это правда, мне очень и очень жаль. Я привнес в твою жизнь тайны и хаос, повторения которых тебе меньше всего хотелось. Я до конца жизни буду жалеть о тех последствиях для твоей души и работы, которые возникли из-за меня. Все эти месяцы я участвовал в расследовании дел человека, чьи эгоистичные решения разрушили чужие жизни. Когда все это началось, я даже не подозревал, что в конце окажусь похож на столь нечестного человека, как Алистер Костер. Но теперь это очевидно.

Не знаю, как объяснить ход своих мыслей: просчитывание ошибок, выписывание их на доске моего сознания, хотя я понимаю, что не смогу их решить, — но это единственное утешение для меня сейчас. Наверное, это слово как будто делает меня ближе к тебе, потому что, несмотря ни на что, твои буквы меня спасли. Хотя уверен, сейчас это не очевидно, но в конце концов твое послание — мне, Эйвери или самой себе — принесет большую пользу множеству людей, которые столько потеряли.

Правда, довольно забавно, во что превращается слово, когда пишешь его снова и снова? Ты начинаешь по-другому его видеть. Я всегда считал, что ошибка — это промах, просчет. Но теперь, в конце моего письма, оно напомнило мне о том, что я уже давно должен был сказать тебе. На протяжении почти всей моей жизни, когда я не был с семьей, меня воспринимали как будто бы ошибочно. За грубого, нелюдимого, скучного, равнодушного. Все мои попытки наладить связь воспринимались ошибочно. А ты первая в этом городе, с кем я почувствовал себя иначе. Смотреть на Нью-Йорк твоими глазами, играть с тобой в игры, смеяться, умиляться твоим шуткам насчет моего чая, осанки и ужасного дивана, видеть, как ты создаешь прекрасное, — только благодаря этому я был собой эти месяцы. Я такого не заслуживаю, но безмерно тебе благодарен.

Садясь писать перед белым листом, мне очень хотелось отправить тебе знак, скрытый в этом извинении, который бы дал тебе понять, как много ты для меня значила, значишь и всегда будешь значить. Но, кажется, у меня уже сил не хватит скрывать что-то еще. Хорошего в ближайшем будущем предвидится мало, но я благодарен уже самой возможности быть снова честным и говорить, что действительно думаю.

Итак: прости меня. Прости меня, я люблю тебя, и время, проведенное вместе с тобой, было лучшим в моей жизни. Не важно, где я после всего этого окажусь, каждый свой шаг я буду мечтать, чтобы ты шла рядом, каждый знак судьбы буду хотеть разделись с тобой.

Может, и есть один знак, который я могу тебе подать, пусть тебе такие и не нравятся. Но с цифрами у меня всегда лучше выходит, Мэг, и эти цифры внизу ты легко расшифруешь.

Они останутся в моем сердце навсегда.

Со всей любовью,

Рид

Глава 22

Я долго всматривалась в эти цифры.

Даже не задумалась уйти с письмом домой. Я читала его прямо на тротуаре, одна, сквозь размывающее картинку море слез, а закончив, прочитала снова. Затем достала телефон, не обращая внимания на дурацкие уведомления.

Может, о цифрах я знаю немного, но о Риде, несмотря на то что он от меня скрывал, я знаю все, что нужно.

И он был прав. Цифры оказалось легко расшифровать.

Они сказали, что делать дальше.

На пассажирском сиденье последней в пункте проката машины — двухдверного «Форда» без удобств — Сибби зачитывает мне инструкции, время от времени отвлекаясь на возню с радио — старая привычка, которая бесила меня, когда мы были подростками. Теперь я слишком нервничаю, слишком сосредоточена, чтобы обращать внимание. Сзади теснится Ларк, прижав мой телефон к уху и говоря с Лашель.

— Она не дала взглянуть, — говорит она. Кажется, я слышу выкрики протеста от Лашель из трубки. — Я знаю! — отвечает Ларк.

— Скажи, что мы перезвоним, — говорю я. — Думаю, мы уже близко. — Я отталкиваю локтем руку Сибби, которая опять переключает каналы радио в поисках приличных песен.

— Что дальше? — спрашиваю я.

С помощью указаний Сибби и гугл-карт через несколько поворотов я въезжаю на стоянку милой, но непримечательной гостиницы в Нью-Джерси, с номерами длительного проживания.

— Это оно? — спрашивает Ларк, высовываясь между передних сидений, чтобы посмотреть в лобовое стекло.

— Должно быть, — отвечаю я.

— Джерси, — произносит Сибби. — Зачем им его сюда привозить?

— Однажды Кэм снимал кино о защите свидетелей, — говорит Ларк. — Может, за этим.

— Он не в программе защиты свидетелей, — говорю я, хотя на самом деле не знаю. — В таком случае они бы увезли его куда подальше Джерси.

«Почти два часа езды, — убеждаю я себя, вспоминая путь досюда. — С ним ничего не случится».

Расстегиваю ремень безопасности и открываю дверь машины, но Сибби придерживает меня за руку:

— Не хочешь сначала прическу поправить? — Я закатываю глаза, но все же откидываю зеркало заднего вида и смотрюсь в крошечное мутноватое отражение. Так, это точно выглядит так себе, но Рид не упоминал среди причин, почему любит меня, нормальные веки и уложенные волосы.

Он любит меня.

Я приглаживаю непослушную шевелюру — в основном, чтобы успокоить Сибби, и снова пытаюсь выйти.

— Мегги, — говорит она, и я смотрю на нее. — Все хорошо, да?

Они с Ларк уже не раз задали мне этот вопрос, с тех пор как я ворвалась в квартиру с письмом Рида в руке, полностью в мыслях о том, что надо делать дальше. Обе девушки, каждая по-своему, успокоили меня, заставили все обдумать. Сибби, которая уже видела меня в ситуации скандала, обеспокоенно нахмурилась.

— Мэг, это большой стресс. Подобная тайна от человека, которого ты… — Она замолчала, видимо, боясь повторить то, что я сказала ей в пятницу, — к которому ты испытываешь сильные чувства.

Ларк тоже колебалась. Может, вчера она и была исполнена оптимизма — ввиду нашей girl power ночевки — насчет того, как спасти мое дело, но в свете дня оказалась более осторожна.

— Когда тебя крутят в новостях, Мэг, — сказала она с серьезным выражением того, кто знает каково это. — Приходится решать много проблем. И если выбор стоит между ним и твоей карьерой…

Тогда она не договорила, только поджала губы, и мы с Сибби, кажется, обе подумали, что Ларк и самой надо сделать выбор.

— Все хорошо, — отвечаю я им сейчас твердым голосом, точно так же, как ответила ранее дома. Когда сказала о намерении сделать это.

И своей уверенности.

— Хочешь, мы пойдем с тобой? — с надеждой спрашивает Ларк. После дороги сюда и сопровождавшего ее разговора они теперь тоже уверены. Тоже беспокоятся, как и я.

Я встаю, оглядываюсь на них и, держась за открытую дверь машины, наклоняюсь, чтобы их видеть.

— Огромное вам спасибо за то, что поехали со мной, но, думаю, я должна пойти туда одна.

Кажется, они расстроились, но Сибби говорит:

— Понятно. Мы будем ждать здесь. Придумаем, чем себя занять.

Я улыбаюсь:

— Сыграйте во что-нибудь, — говорю я, кидая ей ключи.

Они кричат «Удачи!» мне вслед, когда я уже иду к главному входу. Ладони взмокли от нервов. Не важно, насколько я уверена, — будет непросто. Может быть, даже попасть к нему, или говорить с ним, когда попаду. А после… после меня ждет еще множество споров с врагами, которых Рид нажил за последние сорок восемь часов.

Внутри гостиница выглядит так же невзрачно, как и снаружи. Повсюду виднеются коричневые пятна стандартной для отелей мебели. В небольшой и чистой открытой гостиной несколько постояльцев пьют кофе и читают газеты. Могу лишь надеяться, что к финансовой части они не относятся. Собираясь с духом, иду к стойке регистрации.

Мужчину за стойкой зовут Грегори — не Грег, что он прояснит сразу же в случае ошибки, — и его поведение совсем не вяжется с бейджем у него на форме, где написано: «Чем могу помочь?» Но его можно понять: моя напористость может раздражать.

— Девушка, — говорит он после того, как мы уже немного поспорили. — Я уже сказал вам, что здесь нет никого с таким именем.

— Старик, — отвечаю я, хотя Грегори, наверное, всего лет на десять старше меня. Пусть только раз еще назовет меня «девушкой». — Есть, я знаю.

Но есть ли? Подбородок высоко поднят, я не сдамся. Представляю в уме те цифры. Я знаю, что они значат.

— Мэ-эм, — произносит кто-то за моей спиной, и это звучит вовсе не доброжелательно. Скорее будто меня вот-вот арестуют, и на мгновение все цифры вылетают у меня из головы. Эти «э» видятся мне разомкнутыми наручниками, а дефис — цепью между ними.

Ну и пусть. Я уже попала в новости. Поворачиваюсь на голос.

— Господи! — выдаю я, не подумав, и запрокидываю голову, чтобы осмотреть огромного мужчину передо мной. На нем черный костюм с серым галстуком, прямо как у парней из новостей, которые окружали Рида. Я почти уверена, что у него есть наручники.

— Мэ-эм, — произносит он снова, будто напоминание. — Отойдите, пожалуйста, от стойки.

— Но я ищу гостя. Его имя Ри…

— …И следуйте за мной, — обрывает он меня, разворачиваясь на пятках и следуя к лифтам. Я иду за ним, не сдерживая самодовольной ухмылки в сторону Грега.

Когда я догоняю, мужчина уже вызвал лифт.

— Это программа защиты свидетелей? — спрашиваю я.

Он косится на меня и мрачно отвечает:

— Да. Только в этой гостинице. Гостинице защиты свидетелей. Для всех свидетелей. Вообще.

— А вы забавный, — говорю я. — Но я не пойду с вами в лифт, пока не увижу хотя бы какое-то удостоверение личности.

Ух! Я просто умница. Вот бы агент Тирмизи это видела.

Мужчина вздыхает, достает свой значок в кожаном чехле.

— Вик, значит? — говорю я. — Звучит как фальшивка.

У него дергается ус.

— Так вы хотите встретиться с мистером Сазерлендом или нет?

— Хочу, — отвечаю я. И молчу всю поездку на лифте, хотя так сложно не начать говорить о погоде.

Я следую за впечатляюще широкой спиной Вика по длинному коридору, достаю из заднего кармана письмо Рида и крепко сжимаю в руках перед собой. Тут Вик останавливается перед какой-то дверью. Поднося свой огромный кулак к двери, он смотрит на меня последний раз перед тем, как постучать. Я могу описать этот взгляд только так: огромный кусок сырой говядины (при чем с усами) одновременно осуждает вас за надоедливость и спрашивает, действительно ли вы хотите через это пройти. За последние месяцы я вроде бы научилась не судить книгу по обложке, но Вику не помешало бы немного расслабиться.

Я нервно сглатываю.

Но уверенности во мне не меньше, чем пару часов назад и когда выходила из машины. Так что я киваю, прямо как Рид. Кратко и четко.

Вик стучит в дверь ребром кулака. Но открывает не Рид. А еще один мужчина в костюме. Тощий и высокий, они с Виком как стейк со спаржей. Он смотрит на нас с Виком так, будто мы худшее обслуживание гостей в мире.

— К Сазерленду посетитель, — произносит Вик басом.

— В каком это смысле?

Вик пожимает плечами.

— Мика, я разберусь, — говорит знакомый женский голос, и Мика отходит в сторону. Краем глаза вижу идущую ко мне агента Тирмизи, но не смотрю на нее.

Потому что наконец-то я вижу Рида.

Он стоит спиной к окну, в рубашке навыпуск, но манжеты застегнуты, брюки помяты, но ботинки на ногах парадные. Он смотрит на меня тем пристальным напряженным взглядом, по которому я так скучала, но держит спину прямо, челюсть стиснута. Будто в самозащите.

— Мэг, рада снова увидеться, — говорит агент Тирмизи. — Ой, Мика, впусти ее. Вик, ты свободен на ночь. Спасибо, что предупредил насчет нее. Прости, что задержали.

Я отрываюсь от Рида и смотрю на Вика, стараясь выразить взглядом благодарность за то, что он спас меня от мастера конспирации Грегори. У него дрогнул ус, я принимаю это за «пожалуйста» и захожу в комнату, едва не срываясь к Риду. Между агентом Тирмизи и этим Микой повисло сильнейшее напряжение, так что я держу себя в руках.

— Ты велела ей приехать? — спрашивает Мика.

Агент Тирмизи прыскает.

— Шутишь, что ли?

— Это не она, — говорю я, осторожно разворачивая письмо и перебирая листы, пока не дохожу до последнего. — Это было в…

Мика потирает бровь.

— Ты же сама настояла на чтении письма. Как можно было не заметить адрес? — возмущается Мика.

— Это не адрес. — Я говорю им, но смотрю на Рида. — А координаты.

Строчки милого кода любви. Магазин, где мы впервые встретились. Променад, где заключили договоренность. Портной и козырек, где мы укрывались от дождя. Маленький, всегда людный ресторанчик в Нолите, граффити на Бауэри. Тихий сквер Уинстона Черчилля. Кафешка с тако в Ист-Виллидж. Зеленый простор Проспект-парка. Бар, отделение «Скорой помощи», наши дома.

Больше знаковых для нас двоих мест — больше цифр.

А ниже их ряд — место в двух часах езды.

Цифры, которые привели меня в эту гостиницу.

Глаза снова наполняются слезами, и Рид стискивает челюсти. Кажется, он сжимает кулаки в карманах, злясь на то, что нам нельзя подойти друг к другу.

— Видимо, я этого не заметила, — говорит агент Тирмизи, но я ей не верю. Я думаю, она просто не слишком тайный романтик. — А ты его адвокат и обязан защищать его интересы. Ему разрешены свидания.

Мика смотрит то на меня, то на Рида, то на агента Тирмизи. Он вздыхает. Я впервые его вижу, но следы усталости видны во всем его лице. Видимо, последние дни у него тоже были не из легких.

— Я собирался разобраться с этим сегодня, — виновато отвечает он, и я вдруг замечаю обстановку комнаты: круглый стол с четырьмя стульями, полностью заваленный бумагами. Не знаю, что это — заявления, улики или еще что-то, чем Рид занимался несколько дней, но ему точно нужен перерыв.

— Пожалуйста, — Рид до этого не произнес ни слова. Голос у него охрип, мне вспоминаются строки из письма: «Я умолял ее».

— Пожалуйста, можно нам поговорить наедине пару минут?

Агент Тирмизи подходит к столу и собирает бумаги в стопки. Спустя секунду к ней походит Мика, а мы с Ридом стоим и ждем, кажется, целые века, не сводя друг с друга взгляд. «Л» у меня на сердце уже выросла в букву, какой всегда хотела стать.

Люблю, люблю, люблю, — стучит оно.

— Ты знаешь, где нас искать, — произносит агент Тирмизи, подходя к двери.

Мика чуть задерживается, останавливается и что-то шепчет Риду: наверное, напоминание, что можно и нельзя рассказывать. Затем бросает на меня извиняющийся взгляд и наконец выходит через открытую агентом Тирмизи дверь.

Она закрывается, и мы с Ридом наконец оказываемся наедине.

♥ ♥ ♥

— Мэг, — говорит он тут же. — Пожалуйста, не плачь.

— А я плачу? Уже перестала замечать.

Он проводит рукой по волосам.

— Мне так…

— Рид, — перебиваю я его. Делаю шаг в комнату, кладу его письмо на кровать и подхожу к нему. Я стою перед ним и смотрю в его прекрасное, суровое, загадочное лицо. Его печальные глаза. Обхватываю его запястья и достаю руки из карманов.

— Все в порядке, — говорю я.

Он опускает голову, волосы падают ему на лоб.

— Я причинил столько вреда, — произносит он почти шепотом.

— Все в порядке, — повторяю я, делая к нему шаг. Тяну его за запястья и кладу их себе на талию.

А потом обвиваю его руками.

И тут Рид… ссутулился, иначе не скажешь. Как будто сбросил тяжкий груз со своих широких плеч. Он нагибается надо мной, уткнувшись головой в мои волосы и держась за меня, будто больше в этом мире держаться не за что. В моих руках его спина сужается и расширяется от тяжелых вздохов, но я обнимаю его, несмотря ни на что. «Рид, не плачь», — хочется мне сказать, но в то же время пусть он плачет столько, сколько хочет.

Не знаю, долго ли мы так простояли. Достаточно, чтобы умерить дыхание Рида, ослабить хватку моих рук, перестать сжимать его и начать гладить по спине, чтобы спина затекла от стояния: наша разница в росте приносит большие неудобства в такой позе. Он отстраняется, все еще опустив голову, я отнимаю его руки от своей талии и веду его к кровати. Мы садимся рядом, по краям от его письма.

Он кряхтит.

— Спасибо. За то, что проделала весь этот путь.

— Ты меня попросил.

Он все еще не смотрит мне в глаза.

— Это был… импульсивный поступок, — говорит он, снова проводя рукой по волосам.

— Но правильный. Мне очень понравилось письмо.

Он смотрит на меня с вопросом. Затем опускает взгляд.

— Мэг, я знаю, что превратил твою жизнь в сущий бардак. Даже боюсь представить, через что тебе пришлось пройти за эти пару дней.

— Хуже всего было не знать, в порядке ли ты. С остальным можно справиться.

Может, я звучу увереннее, чем того заслуживаю, учитывая мою разбитость за эти выходные.

Но прямо сейчас Риду не надо об этом знать.

Он мотает головой. Слегка теребит пуговицы манжет, будто хочет их расстегнуть.

— Был интервал, — говорит он тихо, — когда они забрали у меня телефон. Надо было выключить его на пару дней. Не важно, был интервал, когда я мог тебе позвонить. А потом я…

Он замолкает, перестает трогать пуговицы. Его лицо заливается краской.

— Я не смог вспомнить твой номер. В моем телефоне ты — это буквы твоего имени. Я даже не пытался запомнить номер.

Кажется, он поражен этому. Могу представить его там с телефоном в руке и бьющимся в панике сердцем, потому что цифры бессильны.

— А потом все превратилось в хаос.

— Наверное, это было страшно, — говорю я, протягивая руку. Под его долгим взглядом аккуратно расстегиваю его манжеты.

— Когда твое имя возникло в новостях, я… я вполне уверен, что начал угрожать Вику. Чтобы отпустил к тебе. Все воспоминания как в тумане.

— Ух ты. Я видела твой удар, драчун, но Вика он не впечатлит.

На его лице, впервые с тех пор, как я вошла, проскользнул его изгиб.

— Даже представить не могу, что ты тогда подумала.

Я сглатываю. Можно солгать, но страницы между нами на кровати полны откровения. Договор, или правила игры. И я их не нарушу.

— Сначала я не знала, что думать. Признаюсь, я… я засомневалась. В твоих словах о вас с Эйвери. О том, кому ты рассказал о программе.

Он смотрит на меня.

— У тебя есть все причины сомневаться в людях, — говорит он. — Не представляешь, как мне жаль, что позволил себе оказаться среди них.

— Рид, в тебе я не сомневаюсь. Теперь уже нет.

Видно, что он не до конца верит. Снова смотрит вниз, на свои расстегнутые манжеты. Я слегка тяну его за один.

— Рид, я знаю тебя. Твое сердце. Ты пережил столько трудностей и, может, совершил немного ошибок. Но я знаю: они не были нарочными. — Я кладу руку на письмо. — Я верю тебе.

— Почему, Мэг? — голос у него сел от слез, пролитых мне на плечо. — Я столько от тебя скрыл.

Я пожимаю плечами.

— Я ведь тоже что-то скрывала.

Он смотрит на меня отрицающе.

— Программа — это ерунда, Мэг. Это в прошлом. Знаешь, я не…

— Я не о программе.

Он мотает головой, все еще яро споря.

— Ты не утаила от меня ничего подобного. — Он указывает на теперь пустой стол.

Я даже не смотрю на него. Только на Рида.

— Я утаила то, что люблю тебя. Что люблю уже давно.

Я перекладываю письмо по другую сторону от себя, затем разворачиваюсь ближе к нему. Касаюсь его щеки, поворачивая к себе. Смотрю в его печальные неверящие глаза. Плечи его все еще напряжены. Сдержанный, суровый Рид из «Антологии драмы». Его характер не вполне соответствует внешности, но я всегда это знала. Всегда видела это в нем. С первой встречи.

— Я люблю тебя, — повторяю я, и он прикрывает глаза. Я целую его в висок, проводя губами по брови с шрамом. «Раз», — молчу я. Двигаюсь к щеке, потираясь о нее губами. «Два», — молчу я. Замираю перед его губами. «Три», — молча умоляю его, но не двигаюсь.

Затем он шепчет:

— Я тоже люблю тебя.

И целует.

Каждый наш поцелуй означал что-то: желание, расположение, утешение, ободрение, даже любовь. Но впервые поцелуй ощущается как обещание, как узы. Поначалу легкий и неспешный — в одну секунду Рид даже смахивает слезу с моей щеки. Но затем он лижет мои губы, и вот мы целуемся уже более пылко, более отчаянно, выплескивая весь страх и смятение прошедших дней.

«Мы больше не расстанемся», — говорит поцелуй.

«Мы будем вместе».

И все же я отстраняюсь. А вдруг это номер не Рида? Что-то подсказывает мне, что агент Тирмизи вряд ли одобрит секс на своей кровати, адвокат Рида тем более. А две мои подруги сейчас наматывают круги по Нью-Джерси в прокатной машине, в ожидании каких-то вестей от меня.

К тому же мы не бросим это обещание на поцелуе.

Рид сжимает мои руки.

— Я не знаю как, Мэг, но, обещаю, что бы ни случилось с твоей работой, я все исправлю.

Неправильное обещание.

— Нет, не исправишь, — говорю я с характерной для него самого строгостью.

Он смотрит на меня пораженно.

— Я это исправлю, — продолжаю я. — Я не стану работать над проектом со «Счастье сбывается», но…

— Тебе предложили проект? — спрашивает он, и его глаза зажигаются огоньком гордости и облегчения.

— Вроде того, — бросаю я и, как можно более тактично — учитывая, какое чувство вины сейчас испытывает Рид, — объясняю их предложение в концепции скрытых посланий.

— Ты можешь согласиться, Мэг, — прерывает он меня. — Пожалуйста, не…

— Я отказываюсь не из-за тебя. Просто мне нужно не это. Не для этого я работала все последние месяцы. И все наши прогулки помогли мне понять совершенно другое. О себе и о своих способностях.

На его щеке появляется легкий почти что изгиб — и мое сердце замирает.

— Честное слово, — уверяю я. — У меня есть план действий в работе, в моем деле. Или начало плана. А ты лучше думай о том, что ждет тебя и…

Изгиб пропадает, Рид снова хмурит бровь.

— Какое-то время будет непросто, Мэг. Мне будет непросто. И я не знаю, как оградить тебя от всего этого, ведь ты уже в новостях.

— Рид, послушай, что я пытаюсь сказать. Не надо ограждать меня от этого. Ты в этом — я в этом. Мы вместе.

Это будет вызов, я знаю. Суд, пресса. Слухи. Будет очень непросто. Гораздо легче сбежать.

— Но, — добавляю я, и он тут же усиливает хватку. Я успокаивающе поглаживаю большими пальцами тыльные стороны его ладоней, — ты должен знать, что я не уеду из Нью-Йорка. Однажды я уже покинула дом из-за скандала. Снова этого не случится.

Повисает долгое молчание.

— Хорошо, — говорит он наконец, кратко кивнув. — Я тоже не уеду из Нью-Йорка.

— Не уедешь?

Он мотает головой.

— Но ведь ты го…

— Мне здесь нравится, — перебивает он. — И ты здесь.

Я хмурю бровь, вспоминая ночь в Мэриленде и все, что огорчало Рида в этом городе: шум, толпы, серость, грязь. А теперь к этому добавились устремленные на него прицелы камер. И репутация, которая будет его преследовать.

— Не знаю, достаточно ли этого, чтобы ты остался, — говорю я.

— Достаточно, — тут же отвечает он. — И больше ничего не нужно. — Он наклоняется и целует меня. — Разве что те цифры в моем письме. Все места, где мы были вместе. Я люблю эти места. Как и сказал, Мэг, я бы ни за что с ними не расстался. Даже если бы ты не хотела меня больше видеть.

Он замолкает и стирает очередную слезу — теперь счастья — с моей щеки.

— И еда здесь вкусная.

Я улыбаюсь, смотря в больше не грустные глаза.

— Ты пошутил, — говорю я. В ответ он улыбается, демонстрируя тот самый, настоящий, красивый изгиб.

Я касаюсь его пальцем, и на несколько минут — в перерыве перед бурей, которую нам предстоит пережить, — мы друг для друга словно укрытие. Единственные в этом мире, кто так хорошо понимает друг друга. Буквы, числа.

Идеальный шифр.

— Рид, — шепчу я. — Это была не ошибка.

— Конечно нет, — отвечает он, упираясь мне в лоб. — Это был знак.

Эпилог

В мой план не входило снова оформлять свадьбы.

Я сижу в кабинете в магазине, как и множество раз до этого. На столе передо мной разложены листы, все нужные для работы макеты: приглашения, карточки гостей и даже — ну, конечно — программа. Напротив за столом сидит пара, которая неделями забрасывала меня идеями и предложениями и пришла сегодня наконец увидеть, как я превратила их в нечто особенное. Уникальное, цельное, воплощающее эту пару.

Так знакомо.

Но все же.

— О, Мэг. Это идеально. Они такие… такие…

— Озорные? — спрашиваю я, улыбаясь им обоим.

Сибби отрывается от набросков, ее глаза сияют, а улыбка под стать моей.

— Да, — отвечает она. — Именно такие. Озорные! Они же озорные, Эли?

— Наверное? — неуверенно отвечает Элайджа, переводя взгляд с одной из нас на другую. Уверена, он даже не понимает, почему то, на что он смотрит, называется «озорным», но выглядит он все равно счастливым, как и на всех предыдущих этапах подготовки к свадьбе с Сибби.

Примерно за последние полтора года, пока мы с Сибби, начиная со дня ее возвращения домой, перестраивали нашу дружбу, моя работа частично — вдобавок к долгим и порой болезненным разговорам, новым привычкам и распорядку — состояла из того, чтобы узнать о тех сторонах жизни друг друга, которые мы упустили в период нашей отдаленности. С моей стороны это означало более близкое знакомство с Элайджей, и, что хорошо — он очень мне нравится. Причем не в духе «он хотя бы убирает за собой» или «он хотя бы не съедает твою еду без спроса». Он деликатный, всегда позволяет Сибби сиять, но очень остроумный и с хорошим вкусом в музыке. Когда я приезжаю к ним смотреть «Холостячку», он обязательно готовит попкорн.

— Теперь к программе, — говорю я, сдвигая ее в центр. — Думаю, с акцентами цвета металлик на иллюстрациях лучше свести количество текста к минимуму. Только ваши имена, имена родителей…

— Твое имя, да? — спрашивает Сибби, оборвав меня. Она указывает пальцем на место под надписью «Свадебный вечер».

— Да, — отвечаю я, смотря на нее с улыбкой. Она слегка сжимает мою руку, в глазах у нее слезы. Конечно, я уже видела таких эмоциональных невест с их вспышками чувств, стресса или же простого, чистого счастья. Но с Сибби этот момент совсем другой. Все-таки мы долго к этому шли. Учились быть лучшими друзьями по-новому, не привязываясь к прошлому и нашим старым установкам.

Я сжимаю ее руку в ответ, показываю им еще пару деталей, предлагаю решения для замен и добавлений. Затем встаю, как всегда делала в таких проектах. Лучше дать клиентам немного побыть наедине с результатом, рассмотреть все по-хорошему без меня над душой.

Я говорю, что скоро вернусь, напоследок бросая на оформление взгляд издалека. Я горжусь проделанной работой: элегантные, вздернутые засечки напоминают стрелочки на глазах Сибби; высоченные верхние выносные элементы, уравновешенные курсивом, намекают на рост Элайджи. Любой, кто внимательно посмотрит на них, увидит, что здесь скрыто послание. И очень важное:

Эти буквы создал тот, кто знает Сибби с Элайджей и любит их.

— Им понравилось? — спрашивает Лашель при виде улыбки облегчения у меня на лице, когда я подхожу к прилавку. Она стоит перед тремя раскрытыми каталогами товаров, держа в руке красную ручку; заинтересовавшие ее позиции помечены аккуратным крестиком.

Полгода назад Сесилия решила, что не хочет больше настолько погружаться в дела магазина, поскольку дети скоро пойдут в колледж, и они с Сюхеем хотят провести с ребятами как можно больше времени. А после того будут часто путешествовать, так что момент в самый раз. Она больше не будет продавать канцелярию, а реорганизует магазин в авторский салон, который работает на заказ и по предварительной договоренности с ней или одним из ее подрядчиков.

Лашель — да и мне, если честно, хотя это не мое дело, — задумка показалась чересчур, и они сильно поссорились. В последовавшие за этим недели я пару раз заходила в магазин за материалами и заставала их в состоянии натужной вежливости: «извини меня» тут-то и «не можешь передать мне» то-то. Когда-то давно я бы от такого занервничала и вообще перестала заходить, но к тому моменту у меня, закаленной последствиями всех признаний Рида, уже выработался иммунитет к мелким конфликтам.

К тому же они скоро нашли решение: Лашель вступит в долю, возьмет на себя продажи, поставки и отчетность, а Сесилия займется подрядчиками и процессом производства.

По большей части, магазин работает, как и раньше: всегда есть поток посетителей и постоянные гости, а спрос на авторские товары возрастает в сезоны праздников и свадеб. Но Лашель тоже вносит изменения. Благодаря перестановке открылось больше пространства для стеллажей с товарами, для вечерних занятий кого-то из подрядчиков, и конечно же витрина теперь обновляется каждый месяц, причем так, как на этой улице и не видели.

— Просто влюбились, — отвечаю я, и мы обе смотрим на Сибби с Элайджей. Они склонили друг к другу головы и мечтательно улыбаются, смотря на мое оформление.

— Любовь молодых, — говорит Лашель, качая головой. — Он, наверное, еще опускает стульчак.

Я пихаю ее локтем.

— Он милый. Кстати, что ты заказываешь? Те образцы, что я опробовала…

— Давай скажу, что я ни в коем случае не заказываю, — говорит она, накрывая ручку колпачком, и, перекрещивая руки на груди, смотрит на меня.

— Знааааааааю, — стону я, доставая телефон. — Я проверю еще раз.

Обновляю электронную почту — возникает целая гора новых сообщений, и приходится листать в поисках нужного мне имени.

— Две недели, говорят они. Полное обновление.

— Фух, — отвечает Лашель. — Состояние уже почти критичное.

Она указывает на полупустой стол в передней части магазина, который они с Сесилией зарезервировали специально для меня, под выход коллекции три месяца назад. Может, я и не совладелец магазина вместе с двумя подругами, но табличка, на которой написано, что этот магазин — альма-матер Мэг Макворт, приносит мне тепло и счастье, причем в самой лучшей форме.

Несмотря на вечерних гостей в глубине магазина, я все же не вернулась к свадебным проектам. Зато занялась своими, заново построила свое дело после разгрома «Костер Кэпитал». Долгим, упорным трудом — и иногда поддержкой от всеми любимой кинопринцессы — мне удалось сохранить большую часть клиентуры. Однако я поплатилась за свое имя в новостях: пришлось бороться с прессой, пересмотреть свой сайт и соцсети, я поняла, что количество клиентов не возместит мне потери.

В итоге у меня не осталось выбора. Пришлось выкручиваться.

Пришлось искать способ выполнять работу так, как я этого хочу. Ради этого я преодолела свой ступор.

Мы с Лашель подходим к столу, я начинаю расставлять оставшиеся предметы — каждый раз от взгляда на логотип меня переполняет гордость.

«Предвестие» — так я назвала свою линейку товаров. Блокноты и планеры, стикеры и канцелярские товары — все обошлись без скрытых посланий. Все они содержат правильные буквы-знаки — те, которые напоминают о месте, времени года, чувстве или порыве. Которые говорят больше, нежели слова на странице.

Лашель едва успевает пополнять наличие.

— Вот эти все еще мои любимые, — говорит она, помахивая уже тонкой стопкой блокнотов в мягкой обложке из серии, посвященной паркам Нью-Йорка. Растительные мотивы всегда в тренде, но я особенно горжусь тем, что здесь нет ни единой надписи а-ля «Цвети на своей клумбе».

— Но сейчас бешеный спрос на вот эту розовую гусиную лапку! Почему — я так и не могу понять! — улыбается она мне.

— Она лучшая, — отвечаю я, с улыбкой вспоминая Ларк, которая уже дважды сфотографировалась с новым планером от «Предвестия» с тех пор, как вернулась в Лос-Анджелес — без Кэмерона, — где начала съемки в ромкоме для крупной стриминговой платформы. Но даже без якобы внезапных снимков папарацци она старается показывать планер в своих соцсетях: кладет на столик в съемочном трейлере, поверх разрисованного маркером сценария, или на колени, пока она сидит в кресле гримера в огромных розовых бигуди, или за пазуху, пока позирует с коллегой по площадке для селфи.

На подходе3, — всегда пишет она, выкладывая такой пост.

Мы не теряемся: звоним, переписываемся, а дважды она приезжала в Нью-Йорк. Мы с Сибби и Лашель втайне надеемся, что когда-нибудь она вернется на Восточное побережье. Но каждый раз при виде ее улыбки до ушей в залитой солнцем Калифорнии мне кажется, что она нашла свой настоящий дом.

— Я вот что думаю, — говорит Лашель. — Надо сделать раскраски. Эксклюзивно для нашего магазина. Знаю, ты эту идею уже отвергала во время судебного процесса, но теперь можно…

Нас прерывает звук открывающейся двери, и, даже не посмотрев, я чувствую, что это он.

Но я смотрю, и мне нравится видеть его здесь. Высокого, стройного, загадочного Рида, чьи глаза загораются при взгляде на меня. Ни следа печали.

— Добрый вечер, — серьезно произносит он. Он всегда более формален в чужом обществе.

— А вот и он, — произносит Лашель. — Слушай, мне нужна помощь с программным обеспечением для выплаты зарплаты. Теперь тут есть раздел с пособиями на…

— Лашель, — подшучиваю я, — он не консультант для малого бизнеса.

— Какая разница? — отвечает она. — Он понимает в цифрах. Так вот, мне нужно…

Кроме приветствия, Рид еще ничего не сказал, но все же прошел в глубь магазина, с серьезным видом слушая Лашель и понимающе кивая на ее длинный список претензий к налоговому кодексу. На самом деле, так Рид с Лашель и сплотились, когда я их познакомила. Большую часть времени она зовет его Робин Гудом в честь разоблачительного дела Костера, хотя он постоянно поясняет ей, что ничего ни у кого не крал.

— Я только хотел вывести на чистую воду чужое воровство, — говорит он обычно, слегка покрываясь румянцем.

Я заканчиваю прибираться на витрине, когда Рид предлагает Лашель варианты решения тем же мерным, уверенным тоном, к которому точно прислушиваются коллеги на его новой работе. Она тут же благодарит его, говоря, что разберется с этим прямо сейчас, пока не забыла все инструкции Рида.

— Кажется пустоватым, — Рид кивает на стол.

Я улыбаюсь.

— Немного, — отчетливо произношу я, на что он улыбается с этим своим изгибом. Мы с Ридом спорили, когда я решила запустить линейку «Предвестие». У меня не было ни сбережений, ни договора с поставщиком, ни сканирующего оборудования. Но у Рида — практичного Рида с математическим складом ума — были ресурсы, и он очень хотел ими со мной поделиться.

— Я думаю о том, что ты для меня сделала, — сказал он, практически умоляя меня. Но я даже не понимала, о чем именно он говорит. Я делала это для нас. Чтобы мы начали новую жизнь, несмотря на трудности. Через пару месяцев уже Риду не было смысла оставаться на Манхэттене, и он переехал ко мне, подальше от хаоса разрушения компании Костера, подальше от старой работы. Ближе к новой работе, на которую он надеялся.

К тому же он оплачивал часть аренды.

И все же он настаивал, что я сделала больше, пережила больше, ради него. Сколько раз на встречах, даче показаний, в суде я гордо держала подбородок на выкрики репортеров с вопросами нам обоим. Сколько раз я отвлекала его играми в духе «Давай погуляем по Бруклину», а он боролся с переживанием за Эйвери, которой пришлось выбираться из ямы отцовских преступлений. Сколько вечеров я тихо сидела с ним, когда какой-то близкий Костеру «источник» в очередной раз заявлял, что Рид не более чем халявщик со своими корыстными интересами. Сколько раз я отказывалась сдаваться, хотя казалось, что общественность никогда от нас не отстанет.

— У нас тут не соревнование, — сказала я ему однажды, стараясь не выходить из себя, а убедить его силой понятных ему аргументов.

Конечно, это не всегда срабатывало. Было и хлопанье дверями, и задумчивое молчание во время ужинов. Несколько дней мы были в таком напряжении и изнеможении, что вообще не могли общаться.

Но мы старались. Мы хотели остаться вместе.

В конце мы пришли к компромиссу. Не подарку, не долгу, который я почти отплатила. Рид был раздражен, моя гордость задета, но мы справились.

И порой — как сейчас, когда он подходит и мягко целует меня в знак приветствия, — мне кажется, это моя лучшая работа.

— Как прошел день? — спрашиваю я, убирая ему волосы с брови. Он уже не так прилизан при возвращении с работы, от Рида с Уолл-стрит не осталось и следа. Утром он все еще рано выходит из дома, чтобы поплавать в бассейне, беря в сумке выглаженные и аккуратно сложенные вещи для работы. Но к концу дня они изрядно мнутся.

— Тяжело, — отвечает он с улыбкой. — Они меня проверяют.

«Они» — это студенты Рида, но мы оба знаем: ему нравится с ними работать.

После ареста Костера Рид не мог работать несколько месяцев. Он был очень занят все время, его преследовала пресса, поступали запросы на интервью, ни на один из которых он не ответил. Но у него получилось без огласки связаться со множеством своих бывших преподавателей, колледжами и университетами, которым нужен был лектор. К удивлению Рида, — и только его, на самом деле, — многие из вузов оказались крайне заинтересованы в найме знаменитого аналитика, который повысит рейтинг их факультета уникальными лекциями о всех тайнах Уолл-стрит.

Но, как и в случае с запросами на интервью, Рид отказался от этих предложений и выбрал вести пару классов по высшей математике в местном колледже. Зарплата ничтожная, аттестации кажутся бесконечными, но Рид не устает повторять, что это очень ценный опыт. Насколько я понимаю, «проверка» Рида — всего лишь побочный эффект его методики. Студенты хотят остаться после занятий и поиграть в игры, которые Рид для них разработал. Они задают вопросы, показывая свой интерес к предмету, спрашивают, будет ли Рид вести еще какие-нибудь занятия в следующих семестрах.

По вечерам, возвращаясь домой, Рид занимается, чтобы пройти нью-йоркскую преподавательскую аттестацию и устроиться в одну из научных школ Бруклина.

— Может быть, — сказал он однажды, — у меня получится работать с детьми, которые любят математику. Или могут ее полюбить.

Я вспомнила фотографию Рида в его первый день в школе. Те пухлые буквы на грифельной доске и неубиваемую улыбку. Сказала, тоже думаю, что у него хорошо получится.

Теперь он вглядывается в глубь магазина, а я отряхиваю его рукав от мела.

— А, — произносит он с улыбкой, заметив Сибби и Элайджу, которые за это время стали ему близкими, преданными друзьями, особенно когда поддержали его в сложные времена.

— Ей понравилась?

— Просто влюбилась.

— Хорошо.

Уже два дня подряд мы с Ридом не можем провести время вместе — оба очень заняты на работе — и теперь это «хорошо» каждый раз вызывает во мне настолько неподобающие для общественного места мысли, что я тут же стремлюсь куда-нибудь деться.

— Пойду еще разок проверю, как они там. И можем идти, — говорю я.

Он ловит меня за руку и притягивает к себе.

— Подожди-ка немного, — говорит он, и я вспыхиваю от смущения. Это точно сексуальный голос.

— Рид, — одергиваю его я, не всерьез.

— Хочу поговорить о том, что ты оставила сегодня в моей сумке, — продолжает он, снимая сумку с плеча. Ставит ее на пустое место на столе.

Сердце у меня стучит в предвкушении, как и всегда в подобные моменты. Когда мы играем в наши игры.

Из переднего кармана сумки Рид достает сложенный лист бумаги, разворачивает и кладет на стол.

— Это письмо, — говорит он, указывая на строчки, которые я написала этим утром: курсив, никаких заглавных, только длинные размашистые петли в первых буквах слов. — Это очень милое приглашение на сегодняшний ужин.

— Да, — отвечаю я сдержанно. — В трех кварталах отсюда совсем недавно открылась новая лапшичная. — Я указываю на слова. — Видишь? Надпись похожа… на лапшу.

— О, я вижу, — говорит он, пытаясь скрыть свой улыбчивый изгиб. — Но я вижу здесь кое-что еще.

— Правда?

— Я не сразу его расшифровал, — говорит он. Но я-то вижу: он лжет. Милый, строгий, игривый Рид. Всегда не против загадок.

Он встает прямо передо мной, обхватывает одной рукой и выставляет указательный палец.

— Но в итоге догадался как. — Он медленно проводит кончиками пальцев по строкам, чуть задерживаясь на каждой букве, которую я еле заметно выделила. Теперь я делаю скрытые послания только Риду. Лицо у меня горит, он водит по буквам. Наконец они складываются в просьбу. Ух… Эти слова казались куда менее пошлыми сегодняшним утром.

— Я угадал? — спрашивает он тихо, щекоча мне шею дыханием. Я дрожу от изнеможения.

— Ты всегда умел разгадывать шифры, — говорю я.

Он кратко целует меня в то самое местечко на виске, и в этом нежном поцелуе ощущается вся наша история — все прошлое и настоящее, все буквы и числа, которые мы складываем в слова и суммы.

— А ты, любовь моя, — произносит он, — всегда умела их писать.

Благодарности

Во-первых, спасибо читателям — за то, что пустили Мэг и Рида в свои мысли, в сердца. Для меня очень важно было рассказать их историю, и, надеюсь, вы разделите со мной благодарность тем особенным для меня людям, без чьей помощи эта книга не увидела бы свет.

Отдельное слово стоит сказать двум потрясающим женщинам. Первая — мой агент Тэйлор Хэггерти. Она первой услышала мою задумку о Мэг и Риде, об их особой связи, и в течение всего процесса написания романа — от идеи и до последней фразы — она читала мне написанное в моменты писательского ступора и поддерживала, когда я снова наполнялась вдохновением. Тэйлор, я тобой восхищаюсь, спасибо огромное тебе за все, что ты сделала и продолжаешь для меня делать.

Вторая, с кем мне повезло работать, Эси Сога. Вместе мы создали пять книг, и все они получили огромное внимание с ее стороны: к персонажам, сюжету, звуку и наконец смыслу каждого моего предложения. Но для «Любви с чистого листа», поставившей передо мной немало творческих задач, Эси сделала намного больше…

Она была моим советчиком на сложных отрезках книги, давала больше времени, когда это было нужно, а ее видение привело меня к тому финалу истории, который я не смогла бы рассмотреть без ее острого взора. Помимо всего этого, с ней попросту весело общаться и работать. За все это и не только, Эси, я должна тебе билет на мюзикл, в первом ряду, чтобы ты вдоволь насладилась моей красной от смущения физиономией. Также я искренне благодарю команду издательства Kensington Books за то, что поверили в этот роман и выпустили в свет в таком красивом оформлении. За все труды и поддержку спасибо Мишель Аддо, Линн Келли, Джеки Дайнес, Виде Энгштранд, Сюзанне Грюнингер, Шейле Хиггинс, Норме Перес-Эрнандес, Лорен Джерниган, Саманте Маквей, Александре Николайссен, Кристин Ноубл, Карли Соммерштайн и Стиву Захариусу.

Летом 2018 года я сидела в слегка переполненном, весьма скудно освещенном веганском ресторанчике Бруклина. Там я познакомилась с удивительной Сарой Маклин, которой очень обязана за интерес к своей задумке, за то, что она читала текст, когда я заходила в тупик, и за незаменимую дружескую поддержку. В целом хотелось бы выразить свою благодарность за то, что в последние годы мне удалось понять то, что в книге понимает сама Мэг — творчество не обрекает на одиночество, поэтому спасибо всему дружному сообществу молодежной литературы. Я, правда, могу назвать всего нескольких его людей, имеющих отношение к книге: это Оливия Дэйд (которая заслуживает особой благодарности за терпение, с каким она преподала мне означенный урок, и за помощь в совершенствовании облика первой половины книги), Тереза Бехарри, Алисса Коул, Джен Делука, Элизабет Кингстон, Руби Лэнг и Дженнифер Прокоп. Спасибо вам! Вы писатели, которыми я восхищаюсь, но что важнее, вы друзья, способные выслушать, вдохновить и порадоваться чужому успеху. Могу лишь надеяться, что хоть на малую часть ответила вам тем же.

Наконец, благодарю свою семью (самых близких и дальних родственников, а также тех, кто стал нашей семьей!) за то, что верите в меня, даже когда я изо всех сил стараюсь сама в себя не верить, спасибо за то терпение и доброту, которые вы проявляете каждый раз, как я берусь за новый проект. Благодарю своих любимых, верных друзей, не давших мне погрузиться в отчаяние: Эми (читавшую каждую страницу этой книги, иногда прямо во время написания), Элизабет, Джеки, Джоан, Ниама, Сару (другую!), Эми — даже не могу выразить, насколько ценю тебя. В этой книге звучит твой голос и тайные послания любви, которые я прятала для тебя всю дорогу.

Наконец, благодарю своего мужа — надеюсь, ты посчитаешь это за комплимент, — ты не перестаешь быть моим вдохновением. Спасибо за часы, которые мы провели вместе, шатаясь по не любимому тобой городу в поисках знаков, и за то, что никогда не сомневался в моей способности сотворить из этих знаков нечто особенное.

Content

Кейт Клейборн
Любовь с чистого листа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Благодарности