Наталья Юрьевна Русова

Книги, годы, жизнь. Автобиография советского читателя

Светлой памяти моих родителей – Юрия Васильевича и Зои Ивановны Русовых

«Но подрастают в семьях дети…»

(Вместо предисловия)

Когда пишешь, не страшно [1].

Вот я и на «заслуженном отдыхе». Никогда не думала, что он принесет мне столько спокойной радости. Похоже, что основа для этого чувства – ощущение чистой совести, «сделала что могла». Профессиональный потенциал еще далеко не исчерпан, и в другой социальной ситуации я бы еще поработала. Однако чувство социального унижения последние три-четыре года стало почти нестерпимым. Даст Бог, закончу издание последнего проекта из 7 книг – и на этом профессиональную деятельность завершу.

Конечно, 46 лет работы преподавателем не только дали моральное удовлетворение, но и сформировали потребность в «отдаче потребителя» – нужны глаза и реакция читателя (слушателя). Без них резко слабеет стимул к творческому высказыванию. Сколько замыслов было, сколько я надеялась еще написать… И профессионального, и мемуарного, и публицистического. Все это, пожалуй, не осуществится. Губит доставшийся от отца скептицизм: зачем? кому? да и что я, в сущности, за птица, чтобы претендовать на людское внимание.

И все-таки, все-таки… Нет, конечно, просто события моей жизни вряд ли заинтересуют кого-то, кроме сына. Да и личность свою как предмет для изображения я не переоцениваю. Но вот опыт читателя, опыт одного из последних представителей литературоцентричной Советской России… Это – да, что есть, то есть.

Литература была и осталась моей страстью, это главное, что продолжает меня волновать – кроме судьбы сына. И эмоции мои на сегодняшний день идут в основном от природы (которая сейчас, к счастью, мне доступна в своей первозданности), от людей (по-прежнему невероятно мне интересных) – и от книг, книг, книг… Боже мой, сколько счастья пришло ко мне от книжных страниц. Столько не было даже от путешествий, даже от живописи, даже от науки. И вот этот многолетний опыт чтения, опыт восприятия художественного слова, неразрывно переплетенный с жизненным опытом, – да, это может стать интересным. В сущности, это было бы попыткой запечатлеть очертания уходящей книжной Атлантиды. Ведь по-прежнему «подрастают в семьях дети», их нужно учить, формировать, воспитывать. А книги и разговоры о них – мощнейшее средство.

Откуда цитата? Да из Наума Коржавина, которого я люблю:

Пусть рвутся связи, меркнет свет,

Но подрастают в семьях дети…

Есть в мире Бог иль Бога нет,

А им придется жить на свете.

(«Пусть рвутся связи, меркнет свет…». 1959)

Мои первые книжки

(1951–1959)

Первое отчетливо запомнившееся литературное произведение – «Сказка о глупом мышонке» С. Маршака. Ее мне читал отец множество раз – и я, трехлетняя, неуклонно заливалась слезами после его протяжного:

Прибежала мышка-мать,

Поглядела на кровать —

Ищет глупого мышонка,

А мышонка не видать.

Тем не менее просьбы прочитать эту сказку возобновлялись снова и снова. Почему? Причем, как теперь вспоминается, горячее сочувствие вызывал не мышонок, столь глупо поплатившийся за свои нескончаемые капризы, а мышка-мать. Так старалась угодить сыночку, так старалась! И в итоге – пустая кроватка.

Думаю, что именно тогда пришло первое ощущение непоправимости совершившегося, сострадание выдуманному герою заставило соприкоснуться с трагичностью бытия. Кстати, если не ошибаюсь, это 1951 год – не самое веселое время и для страны, и для нашей семьи. Маминому отцу, Ивану Николаевичу Павловскому, после отбывания десятилетнего срока в Ухтпечорлаге по 58-й статье еще запрещено проживание в Горьком, и он практически в ссылке – на Дальнем Востоке, в семье младшей дочери, моей тети Ляли. Мама моя из-за репрессированного отца вынуждена перейти с работы вузовского преподавателя на должность завуча в школе.

Вслух мне читали мало: родители много работали, бабушка вела хозяйство. Маме не хватало времени и терпения для озвучивания долгого книжного текста, но она часто и по самым неожиданным поводам цитировала стихи: Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Тютчев, Фет – многих я запомнила с ее голоса. Позже зазвучали Блок, Андрей Белый, Есенин, Твардовский, Симонов, Евтушенко… Любовь к поэзии и мастерство чтения, видимо, были в маминой семье наследственными: когда дед вернулся из ссылки, то часто читал мне некрасовского «Дедушку», переполненного прямыми ассоциациями с его судьбой. Это произойдет позже, а лет до пяти книжные тексты доходили до меня в основном в папином исполнении. Почему-то накрепко запомнился еще один мышонок – «Мышонок Пик» В. Бианки; в противоположность своему глупенькому маршаковскому собрату, он активно боролся за существование, и меня страстно интересовали перипетии этой борьбы.

Следующее отчетливое «книжное» воспоминание – номер детского журнала «Мурзилка», посвященный смерти Сталина. Март 1953 года, я уже умею читать, и для меня выписали «Мурзилку», с которым я обращаюсь вполне самостоятельно. Помню траурное черно-красное оформление обложки и первые строки открывающего журнальчик стихотворения:

Не поют, не смеются дети,

Не шумят, не глядят в окно,

Точно солнце уже не светит,

Так на сердце у нас темно,

С нами Сталина больше нет,

В черном крепе его портрет…

(О. Высотская)

Ну и, конечно, портрет Сталина в траурных лентах. Первое смутное ощущение противоречия: в книжке – одно настроение, а дома, у всех домашних – другое. Понятно, что в семье двух «детей врагов народа» (папин отец, Василий Никифорович Русов, тоже был репрессирован, но отделался двумя годами тюрьмы в 1938–1939 годах) смерть Сталина не оплакивали.

Первый эпос в моей читательской жизни – «Золотой ключик, или Приключения Буратино» А. Н. Толстого. До четырех лет я просила читать мне «Буратино» снова и снова, потом без конца перечитывала – уже самостоятельно. Почему же так полюбился именно этот текст? Главное, пожалуй, заключалось в индивидуальности и неоднозначности характеров всех персонажей. Ведь нечто симпатичное было даже в лисе Алисе, даже в Дуремаре. В сущности, и Карабас-Барабас нарисован не полностью черной краской, а где юмористические черточки (борода, которую можно обмотать вокруг дерева, финальная лужа под дождем), там и неосознаваемое сочувствие к персонажу. Почему-то больше всего негатива выпадало на долю Пьеро. Нытье я презирала с тех пор, как себя помню. Это подкреплялось и постоянным маминым «Не ной!» в ответ на мои жалобы (правда, редкие и скоро совсем исчезнувшие) на трудности из-за пониженного слуха (двусторонний неврит слухового нерва доставил мне много бед и сложностей, но также рано научил сопротивлению и упорству).

В Буратино же я была просто влюблена! Обаяние независимости и активного действия – к этим человеческим качествам я питаю непреодолимую слабость до сегодня.

И, наконец, «Золотой ключик» впервые позволил мне осваивать и осознавать жизнь в ее разнообразной протяженности, ощущать прелесть прихотливого сюжета, притяжение интриги, ждущей разрешения. Почему-то интрига в русских сказках, которые я тоже очень любила и хорошо знала, была лишена непредсказуемости – сказочное действие катилось по заранее известным рельсам.

Вторым эпосом (если достаточно условно и широко понимать под последним повествование о событиях, внешних по отношению к автору) стал «Незнайка» Н. Носова. Обаяние этого текста тоже действовало неотразимо: помню, как в школьной библиотеке во время «читательских часов» любимая библиотекарша целый месяц озвучивала нам, первоклашкам, приключения малышей и малышек из Цветочного города и какая тишина царила в маленьком зале среди книжных стеллажей. А на первом курсе университета мы с друзьями в студенческом общежитии будем устраивать коллективные читки «Незнайки на Луне», и, господи, какой хохот сопровождал носовское изображение капиталистических порядков! Все воспринималось наизнанку – вот вам прямое доказательство неразрывной связи «детской» и «взрослой» литературы, лишь бы и та и другая были со знаком качества.

К моим пяти годам все родственники и друзья знали, что для Наташи книжка – лучший подарок. Прекрасно помню, как во время моего осеннего гостевания в Ветлуге в том же 1953 году одна из моих многочисленных теток подарила мне «Елку в Сокольниках» А. Кононова (замечу, к слову, что теткин отец был расстрелян в годы ежовщины…). «Елка» тоже из первых книг, прочитанных самостоятельно. Замечательные иллюстрации Н. Жукова запечатлели «лучистую улыбку» Ильича, весело подкидывающего вверх малышку около елки. Так началось долголетнее постижение Ленина, преклонение перед которым постыдно долго не покидало меня – вплоть до того, что в 1970-е годы я обзавелась пятитомником воспоминаний о нем, на редкость унылых и безликих. Да, обрабатывали нас умело. Чего стоят темы курсовых работ, которые мы с моим однокурсником писали в первый университетский год, весной 1967 года: я – «Ленин о литературе», он – «Ленин и Горький». Уже тогда мне хватило соображения понять, что Владимир Ильич никакой не филолог (отталкивало, хотя и чем-то привлекало его панибратски-покровительственное отношение к моему кумиру – Льву Толстому, настораживал примитивизм литературных вкусов), и я добросовестно вчитывалась в «Философские тетради», пытаясь отыскать там некие путеводные нити для понимания солженицынского «Ивана Денисовича», который в нашем доме занимал одно из почетнейших мест…

На 50-летие Октябрьской революции (1967) мы с моим любимым двоюродным братом Сережей отправились в Питер (Ленинград). Из-за пониженного слуха я накрепко запоминала редкие самостоятельно услышанные фразы на улицах. Ленинградские демонстранты несли – среди множества плакатного официоза – несколько нестандартных ленинских изображений, в том числе известную фотографию с рукой, поднятой к козырьку кепки. «Владимир Ильич приветствует…» – сказала пожилая женщина подруге, сказала тепло, искренне и, конечно, без малейшей иронии.

Да, очень долго развеивался туман этого морока, трудно копились крупицы подлинного знания подлинной истории. В перестроечные годы на советского (тогда еще советского!) читателя хлынул поток разоблачений культовой ленинской жизни и личности. На моих книжных полках встанут и обстоятельные, объективно отстраненные, но кровоточащие тома Д. Волкогонова, и неистовый Владимир Солоухин, и яростная Дора Штурман. Но больше всего поразят впервые ставшие доступными тексты самого Ленина, его приказы, распоряжения и записки 1918 и 1919 годов: эта непостижимая жестокость, кипящая ненависть, высокомерное пренебрежение к конкретным человеческим судьбам и одержимость утопической мечтой о «Земшарной республике советов»… При знакомстве с разоблачительной книжной лавиной мне вспомнятся известные с дошкольных лет эпизоды с кудрявым Володей Ульяновым, например тот, когда он, спрятавшись в укромном уголке, последовательно откручивает все четыре ноги только что подаренной деревянной лошадке. В нашем детстве сие интерпретировалось как похвальный исследовательский интерес к окружающему.

Чего я и сейчас не могу принять в антиленинской литературе, это легкомыслия и цинического зубоскальства. Личность Владимира Ильича представляется слишком крупной и трагической, смысл и предназначение его жизни не сводятся к одному разрушению; в конце концов, не будем забывать о том, насколько значима для истории и судьбы России эта фигура.

До сих пор помню сюжет и пафос «Голубого винтика» (1955) А. Донченко, прочитанного еще до поступления в первый класс. Дошколятам из детского садика устраивают экскурсию на тракторный завод – из-за детских споров, кто из их родителей главнее для изготовления тракторов. Мама главной героини, Софийки, ввинчивает на конвейере последний по счету крохотный винтик, но без него трактор не двинется с места. Девчушка торжествует: вот какой важный винтик вкручивает в трактор мама!

Ну почему доныне помнится эта, в сущности, не самая умелая прививка тоталитарного сознания? Неужели уже тогда в детском подсознании таился протест – люди (я, мама, папа, бабуся, дедушка) вовсе не винтики? И смешно гордиться такой «винтичной» причастностью? Нет, конечно. А вот помнится до сих пор, помнится со стыдом и жалостью. Уже на склоне лет я буду рассказывать своим студентам об этих детских впечатлениях, и аудитория затихнет и задумается.

На пороге школы был прочитан и Гайдар. После «Сказки о Мальчише-Кибальчише», с ее революционной романтикой, льющейся из ритмизованных фраз и буквально завораживающей маленького читателя, наступила очередь интригующей, строгой и сдержанной «Судьбы барабанщика». Кстати, в этой повести, написанной в страшном 1938 году, запечатлены не столько пафос поиска врагов и страх перед их возможным присутствием в твоей жизни, сколько одиночество и сиротство подростка, потерявшего по воле несправедливой и непонятной силы самых близких людей и вынужденного самостоятельно нащупывать необходимые нравственные опоры. В 2000-е годы я прочитаю о «стране Гайдара» в воспоминаниях Б. Сарнова «Скуки не было», порадуюсь его влюбленности в этого писателя и в очередной раз приду к выводу о неисчерпаемости подлинно художественных текстов – попросту говоря, о необходимости и плодотворности их многократного перечитывания.

Я росла в гуманитарной семье: отец – психолог, мама – филолог. Неудивительно, что Пушкин сопутствовал мне буквально с младенчества, тем более что мамина кандидатская диссертация была посвящена его романтическим поэмам. Сказки Пушкина для меня в три-четыре года еще не имели авторства, сливаясь с общим «сказочным» потоком. Но вот в последнее дошкольное лето в лесу на Свято-озере (где наша семья вместе с семью-восемью другими проводила отпуск в палатках – и эти отпуска стали одними из драгоценнейших жизненных впечатлений) мама в ответ на мои нескончаемые просьбы «что-нибудь рассказать» говорит: «Ну хорошо, хочешь, расскажу тебе о дяде и тете, которые любили друг друга?» И читает мне «Онегина» в отрывках – с письмом Татьяны, с дуэлью, с письмом Онегина, с финальным объяснением. Свое потрясение помню до сих пор. К тому же читала мать изумительно, лучшего чтения я в своей жизни не слышала. Когда мы вернулись в город, я потребовала себе «Онегина» полностью. И прочитала взахлеб. Больше всего подействовала, конечно, волшебная красота и легкость стиха. И – Татьяна. Лет шесть после этого (до 12 лет) она – моя любимая героиня. Я кинулась тогда и к биографии Пушкина (помнится, у нас был синий томик Н. Л. Бродского 1937 года издания). То, что его жизнь, в сущности, прекрасное произведение искусства, видимо, интуитивно ощущалось, потому что перечитывала я эту биографию (написанную вовсе не детским языком) снова и снова. Классе в восьмом отец принесет мне из библиотеки Пединститута увесистый вересаевский двухтомник «Пушкин в жизни» – и, боже мой, до чего величественной и в то же время близкой казалась его фигура!

А когда я училась в четвертом классе (1958), мама ведет меня в кино – вышел фильм «Евгений Онегин» по опере Чайковского. Слух мне тогда еще позволял воспринимать музыку, и Чайковский, конечно, сразил наповал, вплоть до того, что я пыталась перед домашними разыгрывать сцену с няней…

Мама, кстати, сначала посмотрела фильм без меня, и как я помню ее восторженные восклицания: «Наташка, какая Татьяна! Какой Ленский!» Живая непосредственность эмоционального отклика – вот что пленяло в ней прежде всего. Она была главным человеком моей жизни, боль от ее безвременного ухода в 59 лет (1979) со мной до сих пор. Ее суждения стали камертоном для всех моих тогдашних и последующих этических оценок. Любовь к книгам, природе, постоянный интерес к людям – все это от нее. Она знала о неизбежности своего преждевременного ухода и очень тосковала после второго инфаркта, спровоцированного диабетом. «Все хорошо, Наташа, но мало, мало…» А я пыталась утешить ее Твардовским, чьего «Теркина» она очень любила и часто читала вслух отдельные главы:

Не о смертном думай часе,

В нем ли главный интерес?

Смерть – она всегда в запасе,

Жизнь – она всегда в обрез…

Потом, видимо, мама внутренне смирилась, и мужество ее последних двух лет поражало даже врачей. Накануне смерти мы с папой и братом поговорили с ней через окно реанимационной палаты интенсивной терапии – она улыбалась. Отец не успел утром к ней в больницу, она ушла без него, он опоздал буквально на несколько минут, но упросил врача пустить его к ней. Тот разрешил – мама улыбалась…

Дома потрясенный отец сказал мне: «Как она улыбалась… Фантазия!»

Воспоминания затягивают в себя, как в воронку: слишком многое всплывает перед листом бумаги… Но попробую все-таки придерживаться взятого направления.

Так вот, «Онегин». Он со мной до сих пор, знаю его чуть ли не наизусть. В детстве домашние смеялись над моей влюбленностью в Татьяну, особенно иронизировал над этим «романтизмом» Сережа, которого я безуспешно старалась заразить и портретом, и письмом, и благородством пушкинской героини. Но вот классе в шестом до меня стала доходить ирония Пушкина, его бесстрашие в изображении пошлости и трагизма жизни – и Сергей начал прислушиваться ко мне:

Она езжала по работам,

Солила на зиму грибы,

Вела расходы, брила лбы…

и т. д., и т. п.

А потом, потом… В юности я всей кровью почувствую, что нет лучшего изображения всепоглощающей страсти, как в письме Онегина:

Нет, поминутно видеть вас,

Повсюду следовать за вами,

Улыбку уст, движенье глаз

Ловить влюбленными глазами…

Это гениальное «глаз – глазами»…

Да, много, много было моих «открытий» в этом неувядаемом, волшебном, бездонном тексте. А сейчас… Сколько мужества мне придает последняя строфа:

Блажен, кто праздник жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегиным моим.

В зрелые годы я познакомлюсь со знаменитыми комментариями В. Набокова и Ю. Лотмана к «Евгению Онегину», причем безоговорочно отдам пальму первенства Юрию Михайловичу – первенства интеллектуального, эмоционального, читательского. А в 2020-м с восхищением прочитаю «Немого Онегина» Александра Минкина, отчаянно смелый, непривычный, остроумный и местами очень глубокий «роман о поэме». Пушкинскому тексту скоро исполнится 200 лет, а он не просто остался живой и неотъемлемой частью сознания почти каждого русскоговорящего, но до сих пор вокруг него кипят мысли, эмоции, страсти, ассоциации, до сих пор он загадка для внимательного читателя.

Мое детство – это послевоенные годы, 1948–1955. Отец не только прошел Великую Отечественную «от звонка до звонка», но и участвовал в «освобождении» Прибалтики (был в армии с 1939 года). Многочисленные военные герои и книги о них сопровождали меня до 1960-х годов. И почему-то ничто так не запало в детскую душу, как скромный томик в бумажной обложке цвета хаки: «Повесть о сыне» Е. Н. Кошевой. Почти сразу же я прочла «Молодую гвардию» А. Фадеева, но эмоционального потрясения практически не последовало. Записки Елены Николаевны покоряли безыскусственностью, не подчеркнутым, не надрывным, но тем сильнее хватающим за сердце материнским горем, гордостью за так жданного и любимого единственного сына. Доныне помню строчку оттуда (жаль, книжка затерялась): «Мой сын, которому не было и 16 лет, лежал передо мной седой…»

Конечно, было преклонение перед подвигом, было тайное допрашивание себя: «А я смогу?» Но запомнилось мне и первое в жизни сопоставление книги и похожей действительности, «лично знакомой и известной». Дело в том, что растила меня лет до восьми Кока – старшая сводная сестра бабуси, маминой матери. Елена Алексеевна Чупрунова – Кока – очень меня любила (кстати, она первая указала матери на мой физический недостаток: «А Наташка-то не слышит!»). Но жизнь ее сложилась трагически: рано овдовев, всю любовь и надежды она отдала единственному сыну, Коле Чупрунову. И когда он пропал без вести в первый же год войны, Кока не выдержала – начала пить. К моим семи-восьми годам жить в нашей семье ей стало не по силам, и она ушла «на квартиру», где вскоре и умерла. Помню, как она, пьяненькая, подходила к каменным воротам в наш двор и подзывала меня «поговорить». Я подходила, но пьяных я страшно боялась, и свидания эти были мучительными.

В разговорах с мамой я, как могла, защищала Коку, и однажды мама, не выдержав, бросила: «А помнишь Елену Николаевну? Какого сына потеряла! Но ведь не доходила до такого…» Только довольно долгое время спустя я нашлась, что ответить. Горе Е. Н. Кошевой было «на миру», сын ушел признанным героем, ее, как могли, поддерживали все – и официально, и неофициально.

Да, «Молодая гвардия»… И роман Фадеева, очень популярный, кстати, входивший в школьную программу, – его не просто читали, его герои были любимыми для множества моих сверстников: для кого – Олег (как для моей ближайшей студенческой подруги Сони), для кого – Сережка Тюленин, для кого – Уля Громова. Позже, много позже откроются светлые и темные тайны краснодонского подполья, я буду увлеченно и взволнованно отыскивать разные подробности, но святость этих подростков для меня очевидна и незыблема до сих пор. Кстати, в детстве я одолевала чудом сохранившийся в нашем доме первый вариант фадеевского романа, и накрепко запомнилась его стремительная компактность и эмоциональное единство. Очень жаль, что растрепанная книжка в бумажной обложке не сохранилась – конечно, последующая переделка «Молодой гвардии», выполненная по сталинскому велению, сильно ее ухудшила.

Чего я только не перечитала в те годы о войне! Запомнилась «Повесть о настоящем человеке» Б. Полевого (она входила в учебную программу по литературе для четвертого класса), «Повесть о Зое и Шуре», написанная их матерью, Л. Космодемьянской, «Это было под Ровно» Д. Медведева – о легендарном разведчике Николае Кузнецове. Были еще бесчисленные биографии молодых героев – Саши Чекалина, Лизы Чайкиной, Александра Матросова. Свидетельствую: послевкусие художественности осталось только после романа Фадеева. А уж такие вещи, как, например, прочитанный несколько позже и знаменитый в свое время «Тарантул» Г. Матвеева, отталкивали, помимо голого примитива словесной ткани, откровенной фальшью, резавшей даже детское ухо. В помянутом пухлом детективном томе повествовалось о поимке фашистского агента в блокадном Ленинграде, причем все муки голода, мороза, обстрелов были не просто затушеваны – отсутствовали напрочь. А я прекрасно помнила страшные рассказы своего двоюродного дядьки, привезенного к нам в Горький из Питера поздней осенью 1941-го, бабушкин ужас перед его тогдашней худобой и сетования на то, как трудно было его накормить – ел он беспрерывно.

Что-то, наверное, осталось от беспорядочного поглощения таких разных по художественному качеству текстов. Главное было, как видится сейчас, в нравственной безусловности описанного в них действия. А мужество и сила характера – что ж, они необходимы слишком во многих жизненных ситуациях, а книжки воспитывали по крайней мере уважение к этим чертам.

К моим семи годам томики, попадавшиеся мне в руки, никто уже не контролировал, я безнаказанно рылась в глубинах всех полок родительского книжного шкафа. Жуткое впечатление от некоторых страниц фурмановского «Чапаева», тех, где описываются издевательства белых над пленными красноармейцами, стоило мне первой детской бессонницы. На этих страницах была правда, которая не просто обжигала, но физически отталкивала от человеческой жестокости. Тогда, кстати, состоялось в моем сознании еще не отрефлексированное столкновение двух реализмов: Фадеева и Фурманова, столкновение правды художественного вымысла (пусть и частичного) – и правды факта.

При всей уже в дошкольном возрасте сформировавшейся любви к поэзии не могу обнаружить никаких оставшихся в детской памяти стихов о войне, кроме, пожалуй, симоновского «Сына артиллериста» (которого я и сейчас рекомендовала бы включать в школьные программы для младших классов – мальчишкам приключения Леньки гораздо ближе, чем пейзажная лирика) да совершенно забытого ныне стихотворения М. Исаковского «Слово о России». Существенно, что на наших школьных уроках слово «Россия» было из текста изгнано и всюду заменено «Отчизной»:

Советская Отчизна,

Родная наша мать!

Каким высоким словом

Мне подвиг твой назвать?..

Искренность текста, созданного в 1944 году, казалась несомненной, и это действовало. А все-таки трудно поверить, что той же рукой написана одна из самых гениальных песен о Великой Отечественной – «Враги сожгли родную хату…»

Русские народные сказки (и не только русские) были моим постоянным чтением класса до четвертого, да и позже я их с удовольствием перечитывала. Многие сборники помню на глаз, на ощупь, на запах. Трудно сформулировать причины этого пристрастия, тем более что и «взрослого» чтения в эти годы было предостаточно. Особенно привлекали сказки волшебные, насыщенные приключениями, «неведомым и невиданным». Нравилось разнообразие сюжетных узоров, вышитых по единой канве, но всякий раз по-разному, гармоничное сочетание нарратива и языка, психотерапевтический эффект благополучной развязки, и главное, пожалуй, пленяли характеры центральных персонажей – Ивана-дурака, Василисы Премудрой, Бабы-яги. Формировались первые представления о противоречиях национального характера: внешнее может (чуть ли не должно!) противоречить внутреннему, придурковатость оборачиваться красотой и удальством, лень и растяпистость – способностью к подвигу и упорством, женщина может (и должна!) быть умнее и сильнее мужчины, стать его опорой и надеждой…

К сожалению, сказки с элементами абсурда дойдут до меня много позже – в моем детстве они попросту были недоступны, за исключением великолепных текстов К. Чуковского – «Путаницы», «Крокодила» и прочих. Д. Хармса и Н. Олейникова я буду читать уже в 1980-х своему сыну, радуясь его ненасытному веселому удовольствию. Гениальная «Алиса» Л. Кэрролла войдет в мой читательский пантеон навсегда, так же как многие песенки В. Высоцкого, которые он написал для радиоспектакля «Алиса в Стране чудес», очень популярного в мои студенческие годы. Доныне в сложных ситуациях напеваю:

Зачем, зачем, сограждане, зачем я Кролик – белый?!

Когда бы был я серым – я б не бегал, а сидел…

И аккомпанементом к нынешним воскресным телепередачам вспоминается хрипловатый баритон:

Падайте лицами вниз, вниз!

Вам это право дано:

Пред Королем падайте ниц, —

В слякоть и грязь – все равно!..

Когда на лекциях мне понадобится проиллюстрировать волшебную силу грамматики, на помощь придет Кэрролл (в замечательном переводе Н. Демуровой):

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве,

И хрюкотали зелюки,

Как мюмзики в мове…

Как ни странно, первые школьные годы не принесли значимых перемен в круге моего чтения, наверное, потому, что он и так был достаточно велик и расширялся по другим причинам. Разве только упомянуть довольно стойкое, с третьего по пятый класс, увлечение астрономией? Ему способствовало постоянное посещение детской библиотеки, которая располагалась рядом с нашим домом, на соседней улице, и куда я, конечно, ходила самостоятельно. Помещение ее и лица приветливых библиотекарш помню до сих пор. Они никогда не ленились поговорить с ребенком, искренне (дети это чуют всегда) поинтересоваться его мнением о прочитанном, посоветовать новую книгу. Я перечитала все, что там было «астрономического», и не фантастику, а научно-популярную литературу. Отчетливо помнится увлекательнейшее «Солнечное вещество» М. Бронштейна – и как отзовутся эти детские впечатления, когда уже в 2000-е годы я прочитаю трагический «Прочерк» Л. К. Чуковской о своем расстрелянном муже.

Одним из аппетитнейших кусков моего книжного пирога оказались романы Ж. Верна: «Дети капитана Гранта», «20 тысяч лье под водой», «Таинственный остров». Впервые открылась огромность мира (я даже рисовала на глобусе маршрут экспедиции Гленарвана) и реальные подробности постоянной битвы за существование. Кроме того, до кончиков пальцев проникало редкое удовольствие «делания», которым пропитан «Таинственный остров» – пожалуй, одно из лучших пособий для воспитания радостного трудолюбия. Помню еще чувство счастливого удовлетворения: оказывается, плохих людей (таких, как Айртон) в мире очень мало – по пальцам пересчитать (да и те могут исправиться).

Вопреки младенческой влюбленности в сказочных мышат, книги о животных не стали для меня настольными, но многие герои рассказов Э. Сетон-Томпсона запомнились надолго – такие, как гордый лис Домино, непобежденным уплывающий на льдине навстречу своей вроде бы неизбежной гибели. Звери всегда казались мне самодостаточным объектом художественного изображения, а не вспомогательным средством для разоблачения человеческих пороков. Поразившая многих в 1971 году повесть Г. Троепольского «Белый Бим Черное ухо» (в которой автор, по его признанию, надеялся высказать все, что он думает о советском обществе) тронула, но не слишком: в тексте не хватало, как ни странно, самого Бима, его собачьей души. Той души, которая сквозила в каждой строке многократно читанного произведения моего детства – повести Д. Лондона «Белый клык».

Обычный круг детского чтения: сказки, путешествия, научпоп. В четвертом классе подошла очередь детективов: подружка дала прочитать «Собаку Баскервилей». До сих пор считаю повесть Конан Дойла «лучшим детективом всех времен и народов». Она да еще несколько позже за одну ночь проглоченный «Лунный камень» У. Коллинза на всю жизнь прививают мне страсть к мастерски написанным историям розыска, и уже в зрелом возрасте я от души соглашусь с восклицанием Ахматовой: «Ночь с детективом – это прекрасно!» Лучшего средства разрядки, интеллектуального отдыха, отвлечения от мелких бед и неприятностей просто не знаю (крупные бедствия – другая статья). Вот только детективы обязательно должны быть «со знаком качества»: с увлекательным и нестандартным сюжетом, аппетитными подробностями, живым, ярким и ненавязчивым языком. С первыми прочитанными детективами мне повезло, я получила пожизненное противоядие для отторжения низкопробного чтива, какой бы закрученной ни была соответствующая интрига, и все советские истории «про майора Пронина» и кагэбэшников с усталыми добрыми глазами равнодушно пропускались.

Нет, если автору удается вылепить обаятельного и узнаваемого главного героя и создать пусть не особо правдоподобный, но уютный мир сыщицкого розыска – такие вещи читать можно. До сих пор отдаю должное Аркадию Адамову, Николаю Леонову, Александре Марининой, Полине Дашковой. Но это, пожалуй, и все. Зарубежные детективы, коими полны современные прилавки, отталкивают количеством усилий, которые необходимо приложить для вживания в незнакомую и чужую действительность: тем самым теряется главная функция этой литературы – функция отдыха.

Как появлялся вкус к литературе реалистической, моделирующей мир в тех событиях, портретах и подробностях, которые позволяют соотнести с книжными страницами себя, близких, окружающее? К девяти-десяти годам формируется страстное желание прочитать в книге о себе, о своих подругах, о школьном бытии, его всевозможных перипетиях – и начинаешь искать на библиотечных полках хоть что-то похожее. Отлично помню читанные-перечитанные находки того времени: «Старшая сестра» Л. Воронковой, «Васек Трубачев и его товарищи» В. Осеевой, «Октябрина» Р. Облонской, «Семнадцатилетние» Г. Матвеева.

Истории взросления необходимы ребенку, как хлеб. Да, хлеб оказывался не всегда первосортным, но он был и поглощался с завидным аппетитом. Впрочем, очень быстро эта пища перестала меня насыщать: слишком значимым обстоятельством стало качество художественной ткани. (Радостным исключением окажется трилогия А. Я. Бруштейн, но о ней несколько позже.)

Еще из опыта детского (до одиннадцати лет) «реалистического» чтения благодарно вспоминаются романы Г. Мало «Без семьи» и В. Каверина «Два капитана». Все-таки без интригующего сюжета детская книга состояться не может, а от обоих романов оторваться просто невозможно. Сочувствие и сопереживание обездоленному Реми (главному герою Мало) запомнились еще Марине Цветаевой (смотри в ее воспоминаниях «Мать и музыка»), а обаяние действия во имя страны, которым пропитаны страницы каверинского текста, живо в сердце до сих пор. Каверин доныне один из самых любимых мною советских писателей – думаю, из-за юношеской чистоты его души, которую он сумел сохранить незапятнанной. Строгая и пылкая страстность его моральных оценок заставляет меня вновь и вновь перечитывать мемуарные «Освещенные окна» и «Эпилог». При чтении полного сдержанного трагизма повествования о судьбе любимого старшего брата, замечательного медика и биолога Л. Зильбера, отбывшего срок в сталинских лагерях, сжимает горло. Очень люблю повесть «Перед зеркалом» о художнице Лизе Тураевой; на мой взгляд, редко встречается в нашей литературе столь проникновенное постижение творческой женской души и ее неукротимого стремления сохранить себя живой и действующей.

Возвращаясь к «Двум капитанам», не могу не упомянуть, какое неизгладимое впечатление произвела на меня надпись, сделанная «летчиком Ч.» на собственной фотографии, подаренной Сане Григорьеву: «Если быть, так быть лучшим». Кстати, в Нижнем в начале Верхне-Волжской набережной красуется великолепный памятник Чкалову, на котором выбито: «Великому летчику нашего времени»; у его подножия я не раз разъезжала на трехколесном велосипеде. Памятник превратился в один из символов нашего города. Но это к слову. Дело в том, что помянутая надпись на фотокарточке стала моим девизом, долгое время я старалась следовать этому призыву. Сие повышенное внимание к собственной социальной успешности было вызвано вовсе не честолюбием, не стремлением услышать лишнюю похвалу. Все и проще, и сложнее: из-за моего физического недостатка (о котором я уже писала) возникало стремление найти какую-то компенсацию – отсюда и девиз…

Позже, на младших курсах университета, нам начнут преподавать латынь, и от чеканных афоризмов просто разбегались глаза. Впрочем, я стану неравнодушной к выразительным изречениям на всех языках, буду выписывать их, выискивая в соответствующих сборниках, и соревноваться с друзьями в кропотливых поисках. Но латинский язык придавал этим крупицам мудрости нечто чарующее. Любимым на долгие годы (пожалуй, до сегодняшних дней) стало следующее:

Navigare necesse est, vivere non est necesse.

Плавать по морю необходимо, жить не так уж необходимо.

С годами смысл этого изречения открывался все глубже. Главное – плыть! Попросту в жизни всегда должно присутствовать творчество. Если этого нет, жизнь теряет смысл. А значит, и необходимость.

Творчество… Вопрос еще и в том, какое, для кого, зачем. Вышивание, рукоделие, садоводство, домашнее хозяйство – тоже ведь творчество или хотя бы повод для него. В конце концов, даже подготовка к преступлению может носить творческий характер. Чувствовать в себе сжигающую тебя энергию и не знать, к чему ее приложить, – мучительная штука. Выбор достойной и нравственной цели – это и есть основная задача юности.

С течением времени острота этих вопросов смягчается. К тому же для женщины в качестве выхода всегда остается ребенок – как главная ее творческая задача.

Наконец, с годами все отчетливее понимаешь, как трудно до конца сохранять обычную человеческую порядочность. И проникаешься мудростью изречения, которое в далеком детстве процитировал мне любимый дед Иван Николаевич Павловский, отвечая на вопросы шутливой Марксовой «Исповеди»:

Живи и жить давай другим.

Забегая вперед, не могу не упомянуть о девизе одного из моих любимых литературных героев – Антуана Тибо из романа Роже Мартена дю Гара. На его печатке было вырезано: Stabo! – Устою!

«Откуда я? Я из моего детства…»

Каждый, наверное, может отнести к себе эти слова Сент-Экзюпери. Еще одну вечную и лучшую характеристику детства сформулировал Пастернак:

О детство! Ковш душевной глуби!

О всех лесов абориген…

(«Клеветникам». 1917)

Повинуясь покоряющему таланту Льва Толстого, мы привыкли считать детство самой счастливой порой человеческой жизни. Не уверена, справедливо ли это. Самая значимая пора – так, пожалуй, будет точнее. Утверждение, что в детстве все переживается много острее, что первые радости с лихвой заполняют отпущенный нам резервуар оптимизма, а первые обиды и горести оставляют пожизненные рубцы, стало в обыденном сознании чуть ли не аксиомой. Но мир воздействует на формирующуюся личность значительно сильнее в тот период, когда полученные впечатления начинают осознаваться, когда рождается и крепнет рефлексия, то есть в отрочестве и юности. А вот богатство восприятия, немыслимое множество загадок, чуть ли не ежедневно перед тобой возникающих, тех загадок, которые разгадываешь всю последующую жизнь, – это и есть главная и неповторимая особенность детства. О ней и написал Пастернак.

Еще одну важнейшую сторону детского бытия подметил Маяковский в хрестоматийных и стершихся от повторения строчках:

Крошка сын к отцу пришел,

И спросила кроха:

– Что такое хорошо

И что такое плохо?

(«Что такое хорошо и что такое плохо»)

Убеждена, что именно детство закладывает этические начала личности. Ребенок всегда, осознанно или нет, стремится получить одобрение окружающих: родных, близких, незнакомых, взрослых, сверстников, даже собаки или кошки. Оно жизненно необходимо малышу, с его уязвимостью и беспомощностью, и в характере этого одобрения кроются, на мой взгляд, главный секрет и главная трудность воспитания: формирование этического камертона, к которому потом всю жизнь прислушиваешься.

Конечно, каждая семья, каждый взрослый, имеющий дело с детьми, настраивают этот камертон по-своему, ориентируясь на собственные тона и ноты. Что касается меня, то определяющими в моем общении с сыном были две ценности: во-первых, сострадание ко всему живому и, во-вторых, отчетливое признание того неоспоримого, но, к сожалению, далеко не очевидного факта, что ты – любимый, любящий, обласканный – не центр и не пуп мира, что окружающие тебя близкие и дальние тоже имеют право на свой кусок счастья и покоя…

В сущности, немного. Но этого было достаточно.

И еще одно: количество и качество времени, которое мы – взрослые – уделяем ребенку. Количество и качество нашего общения с ним. Общения самого разного – пусть будут не только и не столько разговоры, сколько совместное действие, поездка, игра, даже молчание. Никакие подарки и материальные блага не заменят подобной школы социальных, этических, культурных навыков.

В этом плане у меня было самое счастливое детство, какое только можно представить. Оно подарило мне не исчерпанный до сего дня запас оптимизма, веры в жизнь и принятия ее. Дружба с родителями – ценность, не подлежащая девальвации, и я обладала ею в полной мере.

Чего стоили хотя бы наши с братом путешествия в широкую родительскую кровать по утрам в выходные дни! Сколько было шуток, песенок, стихов, поддразниваний, кувырканий, серьезных и проказливых признаний! Совместные завтраки и обеды, семейные праздники, «взрослые» вечеринки, с которых нас никогда не прогоняли. Все свои отпуска родители проводили с нами, и эти летние дни превращались в кладовую всевозможных общих впечатлений.

«Воспитания» как такового просто не было. Были редкие, но всегда нужные, уместные и честные оценки поступков и проступков. И была постоянная уверенность: тебя поймут. Может быть, не в силах будут помочь, но поймут обязательно.

Кто из наших классиков лучше всех написал о детстве? Общепризнанные вершины принадлежат двум Толстым (Льву и Алексею), С. Аксакову, И. Бунину, И. Шмелеву – я имею в виду «Детство. Отрочество. Юность», «Детство Никиты», «Детские годы Багрова-внука», «Жизнь Арсеньева», «Лето Господне». Печально, что в силу устаревания бытовых деталей и слишком обстоятельной манеры письма эти книги сейчас почти не читают. А жаль: в них сосредоточен неисчерпаемый запас оптимизма, любви и светлой ностальгии, чего так недостает, скажем, «Детству» М. Горького, который, по-моему, так никогда и не ощутил себя ребенком.

Радостное богатство детского восприятия мира с пронзительной выпуклой красочностью запечатлел В. Катаев в своей повести «Белеет парус одинокий». Сочувствие и сопереживание – эти важнейшие качества воспитывают такие любимые тексты моего детства, как «Гуттаперчевый мальчик» Д. Григоровича, «В дурном обществе» и «Слепой музыкант» В. Короленко (в последнем произведении присутствовал и немаловажный «отрицательный» урок – эгоцентризм Петра, больно поразивший меня в свое время). А лучшая характеристика детской да и всечеловеческой этики содержится, конечно, в «Маленьком принце» А. Сент-Экзюпери.

Пора, однако, оторваться от сей неисчерпаемой темы. Напоследок замечу только, что значимым последствием такого погруженного в книги детства, как мое, оказалось непоколебленное до сей поры убеждение: литература – важнейшая часть как окружающего мира, так и моего собственного существования. И мало что сравнится с ней по степени необходимости.

Отрочество: в школе и дома

(1960–1963)

Отчетливо помню событие, с которого кончилось детство и началось отрочество, другими словами, осознание себя как отдельной личности: это мое месячное пребывание в больнице в январе 1960 года (мне одиннадцать лет) с миокардитом. Родителей не пускали даже с краткими посещениями, разрешали только записки и передачи. К тому же именно в это время мне пришлось надеть очки. Сознание собственной ущербности, непоправимого отличия от других было очень болезненным, следовало как-то справиться с этим. Как всегда, помогли книги. Я подружилась с самой старшей девочкой в палате – Тэла училась уже в девятом классе, но нам всегда было о чем поговорить. Она как раз недавно прочитала «Овода» Э. Л. Войнич, ее рассказы меня заворожили, и вот после выписки она вручила мне долгожданный томик.

Артур Бертон, Феликс Риварес, Овод стал одним из любимейших моих героев. Преодоление себя, собственного страдания, мужество сопротивления обстоятельствам во имя большой цели – все это сыграло огромную роль для становления еще детского характера, потребовало ставить перед собой значимые и нелегкие задачи. В сущности, Оводу я обязана и своей золотой медалью, и красным дипломом, и упорством в научной работе. А еще надолго заворожила тайна личности, обаяние и неразгаданность характера. Неосознанно я пыталась подражать ему даже в мелочах, интригуя подруг своими фантазиями и выдумками. Предсмертное письмо Овода к Джемме помню до сих пор наизусть:

Дорогая Джим!

Завтра на рассвете меня расстреляют. Я обещал сказать вам все, и если уж исполнять это обещание, то только сейчас. Впрочем, к чему пускаться в длинные объяснения? Мы всегда понимали друг друга без лишних слов. Даже когда были детьми…

(Перевод Н. Волжиной)

Сколько слез я пролила над этим письмом. Спустя некоторое время мама раздобыла томик Э. Войнич с обоими романами о Риваресе («Овод» и «Прерванная дружба») и подарила мне с такой надписью: «Наташа! Дарю тебе твою любимую книгу, над которой мы вместе плакали. Но больше слез не нужно – мужество и борьба!»

Как мать понимала меня, и сколько мужества понадобилось ей самой, чтобы не унижать мое детство и отрочество бесплодным сожалением и бесполезным сочувствием к моим болячкам. Хотя иногда отчаянно хотелось, чтобы тебя пожалели. Но именно этой мудрой жесткости я обязана тем, что окружающие никогда не считали меня инвалидом, что я всегда оставалась «на коне» в жизненных ристалищах.

Слезы над книгой… Счастлив ребенок, счастлив взрослый, испытавший это. Помню, как мама несколькими годами позже озабоченно жаловалась мне, что Коля (мой младший брат) не плачет над книгами, и с каким торжеством мы обе заметили его первые слезы над «Поднятой целиной», когда гибнут Давыдов и Нагульнов.

Трудно, почти невозможно осваивать эмоциональный опыт человечества вне искусства. Да и собственные унижения, беды, горести преодолеваются не то что легче, но как-то сдержаннее и успешнее, когда сформировано в твоей душе пространство героев, событий, строчек, звуков, картин.

Повлиял на меня и культовый советский роман «Как закалялась сталь» вкупе с канонизированной биографией его создателя – Николая Островского. Но в гораздо меньшей степени. Впервые зарождается мысль, что есть писатели и поэты «от Бога», а есть – «от биографии». Необычайность прожитого, интенсивность пережитого, подлинность и глубина чувства могут заставить человека весьма средних способностей и таланта создать значимое произведение. Такое впечатление у меня по сию пору держится от цикла «С тобой и без тебя» Константина Симонова и от некоторых стихотворений О. Берггольц (да простит меня Ольга Федоровна, чей талант, безусловно, крупнее, мощнее, трагичнее симоновского).

Кстати, на пороге XXI века обнаружится (не знаю, правда, насколько это достоверно), что почти вся героическая биография Н. Островского – его выдумка. Но для меня главным в этой фигуре остается несомненный факт единоборства с ужасной болезнью, лишившей его зрения и движения. В сущности, этого достаточно.

Роман Войнич заставил ощутить (пока еще не осознать) мощь и трагедию атеизма. Ведь подлинный атеизм обретается с не меньшим трудом, мукой и страстью, чем подлинная вера. Человек от рождения гораздо более склонен к вере, нежели к безверию. Долгое время спустя, когда я уже познакомилась и с Ветхим, и с Новым Заветом, любимой строкой из Евангелий оставалась следующая:

Оставь, что тебе до нас, Иисус Назареянин!

Я и сейчас не верю в любовь и сочувствие Христа, Яхве, Аллаха – любого божества – к людям, к человечеству. Вряд ли человечество в целом этой любви заслуживает. Любопытство – да, оно вполне может быть им (богам) свойственно:

Бог нашей драмой коротает вечность —

Сам сочиняет, ставит и глядит.

(О. Хайям, пер. И. Тхоржевского)

Возможно, именно поэтому мне никогда не приходило в голову обратиться к Всевышнему с какой-либо просьбой. Единственная молитва, которая неосознанно вырывалась из души, это «Благодарю тебя, Господи!» А в 55 лет я напишу себе на день рождения такое стихотворение:

Все меньше сил и смеха остается,

И все стремительней я отдаю долги.

Темнеет время за окном и ливнем льется.

Стена воды – и не видать ни зги.

Кто, на каких весах измерит малость

Страниц, заметок, мыслей, дней моих?

Всевышнему отвечу: «Я старалась»,

Беспомощно ладони опустив.

2003 г.

2003 год… Пожалуй, и время предрасполагало к таким настроениям. Улетучивались последние оптимистичные иллюзии горбачевско-ельцинского времени, которое, однако, я до сих пор считаю самой замечательной и значимой эпохой, выпавшей мне на долю, – как и хрущевскую оттепель.

Еще один роман о сильной личности, противостоящей неблагоприятным обстоятельствам, был прочитан в отрочестве и долго оставался надежным спутником: «Мартин Иден» Д. Лондона. К слову, жаль, что архетипический сюжет противостояния, победного или трагического, но всегда мужественного и на пределе сил, практически ушел из современной литературы, лишив многих подростков образца для подражания. Мартин Иден был любимым героем моего троюродного брата Геннадия Шаткова, знаменитого в свое время боксера, кумира ленинградских мальчишек, олимпийского чемпиона, проигравшего в своей жизни один-единственный, последний бой – бой с Кассиусом Клеем, впоследствии легендарным Мухаммедом Али.

Художественным потрясением текст Джека Лондона не стал да и не мог стать, но благодарному восприятию это не помешало. Позже я в полной мере оценю его исповедь о своем алкоголизме – повесть «Джон Ячменное Зерно», которая в моем сознании неизменно коррелирует с незабвенным Веничкой Ерофеевым. Психологический анализ пьянства для русского человека был (и остался?) болезненно интересным; слишком много талантливых людей, погубивших себя водкой, оказалось и в моем окружении.

Вернусь, однако, к своей читательской биографии. На очередной день рождения (20 июня 1960 года) Сережа подарил мне книжку А. Я. Бруштейн «Дорога уходит в даль», и до сих пор со мной остается воздух душевного здоровья, которым дышат все ее страницы. Если вы хотите вырастить хорошего человека (а кто из родителей этого не хочет?), дайте ребенку прочитать трилогию Александры Яковлевны («Дорога уходит в даль», «В рассветный час», «Весна»). Очень мало в русской да и мировой литературе таких правдивых, искренних, обаятельных и живых книг о подростках – их дружбе, учебе, первых столкновениях с действительностью. С начальных строк возникает полное доверие к персонажам и их действиям, стремление перенести изображаемые события и характеры на себя, на свой ближний круг, а также чувство, что автор попросту очень хороший человек. И знает много больше, чем говорит. До сей поры помнится ее обращение со страниц своей книги к любимому отцу:

Папа мой, папа!.. Через пятьдесят лет после этого вечера, когда мы с тобой «кутили», тебя, 85-летнего старика, расстреляли фашисты, занявшие наш город. Ты не получил даже того трехаршинного домика, который тебе сулила Юзефа, и я не знаю, где тебя схоронили. Мне некуда прийти сказать тебе, что я живу честно, никого не обижаю, что я тружусь, и хорошие люди меня уважают… Я говорю тебе это – здесь.

Та же Тэла заразила меня интересом и любовью к Тургеневу. Она восхищалась Базаровым («Мне нравится даже его грубость!»), и с ее легкой руки я кинулась к «Отцам и детям», «Накануне», «Дворянскому гнезду». Нет, к Базарову меня привлек не бесшабашный нигилизм, не эпатаж, не страсть к разрушению. Привлекла его человеческая мощь, его способность к героическому и крупному действию, которые ярче всего обнаруживаются в ключевом эпизоде его смерти. Как написал эту сцену Тургенев! Спустя многие годы именно эту смерть-действие, смерть-поступок я выберу для анализа в своей хрестоматии «Читаем русскую прозу», и мой тогдашний соавтор Василий Шевцов скажет, прочитав мой комментарий: «Да, чувствуется ваше личное отношение…»

Может быть, это покажется неожиданным, но тургеневские девушки и женщины навсегда отвратили меня от многословия и уж тем более от сентиментальности в высказывании собственных чувств. Чего стоит объяснение Елены с Инсаровым в «Накануне»:

– Вы хотели заставить меня сказать, что я вас люблю, – прошептала она, – вот… я сказала.

Или последняя встреча Лизы Калитиной с Лаврецким:

– Нет, – промолвила она и отвела назад уже протянутую руку, – нет, Лаврецкий… не дам я вам моей руки. К чему? Отойдите, прошу вас. Вы знаете, я вас люблю… да, я люблю вас, – прибавила она с усилием, – но нет… нет.

Помню, как поразил меня уход Лизы в монастырь, как инстинктивно я всеми силами отталкивалась от ее решения, каким чуждым оно мне было. Я тогда приставала ко всем домашним с просьбой ответить на вопросы шутливой Марксовой «Исповеди», и дед, Иван Николаевич Павловский, бывший для меня неоспоримым и загадочным авторитетом, своей любимой героиней назвал Лизу Калитину, а любимым героем – князя Мышкина. Только тогда я смутно начала понимать, какие сила и цельность характера скрывались за Лизиным поступком.

Сережа, подсмеивающийся над моим «романтизмом», тем же летом 1960 года заставил меня прочитать «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Впервые я с головой окунулась в смеховую стихию юмора, почувствовала притягательное бесстрашие сатиры. Кстати, тайна смеха в искусстве так и остается для меня неразгаданной. Возможно, люди до сих пор хохочут над похождениями и репликами Бендера из-за его человечности, из-за того, что Остап, безусловно, самый привлекательный персонаж дилогии. Он смеется и даже издевается над людьми, не унижая и не уничтожая их – унижают и уничтожают его самого. Недаром И. Г. Эренбург в своих воспоминаниях мимоходом нарекает его «милым плутом». (Именно с этих пор поселяется во мне стойкое недоверие к предисловиям и послесловиям советских изданий: в предисловии к так полюбившимся мне романам Бендер безжалостно разоблачался.)

Почему-то никогда не хотелось смеяться над героями Зощенко, хотя неподражаемая речевая маска рассказчика в его произведениях и скрытая под ней трагедия обокраденных и изуродованных человеческих душ, безусловно, оказывали свое воздействие. Не хотелось смеяться и над ранним Чеховым. Ну что смешного в унижении несчастной домашней учительницы – англичанки, ни слова не понимающей по-русски, на глазах у которой беспардонно разоблачается «большой и толстый» помещик Грябов («Дочь Альбиона»)? Что смешного в злом мальчике из одноименного рассказа, изводящем своими шпильками влюбленную пару? А «Смерть чиновника»? «Толстый и тонкий»? Какой уж тут юмор…

Мастером смешного для меня позже стал и навсегда остался Михаил Булгаков. Еще позже – неповторимый Веничка Ерофеев и (правда, далеко не во всех своих произведениях) Владимир Войнович. Но о них в свое время и в своем месте.

А пока мы с братом упоенно цитируем любимых авторов и вводим бендеровские речения в свой лексикон: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» С возрастом придет некоторое охлаждение, станет жалко Лоханкина, а еще позже я начну с восторгом осознавать, что мало в Советском Союзе было издано таких антисоветских книг. Жуткий механический и бесчеловечный абсурд «социалистической действительности» в них показан совершенно откровенно, и Бендер так люб читателю вовсе не только из-за своей человеческой привлекательности. А потому, что он – против! Он – за нормальную жизнь…

И навсегда я попаду под печальное и насмешливое обаяние «Записных книжек» Ильфа. И буду повторять надоедливым посетителям моего крохотного кабинетика в университете:

– Как я люблю разговоры служащих. Спокойный, торжественный разговор курьерш, неторопливый обмен мыслями канцелярских сотрудников. «А на третье был компот из вишен»…

На тринадцатом году я открываю для себя Толстого. «Война и мир» в нашем доме была в огромном однотомнике большого формата, который трудно удерживался в руках, и я одолевала роман, сидя на скамеечке перед широченной родительской тахтой. Конечно, первое прочтение было поверхностным – ведь я честно, без пропусков, продиралась сквозь все непонятное и по тем моим годам малоинтересное. Но живая противоречивость характеров, правда диалогов, подлинность мельчайших душевных движений, неудержимая радость жизни надолго сделали этот роман одним из самых любимых. В десятом классе мне посчастливится не «пройти», а прожить «Войну и мир» вместе с Блюмой Яковлевной Княжицкой, нашей учительницей литературы. Кандидат филологических наук, ученица А. А. Белкина, она была незаурядным филологом и страстным, ироничным просветителем. Мы написали по «Войне и миру» 17 классных сочинений! В основном это были анализы отдельных эпизодов, и ее вопросы, ее саркастическое хмыканье заставляли глубже и глубже вгрызаться в толстовский текст. Загадка Наташи. Загадка Сони. Выбор между Пьером и князем Андреем (для меня сразу и навсегда – Андрей!). «Диалектика души» – в чем, как и где она проявляется? И всегда ли эта диалектика нравственна? Именно тогда начало складываться новое отношение к литературе: менее непосредственное, рефлектированное, аналитическое. Но страсть к художественному слову даже выросла.

Главное, что мне дал этот великий роман, – ощущение радости и принятия жизни. «Войну и мир» создавал гений, находящийся на вершине доступного ему человеческого счастья: Толстой воевал, путешествовал, завершил предварительный этап душевных поисков, рядом с ним молодая и горячо любимая жена, появились первые дети, радует покой своего имения – и на фоне всего этого полный расцвет сил и таланта. «И увидел Бог, что это хорошо…» Недаром на последних страницах эпопеи подросток мечтает о будущем подвиге. Мало таких концовок в русской литературе.

Не могу не упомянуть о первом соприкосновении с толстовской философией. Ее мощь и обаяние помогли мне, пусть и неосознанно, сопротивляться официальному историческому материализму, которым нас неуклонно пичкали и в старших классах школы, и во время пятилетнего университетского марафона. «Слова “случай” и “гений” не обозначают ничего действительно существующего и потому не могут быть определены. Слова эти только обозначают известную степень понимания явлений…» Диалектика Толстого касалась не только человеческой души.

Несколько слов о моих учителях литературы. Как невероятно повезло мне с ними! Значимость этой фигуры в советской школе трудно переоценить. Уроки литературы интегрировали в себе все: живую историю страны, этику, философию, психологию, художественную культуру. Мои школьные годы (1955–1966) совпали с хрущевской оттепелью, и как старались наши учителя распахнуть перед своими питомцами двери в открывающееся пространство! С пятого класса литературу у нас вела Анна Акинфиевна Вишнякова. После гибели на Финской войне любимого мужа, М. И. Быкова (посмертно он был удостоен звания Героя Советского Союза) она всю себя – без преувеличения – отдавала своим ученикам. Помню, в шестом классе мы на уроке русского языка проходим однородные члены предложения, и она пишет на доске:

Метель лепила на стекле

Кружки и стрелы.

И задумчиво добавляет:

Свеча горела на столе,

Свеча горела…

А ведь шельмование Пастернака уже состоялось, имя его не было принято упоминать, тем более на школьных уроках.

Со всеми учителями-словесниками у меня складывались неформальные отношения, вплоть до частых визитов к ним домой. Именно тогда сформировалось убеждение, что разговоры о литературе – одно из самых увлекательных занятий в жизни.

В девятом классе к нам пришла Блюма Яковлевна. Дискуссиям на уроках просто не было конца, и, конечно, обсуждались произведения далеко не только из школьной программы. Помню свое отчаянное заявление (на весь класс!) по поводу одного из стихотворений Андрея Вознесенского: это не стихи, а издевательство над поэзией! И после уроков Блюма Яковлевна просит меня проводить ее до дому (жили мы на одной улице) и терпеливо объясняет мне, почему, собственно, «сирень похожа на Париж». А проходя мимо табачного киоска, обрадованно бросает: «Наташка, “Беломор” есть! Давай купим!» Даже мое курение – от нее…

Она не ленилась писать каждому из нас краткие, но весьма точные и выразительные отзывы после бесконечных сочинений. Очень жаль, что две толстые тетради моих школьных работ пропали после бесчисленных списываний, но одна ее рецензия на сочинение по Чехову, за которое я получила единственную в своей жизни четверку, запомнилась наизусть: «Наташа, ты очень хорошо чувствуешь литературу и владеешь языком. Но в данном случае хотелось бы более конкретного литературоведческого анализа».

Сказалась, видимо, моя давняя нелюбовь к Чехову, проза которого мне, к сожалению, чужда до сих пор. Отталкивает его отстраненное высокомерие в изображении людей, отсутствие страсти и эмпатии по отношению к ним. А вот чеховскими пьесами я восхищалась и восхищаюсь, считая их непревзойденным образцом абсурдистского сюрреализма:

– А, должно быть, в этой самой Африке теперь жарища – страшное дело!

Эти слова, глядя на никому не нужную географическую карту, произносит человек, только что потерявший все лучшее в своей жизни – и осознавший это…

Именно Блюма Яковлевна повлияет на мое решение выбрать для дальнейшего обучения не филологию, а прикладную лингвистику (кстати, соответствующие отделения существовали только в пяти университетах СССР – в Москве, Ленинграде, Киеве, Новосибирске и Горьком). Я уже вовсю писала стихи, но трезвое отношение к своему «творчеству» окончательно сложилось после ее реплики: «В поэзии стоит быть или Анной Ахматовой, или Мариной Цветаевой. На меньшее ведь ты не согласишься?»

Умение адекватно оценить себя и свои возможности и при этом не занижать требования к собственному будущему – как это важно в юности…

Часть уроков Блюма Яковлевна отдавала своему ученику – студенту, а позднее выпускнику Горьковского педагогического института Анатолию Мироновичу Альтшуллеру (впоследствии печатавшемуся под псевдонимом Смелянский и ставшему легендарным завлитом МХАТа). Стихи он читал так, что в него был влюблен поголовно весь класс. Помню, как он принес только что вышедший тоненький «Узел» О. Берггольц, и весь урок звучали ее кровоточащие строки. Репрессированные деды и другие родственники были у половины класса.

Да здравствует свобода образовательного процесса! Личность учителя – это главное, что мы выносим из школьных стен. А проявиться и полностью реализоваться она может только в гибких и широких содержательных рамках. Ведь в памяти ребенка, подростка, юноши остаются не только и не столько факты и навыки, сколько эмоциональное и неравнодушное отношение к миру и к тебе самому в этом мире, страстное восхищение красотой слова, природы, человеческого деяния.

Очень жаль, что в те годы в школьной программе отсутствовал Достоевский. Конечно, мимо меня он не прошел, и первым толчком стал уже упоминавшийся ответ деда на вопрос о его любимом литературном герое: князь Мышкин. В 13–14 лет «Идиота» постигнуть невозможно, поэтому отчетливо помню восхищение блестящей первой частью, сценой с горящими деньгами в гостиной Настасьи Филипповны – и горестное недоумение перед дальнейшим повествованием о происшествиях на павловских дачах. Я и сейчас далека от безоговорочного включения князя Мышкина в пантеон своих любимых героев, но роману – роману полностью отдаю должное. К Достоевскому пришлось подбираться постепенно: от «Неточки Незвановой», «Униженных и оскорбленных» к «Преступлению и наказанию» и «Братьям Карамазовым». Этот последний я прочла уже студенткой, и вот он-то пронял, что называется, до печенок. Когда по моему настоянию «Карамазовых» прочитал младший брат Коля (с которым я была очень дружна), мы проговорили с ним до трех часов утра. «Принимаю Бога прямо и просто, но я мира этого божьего не принимаю и не могу согласиться принять». (Знаю, что цитата неточная, но просто мне так запомнилось и понравилось.) Иван остался одним из любимейших моих героев. А вот Алеша… Его обаяние до сих пор не то что недоступно, а чуждо. Какая-то фальшь проглядывает во всех героях этого плана у Достоевского. Возможно, они могут достучаться до сердец только истинно верующих людей? Не знаю.

Для растущего человека очень важно бесстрашное умение Федора Михайловича докапываться до самых темных глубин нашего сознания. В юности часто пугаешься неожиданных желаний, грешных соблазнов, неодолимых внезапных порывов сделать или подумать что-то заведомо запретное и осуждаемое обществом. Достоевский вытаскивает эти вещи наружу и объективирует их. Нет лучшего пособия для собственного психоанализа и аутопсихотерапии.

В зрелом же возрасте наступил этап постижения «Бесов», и не для меня одной – со второй половины 1980-х многие начали задумываться о глубинной сути большевистского переворота и его связи с некоторыми нашими национальными традициями. К тому же Достоевский угадал нечто очень важное, неостановимое и страшное в развитии человеческого рода в целом: хочешь разобраться в корнях массового терроризма, повседневной жестокости, возрождающихся тут и там тоталитарных режимов – перечитывай «Бесов».

Помнится, Ю. Карякин, оказавшись в растерзанной Кампучии вскоре после свержения Пол Пота, показал страницы «Бесов» со знаменитыми планами-пророчествами Шигалева одной из чудом выживших кампучийских интеллигенток, и она потрясенно шептала: значит, вы знали об этом уже тогда?.. Мой отец, будучи экспертом ЮНЕСКО по качеству народного образования в бывших французских колониях, побывал в Камбодже (так в то время именовалась Кампучия) в 1965 году и просто влюбился в эту страну, с ее Ангкор-Ватом – древнейшим величественным храмовым комплексом, с ее незлобивым и улыбчивым населением. Не удивительны те ужас и изумление, с которыми он воспринимал последующую трагедию страны и народа; неравнодушное внимание к кампучийской действительности долго сохранялось в нашем доме. Кампучия стала еще одним доказательством правоты вещих прозрений Достоевского.

А мама была влюблена в Ставрогина… Пресловутая глава «У Тихона» стала доступной в СССР только в 1972-м. Мне притащил опубликованный текст потрясенный приятель, и его расширенные от волнения глаза помню до сих пор. Нет спора, глава гениальная, без нее архитектура «Бесов» теряет в стройности и соразмерности, но для меня после знакомства с этим текстом личность Достоевского не то что потускнела, а отдалилась, породила некоторый страх перед собой. Вот что, оказывается, доступно ему для изображения. Хотя на фоне сегодняшнего разливанного моря всевозможных извращений Ставрогин смотрится прямо-таки безобидным агнцем.

Вспоминая свое постижение двух наших гениев – Достоевского и Толстого, я не нахожу той пропасти между ними, о которой так убедительно поведал В. В. Вересаев в своей «Живой жизни». Да, разные. Невероятно разные. Но оба равно необходимы. Если Толстой в конечном итоге славит жизнь и учит бояться только равнодушия и спокойствия (которое, по его словам, душевная подлость), то Достоевский зовет к вызову, бунту, одновременно предостерегая от неизбежных опасностей на этом пути. Кстати, мои многочисленные ученики (в годы активного репетиторства) тоже очень редко отвергали одного ради другого.

В конце 1962 года, как известно, грянул Солженицын. Номер «Нового мира» с «Иваном Денисовичем», конечно, был раздобыт, зачитан до дыр всей семьей и занял почетное место в библиотеке. Безоговорочное, восторженное принятие повести в нашем доме столкнулось со множеством осторожных замечаний в других семьях. «Да, талантливо, интересно, но… Где сопротивление? Где осуждение Сталина? Где настоящие коммунисты?» И т. д., и т. п. Отторжение и непонимание главного героя встречались достаточно часто. Только в зрелом возрасте у меня сложится твердое убеждение, что это лучшая художественная проза Солженицына, на уровне гениальности (хотя сам он, видимо, так не считал). Врезалось в память, как в первые дни после внезапной и безвременной маминой смерти мой младший брат не отрываясь перечитывал «Один день…». Каждый в нашей осиротевшей семье изо всех сил старался справиться с горем, и Коле, видимо, ощутимо помогала неиссякаемая, хотя и труднообъяснимая жизнестойкость, волнами исходящая от солженицынского текста.

А первой печатной искоркой так необходимой обществу правды в нашей семье стала далеко не всеми замеченная документальная книжка С. С. Смирнова «Герои Брестской крепости», в которой глухо, но достаточно отчетливо говорилось о том, что большинство этих героев после окончания войны были репрессированы. Именно тогда мой дед Иван Николаевич Павловский написал автору письмо, начинавшееся словами: «Дорогой Сергей Сергеевич! Я один из тех, “кто вынес все: тоску неволи, кошмар мучительных ночей…”» Дед задавал главный вопрос: не пришло ли время во весь голос сказать о жертвах сталинизма? назвать хотя бы некоторых бесчеловечных палачей? (Он упоминал фамилию Кашкетина, одного из самых изуверских начальников в Ухтпечорлаге.) И Смирнов ответил: к сожалению, время это еще не пришло…

Да пришло ли это время и много позже? Где Нюрнбергский процесс над нашими преступниками? Мне не дает покоя мысль, что без официального, на государственном уровне, правового, юридического осуждения Сталина и его подручных за преступления против человечества, за массовое истребление собственного народа будущее России остается, скажем аккуратно, непрозрачным. А деда до конца мучили размышления о будущем его внуков. Получив наши с Сережей младенческие фотографии, он прислал из лагеря такое стихотворение:

К портрету внучат

В изгнаньи далеком

Я жил одиноко

И крест свой тяжелый безропотно нес.

Окончились муки

Невольной разлуки.

На вас я взглянул и в душе произнес:

«Мои голубята,

Родные внучата!

За вас в моем сердце молитва одна:

Сережа, Наташа,

Минуй вас та чаша,

Которую дедушка выпил до дна».

Повесть Александра Исаевича настолько поразила деда, что он вспомнил и записал для нас «молитву» конвоя, которой сопровождался вывод заключенных на работу и из которой в тексте Солженицына было убрано несколько страшных фрагментов. Но беспощадная точность изображения лагерного быта была оценена в полной мере. А вот философская подкладка повести (чего стоит хотя бы диалог Ивана Денисовича с баптистом Алешкой, сразу вызывающий в памяти одноименных героев Достоевского) тогда не то что не доходила, а как-то мало интересовала. Главным было восстановление великого русского реализма.

С юности я собираю все доступные печатные источники о сталинском терроре – в память о своих дедах. Если папин отец, Василий Никифорович Русов, дожил до 88 лет и оставил интереснейшие воспоминания, то Иван Николаевич Павловский был до смерти забит пьяным хулиганьем в 1963 году, в 73 года, по дороге домой из сада – неподалеку от городской тюрьмы. Больно вспоминать об этом до сих пор. Он успел отпраздновать свое 70-летие, которое я хорошо помню. Поднявшись во главе праздничного многолюдного стола, высокий, красивый, дед сказал: «В самые тяжелые минуты своей жизни я помнил слова Пушкина: “Товарищ, верь! Взойдет она, звезда пленительного счастья!”»

Навсегда врезался в память один из его рассказов – о том, как в лагерном медпункте, где он был фельдшером, ему всего на одну ночь достался томик И. Гончарова с «Обломовым». В палатах и комнатке персонала свет зажигать не полагалось, и дед до утра простоял на табуретке под тусклой коридорной лампочкой – спешил дочитать, вспомнить, досмаковать лакомые страницы…

Подростковое чтение извилисто и прихотливо. Расскажу об одном вкусовом «зигзаге», который так и не забылся. К хорошей поэзии меня приучили с детства, к тому же, как я уже упоминала, мама замечательно читала. В общем, стихи самых разных (но, как правило, хороших) поэтов были моими постоянными спутниками. И вот в шестом классе мне попалось стихотворение Виктора Гусева «Слава» – и до страсти понравилось. Много раз я декламировала его одноклассникам, кстати, с неизменным успехом. В тексте изложена обыкновеннейшая история о поиске таланта: у девушки обнаруживается талант певицы, у юноши – нет, но он успокаивает себя будущим «знаменитого токаря». Стихи звонкие, небесталанные, логика и обаяние типично советского жизненного успеха преподнесены читателю безупречно. И все же банальность, даже пошлость стихотворения очевидна. А вот помнятся строчки до сих пор:

…Нет, я не хвастаю, Маша.

Но помечтать я вправе.

Я знаю свою силу,

Я знаю свою страну.

Так спой на прощанье песню

О доблести и о славе,

И я, невзирая на голос,

Все-таки подтяну!

Сколько мы с друзьями спорили: можно ли мечтать о славе? нужно ли? Может быть, сказалась юношеская боязнь исчезнуть? уйти без следа? В разгар этих дискуссий мама прочитала мне «Желание славы» Пушкина, и в который раз уже показалась поразительно близкой и неодолимо обаятельной его человеческая суть. Напомню, что стихотворение написано им в 25 лет – по-нынешнему, юношей:

…Желаю славы я, чтоб именем моим

Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною

Окружена была, чтоб громкою молвою

Все, все вокруг тебя звучало обо мне…

Много позже, упиваясь своим открытием Бродского, я поймаю перекличку с Пушкиным его, 27-летнего:

…Так тень моя, взапуски с небом,

повсюду начнет возвещать обо мне

тебе, как заправский мессия,

и корчиться будет на каждой стене

в том доме, чья крыша – Россия.

(«Отказом от скорбного перечня – жест…»)

Слава как средство напомнить о себе женщине, другу, близкому… Именно это отношение к славе оказалось созвучным моей душевной структуре. Увы, все последующее показало, что ген честолюбия в этой самой структуре отсутствует или, во всяком случае, очень слабо развит.

А через год наступил Блок. Иначе и не скажешь: наступил, как наступает лето, зима, весна. Эта стихия, эта музыка, эта тайна заворожили и остались навсегда. Понимание, постижение, вчитывание… Можно сказать, что мой Блок рос вместе со мной. Как Пушкин. Порой перечитывание Блока приводило меня к нестандартным выводам. Задолго до того, как я познакомилась с соответствующей работой М. Волошина, мне стало казаться, что Христос в «Двенадцати» оказывается впереди красногвардейского патруля просто потому, что двенадцать «с кровавым флагом» гонятся за ним, а он без труда скрывается от них в «снежной россыпи жемчужной». Такое объяснение устраивало меня гораздо больше общепринятых толкований.

С юности поразило меня в облике Блока – поэта и человека – то, что я про себя называла «поэтической обреченностью»: постоянное, то вольное, то невольное, стремление обнаружить в собственном существовании все достойное поэтического воплощения и добиться этого воплощения – любой ценой:

…И, вглядываясь в свой ночной кошмар,

Строй находить в нестройном вихре чувства,

Чтобы по бледным заревам искусства

Узнали жизни гибельной пожар!

(«Как тяжело ходить среди людей…». 1910)

В который раз убеждаюсь, кстати, как важна для подростка музыкальность стиха, его лакомая произносимость. «О доблестях, о подвигах, о славе…» хочется повторять и повторять, проговаривать и проговаривать – вслух, про себя, товарищам. Пожалуй, именно тогда просыпается моя склонность, даже страсть к просветительству – отдать, поделиться, заставить другого ощутить открывшуюся тебе тайну и красоту. Много позже я напишу несколько книг с культурологическим комментарием художественных текстов, они будут иметь успех. А началось все тогда, в 14 лет.

Мне четырнадцать лет.

Вхутемас

Еще – школа ваянья…

Раздается звонок.

Голоса приближаются: —

Скрябин.

О, куда мне бежать

От шагов моего божества!

(Б. Пастернак. «Девятьсот пятый год». 1925–1926)

Вспоминая советскую литературу моих 13–15 лет (1961–1963), я нахожу, что лучшие ее произведения на редкость соответствовали жадному желанию постичь и принять окружающее, обнаружить и занять свое место в жизни – желанию, которое так свойственно подростку. До сих пор благодарно помнятся два «производственных» романа: «Иначе жить не стоит» В. Кетлинской и «Битва в пути» Г. Николаевой. Притягательность жизни по призванию, о которой так убедительно свидетельствует Кетлинская, действовала не только на меня, прочитать эту «очень замечательную» книжку мне советует в письмах из Ленинграда троюродная сестра Таня, с которой мы очень дружили, несмотря на четырехлетнюю разницу в возрасте. И роман-то о шахтерах, газовиках, но как аппетитно передана радость молодого открытия, страсть борьбы за его реализацию, вера в жизненную необходимость твоего труда… Позже я прочитаю яркие лаконичные наброски незавершенных сюжетов в книге Веры Казимировны «Вечерние окна», ее мемуары и снова порадуюсь таланту эмпатии, с которым она доносит себя и свой мир до читателя.

«Битву в пути» у нас прочитала вся семья. Не удивительно: судьба Тины и ее расстрелянного при Берии отца перекликалась с опытом моих родителей. Но дело было не только в «правде жизни». Обаяние этого романа – в лиричности интонации, в живом пульсе трагедии и ее преодоления, в торжестве неудавшейся любви. Как почти всегда после понравившейся и поразившей книжки, я выискивала и проглатывала другую прозу Галины Николаевой, ее стихи, позже – ее предсмертные записки «Мой сад» (она безвременно скончалась от болезни сердца) и архивные публикации, воспоминания о ней. Мама даже побывала на ее выступлении в нашем городе (приезжала она вместе с мужем, М. Сагаловичем). Безусловно, как человек она была крупнее своих произведений. Она из тех, у кого художественность слова в значительной степени обусловливается напором незаурядного жизненного материала, незаурядностью эмоционального строя души. «Битва в пути» обнаружила это в полной мере. В сущности, прекрасный роман. Даже парторг Чубасов вызывает симпатию, не говоря уже о главном герое Бахиреве. Особенно если по контрасту вспомнить появившегося в те же годы «Секретаря обкома» В. Кочетова, роман, который я тоже прочитала – и захлопнула книжку, ощутив отчетливый привкус картонности и патоки.

Одна из важнейших задач отроческого чтения – воспитание чувств, осознанное и неосознанное всматривание в чужие и собственные эмоции и переживания. До сей поры помнится потрясение, испытанное мной после взахлеб прочитанного романа С. Цвейга «Нетерпение сердца», романа о трагических последствиях спонтанного и необдуманного сострадания к физической ущербности девочки-калеки. Многие наблюдения Цвейга живо и болезненно совпадали с моим собственным печальным опытом, и в свой тогдашний дневник я записывала круглым полудетским почерком:

…Есть два рода сострадания. Одно – малодушное и сентиментальное, оно, в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастья: это не сострадание, а лишь инстинктивное желание оградить свой покой от страданий ближнего. Но есть и другое сострадание – истинное, которое требует действий, а не сантиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдая и сострадая, сделать все, что в человеческих силах и даже свыше их…

(Перевод Н. Бунина)

У мамы с ее студенческих, совпавших с военными, лет сохранилась потрепанная продолговатая книжечка, в которую она вписывала запомнившиеся стихотворения. Именно там я нашла почти весь симоновский цикл «С тобой и без тебя». Он сразу и навсегда стал одним из моих любимых, и до сих пор почти весь его помню наизусть. Сколько раз я читала эти стихи в самых разных – по возрасту, интеллекту, социальному положению – компаниях! В турпоходах, в домах отдыха, на дружеских вечеринках, в студенческой аудитории… Отклик был неизменно искренним, теплым, часто восторженным:

…Но если опоздать случится мне,

И ты, меня коря за опозданье,

Услышишь вдруг, как кто-то в тишине

Шепнет, что бесполезно ожиданье, —

Не отменяй с друзьями торжество.

Что из того, что я тебе всех ближе,

Что из того, что я любил, что из того,

Что глаз твоих я больше не увижу?..

(«Хозяйка дома». 1942)

Безусловно, этот цикл – лучшее, что есть у Симонова, то, что останется навсегда. Настоящее, большое чувство, данное в своем беспощадно правдивом развитии, да еще в экстремальной ситуации войны, – немногим поэтам выпадает такая удача, и немногие смогли так полно ее реализовать. Позже я прочитаю все, что удастся раздобыть об истории этой любви и ее героине, догадаюсь, что Валентина Серова была, пожалуй, крупнее и интереснее Симонова и по талантливости натуры, и по человеческим качествам, но обаяние Константина Михайловича как мужчины и воина, обаяние его мужественной и бесконечно честной поздней самооценки не померкнет.

Многие указывают на некоторую ограниченность его поздней исповедальной прозы о Сталине «Глазами человека моего поколения». Возможно. Но до такой искренней и бездонной честности доходили единицы, и уж тем более не доходил никто из лауреатов Сталинских премий (а у Симонова их было целых шесть!). И позже я от души соглашусь с его сыном, Алексеем Симоновым, который в своих автобиографических записках отметил:

…Недавно… одна прекрасная женщина брала у меня интервью и, в частности, спросила: «Как, по-вашему, что бы думал, как относился бы к тому, что происходит вокруг, ваш отец, если б он был жив?»

И я ей ответил, и отдаю себе отчет в том, что только искренность оправдывает бессмысленность моего ответа: «Вы знаете, мне все время кажется, что, если бы отец был жив, мерзости вокруг было бы меньше».

Делайте со мной что хотите, но я искренне в это верю [2].

Всматриваясь в отдельные картинки своего отрочества, еще раз нахожу в них подтверждение, что Советская Россия была «суперлитературоцентричной» страной. Разговорами о книжках сопровождались почти все шатания с одноклассниками по городу, еще детские вечеринки и дни рождения, долгие возвращения из школы с взаимными провожаниями друг друга. В нашем кругу не было принято прогонять детей с домашних праздников и застолий, за которыми тоже обсуждались книжные новинки, включался магнитофон с Галичем и Окуджавой (Высоцкий появится позже), читались стихи. Помню, как я «суфлировала» Александру Познанскому (одному из популярнейших нижегородских чтецов), который вдохновенно декламировал в нашей гостиной есенинское «Письмо к женщине»:

Вы помните,

Вы все, конечно, помните,

Как я стоял,

Приблизившись к стене,

Взволнованно ходили вы по комнате

И что-то резкое

В лицо бросали мне…

И, соревнуясь с ним, мама своим низким грудным голосом произносит:

Снова выплыли годы из мрака

И шумят, как ромашковый луг…

(«Сукин сын». 1924)

Жаль, что это ушло. Живое слово – не скайп, не экран смартфона.

Много позже я прочитаю в прославленном эссе «Меньше единицы» характеристику, которую Иосиф Бродский дал своему поколению, и от души порадуюсь, что мои сверстники обрели и сохранили в себе что-то похожее:

…Мы были ненасытными читателями и впадали в зависимость от прочитанного… Диккенс был реальней Сталина и Берии. Романы больше всего влияли на наше поведение и разговоры, а разговоры наши на девять десятых были разговорами о романах…

По своей этике это поколение оказалось одним из самых книжных в истории России – и слава Богу. Приятельство могло кончиться из-за того, что кто-то предпочел Хемингуэя Фолкнеру; для нас Центральным Комитетом была иерархия в литературном пантеоне. Начиналось это как накопление знаний, но превратилось в самое важное занятие, ради которого можно пожертвовать всем.

Юность и хрущевская оттепель

(1964–1966)

Вопреки устоявшемуся мнению юность кажется мне одним из самых несчастных периодов человеческой жизни. Никогда больше не испытываешь такого бешенства желаний и не имеешь такого малого пространства возможностей для их осуществления. Очень нелегко также ощутить и осознать себя не просто личностью, а женщиной (или мужчиной, что еще труднее). Уж не говорю о первой любви, которая практически всегда не складывается, кончается печально (если не трагически) и долго отдается в душе щемящей нотой. (Моя судьба в данном случае не составила исключения.)

Так вот, сочтя себя в 16 лет достаточно взрослой, совершенно по-новому ощутив любовные коллизии в «Войне и мире», я залпом прочитала «Тихий Дон». Темная тяжелая стихия неведомого дотоле бытия меня чуть не потопила. Отталкивание от жестокости и насилия было таким острым, что томики физически вываливались из рук. И все-таки я благодарна этому безусловно слишком раннему читательскому опыту. Померкла героика Гражданской войны, неустанно воспеваемая в советской культуре (роль играли не столько книги, сколько фильмы, живопись, песни – ведь даже любимейший Окуджава пел о «той единственной гражданской»). Начала открываться подлинная трагедия народа, жестоко и насильственно переменившего свою судьбу.

Конечно, я жадно впивалась во все «любовные» страницы. Сейчас даже как-то неловко об этом вспоминать, но из песни слова не выкинешь: в 16 лет мне гораздо более по душе и по характеру пришлась история отношений Анны и Бунчука. Однако мощь текста была такова, что перечитывала я «Тихий Дон» неоднократно, и счастье понимания и сопереживания главным персонажам росло от чтения к чтению. Сейчас мне ясно, что поднять любовь полуграмотных казаков до уровня шекспировских героев, поднять, ни разу не унизив ее фальшивым облагораживанием, мог только подлинный гений. А неистребимая поэзия Дома, Семьи, Труда?

Проблема авторства «Тихого Дона», широко обсуждаемая на рубеже тысячелетий и ранее, в свое время живо меня волновала, заставляя прочитывать все доступное по этой тематике. Ныне, пожалуй, сомнений практически не осталось. И дело не в убедительных всесторонних исследованиях И. Медведевой-Томашевской, А. Солженицына, Зеева Бар-Селлы и множества других. Попросту личность Шолохова в тех ее аспектах, которые мне доступны, не соответствует личности автора гениального романа по масштабу и нравственной структуре. Еще в юности резали слух его безапелляционные и страшные по своей сущности заявления о деле Синявского и Даниэля. Главное не в том, что он замолчал, то есть перестал писать, не в том, что время от времени лечился от алкоголизма, – бывает! Но публичную подлость, высказанную безапелляционным тоном ни в чем не сомневающегося «классика», прощать нельзя. Впрочем, ответ на эту загадку сейчас уже не кажется таким важным: не волнует же нас, в каком из городов родился Гомер. Главное, что в русской литературе наличествует и живет этот жгучий текст. Даже «Поднятая целина», которую мы проходили в школе и которая много слабее и мельче «Тихого Дона», несет на себе отметку когтей неведомого, но мощного мастера. В частности, пронзительно изображен безумный соблазн раскулачивания, когда нищему и забитому дают много и бесплатно:

…Жененка Демки Ушакова обмерла над сундуком, насилу отпихнули. Надела сборчатую шерстяную юбку…, сунула ноги в новые чирики, покрылась цветастой шалькой, и только тогда кинулось всем в глаза, …что Демкина жененка вовсе не дурна лицом и собою бабочка статна. А как же ей, сердяге, было не обмереть над колхозным добром, когда она за всю свою горчайшую жизнь доброго куска ни разу не съела, новой кофточки на плечах не износила?..

Часто спорили мы о трагической концовке, о том, зачем автор беспощадно убивает своих лучших и любимых героев. В одном из сочинений я напишу: возможно, здесь предсказана тень надвигающегося 1937 года, и писатель призывает беречь настоящих людей, ведь их так мало осталось.

Свое выпускное школьное сочинение, кстати, я писала по Шолохову – «Народ и партия в романе “Поднятая целина”» (стандартные формулировки советского времени). Похвастаюсь: оно так понравилось проверяющим, что один из учителей позвонил моей маме поделиться своими впечатлениями (мать отнюдь не обременяла школу посещениями). Жаль, конечно, что все сочинения пропали, но Бог с ними. Запомнилось только, что я писала о необходимости «непроходящей ответственности перед теми, кого называют “народ”». Почему хочется об этом упомянуть? Дело в том, что разрыв между интеллигенцией и «простыми людьми» начал мной осознаваться, и осознаваться горестно, очень рано. Невозможность поделиться с большинством окружающих заветными мыслями, пренебрежение к «высоким» (хотя почему в кавычках?) интеллектуальным запросам со стороны множества сверстников – все это мучило меня в юности, заставляло искать меру допустимого компромисса в личных отношениях, тем более что нашей семье в высшей степени был присущ, как я сейчас формулирую, стихийный демократизм: родители с неподдельной естественностью совершенно одинаково относились к людям разного интеллекта и разного социального положения. Доходило до того, что в отдельные периоды своей молодости я с тоской думала: хорошо бы поглупеть…

Сейчас, на склоне лет, мне кажется, что проблема разрыва между образованным классом и так называемыми «простыми людьми», долго мучившая совестливых русских интеллигентов, в значительной степени создана и выпестована русской литературой, с ее знаменитым состраданием к «униженным и оскорбленным». Постсоветская Россия сделала, кажется, все, чтобы почувствовала себя униженной и оскорбленной именно интеллигенция (Советская Россия тоже постаралась, но по-другому и по отношению к другим, несоветским интеллигентам). Господи, да почему же мы не народ? Нет, я ощущаю себя не просто самым настоящим народом, но и далеко не худшей его частью.

Предчувствие и робкое предугадывание собственной женской судьбы совпали у меня с прочтением «Очарованной души» Ромена Роллана. Как нравился мне этот роман, с каким упоением я обнаруживала черточки своего сходства с главной героиней! Особенно привлекало великолепное презрение Аннеты Ривьер к «тому, что скажут», к материальным благам, простое, радостное и благодарное принятие судьбы «матери-одиночки» (которую я во многом повторю) и неустанный душевный труд. Спустя некоторое время в «Дневнике Нины Костериной» (о нем ниже) я прочитаю о таком же потрясении его автора от знакомства с судьбой и образом Аннеты.

Да, хороший роман. Конечно, блестящее французское многословие утомляет, его выдержит и оценит только достаточно опытный и воспитанный читатель. Роллан (как и Гюго, которого я тоже очень любила и еще подростком много читала) доступен далеко не каждому. Наконец, с чисто художественной стороны намного изобретательнее и мудрее его «Кола Брюньон», и в зрелые годы я часто буду вспоминать диалог из главы «Ласочка»:

– Среди всех женщин на свете, – сказал я, – я узнал бы тебя с закрытыми глазами.

– С закрытыми – да, а с открытыми? Взгляни на эти ввалившиеся щеки, на этот беззубый рот, на этот длинный нос…

– У меня глаза хорошие, Ласочка.

(Перевод М. Лозинского)

Кстати, «Очарованная душа» повлияла на многих моих подруг, а любимая двоюродная сестра Вера много позже назовет этот роман среди книг, определивших ее судьбу и характер (я иногда просила друзей и знакомых перечислить «главные книги жизни», и до чего интересными оказывались некоторые листочки).

Круг моего юношеского чтения расширялся стремительно и в разные стороны; чтобы охарактеризовать его полностью, потребовалось бы слишком много времени и страниц. Пожалуй, даже хорошо, что сейчас, в момент рождения этих записок, рядом со мной нет моей любимой, много лет собираемой библиотеки, так как путешествие по ее полкам отвлекало бы меня от главной задачи – вспомнить и отрефлексировать узловые точки прочитанного, присутствие которых в душе ощущается по сей день. В 1960-е годы публикуются великолепные переводы крупных зарубежных авторов, среди которых сразу и навсегда покорил меня Генрих Белль. Я собирала первые, еще в хлипких бумажных обложках, издания всех его романов и повестей – «Дом без хозяина», «Глазами клоуна», «Бильярд в половине десятого»… Впервые мне открывается принципиально иной, другой национальный художественный мир, другое, но неодолимо притягательное мировосприятие, я начинаю понимать поэзию прозаических символов. Чего стоило одно «причастие буйвола» из «Бильярда» (внутреннее принятие фашизма и насилия)! Хрупкость добра – вот, пожалуй, главный нравственный урок, полученный мной от Белля. В 1970-е годы его произведения исчезают с книжных прилавков. В 1973 году я вырежу из «Нового мира» и переплету «Групповой портрет с дамой» и долго буду горестно недоумевать, почему писателя такой мощи и обаяния практически не печатают в Союзе. Еще позже я узнаю о спокойном, но непоколебимом неприятии Беллем советского заскорузлого тоталитаризма, о его помощи Солженицыну и нашим диссидентским кругам, и это добавит притягательности его облику.

Как многие сверстники, в отрочестве я не могла не увлечься Ремарком. Его книги были практически недоставаемыми; помню, с каким ликованием я притащила домой затрепанный томик с «Тремя товарищами», сбереженный для меня знакомой продавщицей букинистического отдела. Очарование этого романа живо и сейчас, напоминая, какой бедной становится жизнь, лишенная дружбы и любви. Эту банальную истину способен засвидетельствовать далеко не каждый писатель. Позже многие ремарковские произведения забудутся и поблекнут, утомит однообразие туберкулезных страданий и смертей. Но останется свет одинокого мужества и благодарности за пусть исчезнувшее, но подлинное чувство, запечатленное на страницах «Триумфальной арки», «Черного обелиска», «Теней в раю».

Еще в школьные годы одним из моих любимцев стал Л. Фейхтвангер. Перечитала я тогда почти все его романы, но особенно впечатлили (и много раз перечитывались) «Семья Опперман» и «Испанская баллада». Пытаюсь понять, почему именно они. В «Семье Опперман» мучительно задевала слепота общества к надвигающейся и разразившейся катастрофе немецкого фашизма, и к диалогу Густава Оппермана с молодым адвокатом, открывшим ему глаза на происходящее в Германии, я возвращалась неоднократно. Задним числом думается, что здесь сказалось предчувствие собственных последовавших много позже прозрений относительно бытия советского общества в годы сталинизма и в годы застоя. Дело ведь не только в недостатке информации, но и в собственной охранительной глухоте, которую люди неосознанно лелеют и поддерживают. Ей поддался и сам Лион Фейхтвангер в своей книге «Москва, 1937 год». Как мог этот «стреляный воробей» не ощутить фальшь московских процессов тех лет? А «Испанская баллада» покоряла изображением любви как иррационального бесконечно счастливого чувства, сметающего все предостережения своего и чужого разума. На мой взгляд, это один из лучших любовных романов в мировой литературе.

К сожалению, самой мне до последних дней не удалось избавиться от рациональности в любовных делах. Видимо, русскому человеку, особенно русской женщине, слишком многое мешает безоглядно отдаться чувству, и дело вовсе не в опасении, что скажут и что подумают, а в постоянном осознании и предчувствии возможного будущего, главное в котором – судьба детей. Трагедия Анны Карениной мне видится не столько в иссякновении чувства, в том, что «винт свинтился», сколько в разрушенных судьбах Сережи и маленькой Ани, даже имя которой с трудом вспоминает читатель. Все-таки главное назначение женщины – дать и выпестовать жизнь.

И еще одно произведение о любви стало неотъемлемой принадлежностью моего юношеского сознания: поэтичный и грустный роман Т. Драйзера «Дженни Герхардт». Его образная ткань гораздо ближе к русской прозе XIX века, чем новаторские тексты Хемингуэя и Фолкнера (о которых еще пойдет речь), тем не менее это американская проза, с ее сдержанной и глубокой недоговоренностью реплик. До сих пор волнует диалог Дженни и умирающего Лестера, первый их диалог после расставания и долгой разлуки:

– Не знаю, что будет дальше, – говорил Лестер. – …Мне уже давно хотелось тебя повидать. Решил – в этот приезд непременно наведаюсь. Ты ведь знаешь, мы теперь живем в Нью-Йорке. А ты немножко пополнела, Дженни.

– Старею, Лестер, – улыбнулась она.

– Это неважно, – возразил он, не отводя от нее глаз. – Дело не в возрасте. Все стареют. Дело в том, как кто смотрит на жизнь.

Он замолчал и поднял глаза к потолку. Легкая боль напомнила ему о перенесенных мучениях. Еще несколько таких приступов, как сегодня утром, – и он не выдержит.

– Я не мог умереть, не повидавшись с тобой, – заговорил он опять, когда боль отпустила. – Я давно хотел тебе сказать, Дженни, – напрасно мы расстались. Теперь я вижу, что это было не нужно. Мне это не дало счастья. Ты прости меня. Мне самому было бы легче, если бы я не сделал этого.

– Ну что ты, Лестер, – возразила она, и в этот миг вся их совместная жизнь пронеслась в ее памяти. Вот оно – свидетельство их подлинного союза, их подлинной душевной близости! – Не мучай себя. Все хорошо и так. Ты был очень добр ко мне. Не мог же ты из-за меня потерять все свое состояние. И мне так гораздо спокойнее. Конечно, было тяжело, но мало ли в жизни тяжелого, мой дорогой.

Она умолкла.

(Перевод Н. Галь и М. Лорие)

Кстати, знаменитая трилогия («Финансист», «Титан», «Стоик») многим моим друзьям помогала постигнуть азы финансового бизнеса, а Фрэнк Каупервуд – один из любимых героев моего младшего брата, превратившегося в послеавгустовской России из остепененного физика в директора банка.

В 16 лет я наталкиваюсь в своих книжных поисках на стихотворения О. Ф. Берггольц. И снова меня с головой захватывает то, перед чем я и по сей день не могу устоять: пространство жизни, трагической судьбы и биографии, которое чувствовалось за каждой ее строкой. Человеку с изощренной читательской культурой, избалованному тончайшими и многообразными оттенками и нюансами художественного слова, ее стихи могли и могут показаться слишком однозначными, прямолинейными и «лобовыми», но их просто невозможно воспринимать в отрыве от тех событий жизни автора и страны, в гуще которых они рождались. Покоряла также страстность поэтического высказывания:

Я так хочу, так верю, так люблю.

Не смейте проявлять ко мне участья.

Я даже гибели своей не уступлю

За ваше принудительное счастье…

(«Друзья твердят: “Все средства хороши”…». 1949)

Ее «Дневные звезды» сразят меня окончательно. Это замечательный образец лирической исповедальной прозы, и я не перестаю сокрушаться, что условия подцензурного советского существования и надлом последних лет не позволили ей завершить свою «Главную книгу» (не раз встречающееся у нее именование «Дневных звезд»). Как и о других своих любимцах, я буду собирать все написанное самой Ольгой Федоровной и о ней. О том, какое впечатление произвел на меня и моих сверстников тоненький сборничек «Узел» со стихотворениями, созданными в годы тюремного заключения, я уже писала. А на склоне лет я потрясенно прочитаю ее дневники, сохраненные и опубликованные сестрой – М. Ф. Берггольц. В сущности, имя О. Ф. Берггольц тоже входит в мартиролог творцов, погубленных советским тоталитаризмом. Для меня, кстати, словосочетания «советский тоталитаризм» и «советская власть» отнюдь не синонимы. Советская власть – обозначение небывалого исторического эксперимента, перевернувшего судьбы практически всех населяющих Российскую империю, и вовсе не всегда к худшему. Наша семья, происходящая и с той и с другой стороны из беднейшего крестьянства, тому свидетельство. Советский же тоталитаризм – страшная цена этого эксперимента.

А Ольге Федоровне я даже написала письмо, в котором называла «Дневные звезды» советской «Жизнью Арсеньева» (о повести Бунина ниже). Послала я ей и свои вирши. Ответа, конечно, не получила – это 1965 год, ей тогда было ни до чего. Но недаром Тамара Жирмунская одно свое стихотворение начинала так:

Возьмите в дочки, Ольга Федоровна,

меня.

А то замучил стыд.

Я что-то слишком уж оторвана

от правды и от простоты.

(«Возьмите в дочки, Ольга Федоровна…». 1967)

Одним из самых запомнившихся мест в «Главной книге» О. Берггольц стало следующее:

…Индийская мудрость гласит, что человек должен пройти два пути в жизни: путь выступления и путь возврата. На пути выступления человек находится в тех своих личных границах, куда заключена часть единой жизни; человек живет главным образом только собой, живет корыстью чисто личной, жаждой «захвата», жаждой «брать» – для себя, для своего племени, для своего народа. На пути же возврата теряются границы его личного и общественного «я», кончается жажда «брать» и все более и более растет жажда «отдавать» – взятое у природы, у людей, у мира. Так сливается сознание и жизнь человека с единой Жизнью, с единым «я» – начинается его подлинное духовное существование.

В ранней юности я понимала вышеприведенное достаточно упрощенно, но, пожалуй, недалеко от истины: попросту говоря, сначала ты копишь все, что кажется тебе по-настоящему значимым, – книги, события, факты, друзей, возлюбленных, мысли, оценки, но позже наступает период, когда хочешь и можешь отдать накопленное, иначе плоть твоего существования исчезнет без следа. Я счастлива, что осознание необходимости «пути возврата» и радости, которая ему сопутствует, пришло ко мне достаточно рано и совпало с выбором профессии. Главный смысл земного существования видится мне в радости отдавать – сыну, детям, близким и дальним, настоящему и будущему – и, конечно, постоянно заботиться о том, чтобы было что отдавать.

О Бунине. Первые достаточно полные послевоенные его издания относятся именно к 1965–1966 годам, и в нашем доме никак не могли пропустить «Темные аллеи» и «Жизнь Арсеньева». Помню, как я взахлеб восхищалась последней в кругу подруг: не то повесть, не то поэма, и невозможно оторваться, и дрожь пробирает до кончиков пальцев. Начинаю вновь пересматривать «точки отсчета» литературного мастерства: жизнь души – оказывается, ее можно отобразить не в поступках, не в сюжете, а в прямом лирическом прозаическом высказывании, и это высказывание по семантической и эмоциональной емкости будет равноценно первоклассной стихотворной речи:

…В далекой родной земле, одинокая, навеки всем миром забытая, да покоится она в мире и да будет вовеки благословенно ее бесценное имя. Ужели та, чей безглазый череп, чьи серые кости лежат теперь где-то там, в кладбищенской роще захолустного русского города, на дне уже безымянной могилы, ужели это она, которая некогда качала меня на руках?..

В 1965 году «Новый мир» (любимый журнал нашей семьи) публикует «Дневник Нины Костериной», московской школьницы предвоенных лет, у которой в 1938-м арестовали отца и которая добровольно ушла на фронт осенью 1941-го, отчасти в надежде, что этот поступок поможет спасти отца. В ноябре того же 1941 года она погибла в ходе одной из партизанских операций. В том же отряде была и Зоя Космодемьянская. Хотя сама Нина назвала свои записки «Дневником обыкновенной девушки» (думаю, не без простительного кокетства), но по широте интересов, душевной цельности, самоотверженности, неустанной работе над собой она была, безусловно, человеком незаурядным, и недаром ее дневник сравнивали с «Дневником Анны Франк».

«Дневник Нины Костериной» стал моим первым знакомством с живой документалистикой. Было впечатление чуть ли не метемпсихоза: это я! Боюсь поверить своим ощущениям, но любимая подруга школьных лет Лара подтверждает: «Наташа, ты – Нина, я – Лена…» (Нинина лучшая подруга). С тех пор начинается мое пожизненное увлечение дневниками, которые я начну собирать: Мария Башкирцева, Анна Франк, Чуковские – отец и дочь, Юрий Нагибин, Нина Луговская, Любовь Шапорина… Постепенно осознаю, что жизнь любого думающего и рефлексирующего человека может стать фактом если не истории и литературы, то духовной культуры. Мемуаристика и документалистика как в моем теперешнем сознании, так и, пожалуй, в литературной действительности двухтысячных основательно потеснили художественную прозу. Трудно сказать, что тому причиной – может быть, небывалый трагический опыт России и мира XX века вкупе с поголовной грамотностью, плюс потеря доверия к профессиональному писательству, да еще отсутствие в дневниковой прозе четко организованного сюжета и нарратива, дающее возможность прервать чтение практически в любой момент – дань пресловутому «клиповому сознанию»… Возможные объяснения этим, наверное, не исчерпываются, но факт – факт налицо.

Кстати, в «Новом мире» «Дневник Нины Костериной» был опубликован без купюр, а последовавшее несколько лет спустя отдельное издание уже изуродовано цензурными изъятиями.

Еще одно яркое литературное впечатление времен хрущевской оттепели – повесть Бориса Балтера «До свидания, мальчики!» (1963). Свидетельствую, что среди моих сверстников она была намного популярнее повестей В. Аксенова («Коллеги», «Звездный билет», «Апельсины из Марокко»). Номер «Юности» с Балтером рвали из рук, зачитывали до дыр. Скопом ринулись на вскоре последовавшую экранизацию – одноименный фильм М. Калика. Обсуждали. Спорили. Цитировали. Расстраивались: почему у Балтера только одно произведение?

Люблю и перечитываю «Мальчиков» доныне. Замечательное по лиризму, искренности, акварельной четкости деталей, печали позднего прозрения осознание пути своего поколения, принявшего на себя всю тяжесть Великой Отечественной войны. «Я знал наизусть все ошибки Гегеля и Канта, не прочитав ни одного из них…»

Сейчас я задаюсь вопросом, почему из океана (ей-богу, не преувеличиваю!) юношеского чтения вспоминаются, да еще располагаясь одно подле другого, именно эти произведения: «Дневные звезды», «Жизнь Арсеньева», «До свидания, мальчики!», дневники. Пожалуй, именно потому, что в них налицо прямое или подспудное высказывание о судьбе поколения, а эта судьба в юности не может не волновать: ведь предстоит занять не чье-то чужое, а свое место в потоке истории. Конечно, внутренне такие вещи не проговариваешь, стесняешься, но на деле все обстоит именно так.

Рядом с повестью Балтера в моих воспоминаниях стоит тоненький сборничек «Сквозь время» (1964), собравший произведения четырех молодых поэтов, погибших на фронтах Великой Отечественной, – Павла Когана, Михаила Кульчицкого, Николая Майорова и Николая Отрады. Особенно помнится оттуда П. Коган:

Мы, лобастые мальчики невиданной революции.

В десять лет – мечтатели,

В четырнадцать – поэты и урки,

В двадцать пять – внесенные в смертные реляции.

(«Письмо». 1940)

С какой горечью я обнаружу в потоке мемуарной литературы 2000-х годов, что Павел Коган (кстати, автор знаменитой в те годы «Бригантины»), по всей вероятности, был осведомителем НКВД (безусловно, из лучших побуждений). И все-таки, все-таки не спешу его осуждать… Велика опасность упрощения структуры личности, особенно личности творческой, которая ловит все дары и удары времени, подвергается всем излучениям эпохи, как целительным, так и калечащим. В 1994-м массовому читателю стала доступной повесть В. С. Гроссмана «Все течет», в которой, в частности, скорбно, проницательно и горько обрисованы разные типы доносчиков сталинского времени, и по поводу каждого из них автор предупреждает: «…не следует спешить, надо разобраться, подумать, прежде чем произносить приговор». Забегая вперед, скажу, что во всей нашей послевоенной литературе, включая Солженицына и Шаламова, я не встретила анализа советской эпохи, подобного гроссмановскому по глубине, силе и человечности вынесенного ей приговора. Время от времени обращаюсь к этому тексту, всякий раз открывая в нем новые грани, смыслы и глубину:

…Люди не хотели никому зла, но всю жизнь люди делали зло.

И все же люди были людьми. И чудное, дивное дело – хотели они того или нет – они не давали умереть свободе, и даже самые страшные из них берегли ее в своих страшных, исковерканных и все же человеческих душах.

Поэзия шестидесятников! Свидетельствую: утверждения о популярности Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, Рождественского в те годы нисколько не преувеличены. Сборники стихов невозможно было достать, уж не говорю – купить, строки запоминались и цитировались, редкие лекции об их творчестве собирали огромные аудитории. Одну из таких лекций прочитала мама; помню, как затихли слушатели после цитирования стихотворения Вознесенского «Итальянский гараж»:

…Лишь один мотоцикл притих —

самый алый из молодых.

Что он бодрствует? Завтра – Святки.

Завтра он разобьется всмятку!..

Мы родились – не выживать,

а спидометры выжимать!..

Алый, конченый, жарь! Жарь!

Только гонщицу очень жаль…

Все-таки, пожалуй, самым-самым из них был Евтушенко. Мне и по сегодня больше по душе его раннее творчество, с неподдельной искренностью и проникновенной мелодией интонаций. Его звуковые и метафорические находки в те времена были не натужны, на редкость уместны и принимались на ура:

Тают отроческие тайны,

как туманы на берегах.

Были тайнами Тони, Тани,

даже с цыпками на ногах…

(«Тайны». 1960)

И, конечно, покоряла яркая гражданственность «Наследников Сталина», «Бабьего Яра», «Братской ГЭС». Несколько глав из этой поэмы он читал на своем авторском вечере у нас в Горьком в 1965 году. Мне посчастливилось попасть в битком набитый зал Филармонии (стояли и сидели в проходах, в дверях, на подоконниках), и многие строфы поэмы помнятся в его интонации. Читал он великолепно: живо, гибко, страстно, и вся его фигура, манера поведения, жесты, дикция, падающая иногда на глаза челка соответствовали произносимому. Нас с друзьями страшно расстроил и оскорбил снисходительный и критический отзыв об этом вечере в «Горьковском рабочем» – нашей вечерке, и я, не выдержав, написала в школьную стенгазету заметку «Поэты в Горьком», где постаралась отдать ему должное.

Удивительно, но старшее поколение (даже те его представители, которые питали очень немного иллюзий относительно сути «советского эксперимента») настороженно воспринимали и эту поэму, и поэзию Евтушенко в целом. Летом 1965 года во время отдыха на папиной родине, в Ветлуге, мама читала «Братскую ГЭС» всем присутствующим за столом, адресуясь в основном к деду, Василию Никифоровичу Русову. Дед был очень знающим и артистичным преподавателем русского языка и литературы в Ветлужском педучилище, обладателем обширной библиотеки (откуда я многое заимствовала), внимательным читателем и критиком прочитанного до последних своих лет. Кстати, он оставил интереснейшие воспоминания, которые я недавно, наконец, привела на компьютере в читабельный вид. Его студентки поголовно в него влюблялись и даже специально прогуливались под окнами его домашнего кабинета, чтобы увидеть склоненный над тетрадками профиль, действительно на редкость красивый.

Так вот, дед поэму решительно не принял. Почему? Тогда я этого совершенно не поняла, просто была в недоумении и некоторой обиде. Инерция привычной ему и любимой классической стихотворной традиции? Или недовольство половинчатостью гражданской позиции автора? Теперь уже не у кого спросить. А меня дед шутливо называл «героиней» и, кажется, очень любил – судя по тому, с какой легкостью дарил мне дорогие для него экземпляры из своей библиотеки.

Несколько слов о стихотворении «Бабий Яр». Оно опубликовано в 1961 году, но потом долгое время не перепечатывалось и хранилось у нас в машинописном виде. Тема антисемитизма волновала меня с отрочества, так как в моем окружении было немало евреев – подруг, учителей, знакомых и друзей семьи, и для меня не являлись секретом частые проявления бытового антисемитизма, всегда мне отвратительные (скажем, реплика одной из соучениц относительно любимой учительницы Б. Я. Княжицкой: «Жаль, что она по-русски-то плохо говорит…»). В стихотворении Евтушенко я откликалась на каждую строчку, и когда в 1975 году оказалась в Киеве руководителем студенческой практики и поехала со своими девчонками в Бабий Яр (памятник уже стоял), то повторяла:

И сам я

как сплошной беззвучный крик

над тысячами тысяч погребенных.

Я —

каждый здесь расстрелянный старик.

Я —

каждый здесь расстрелянный ребенок.

А в 1960-е годы донимаю мать вопросами: за что так критикуют эти стихи? Мама неохотно пыталась отговориться тем, что погибали-то не одни евреи, но и русские… но видно было, что отговорки – так, для порядка, а стихи ей нравятся так же, как и мне.

Именно в те годы зарождается мое… нет, не «юдофильство», а саднящая боль от трагедии Холокоста, уважение и любовь к незаурядности многих качеств еврейского характера: к живости ума, иронии, скрытой национальной гордости. Много позже я прочитаю в романе В. С. Гроссмана «Жизнь и судьба» знаменитую главу об антисемитизме и соглашусь с каждым ее словом. А оказавшись на два дня в Израиле, мы с сыном на второй день, после Галилеи, поедем в «Яд Вашем», привезем оттуда иллюстрированный том о Холокосте, и он займет видное место на наших книжных полках.

К сожалению, годы не прибавили Евтушенко мудрости, а поэтический талант разменивался и убывал на глазах. Даже пылкая гражданственная нота стала чаще и чаще фальшивить, и из его позднейших поэтических откликов на злобу дня тронули меня только две вещи: написанные в трагическом 1968-м, но прочитанные мной лишь в 1989-м «Танки идут по Праге» и «Прощание с красным флагом» (1992), в котором он опять попал в болевую точку моего поколения:

Прощай, наш красный флаг…

Ты не принес нам благ.

Ты с кровью, и тебя

мы с кровью отдираем.

Вот почему сейчас

не выдрать слез из глаз —

так зверски по зрачкам

хлестнул ты алым краем.

(Это стихотворение навеяно знаменитой сценой спуска красного флага над Кремлем в декабре 1991 года и заменой его на российский триколор. Сходные чувства испытывали почти все неравнодушные граждане канувшего в небытие СССР.)

В последние годы долгой своей жизни поэт, видимо, испытывал неодолимую потребность в исповеди, в трезвой и адекватной оценке собственного пути, особенно исходящей из уст дельного и нелицеприятного собеседника. Именно этим вызваны его многочасовые разговоры с Соломоном Волковым (знаменитым интервьюером Бродского), показанные по российскому телевидению и позже скомпонованные в отдельном увесистом томике. Болезненная ревность Евгения Александровича к единственному подлинному гению поколения – Бродскому – порождает жалость, недоумение, сочувствие, но не уважение.

Много споров вызывал молодой Вознесенский. Далеко не сразу приходило понимание его поэтического масштаба, но совпадение его стихотворного новаторства, его художественных поисков с тем, чего интуитивно ждали от искусства молодые, несомненно, и это заставляло нас гоняться за всеми его сборниками. Мы упивались отдельными блестящими находками и цитировали их друг другу:

В ревю

танцовщица раздевается, дуря…

Реву?

Или режут мне глаза прожектора?..

(«Стриптиз». 1961)

…Все выгорело начисто.

Милиции полно.

Все – кончено!

Все – начато!

Айда в кино!

(«Пожар в Архитектурном институте». 1957)

Я Мерлин, Мерлин.

Я героиня

Самоубийства и героина…

(«Монолог Мерлин Монро». 1963)

Позже придет некоторое разочарование. Многих оттолкнет конформистское «Лонжюмо», где «на все вопросы отвечает Ленин», пресловутый призыв «Уберите Ленина с денег» (который, кстати, в том 1967 году некоторые считали чуть ли не революционным), но поэма «Авось» (1970), прославленная спектаклем Ленкома, вновь покорит всех:

…И вздрогнули ризы, окладом звеня.

И вышла усталая и без наряда.

Сказала: «Люблю тебя, глупый. Нет сладу.

Ну что тебе надо еще от меня?»

В моей читательской биографии этот поэт событием не стал, хотя я полностью отдаю должное его изощренному мастерству и широте поэтического взгляда. Не хватает искренности, раскаяния, суда над собой, глубины, отталкивают (иногда) цинизм и самолюбование. Хотя кое-что до сих пор трогает:

Убил я поэму. Убил, не родивши. К Харонам!

Хороним.

Хороним поэмы. Вход всем посторонним.

Хороним…

(«Плач по двум нерожденным поэмам». 1965)

Позже меня восхитят его «видеомы» – коллажи из фотографий и графическо-живописных конструкций, зримо воплощающие крепнущий на рубеже веков синтез разных искусств.

Роберта Рождественского трудно было воспринимать всерьез, но даже подсмеивались над ним добродушно: нравились, и не могли не нравиться, многие его песни. А вот поздняя, предсмертная лирика оказалась большой поэзией:

Тихо летят паутинные нити.

Солнце горит на оконном стекле.

Что-то я делал не так;

извините:

жил я впервые на этой земле…

(«Тихо летят паутинные нити…». 1993)

Насчет того, что он «делал не так», сам поэт с беспощадной откровенностью высказался в одном из моих любимых стихотворений, в котором я многое увижу между строк и о себе:

Юноша на площади

Он стоит перед Кремлем.

А потом,

вздохнув глубоко,

шепчет он Отцу и Богу:

«Прикажи…

И мы умрем!..»

Бдительный,

полуголодный,

молодой,

знакомый мне, —

он живет в стране свободной,

самой радостной стране!

Любит детство вспоминать.

Каждый день ему —

награда.

Знает то, что надо знать.

Ровно столько,

сколько надо.

С ходу он вступает в спор,

как-то сразу сатанея.

Даже

собственным сомненьям

он готов давать отпор.

Жить он хочет не напрасно,

он поклялся

жить в борьбе.

Все ему предельно ясно

в этом мире

и в себе.

Проклял он

врагов народа.

Верит, что вокруг друзья.

Счастлив!..

…А ведь это я —

пятьдесят второго года.

1992

Было что-то бесконечно обаятельное и простодушное в его облике и нравственной структуре. В 2009 году я сочувственно прочитаю описание его похорон в нашумевшем (и, кстати, очень фальшиво экранизированном) романе В. Аксенова «Таинственная страсть» (напоминаю: Ян Тушинский – Евгений Евтушенко, Роберт Эр – Роберт Рождественский, Ваксон – Василий Аксенов):

…Вел панихиду Ян Тушинский, и делал он это с безупречным тактом и с подлинной глубочайшей грустью. Он приглашал людей сказать слова прощания, а в промежутках читал стихи Роберта.

…Играл рояль. На возвышение поднимались друзья Роберта, композиторы-песенники. К микрофону один за другим подходили певцы… Звучало то, что можно было бы назвать «массовой лирикой» умирающего Советского Союза, то, что сделало Роберта Эра народным поэтом:

«Луна над городом взошла опять…»

«А это свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…»

«Вы не верьте в мою немоту…»

«Сладка ягода в лес поманит…»

«Песни главные есть в судьбе любой: колыбельная и поминальная…»

«Не думай о секундах свысока…»

«И живу я на земле доброй за себя и за того парня…»

«Такие старые слова, а как кружится голова…»

«Не только груз мои года, мои года – мое богатство…»

«Дайте до детства плацкартный билет…»

Ваксон медленно передвигался в толпе, чтобы увидеть профиль Роба… Здесь было много «гвардейцев» развалившейся Империи: космонавты, например, творцы различных секретных «изделий», бонзы агитпропа и дезинформации, лауреаты Сталинских и Ленинских премий, солисты Большого балета и чародеи фигурного катания… ну, в общем, читатель, припомни сам, на ком держался в пучинах времени коммунистический кашалот. Все они привыкли считать Роберта Эра одним из основных «преторианцев», и увидеть среди скорбящих «антисоветчика» Ваксона было для них курьезом…

Пожалуй, самый большой дар в этой великолепной четверке Бог отпустил Ахмадулиной, да и облик ее не запятнан ни одним пошлым компромиссом, ни творческим, ни человеческим. Нельзя не пожалеть о слишком узкой и неполной реализации этого таланта. А ведь могла:

Плоть от плоти сограждан усталых,

хорошо, что в их длинном строю

в магазинах, в кино, на вокзалах

я последнею в кассу стою —

позади паренька удалого

и старухи в пуховом платке,

слившись с ними, как слово и слово

на моем и на их языке.

(«Это я». 1950)

Как мы ловили ее редкие появления на телеэкране в годы застоя, как завороженно вслушивались в ее распевную и отрешенную интонацию:

…С улыбкой грусти и привета

открыла дверь в тепло и свет

жена литературоведа,

сама литературовед…

…Придвинув спину к их камину,

пока не пробил час поэм,

за Мандельштама и Марину

я отогреюсь и поем.

(«Описание обеда». 1967)

С наслаждением перечитываю ее «Сказку о дожде» (1962) и «Приключение в антикварном магазине» (1964), в конце которого она с полным правом воскликнула:

Но нет, портрет живет в моем дому!

И звон стекла! И лепет туфель бальных!

И мрак свечей! И правнук Ганнибалов

к сему причастен – судя по всему.

Да, «литературоцентричность» моего поколения во многом сформирована поэзией и прозой оттепели. Стойкое чувство, что в книгах можно найти ответы на самые жгучие вопросы, которые и друзьям, и родителям-то не задашь, выросло из тех лет. Стихам, повестям, романам мы обязаны тем, что рано ощутили свою возможную причастность к жизни страны и, как могли, готовились к этой причастности: серьезно относились к выбору профессии, старались осмыслить происходящие события и критически отнестись к ним. «Литературоцентричность» постепенно перерастала в «культуроцентричность», в жадную потребность приобщиться не только к доселе скрытой русской, но и к мировой культуре. Неоценимую роль в процессе этого приобщения сыграли мемуары И. Г. Эренбурга. «Люди, годы, жизнь» – одна из главных книг моего поколения.

Сколько окон в мировую культуру распахнула перед нами эта книга, с каким неудержимым интересом читалась и перечитывалась! Знаменитое определение Пастернака «Книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести» подходит к эренбурговским мемуарам в высшей степени. Этот кусок живой и честной истории страны, мира, искусства, отдельной личности поглощался с неослабевающим аппетитом. Помимо невероятной информативности, привлекало то, что перо мемуариста оставалось пером поэта. Я это чувствовала особенно остро и с радостью прочитала позже телеграмму Ахматовой, посланную к 70-летию писателя: «Строгого мыслителя, зоркого бытописателя, всегда поэта поздравляет сегодняшним днем его современница Анна Ахматова».

Уже в 2000-х, держа в руках том большой серии «Библиотеки поэта», я буду вчитываться в предсмертные стихотворения Ильи Григорьевича, и просто мурашки побегут по коже от их обнаженной исповедальности и строгого мастерства:

Пора признать – хоть вой, хоть плачь я,

Но прожил жизнь я по-собачьи,

Не то что плохо, а иначе…

(«Пора признать – хоть вой, хоть плачь я…». 1964–1966)

Давно то было. Смутно помню лето,

Каналов высохших бродивший сок

И бархата спадающий кусок —

Разодранное мясо Тинторетто.

С кого спадал? Не помню я сюжета…

(«Сонет». 1964–1966)

О своих же собственных мемуарах Эренбург отозвался в одноименном стихотворении «Люди, годы, жизнь»:

На кладбище друзей, на свалке века

Я понял: пусть принижен и поник,

Он все ж оправдывает человека,

Истоптанный, но мыслящий тростник.

Мама с отцом, оказавшись в 1967 году в Москве в командировке, поклонились его свежей могиле на Новодевичьем кладбище.

Не могу не сказать о том, что мемуары Эренбурга вызвали неприкрытую злобу у определенной и, увы, вряд ли малочисленной части общества, прежде всего у явных или скрытых сталинистов, поклонников Кочетова и Ко. Я часто бывала дома у моего тогдашнего поклонника, Вадима, и хорошо помню, как его отец, что называется, с пеной у рта рассказывал о якобы несметном богатстве «этого еврея», о роскоши его «имения» в Новой Истре… Ну откуда все это шло? А ведь шло откуда-то. Достаточно прочитать «Случай Эренбурга» Б. Сарнова, воспоминания дочери Ирины и т. д., чтобы оценить масштаб «накоплений» Ильи Григорьевича.

Мемуары Эренбурга подтолкнули меня к знакомству с европейской поэзией; к тому же советская практика переводов была уникальной, одной из лучших в мире – по вполне понятным и прозрачным ныне причинам: если нельзя писать и публиковать свое, обратимся к чужому и уж там дадим себе волю.

До сих пор нежно вспоминается Юлиан Тувим, его прелестная «Наука» в переводе Д. Самойлова:

Всем премудростям я обучался:

Логарифмы, задачи, квадраты.

Грыз я формулы. Запанибрата

С бесконечностью я обращался.

<…>

Знаю все: про янтарь, про погоду,

Как устроено зренье у мухи,

Что тела, погруженные в воду,

И так далее, в этом же духе…

Витезслав Незвал, в замечательном переводе К. Симонова:

С Богом! Ну что ж! Как ни странно, мы оба не плачем.

Да, все было прекрасно. И больше об этом ни слова.

С Богом! И если мы даже свиданье назначим,

Мы придем не для нас – для другой и другого…

Кстати, неудивительно, что эти стихи так хороши именно в переводе Симонова – вспомним «С тобой и без тебя». Кому, как не ему, переводить мужские стихи о любви. Симонову же принадлежит мой любимый перевод «Дурака» Р. Киплинга, с великолепной иронией и обаянием мужского характера:

Жил-был дурак. Он молился всерьез

(Впрочем, как Вы и Я)

Тряпкам, костям и пучку волос —

Все это пустою бабой звалось,

Но дурак ее звал Королевой Роз

(Впрочем, как Вы и Я).

И наконец, Федерико Гарсиа Лорка, над «Гитарой» которого в волшебном переводе М. Цветаевой обмирали и я, и мои подруги:

Начинается

Плач гитары.

Разбивается

Чаша утра…

Перечислить все культурные факты, которые открывались в воспоминаниях Ильи Григорьевича, просто невозможно. Чего стоит разбуженный им интерес и вкус к живописи! Но вернусь к литературе.

В 1964–1965 годах до нашего города начинают доходить томики Марины Цветаевой. Это, пожалуй, самое сильное и стойкое поэтическое впечатление моей юности, переросшее в пожизненное пристрастие к ее творчеству. Удар и потрясение последовали по всем направлениям: стихи, проза, характер, судьба. Моя одержимость Цветаевой была настолько сильна и очевидна, что Сережа на мое совершеннолетие (1966) подарит мне том из Большой серии «Библиотеки поэта», раздобытый ни больше ни меньше как у делегата очередного (XXIII) съезда КПСС, где дефицитные книги продавались свободно и в широчайшем ассортименте. Подарок поистине королевский. А мой первый муж Саша на «английское совершеннолетие» (21 год) привезет мне из Москвы переписанный от руки в школьной тетрадке «Лебединый стан»; еще позже преподнесет собственноручно выполненный маслом портрет Цветаевой, который висит у меня до сих пор.

С годами все яснее обнаруживалась неисчерпаемость ее творчества. В первой юности западало в душу все про любовь:

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес…

(«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…». 1916)

Как живется вам с другою, —

Проще ведь? – Удар весла!..

(«Попытка ревности». 1924)

Я и в аду тебе скажу:

«Мой милый, что тебе я сделала?»

(«Две песни. 2». 1920)

Конечно же, «Поэма Горы» и «Поэма Конца»… Еще позже самой исчерпывающей формулой любви для меня окажется:

Ятаган? Огонь?

Поскромнее, – куда как громко!

Боль, знакомая, как глазам – ладонь,

Как губам —

Имя собственного ребенка.

(«Любовь». 1924)

Притягивала тема смерти, которая впервые осознавалась во всей своей неотвратимости:

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли…

(«Уж сколько их упало в эту бездну…». 1913)

Завораживало ощущение своей «непохожести», знакомое в юности всем:

Вы, идущие мимо меня

К не моим и сомнительным чарам, —

Если б знали вы, сколько огня,

Сколько жизни, растраченной даром…

(«Вы, идущие мимо меня…». 1913)

Восхищала невероятная воля к труду, вера в свое призвание:

Так будь же благословен —

Лбом, локтем, узлом колен

Испытанный, – как пила

В грудь въевшийся – край стола!

(«Стол. 1». 1933)

Не преувеличу, если скажу, что после чтения Цветаевой менялся состав крови. Стихи становились воздухом, необходимым для жизни.

С возрастом глубже осознавались строки о России и ее судьбе:

«Россия моя, Россия,

Зачем так ярко горишь?»

(«Лучина». 1931)

…Но если по дороге куст

Встает, особенно – рябина…

(«Тоска по родине! Давно…». 1934)

Поразят цветаевские прозрения:

…И в словаре задумчивые внуки

За словом: долг напишут слово: Дон.

(«Дон». 1918)

А чего стоит крохотное стихотворение 1934 года:

А Бог с вами!

Будьте овцами!

Ходите стадами, стаями

Без меты, без мысли собственной

Вслед Гитлеру или Сталину

Являйте из тел распластанных

Звезду или свасты крюки.

Как она права в том, что только потеря людьми собственной индивидуальности делает возможными ужасы тоталитарных режимов.

Когда у меня будет подрастать собственный сын, я совсем другими глазами перечитаю стихи, посвященные маленькой Але:

Ты будешь невинной, тонкой,

Прелестной – и всем чужой.

Пленительной амазонкой,

Стремительной госпожой…

(«Але. 1». 1914)

И на склоне лет, уже похоронив и мать, и отца, с задавленными слезами вчитываюсь в строфы, названные «Отцам»:

…Поколенье, где краше

Был – кто жарче страдал!

Поколенье! Я – ваша!

Продолженье зеркал.

……………………

До последнего часа

Обращенным к звезде —

Уходящая раса,

Спасибо тебе!

(«Отцам. 2». 1935)

А волшебство цветаевской прозы! «Мать и музыка», «Сказка матери», «Мой Пушкин», «Живое о живом»… И, конечно, «Искусство при свете совести».

Цитировать можно до бесконечности. Попробую подвести итог: что же дала мне Цветаева?

– Восхищение силой творчества, могуществом поэзии, преображающей и даже пересоздающей мир; изумление перед глубиной и необычностью этой пересозданной действительности.

– Гордость за Россию: такого поэта могла дать миру только она. И греховная мысль: возможно, все боли, беды, трагедии России XX века оплачены появлением в ореоле мученичества этой гениальной четверки: Цветаева, Пастернак, Мандельштам, Ахматова. В сущности, что мы, русские, предъявим миру на Страшном суде? Прежде всего свою литературу…

– Цветаева научила меня вчитываться и вживаться в каждое поэтическое слово, внушила страсть к его разгадке. Любовь к русскому языку, тревога за него, осознанный восторг перед ним идут из тех лет.

– Наконец, судьба Марины Цветаевой и всей ее семьи стали моей болью, не иссякающей до сегодня. Физически невыносимо ощущать страшную, тупую жестокость, с которой Советская Россия отнеслась к Ариадне Эфрон, Сергею Яковлевичу, Георгию (Муру), Анастасии Цветаевой. В течение многих лет я собирала всю литературу, все источники об этой семье, и больше всего меня задевает то, что порядочность, незаурядность, талантливость этих людей были очевидны всем – и что же? Да ничего, только хуже и горше становился их жребий.

Еще Софья Парнок сказала о совсем молодой Марине:

Ты, проходящая к своей судьбе!

Где всходит солнце, равное тебе?

(«Следила ты за играми мальчишек…». 1915)

Кстати, о бисексуальности Цветаевой: для целомудренного до ханжества советского общества это оказалось, конечно, отталкивающей чертой (в чем сознавались, в частности, мой брат Коля и многие мои друзья). У меня, однако, при всей моей традиционнейшей ориентации это обстоятельство отторжения не вызывало. Ведь оно ничему не помешало в ее творчестве, а может, и помогло. При всей поглощенности личными переживаниями, в частности романом с С. Парнок, только Цветаева в декабре 1920 года смогла подвести такой итог кровавой Гражданской войне:

Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь!

То шатаясь причитает в поле – Русь.

Помогите – на ногах нетверда!

Затуманила меня кровь – руда!

<…>

Белый был – красным стал:

Кровь обагрила.

Красным был – белый стал:

Смерть побелила…

(«Ох, грибок ты мой, грибочек, белый груздь…». 1920)

До такой мудрости поднимались единицы.

Ощущение вины перед Мариной Цветаевой присуще практически всем пишущим и писавшим о ней.

Борис Пастернак:

Что сделать мне тебе в угоду?

Дай как-нибудь об этом весть.

В молчаньи твоего ухода

Упрек невысказанный есть…

(«Памяти Марины Цветаевой». 1943)

Мария Петровых:

Не приголубили, не отогрели,

Гибель твою отвратить не сумели.

Неискупаемый смертный грех

Так и остался на всех, на всех.

(«Не приголубили, не отогрели…». 1975)

Совсем недавно я прочла в эссе и в романе «Июнь» Д. Быкова о его преклонении перед Ариадной Эфрон, прелестью ее облика и характера. Немного, но утешает. Однако это уже другая тема.

Ближе всех к разгадке поэтики Цветаевой, на мой взгляд, подошел Иосиф Бродский. Его разбор цветаевского «Новогоднего», обращенного к умершему Р. М. Рильке, уникален равноценностью дара – автора разбираемого стихотворения и поэта, разбирающего его. Безусловно, Цветаева, во всем своем масштабе и во всех своих глубинах, поэт не для всех, как и всякий гений. Я читаю ее с юности, постоянно к ней возвращаюсь, но многие ее высоты остаются недоступными. Однако я так ее люблю, так велики мое восхищение ее творчеством и горестное сострадание ее судьбе, что мне смолоду хотелось сделать доступными прихотливые извивы любимых строк для как можно большего количества людей. Именно во время чтения Цветаевой окрепла моя убежденность в том, что для лучшего понимания стихотворения растущему человеку (ребенку, школьнику, юноше, студенту, начинающему читателю) надо это стихотворение растолковать, пересказать доступным лексиконом его содержание и уже после усвоения поверхностного (по необходимости!) содержательного слоя углубляться в текстовые и подтекстовые секреты. Так зародилась моя методика культурологического комментария художественных текстов, встретившая впоследствии множество возражений (от которых я, как могла, отбивалась), но и обретшая достаточное количество поклонников.

Цветаева учила меня бесстрашию – перед жизнью, а много позже – и перед смертью. Сегодня я от всей души соглашаюсь со своим любимым Бродским:

Цветаева <…> – поэт бескомпромиссный и в высшей степени некомфортабельный. Мир и многие вещи, в нем происходящие, чрезвычайно часто лишены для нее какого бы то ни было оправдания, включая теологическое. Ибо искусство – вещь более древняя и универсальная, чем любая вера, с которой оно вступает в брак, плодит детей – но с которой не умирает.

(И. Бродский. Об одном стихотворении)

С Цветаевой началась моя пожизненная связь с великой четверкой России:

Ахматовой и Пастернака,

Цветаевой и Мандельштама

Неразлучимы имена.

Четыре путеводных знака —

Их горний свет горит упрямо,

Их связь таинственно ясна.

(М. Петровых. «Ахматовой и Пастернака…». 1962)

Об остальных членах этой четверки – в своем месте.

А пока… Не расставаясь с томиком Цветаевой, я поступаю в Горьковский университет, на давно облюбованное отделение структурной лингвистики.

Университет

(1966–1971)

Мои университетские годы совпали с излетом и проводами хрущевской оттепели, а также с началом погружения нашего общества в ту нравственную глухоту и самоослепляющую изоляцию, которая позже получит название «эпохи застоя». Кстати, ощущались эти процессы (как мне сейчас вспоминается), разумеется, не на рациональном, а скорее на физиологическом уровне, как некое замедление и оскудение мыслей и эмоций, которых, впрочем, оставалось вполне достаточно для сохранения самоуважения – вот только не уверена, оправданного ли…

Возвращаюсь к характеристикам растущего читательского опыта. К двадцати годам я погружаюсь в семейные саги, самыми любимыми из которых остались «Сага о Форсайтах» и «Конец главы» Дж. Голсуорси, «Семья Тибо» Р. Мартена дю Гара и… «Дело, которому ты служишь» Ю. П. Германа. По каким причинам так нравился в то время именно семейный роман? Инерция нежно любимого Л. Толстого, его «Войны и мира»? Сказывалась юношеская настоятельная потребность выстроить для себя законченную и последовательную модель мира, которая помогла бы в предстоящем жизненном действии? А может быть, хотелось спрятаться в вымышленное, но такое близкое к реальности пространство, лишенное, однако, банальности и пошлости этой реальности? Многие мои друзья и брат Сережа увлекались в эти годы научной фантастикой, которая мне оставалась совершенно чуждой (исключение – братья Стругацкие, но о них несколько позже). Кроме всего прочего, семейные саги оставляли оптимистическую надежду на какой-то грядущий жизненный праздник, а любимые герои превращались в подлинных друзей, всегда находящихся рядом.

Почему так тянет перечитывать романы Голсуорси? И не только меня: в нашем семейном книгохранилище из двухсот томов «Библиотеки всемирной литературы» только двухтомник «Саги о Форсайтах» пришлось переплести заново – развалился из-за постоянного употребления. От его страниц просто веяло английским викторианским уютом, и после аппетитных описаний лондонского «форсайтского» быта до конца проникаешься справедливостью восклицания несчастного Мармеладова из «Преступления и наказания»:

«Милостивый государь <…>, бедность не порок, это истина. <…> Но нищета, милостивый государь, нищета – порок-с».

Другими словами, для того чтобы сохранить возможность испытывать некие не говорю «изысканные», но хотя бы непримитивные чувства и следовать их зову, человек должен иметь определенный минимум сытости, уюта, тепла… чего так часто, увы, недоставало российским гражданам. Массовая рефлексия и потребность удовлетворять не только свои, но и общественные нужды – привилегия достаточно богатого общества. (По крайней мере в Европе и в Северной Америке. На Востоке, вероятно, по-другому.)

Опыт моего раннего (в 20 лет) и неудачного замужества заставлял с особым интересом следить за изображением любовных перипетий – Сомса и Ирэн, Джона и Флер, Уилфрида Дезерта и Динни Черрел. О любви в романах Голсуорси сказано то и так, чего еще не было в русской литературе. Рок, фатум, необъяснимое наваждение, где необъяснимость поставлена на первое место. Анализировать бесполезно! Что-то подобное прослеживается в начале отношений Анны и Вронского, но далее всепроникающий толстовский анализ разрушает таинственность влечения. «Темные аллеи» Бунина до предела насыщены роковой и поэтической атмосферой «солнечного удара», но там он изображен, как правило, в своем мгновенном кратком апофеозе. А у Голсуорси – детализированное, красочное, протяженное во времени и пространстве повествование о не поддающемся доводам разума процессе. Кроме того, автор впервые (во всяком случае, для меня) так ярко и убедительно продемонстрировал загадку сексуальной антипатии, которая распространена гораздо шире, чем это казалось русским женщинам, воспитанным на целомудренной до аскетизма отечественной классике.

В романе «Конец главы» меня поразило сочувственное изображение трагедии психической неполноценности, а также драмы женщины, обреченной на союз с таким мужчиной (история Дианы и Ферза). В Советском Союзе психиатрические диагнозы ставились неохотно и неграмотно (заболевание шизофренией, например, освобождало от службы в армии, поэтому психиатры повсеместно избегали такого вердикта); я же столкнулась с психическими отклонениями мужа уже на первом году своей семейной жизни. Как я помню свое отчаяние: боже мой, что угодно – глухота, слепота, без рук, без ног, но не эта монолитная стена, за которую не пробиться…

В то время я напрочь потеряла доверие к предельно социологизированному отечественному литературоведческому ширпотребу, сконцентрированному в предисловиях к томикам «Библиотеки всемирной литературы». Показательно, например, как сурово осуждался в соответствующем тексте «собственник» Сомс, а ведь его просто невозможно воспринимать в качестве сугубо отрицательного персонажа. Чего стоит трагическая кончина «старого Форсайта», из описания которой совершенно ясно, что главная «собственность» его жизни – дочь и живопись. Диалектика нравственного суждения, пожалуй, одна из основных ценностей, вынесенных мной из многолетнего чтения.

Самым привлекательным героем в «Саге о Форсайтах» оказался Майкл Монт, этическое кредо которого сконцентрировано в словах: «Искать предлогов не быть порядочным человеком! Для этого предлога не найти». По-английски скупо, но на редкость убедительно. А полностью покорил меня герой другой эпопеи, «Семьи Тибо» Роже Мартена дю Гара. Врач Антуан Тибо. Сцена операции, когда он спасает ножку попавшей под велосипед маленькой Дедетты, одна из лучших в мировой литературе. С таким драйвом передать мощь человеческого созидательного деяния дано немногим. В сущности, весь роман являет собой гимн действию – гуманистическому (Антуан), религиозно-себялюбивому (старый г-н Тибо) и революционному (Жак). Кому из братьев отдать предпочтение, предлагается решить читателю. Что до меня, то, я, конечно, выбираю Антуана. Его дневник, который он, отравленный ипритом и знающий о своем близком конце, ведет до последних мгновений, неизменно потрясает меня при каждом перечитывании. К тому же необычайно близкой оказалась психологическая структура его личности. «Я жил в состоянии радостного предвосхищения жизни и активного доверия к ней» (цитирую по полюбившемуся мне «Дневнику» О. Берггольц; у Мартена дю Гара следующая формулировка: «Состояние интуитивно-радостного восприятия жизни, активного к ней доверия»). Как ни смешно, это состояние доминирует у меня до сих пор, до 70 с лишним лет… Антуан объясняет его общением с наукой – «источником и питательной средой моего оптимизма». Не знаю. Возможно, секрет в другом: в последствиях постоянного активного гуманистического деяния. «И мы – не праздно в мире жили!» (К. Рылеев).

К сожалению, на такое деяние по определению способны только сильные и одаренные люди. Последствия же любого дара, возвышающего тебя над средним уровнем, печальны, и одно из самых грустных – одиночество. Когда Антуан после встречи со своим учителем Филипом с ужасом осознает свою обреченность… но тут слово Мартену дю Гару:

И, прижавшись к стене, оглушенный грохотом заградительного огня, гудением аэропланов, разрывами бомб, глухо отдававшимися в голове, Антуан думал об этой непонятной вещи: нет друга! Он был всегда очень общителен, любезен; к нему были привязаны все его больные, к нему прислушивались все его товарищи, его уважали учителя, он был пылко любим два-три раза в жизни, – но у него не было ни одного друга! У него никогда не было друга…

(Перевод Н. Жарковой)

По существу, здесь речь идет об экзистенциальном одиночестве мыслящего и рефлектирующего человека. Нет, друзья есть, но – «как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь?..» Тютчевское «Silentium» доныне одно из любимейших моих стихотворений.

Пожалуй, именно пристрастие к делателям бесспорного добра заставило меня хоть и с оговорками и несколько снисходительно, но искренне полюбить трилогию Ю. П. Германа «Дело, которому ты служишь» о враче Владимире Устименко. Всем произведениям Юрия Павловича свойственны качества, которые в художественной прозе я чрезвычайно ценю, – эмпатия и человечность повествования. Безусловно, трилогия полностью «советская», иногда до печальной примитивности причин и следствий, но люди… люди живые. А когда Герман в силу тех или иных причин обращается к своей личной трагедии (он долго и мучительно умирал от рака), его проза поднимается по-настоящему высоко: это последнее письмо Ашхен Оганян в трилогии и повесть «Подполковник медицинской службы».

Считала и считаю, что лучшие профессии, существующие на свете, – это профессии врача и учителя: учить и лечить необходимо всегда, при всех режимах и в любых исторических пертурбациях. На вступительных лекциях в Нижегородском педагогическом университете я совершенно искренне говорила студентам, поздравляя их с выбором специальности: мы счастливы уже тем, что у нас в кармане моральное оправдание собственного существования. За любыми образами учителей в литературе я охотилась, как Шерлок Холмс; жаль, что врачам повезло много больше. Одна из нечастых удач (не считая, конечно, «Педагогической поэмы» А. С. Макаренко, но это особый случай автобиографии) – трилогия Ф. А. Вигдоровой «Дорога в жизнь», «Это мой дом», «Черниговка». Фрида Абрамовна сама была человеком редкой прелести, обаяния и самоотверженности (о чем пишет, например, в воспоминаниях Л. К. Чуковская), и отсвет ее личности лег на страницы ее книг. Очарование этой трилогии не столько в литературных, сколько в человеческих достоинствах (хотя литературные тоже несомненны, особенно в «Черниговке»). Фотография Ф. А. Вигдоровой постоянно находилась в кабинете Иосифа Бродского, вызволению которого из ссылки она отдала так много последних жизненных сил.

Б. М. Сарнов в своих мемуарных записках «Скуки не было» вспоминает, как он с женой делил современных писателей на «русских» и «советских». Деление жесткое и даже жестокое, но чрезвычайно точное. Так вот, для меня несомненно «русским» оказался Юрий Трифонов, которого я чем дальше, тем убежденнее считаю гением отечественной прозы, чьим произведениям суждена «жизнь вечная». Начиная с конца 1960-х и все 1970-е годы одна за другой появлялись его городские повести: «Обмен», «Предварительные итоги», «Другая жизнь», «Долгое прощание», «Дом на набережной», «Старик», и каждая становилась событием, фактом и свидетельством времени, художественным открытием и прозрением.

При первоначальном чтении сражала наповал бытовая и психологическая достоверность. Персонажи «городских повестей» – это наши близкие и дальние знакомые, родственники, друзья. Да что скрывать, по внимательном и беспощадном рассмотрении это мы сами. Знаменитая густота и плотность трифоновской прозы во многом объясняются синтезом узнаваемых деталей внешности, отдельных подробностей интерьера и городского пейзажа, вкуса самогона и квашеной капусты, запаха подмосковной дачной местности, до озноба точных локальных жестов, ощущений, эмоций, мыслей. Эта достоверность обусловливала полное доверие к автору. Кстати, ни разу не приходило мне в голову согласиться с многочисленными печатными критическими отзывами: мелкотемье, сплошной беспросветный быт, ни одного положительного персонажа… Какой же, прости господи, у Трифонова быт? На его страницах жизнь, наша жизнь во всей ее сложности и трагедийности, бытие. Какое «осуждение мещанства»? Если так рассуждать, то множество героев Тургенева, Толстого, Достоевского прямиком угодят именно в «мещанскую» рубрику.

Ныне многие сравнивают Трифонова с Чеховым, считая первого чуть ли не реинкарнацией последнего. Да и сам Юрий Валентинович бесконечно почитал Антона Павловича. Но для меня и тогда, и сейчас очевидна огромная разница между ними, и не в пользу Чехова. Дело не столько в несравненно большей емкости трифоновского текста и в открывающемся за ним историческом пространстве, сколько в нравственной позиции автора. Безусловно, Чехов по-разному относится к своим персонажам, но все это отношение варьируется в одной цветовой и звуковой гамме несколько презрительного, отстраненного сожаления. А вот у Трифонова, при бесконечном понимании самых неприглядных действий и мыслей, четкость моральной оценки несомненна. Однако он настолько любит, знает и понимает жизнь во всех ее проявлениях, что во всех его героях, даже таких насквозь «отрицательных», как Лена в «Обмене» или Гена Климук в «Другой жизни», есть симпатичные и как минимум вызывающие сочувственное узнавание черточки – скажем, сексуальная притягательность той же Лены и отчаяние Климука после гибели Феди Праскухина в автокатастрофе. Как обронил Трифонов в одной из своих заметок, он ненавидит не Лену, а некоторые качества Лены. Не только история, но и человек в его произведениях – многожильный провод.

Тем не менее ни отдельных бесчестных поступков, ни проигранной жизни Трифонов не прощает, и читатель с болью чувствует это беспощадное осуждение. При всей очарованности людьми революционного действия («Нетерпение» – о народовольцах, «Отблеск костра» – о расстрелянных Сталиным отцах) он во многом осуждает и их. Чего стоит, например, разбитая жизнь жены и сына Андрея Желябова и погубленные семьи людей, сочувствовавших и помогавших народовольцам.

Возвращаясь к знаменитому «городскому циклу», вспоминаю еще одно четкое и яркое ощущение: это повести о незаметности истории и о ее неизбежном повседневном свершении. Трифонов демонстрировал вдумчивому читателю живую нить, связывающую седое, темное, легендарное прошлое с будничным, ничтожным, озабоченным настоящим, из которого тем не менее вырастет неясное, но неизбежное будущее.

Интегральное впечатление от его неисчерпаемой и великой прозы было таким: преклонение перед всепобеждающей силой жизни и грустная попытка ее понять. Почему грустная? Потому что «во многой мудрости много печали»? Потому что человек (и не только советский) вообще довольно несовершенный проект Создателя и поэтому обречен? Но тем не менее «печаль его светла», и читать Трифонова будут до тех пор, пока существует литература.

Весной 1967 года, когда я училась на первом курсе отделения структурной лингвистики истфила Горьковского университета, грянул «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Почему весной – ведь соответствующие номера журнала «Москва», где печатался роман, это ноябрьский 1966-го и январский 1967-го годов? Да потому, что достать журналы, хотя бы для ночного прочтения, было просто невозможно, несмотря на учебу в самом «филологическом» месте города. Мне в руки попали отксерокопированные рассыпающиеся листки, которые я впоследствии любовно переплела и вклеила туда листочки с восстановленными цензурными изъятиями. Помню, каким счастьем было приобретение уже в 1980 году отдельного издания «Мастера»; этот зеленый томик до сих пор хранится в моей библиотеке, несмотря на присутствие булгаковского собрания сочинений. Кстати, ксерокопии делались в НИИ прикладной математики и кибернетики, расположенном рядом с нашим «отдельно стоящим» на площади Минина факультетом. Именно там блистали самые яркие, раскованные и ироничные девушки и самые независимые, начитанные и «нонконформистские» молодые люди, с одним из которых я сохранила праздничную дружбу до его преждевременного трагического конца.

Итак, весна 1967 года. Не преувеличу, если скажу, что по силе впечатления этот возникший из 26-летнего небытия роман был сродни солженицынскому «Ивану Денисовичу». Его читали все, кто хоть немного ценил и понимал художественное слово. Мгновенно растащили на цитаты. Обсуждали. Восторгались. Некоторые кинулись знакомиться (впервые!) с Новым Заветом. Перечитывали «Фауста». Разыскивали у букинистов булгаковские книжки. Кстати, «доходил» «Мастер» не сразу. Даже моя мать, искушенный читатель, трижды начинала первую главу – такой резкой оказалась новизна повествования. Но зато потом… Какое дивное послевкусие у этого текста! Как завораживала пресловутая трехслойность! У большинства моих сверстников освоение романа шло в следующем направлении: вначале радостный хохот над проделками Воланда и его свиты в Москве 1930-х годов, позже – завистливое восхищение историей «настоящей, верной, вечной любви» и, наконец, восторженное изумление перед великолепным Ершалаимом – «великим городом», где пятый прокуратор Иудеи встретился с бродячим философом Иешуа.

Эта книга была праздником, похожим на весеннюю мимозу, на те «желтые цветы, которые первые почему-то появляются в Москве», на те, которые несла Маргарита в ее первую встречу с Мастером. Эта книга была живым свидетельством неисчерпаемости русской культуры. И боже мой, каким утешением была вечность, дарованная Воландом Мастеру, вечность любви, творчества и свободы, в доме с венецианским окном и вьющимся над ним виноградом.

Сколько раз я перечитывала «Мастера»! Меня не отталкивало даже то, что впоследствии стало слишком очевидным, – свидетельство о бессилии добра, о мелочности его сиюминутных побед. Но «рукописи не горят», и, как ни странно, мне совсем не было жаль, что Мастер «не заслужил света». Что ему за дело до мертвенного белого сияния непонятной истины? Главное в том, что страница пишется за страницей, а твой покой бережет любимая женщина.

Как всегда, я кинулась читать все доступное и самого Булгакова, и воспоминаний о нем. В моей библиотеке чудом оказался сборник 1925 года «Дьяволиада» с дедовского чердака, причем на титульной странице его рукой была наложена резолюция: «Очень не понравилось». Кстати, «Дьяволиада», в отличие от «Роковых яиц» и, позже, «Собачьего сердца», не пришлась по сердцу и мне. Поразил и на всю жизнь полюбился «Театральный роман», с его нескрываемой лирической и обреченной интонацией и проникновением в тайное тайных искусства. Поразили – много позже – дневники и записки Елены Сергеевны, булгаковской Маргариты, одной из самых обаятельных, неотразимых и колдовских женщин русского литературного мира. В сущности, она и сам Мастер – Михаил Афанасьевич Булгаков – стали моими любимыми героями. В 1970-х годах меня восхитит разящая и скорбная точность стихотворения Ахматовой из цикла «Венок мертвым», написанного сразу после смерти М.А.:

Памяти М. Б-ва

Вот это я тебе, взамен могильных роз,

Взамен кадильного куренья;

Ты так сурово жил и до конца донес

Великолепное презренье.

Ты пил вино, ты как никто шутил

И в душных стенах задыхался,

И гостью страшную ты сам к себе впустил,

И с ней наедине остался.

И нет тебя, и все вокруг молчит

О скорбной и высокой жизни,

Лишь голос мой, как флейта, прозвучит

И на твоей безмолвной тризне.

О, кто поверить смел, что полоумной мне,

Мне, плакальщице дней погибших,

Мне, тлеющей на медленном огне,

Все потерявшей, всех забывшей, —

Придется поминать того, кто, полный сил

И светлых замыслов, и воли,

Как будто бы вчера со мною говорил,

Скрывая дрожь предсмертной боли.

Март 1940

Круг моего чтения в университетские годы точнее всего определяли и характеризовали два глагола, два императива внутреннего, сокровенного, духовного существования: понять и верить. Неутихающая потребность анализа всего, что тебя окружает: страны, мира, истории, культуры, – вполне естественна, поскольку этого требует повседневная действительность и необходимость обрести свое место в ней. Отсюда жадный интерес к науке, который во время моей учебы на одном из самых модных в 1960-е годы отделении структурной лингвистики активно поддерживался и вполне удовлетворялся; достаточно сказать, что моим научным руководителем был профессор Борис Николаевич Головин, автор одного из лучших учебников по общему языкознанию и основатель двух перспективных научных направлений в лингвистике: во-первых, вероятностно-статистического анализа функциональных стилей языка и речи, а во-вторых, терминоведения и его применения в информационном поиске. Освоение научной литературы принесло мне массу интеллектуальных радостей: открытием стали труды В. В. Виноградова, А. А. Реформатского, Б. А. Ларина, Ю. Н. Тынянова, М. М. Бахтина, Л. С. Выготского, Ю. М. Лотмана и многих, многих других. Юношеский озноб от возможностей структурального анализа художественной словесности помнится и поныне, хотя, конечно, с возрастом все яснее осознавались их границы. Научная работа в первоклассном кафедральном коллективе – одно из самых дорогих моих жизненных впечатлений; она принесла мне немало личных успехов и достижений, в том числе медаль за первое место на Всесоюзном конкурсе студенческих научных работ и раннюю защиту кандидатской диссертации. Самое главное – эта работа сформировала прочные навыки анализа и структурирования информации, умение не просто отвечать на вопросы, но ставить их и не бояться неоднозначности ответов. Грустно, что с середины 1970-х годов (а после получения диплома я осталась работать на головинской кафедре) мотор научного поиска стучал все слабее, а на излете советского проекта отделение структурной лингвистики перестало существовать (в 1987 году) – во многом в силу социальной невостребованности своих выпускников.

С потребностью понять вроде бы все понятно (тавтология, конечно, намеренная). Сложнее с потребностью верить. В безрелигиозном обществе удовлетворить ее очень и очень непросто, тем более что светская религия марксизма-ленинизма к концу шестидесятых оказалась на последнем издыхании. Каждый справлялся с этой проблемой как умел, но внутренних ресурсов хватало далеко не у всех. По существу, жадность к художественному слову стала одним из способов утоления религиозного чувства.

Для учившихся с нами бок о бок филологов литература была профессией, большинство теряло здоровый аппетит к словесности уже к третьему курсу, но лингвисты, в учебном плане которых на литературу не отводилось ни одного часа, поглощали и стихи, и прозу с ненасытной прожорливостью (кстати, так же обстояло дело с физиками и другими естественниками). И вот общим любимцем «нефилологов» в этот период стал Антуан де Сент-Экзюпери. В юности болезненно не хватает лирики и любви, как зимой – витамина D, и «Маленький принц» в гениальном переводе Норы Галь восполнял этот недостаток. Простые, но такие нужные нравственные максимы: самого главного не увидишь глазами, зорко лишь сердце; пустыня хороша тем, что где-то в ней скрываются родники; мы в ответе за тех, кого приручили…

Кстати, эта сказка произвела огромное впечатление на моего отца, во время войны служившего авиационным радистом. Папа редко высказывался на литературные темы и вообще был немногословен. Он прекрасно знал французский язык, кое-какие произведения читал в подлиннике и сыграл значительную роль в моем увлечении Р. Ролланом, у которого особенно ценил повесть «Кола Брюньон» и рассказ «Пьер и Люс». По поводу «Маленького принца» отец заметил: а знаешь, ведь это все привиделось Сент-Эксу во время вынужденной посадки, когда он был «на грани» от истощения и жажды, это предсмертные откровения…

Отец никогда на моей памяти не вспоминал о войне; со слов мамы я знаю только, что она ему часто снилась. Он встретил 22 июня 1941 года на западной границе и был контужен в первый же день; вступил в партию в октябре 1941-го под Москвой, воевал на Курской дуге, освобождал Прагу. Вот и все, что я знаю о его войне. Но я помню его слезы во время маминого чтения поэмы П. Г. Антокольского «Сын» (памяти единственного сына поэта, убитого на фронте), слезы, которые он пытался скрыть от меня и от брата.

Папа восхищался мастерством наших переводчиков, особенно М. Л. Лозинского, который перевел «Кола Брюньона», и говорил мне, еще школьнице: представляешь, он (Лозинский) пишет «пуганая ворона куста боится», а ведь во французском тексте стоит «ошпаренная кошка боится холодной воды». Возвращаясь к «Маленькому принцу», хочу напомнить, что именно перевод Норы Галь сделал этот текст фактом русской культуры. Конечно, изящество сюжетной структуры, глубина и многозначность смыслов, неповторимое обаяние главного героя – от Сент-Экса. Но интонация, та интонация, которая заставляет плакать над этой вещью, – от Норы Галь. Чего стоит одна концовка, которую я и теперь не могу перечитывать равнодушно:

Это, по-моему, самое красивое и самое печальное место на свете. Здесь Маленький принц впервые появился на Земле, а потом исчез. Всмотритесь внимательней, чтобы непременно узнать это место, если когда-нибудь вы попадете в Африку, в пустыню. Если вам случится тут проезжать, заклинаю вас, не спешите, помедлите немного под этой звездой! И если к вам подойдет маленький мальчик с золотыми волосами, если он будет звонко смеяться и ничего не ответит на ваши вопросы, вы, уж, конечно, догадаетесь, кто он такой. Тогда – очень прошу вас! – не забудьте утешить меня в моей печали, скорей напишите мне, что он вернулся…

Когда уже в 2000-е я прочитаю в книге Норы Галь «Слово живое и мертвое» о ее переводческих поисках, меня восхитит находка слова «гостья» для передачи французского существительного «fleur», которое, как известно, женского рода. Русский «цветок» – это ведь мужчина, а надо, чтобы читатель с самого начала понял, что на планете Маленького принца появилась таинственная незнакомка, которая впоследствии станет его любовью. Слово «роза» он узнает позже, во время путешествия в другие миры.

«Мы в ответе за тех, кого приручили…» В юности не хватает именно этого – ответственности перед близкими. Во время пылких романов жажда собственного счастья туманит голову, и главный вывод из моего первого неудачного замужества был таким: нельзя делать другого человека средством достижения собственных целей, пусть даже самых достойных и высоких. С другой стороны, желание отдать и отдаться, отдать безоглядно, не ожидая никакого воздаяния, тоже чревато: нередко в опасности оказываются твои личность и душа…

Слишком он верил в человека, дорогой Сент-Экс.

Вернусь к глаголу понять. К окончанию университета сложилось и окрепло убеждение, что объект понимания и прозрения определяется типом личности: одних увлекают цивилизация, секреты точных и естественных наук, технологий, технический прогресс; других – культура, тайны красоты, нравственности и человечности. И я, к сожалению или к счастью, отношусь к этим другим. Хотя структурно-лингвистические изыскания продолжают привлекать своей объективной точностью, даже обнаруживается умение найти и доказать что-то принципиально новое, но в глубине души я все отчетливее понимаю: подлинная моя страсть – поиск тайны художественного текста и способов передать ее собеседнику, коллеге, ученику. Именно тогда зарождается догадка о нерасторжимой связи между эстетическим и нравственным; эту мысль блестяще сформулирует и аргументирует в своей Нобелевской лекции Иосиф Бродский:

…Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией создания шедевра, сколько в том, что зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и не счастливее.

В последние оттепельные годы молодежный читательский репертуар определялся еще одним обстоятельством. Страницы толстых литературных журналов, за редкими исключениями, все гуще пропитывались ложью и конформизмом, а критическое отношение к прелестям зрелого социализма крепло и расширялось. Вполне естественно поэтому увлечение зарубежной литературой, а также отечественной фантастикой; Стругацкие входят в моду именно тогда. Я по-настоящему их оценила много позже, хотя и хохотала вместе с сокурсниками над буднями НИИЧАВО (научно-исследовательского института чародейства и волшебства из повести «Понедельник начинается в субботу»). Царили в нашей среде американцы: Хемингуэй, Фолкнер, Сэлинджер.

Прелесть и глубина «Фиесты» дошли до меня уже в зрелом возрасте, а в студенческие годы я зачитывалась романами «По ком звонит колокол» и «Острова в океане». «Колокол» помог глубже осознать трагедию гражданской войны, с ужасом и растерянностью остановиться перед непроходимой пропастью идеологических расхождений внутри одного общества. О нашей гражданской так повествовали только автор «Тихого Дона» и Бабель, но популярнее всего были строки Окуджавы:

Я все равно паду на той,

На той единственной гражданской,

И комиссары в пыльных шлемах

Склонятся молча надо мной…

(«Сентиментальный марш». 1957)

История любви Роберта Джордана и Марии поражала непривычной откровенностью, а также полным и естественным слиянием плотского и духовного: «земля плывет» лишь тогда, когда, кроме физического влечения, обнаруживается и родство душ. Это родство у Хемингуэя определяется, в отличие от привычного русского любовного сюжета, не интеллектом, не культурно-цивилизационным уровнем, даже не эмоциональной сферой, а глубинной нравственной структурой личности, обнажающейся в экстремальной обстановке гражданского и военного противостояния. А колдовское, ведьминское обаяние Пилар заставляло иногда даже завидовать Марии, у которой оказалась такая наставница и покровительница.

Незабываемая концовка романа, в которой «счастье Роберта Джордана не изменило ему», резко отличалась от плакатных описаний военных подвигов в советском литературном ширпотребе. И эпиграф, знаменитый эпиграф из Джона Донна, многим открывший глаза на английскую и американскую поэзию:

Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе.

На редкость близким мне оказался характер Томаса Хадсона, главного героя «Островов в океане». Его трепетное и нежное отношение к первой жене, с которой они давно расстались, убеждало в том, что можно и нужно не вычеркивать прошлое, даже не состоявшееся или разрушенное, но хранить его в душе сочащимся и живым. Помнится также невероятная психологическая правда мальчишеских характеров гостящих у Хадсона сыновей, проницательное угадывание добра и зла, таящихся в самой глуби формирующихся личностей.

Подлинной же страстью стал Фолкнер. Начался он в моей читательской жизни с «Шума и ярости», который ошеломил, как внезапная большая волна во время морского купания. Радость разгадки событийной канвы пришла только после третьего чтения, и чем дальше, тем больше росло восхищение необычностью замысла, новаторством художественной ткани и психологической достоверностью текста. Еще позже восхитило отсутствие категоричности в нравственной оценке – при всей ее непреложности. Ведь своя правда есть и у Кэдди, и у Квентина, и у Квентины, и у Бена, и, в сущности, даже у Джейсона. Безусловно, автор на стороне старой мудрой Дилси, но читателю предоставлено право выбора. И великолепная точность названия. Вспомним слова шекспировского Макбета:

Жизнь – только тень бродячая,

Она – актер несчастный,

Которому отмерен краткий срок

Носиться или шествовать на сцене,

Но вот уж больше не слыхать его.

Она – история, что рассказал дурак,

Наполненная яростью и шумом,

Которая не значит ничего.

(Перевод В. Раппопорта)

Мощь и новизна художественного мира Фолкнера продолжают очаровывать меня до сих пор, и я время от времени берусь за все новые и новые его тексты. Чтение нелегкое, но завораживающее, и то, что впереди еще много интереснейших встреч на просторах Йокнапатофы, неизменно радует.

Первый в СССР однотомник Сэлинджера мне удалось раздобыть у знакомой киоскерши. «Над пропастью во ржи» в юности не может не понравиться (тем более в уникальном переводе Риты Райт-Ковалевой), но мне даже в детстве не был присущ инфантилизм, больше того, он неизменно отталкивал. Когда уже оглохшему Бетховену молодой собрат показал свое музыкальное сочинение, на последней странице которого красовалась надпись «Кончил с Божьей помощью», неистовый мэтр перечеркнул ее и вывел: «Человек, помогай себе сам!» Близко мне именно это. А Холден… что ж, он бесконечно трогателен, но, но, но… В Сэлинджере мне дорого другое: он как никто показал непреодолимую пропасть непонимания между людьми «разной породы». «Хорошо ловится рыбка-бананка», «Выше стропила, плотники» – вот его вершины.

Пожалуй, американцы оказались так важны и дороги тем, что в их произведениях открывалось не столько социальное, сколько экзистенциальное бытие. В советских текстах этого не хватало. К тому же в годы застоя подлинное социальное бытие советского общества практически полностью исчезло со страниц легальной и доступной художественной литературы. Кстати, американская проза и о политике рассказывала так и такое, чего никогда не встречалось в продукции советских авторов. Глубокая и яркая неоднозначность политического действия представала в романе Роберта Пенна Уоррена «Вся королевская рать». Вилли Старк воспринимался нами, вопреки предисловиям и послесловиям, со знаком плюс: действенное добро действительно часто переплетается со злом, но это не значит, что надо складывать, умывать и поднимать вверх руки – лишь бы они остались чистыми…

Забегая вперед, не могу не упомянуть о писателе, чьи произведения не были так широко популярны среди моих сверстников и сокурсников (да и достать их было неизмеримо труднее), но тоже стали событием моей жизни, – это Франц Кафка. Оказавшись в 2000-е годы в Праге, памятник ему я буду разыскивать с не меньшей страстью, чем Гору из поэмы Цветаевой.

Сколько усилий пришлось потратить на добычу черного томика 1965 года, с «Процессом» и россыпью новелл! Не буду оригинальной, если скажу, что поразила сила и нестандартность фантазии, «неподражательная странность» художественного мира и способа существования в нем. Куда важнее, что Кафка помог хотя бы частично уяснить правду нашего несвободного существования и ужаснуться ей. Фантасмагория «Процесса» прямо накладывалась на рассказы отцов и дедов о пережитом в годы сталинщины. Жуткая и беспредельная покорность обстоятельствам анатомировалась в «Превращении», и лучшие из нас не могли не соотносить страницы этой новеллы с собственной повседневностью. Когда же в перестроечные годы до широкой публики дошел «Замок», оказалось, что именно в этом тексте достигнута гениальная степень обобщения известной проблемы «человек и власть». В моем читательском восприятии «Замок» коррелирует с пушкинским «Медным всадником». Это еще счастье, когда властные силы удается персонифицировать – ты в состоянии бросить им вызов, пусть шепотом, но выкрикнуть: «Ужо тебе!». Но когда над тобой нависает отчетливо видимый, но недоступный и недостижимый Замок… Бессилие от задраивающихся на глазах социальных лифтов – одна из самых грустных и стойких эмоций моего существования.

Тем не менее Кафка, а позже – Набоков не стали постоянными спутниками моих читательских путешествий. Слишком страшно, неуютно, отстраненно. Постигнуть в деталях и полностью освоить их художественные миры мне, видимо, не дано – возможно, в силу слишком «земной» структуры личности.

Насколько все-таки в моей юности литературные разговоры определяли дружеские и любовные взаимоотношения! Роман с моим первым мужем зарождался в атмосфере шекспировского «Гамлета» – фильм Г. Козинцева с И. М. Смоктуновским в главной роли как раз в те годы прошел по экранам страны. Мы упоенно обсуждали и кадры, и строчки, причем Саше особенно нравился монолог о флейте, с неповторимой интонацией сдержанного и скорбного негодования озвученный Смоктуновским:

Смотрите же, с какою грязью вы меня смешали! Вы собираетесь играть на мне. Вы приписываете себе знанье моих клапанов. Вы уверены, что выжмете из меня голос моей тайны. Вы воображаете, будто все мои ноты снизу доверху вам открыты. А эта маленькая вещица нарочно приспособлена для игры, у ней чудный тон, и тем не менее вы не можете заставить ее говорить. Что ж вы думаете, я хуже флейты? Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя.

(Перевод Б. Пастернака)

К моему дню рождения Саша вырежет на линолеуме и подарит мне гравюру, изображающую Гамлета с черепом Йорика в руках.

Я любила «Гамлета» (пьесу, фильм и героя) целиком, подолгу смакуя отдельные высказывания. Кстати, в отличие от Саши, больше ценившего пастернаковский перевод, перевод М. Лозинского оказался мне ближе. Например, поэтическое многозвучие и многозначность строк

И в небе и в земле сокрыто больше,

Чем снится вашей мудрости, Горацио…

говорили моей душе гораздо больше, чем суховатая констатация:

Гораций, в мире много кой-чего,

Что вашей философии не снилось.

А еще мы вместе открыли для себя томик «Черной шкатулки» (1966) Л. Ашкенази, где любовно отобранные, неожиданно и парадоксально разные черно-белые фотографии сопровождались своеобразными стихотворениями в прозе. Обоим был близок синтез разных искусств, но главное – в спорах и обсуждениях открывалась друг другу нравственная структура каждого. До сих пор помню, как, глядя на фото упоенных победой эсэсовцев, рассматривающих поверженный Париж, Саша тихо сказал: «Их надо уничтожать. Потому что перевоспитать их нельзя».

Книжное половодье хрущевской оттепели (к сожалению, иссыхающее на глазах к концу шестидесятых) очень многое определило в жизненных ценностях моего поколения. Это было первое на моей памяти зримое воздействие художественного слова на духовную жизнь общества. Конечно, это ощущение я осознаю и сформулирую позже – в годы горбачевской гласности. И с горькой радостью в 1992 году прочитаю у Евгения Блажеевского:

…А что еще надо для нищей свободы? —

Бутылка вина, разговор до утра…

И помнятся шестидесятые годы —

Железной страны золотая пора.

(«Те дни породили неясную смуту…». 1992)

Мои студенческие годы были сверхнасыщенными – учебой, с первого же курса начавшейся научной работой да и личной жизнью: влюбленности, раннее замужество и вскоре последовавший развод. Неудивительно, что чтение «для души» несколько съежилось, но стихи великой четверки – Цветаевой, Пастернака, Ахматовой, Мандельштама – продолжали звучать постоянным аккомпанементом, и отдельные строчки сплетались в причудливые гроздья лейтмотивов. О Цветаевой я уже говорила, несколько слов об остальных.

Долгое время любимцем оставался ранний Пастернак, с его захлебывающейся интонацией, вовлекающей в водоворот единого с природой, космосом, историей жизненного потока, – интонацией юноши, потрясенного собой, своей любовью, своим стремительно расширяющимся внутренним миром. Эмпатия лирического переживания была так сильна, что не отталкивал даже чрезмерный эгоцентризм. А ведь последний вовсе не обязателен для поэта, и непревзойденным примером отношения к своему человеческому и творческому «я» для меня был и остается Пушкин:

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

(«Воспоминание». 1828)

Какая трезвость – и какое гордое достоинство! Помнится, Лев Толстой, цитируя «Воспоминание», менял «печальные» строки на «постыдные». Пушкин так написать не мог – не позволило бы великолепное, никогда не изменявшее ему чувство чести.

Еще в лирике Пастернака подкупала свежесть, сбрызнутая утренней росой новизна художественного мира, смелость заведомо неясного высказывания, безоглядное доверие к читателю.

Что же чаще всего в те годы повторялось, вслух и про себя?

…Метался, стучался во все ворота,

Кругом озирался, смерчом с мостовой…

– Не тот это город, и полночь не та,

И ты заблудился, ее вестовой!

(«Метель. 1». 1914, 1928)

Сколько раз в юности сбиваешься с дороги – в любви, в дружбе, в поисках себя, в поисках истины… «Не тот этот город, и полночь не та».

Ужасный! – Капнет и вслушается:

Все он ли один на свете

Мнет ветку в окне, как кружевце,

Или есть свидетель.

(«Плачущий сад». 1917)

Кому из нас не случалось разговориться с березой, одуванчиком, морской волной, одиноко стоящей сосной? Но такое полное, запредельное одухотворение природы свойственно, конечно, только Пастернаку:

И вот ты входишь в березняк,

Вы всматриваетесь друг в дружку…

(«Ландыши». 1927)

Лодка колотится в сонной груди,

Ивы нависли, целуют в ключицы,

В локти, в уключины – о, погоди,

Это ведь может со всяким случиться!

(«Сложа весла». 1917)

Русская поэзия по преимуществу печальна, она и в радости обнаруживает трагедию. Даже солнечный Пушкин всегда помнит об изнанке самозабвенно счастливых минут. А ранний (иногда и поздний) Пастернак – это певец «счастья без извилин», смысл которого, «как воздух, бескорыстен». Да и вообще:

На свете нет тоски такой,

Которой снег бы не вылечивал.

(«Январь 1919 года». 1919)

Нет, безусловно, он страдает – и от разлуки, и от разрывов, но как-то празднично страдает:

Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,

У которой суставы в запястьях хрустят,

Той, что пальцы ломает и бросить не хочет,

У которой гостят и гостят и грустят.

(«Заместительница». 1917)

Мне в сумерки ты все пансионеркою,

Все – школьницей. Зима. Закат лесничим

В лесу часов. Лежу и жду, чтоб смерклося,

И вот – айда! Аукаемся, кличем.

(«Болезнь». 1918–1919)

Помешай мне, попробуй. Приди, покусись потушить

Этот приступ печали, гремящей сегодня, как ртуть

в пустоте Торичелли.

(«Разрыв». 1918)

И оттуда же:

Я не держу. Иди, благотвори.

Ступай к другим. Уже написан Вертер,

А в наши дни и воздух пахнет смертью:

Открыть окно, что жилы отворить.

Напоминаю: эти строки из сборника «Сестра моя – жизнь» написаны в 1918 году. При всем своем знаменитом «небожительстве» (известное определение, данное Сталиным) Пастернак четко уловил главную особенность времени – резко упавшую цену человеческой жизни. Недаром В. П. Катаев свою повесть об ужасах чекистских застенков в Гражданскую войну назвал «Уже написан Вертер». Кстати, прочесть эту повесть мне удалось только в поздние двухтысячные: даже в катаевское собрание сочинений 1983 года она не вошла, чудом проскочив несколько ранее в «Новом мире».

Ранний Пастернак не казался мне чрезмерно сложным, может быть, потому, что интуитивно было ясно: эти стихи просто не предназначены для рационального понимания, их надо чувствовать – как музыку и весну. Со временем все-таки захотелось что-то понять, главным образом для того, чтобы объяснить другим: ученикам, студентам, друзьям. Однако процесс понимания никогда не кончался; так, наверное, и должно быть.

Даже в оттепельные годы Пастернак, Цветаева, Ахматова, Мандельштам были труднодоступны. Небольшой сборничек Бориса Леонидовича бережно хранился в нашем доме с 1948 года – года моего рождения. Только в 10-м классе (1965 год) я наконец буду держать в руках увесистый том из «Библиотеки поэта» с прекрасным предисловием Андрея Синявского, подаренный маме одним из преподавателей ее кафедры, и толстая синяя книжка надолго останется источником все новых и новых открытий.

Не могу не сказать, с какой искренней радостью я перечитывала строки Пастернака о Ленине из «Высокой болезни»:

Столетий завистью завистлив,

Ревнив их ревностью одной,

Он управлял теченьем мыслей

И только потому – страной.

…Предвестьем льгот приходит гений

И гнетом мстит за свой уход.

Любое нестандартное высказывание о нашем вожде на фоне неуклонно расширяющегося ленинского культа имело повышенную цену, заставляло вдумываться и размышлять. В 1970 году с большой помпой праздновалось 100-летие Ленина, и буквально некуда было деться от потоков банального славословия. Памятные юбилейные медали получили все мало-мальски заметные люди, в том числе мои родители и некоторые из нашей факультетской молодежи; отношение к этим блестящим кружочкам с всемирно известным профилем было очень разным и неоднозначным: кто-то откровенно гордился, кто-то равнодушно бросал в ящик стола, а кто-то и посмеивался.

Маме и отцу гордиться в голову не приходило. А мне? Мне в эти годы страстно хотелось найти оправдание нашей кровавой истории, искреннее и подлинное подтверждение конечной правоты и справедливости выбранной в 1917 году дороги. С каким облегчением я прочитала в «Охранной грамоте»:

…наше государство, наше ломящееся в века и навсегда принятое в них, небывалое, невозможное государство.

Да, здесь есть осуждение, но есть и изумленное преклонение, и самое главное – принятие этого государства в свою внутреннюю вселенную.

А еще позже абсолютной, сияющей, невероятной вершиной увиделись «Стихотворения Юрия Живаго». Чем больше перечитываю, тем глубже становится текст, особенно евангельский цикл. Кстати, христианство Пастернака, безусловно подлинное и страстное, остается для меня загадкой и искушением. Его праздничный, сияющий, «как месяца луч в углубленье дупла», по-мужски прекрасный Христос имеет право судить века человеческой истории:

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

(«Гефсиманский сад»)

Христос Пастернака в моих глазах значительнее, милосерднее, человечнее евангельского, его пришествие действительно могло дать начало подлинному человеческому бытию и человеческой истории:

И странным виденьем грядущей поры

Вставало вдали все пришедшее после.

Все мысли веков, все мечты, все миры,

Все будущее галерей и музеев,

Все шалости фей, все дела чародеев,

Все елки на свете, все сны детворы…

(«Рождественская звезда»)

Но совпадает ли этот Христос с тем, о котором поведали миру Матфей, Марк, Лука и Иоанн? Не уверена. Быть может, Пастернаку удалось невероятное – постичь ту божественную истину, которая должна же существовать на свете? Не знаю. Но если верить в Христа, то, конечно, в того, которого Мария Магдалина любила так, что сетовала:

Слишком многим руки для объятья

Ты раскинешь по концам креста.

(«Магдалина. II»)

Как мы ждали в перестроечные годы публикации романа «Доктор Живаго» (он появился в «Новом мире» в 1988 году)! Забегая вперед, не могу не отметить, что всеобщий, подлинно всенародный интерес к собственной истории и культуре, сопровождающий годы так называемой гласности, стал для меня одним из счастливейших жизненных впечатлений. Никогда не забуду, как солнечным сентябрьским воскресеньем 1987 года, в разгар подписной кампании на газеты и журналы (весь дефицит добывался с боем!), мы перекуриваем огородные заботы с дачным соседом Женей, поваром заводской столовой, и он сообщает: «А знаешь, я подписался на “Новый мир”». И на мое непроизвольное «Зачем?!» отвечает: «Хочу все-таки прочитать “Доктора Живаго”».

Не знаю, как и насколько оправдались Женькины ожидания (а жаль!). Что до меня, то скажу честно: поначалу роман разочаровал. Подлинное художественное потрясение принесли стихи и немногочисленные отдельные страницы. Отчетливо помню свое первое внятно сформулированное ощущение после захлопнутой журнальной обложки: автор как будто никогда не читал советских газет! И это вовсе не похвала, как может поначалу показаться. В независимости пастернаковского взгляда на российскую действительность были не только плюсы, но и минусы; отстраненное высокомерие «небожителя», на мой взгляд, не позволило ему до конца понять ни русскую трагедию, ни драму отдельного, даже очень близкого человека. Жестокость отстраненности видится мне в его отношении к родителям, к Евгении Владимировне, к старшему сыну, к Зинаиде Николаевне, к «страдалице Марине», даже к Ивинской (при ее возвращении из лагеря после первой отсидки он пытался порвать с ней).

Нет, Пастернаку не дано было ощутить ахматовское:

…Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был.

(«Реквием». 1940)

Не откажешь в проницательности Федину (при всем моем отвращении к его трусливым и бюрократическим позднесоветским годам), который назвал роман гениальным, гордым, абсолютно сатанинским. Возможно, но что в этом подлинно великого? Впечатление такое, что роман написан не столько для читателя, сколько для автора.

И все же, все же… После нескольких перечитываний странная, непривычная красота этой прозы постепенно стала открываться. Может быть, когда-то придет и понимание. А пока не могу удержаться и приведу мой любимый отрывок из прощального монолога Лары над гробом Юрия:

– Вот и снова мы вместе, Юрочка. Как опять Бог привел свидеться. Какой ужас, подумай! О, я не могу! О Господи! Реву и реву! Подумай! Вот опять что-то в нашем роде, из нашего арсенала. Твой уход, мой конец. Опять что-то крупное, неотменимое. Загадка жизни, загадка смерти, прелесть гения, прелесть обнажения, это пожалуйста, это мы понимали. А мелкие мировые дрязги вроде перекройки земного шара, это извините, увольте, это не по нашей части.

Прощай, большой и родной мой, прощай, моя гордость, прощай, моя быстрая глубокая реченька, как я любила целодневный плеск твой, как я любила бросаться в твои холодные волны…

В сущности, это и есть квинтэссенция пастернаковского мироощущения и творчества: «загадка жизни, загадка смерти, прелесть гения, прелесть обнажения»… За умение жестко отстранить себя от повседневной пошлости надо платить. И он расплатился сполна.

Не одно десятилетие пришлось продираться к текстам подлинной Ахматовой. Красный тоненький сборничек 1958 года, с полным текстом «сталинского» цикла «Слава миру», в отрочестве вызывал у меня недоумение: за что же так превозносят этого автора? Однако в 1965 году появился знаменитый «Бег времени», последний ее прижизненный сборник, с летящим рисунком Модильяни на белой суперобложке. С трудом добытый у спекулянтов томик приоткрыл сокровища ахматовской поэзии, долгое время я с ним не расставалась. В 1976-м вышел том в Большой серии «Библиотеки поэта», опять-таки очень неполный – разумеется, без «Реквиема» и с изуродованной «Поэмой без героя». В общем, настоящая Ахматова открылась читателю только после горбачевской перестройки.

А ведь все эти потери – казалось бы, мелкие и незначащие – обкрадывали и унижали каждого из нас. Никогда не понимала пафоса широко известного и очень популярного в свое время стихотворения Вознесенского «Книжный бум» (1977), в котором он ликующе констатирует:

Попробуйте купить Ахматову.

Вам букинисты объяснят,

что черный том ее агатовый

куда дороже, чем агат…

Торжественное завершение этого текста гласит:

Страна желает первородства.

И, может, в этом добрый знак —

Ахматова не продается,

не продается Пастернак.

Господи, ну при чем тут выспреннее свидетельство о неподкупной искренности наших любимцев? Мы-то, гонявшиеся за каждой их строчкой, как раз слишком поздно в полной мере смогли оценить их гражданское и личное мужество. А значит, и сами не обрели в нужные моменты ни честности, ни чести…

А чего стоили беглые, но снисходительно-презрительные отзывы старших – преподавателей, коллег, знакомых, тоже в свое время лишенных насущной информации? Мамина подруга, доцент Е. М. Бруева, читавшая нам на первом курсе «Введение в языкознание», узнав о том, что я пишу курсовую работу о языковой специфике художественного образа в лирике Цветаевой, иронически усмехнулась: «Об этой белоэмигрантке?..» Уж не говорю об упорном отторжении от Мандельштама, Гумилева и многих, слишком многих других. Кстати, у думающих молодых это порождало, по закону маятника, не только преувеличенное и нерассуждающее преклонение перед творчеством «отверженных», но также несправедливое зачеркивание всех признанных и обласканных советской властью. Когда я призналась одному своему поклоннику, что люблю не только Цветаеву и Мандельштама, но и Симонова, то надолго заслужила шутливо-ироническое прозвище «чтительница Симонова».

Однако вернусь к Анне Андреевне. Почему-то ахматовская любовная новеллистика не производила на меня такого ошеломляющего впечатления, как на моих подруг, и не могла конкурировать с победительной лирической интонацией Цветаевой. Разве только в горестные месяцы развода с первым мужем я повторяла со сжимающимся сердцем:

И, как всегда бывает в дни разрыва,

К нам постучался призрак первых дней,

И ворвалась серебряная ива

Седым великолепием ветвей…

(«Разрыв. 2»)

Но зато неотразимо действовала роскошь лаконичных, разящих и ярких философских замечаний, исторических и культурных характеристик. Ахматовский Пушкин, например, мне оказался намного ближе цветаевского «африканского самовола»:

Кто знает, что такое слава!

Какой ценой купил он право,

Возможность или благодать

Над всем так мудро и лукаво

Шутить, таинственно молчать

И ногу ножкой называть?..

(«Пушкин». 1943)

…«Онегина» воздушная громада,

Как облако, стояла надо мной.

(«И было сердцу ничего не надо…». 1962)

«Воздушная громада» – трудно точнее и короче охарактеризовать невероятную смысловую емкость пушкинского романа вкупе с волшебной и обманчивой невесомостью стиховой ткани.

Покоряла душевная щедрость Ахматовой к своим друзьям, о которых она с такой зоркой любовью написала в цикле «Венок мертвым», – к Анненскому, Мандельштаму, Марине, Пастернаку, Пунину, Пильняку, Булгакову. Наконец, мало кто так беспощадно высказался о тайне взаимоотношений с собственным даром:

Как и жить мне с этой обузой,

А еще называют Музой,

Говорят: «Ты с ней на лугу…»

Говорят: «Божественный лепет…»

Жестче, чем лихорадка, оттреплет,

И опять весь год ни гу-гу.

(«Муза». Из цикла «Тайны ремесла». 1960)

В молодости мне ближе был категорический императив Цветаевой, с покоряющей страстью изложенный в цикле, который она посвятила своему рабочему месту – письменному столу. Безусловно, без волевого усилия творчество невозможно и тем более невозможно достижение мало-мальски значимого успеха – эта истина была усвоена мной с ранних лет. Но то, что талант может стать проклятием, «обузой», бессонной совестью, начинаю отчетливо понимать только теперь, на пороге старости. Что, какой и кем заданный урок почти каждое утро толкает меня к этим запискам? Уж конечно, дело не в тщеславии и даже не в надежде на будущее прочтение…

Когда в 1979 году, в разгар безнадежного и глухого брежневского застоя, передо мной впервые откроется реальная возможность эмиграции, сколько раз я повторю – и про себя, и вслух:

…А здесь, в глухом чаду пожара

Остаток юности губя,

Мы ни единого удара

Не отклонили от себя…

(«Не с теми я, кто бросил землю…». 1922)

Безоговорочное принятие Родины и Судьбы исподволь воспитывалось и ее стихами. Меня не столько восхищала, сколько утешала цельность и бескомпромиссность ее нравственного облика; в отличие от Пастернака, она никогда не обольщалась Сталиным и К°, «далями социализма» и прочими прелестями пятилеток. Трагедию советской эпохи запечатлели все-таки «Реквием» и «Поэма без героя», а не «Доктор Живаго». И такой ученик, как Бродский, мог появиться только у Ахматовой. (У Пастернака – всего лишь Вознесенский, пусть простят мне они оба это «всего лишь».)

«Поэму без героя» я перечитывала несчетное множество раз, ее смысловая бездонность сродни «Онегину». А в последние годы с пронзительным чувством утешения открываю страницу с «Приморским сонетом» (1958):

…И кажется такой нетрудной,

Белея в чаще изумрудной,

Дорога не скажу куда…

Можно ли целомудренней сказать о тайне смерти, которую каждому предстоит разгадать в одиночку?

Сколько, оказывается, я помню ахматовских строк, и как помогают они справляться с грузом «суровой эпохи». Близко и дорого мне также в высшей степени свойственное Ахматовой (в творчестве! в жизни, как мы знаем, бывало и по-другому) критическое отношение к себе, способность к раскаянию и покаянию, нечастая у поэтов XX века. Она и в этом верная ученица Пушкина, и горестная самоирония Бродского унаследована от нее.

Теперь мне кажется, что не без воздействия Анны Андреевны я писала свое обращенное к первому мужу прощальное стихотворение:

Я не люблю тебя.

Одна лишь жалость

К нескладности и слабости твоей

На дне пустом пустой души осталась.

И не пытаюсь я бороться с ней:

Жалеть – гуманно…

Да боязнь – осудят,

Да женское – а все же не одна.

И робкая надежда: может, будет?

Не счастье, нет – хотя бы тишина.

Вот только бы не снилось мне ночами

Сквозь рот безвольный твой и штрих бровей

Насмешливое горькое молчанье

Бескомпромиссной юности моей.

В 2000-е годы я буду без конца перечитывать «Записки об Анне Ахматовой», созданные Лидией Корнеевной Чуковской, – потрясающий документальный роман о беспощадной дружбе и подспудной, неконтролируемой сознанием вражде двух равновеликих женских душ. Куда до этой прозы самой изощренной беллетристике…

И наконец, Мандельштам. Впервые его строки дошли до меня на отдельных и разрозненных машинописных листочках, поэтому запоминалось и трогало самое простое и безыскусное:

…Все, Александр Герцевич,

Заверчено давно.

Брось, Александр Сердцевич,

Чего там! Все равно!

(«Жил Александр Герцевич…». 1931)

Пронзительный «Щелкунчик», обращенный к Надежде Яковлевне (а может быть, и к себе самому):

Куда как страшно нам с тобой,

Товарищ большеротый мой!

Ох, как крошится наш табак,

Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы жизнь просвистать скворцом,

Заесть ореховым пирогом,

Да, видно, нельзя никак…

Октябрь 1930

Позже начало завораживать нерасторжимое единство древнего и современного, явленное в одном тексте. «Золотистого меда струя из бутылки текла…» – казалось бы, вся «печальная Таврида» стихотворения принадлежит вечности, но «в комнате белой, как прялка, стоит тишина», и что она предвещает? А тоскливый возглас финального четверостишия «Золотое руно, где же ты, золотое руно?» коррелирует с датой написания – 1917 годом.

Фрагментарное, а порой и полуподпольное чтение долго не позволяло составить единое представление об этом поэте. Застревали в памяти колдовские по глубине душевного проникновения отрывки:

Образ твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

«Господи!» – сказал я по ошибке,

Сам того не думая сказать…

(«Образ твой, мучительный и зыбкий…». 1912)

Вся тоска интеллигентского неверия, как в капле воды, в этих четырех строках.

Гениальная концовка «Декабриста» (1917), от которой до сих пор, как в юности, кружится голова:

Все перепуталось, и некому сказать,

Что, постепенно холодея,

Все перепуталось, и сладко повторять:

Россия, Лета, Лорелея.

Знаменитый «Ленинград», донельзя опошленный неграмотными музыкальными интерпретациями глухих к поэтическому слову эстрадников, но сохранивший осязательную точность «детских припухлых желез» и ужас ожидания «вырванного с мясом звонка» на черной лестнице.

И, конечно, наотмашь, как пощечина, хлещущая характеристика Сталина и «запроданной рябому черту» страны:

…Что ни казнь у него – то малина.

И широкая грудь осетина.

(«Мы живем, под собою не чуя страны…». 1933)

Дата написания – 1933 год! Вот вам и поклонник «блаженного, бессмысленного слова». Немногим было дано такое точное социальное зрение. В том же году появится страшная своей будничной правдой зарисовка «московского злого жилья»:

…А стены проклятые тонки,

И некуда больше бежать,

А я как дурак на гребенке

Обязан кому-то играть.

(«Квартира тиха как бумага…». 1933)

В 1987 году в переполненном актовом зале Горьковского университета состоится обсуждение только что опубликованных «Детей Арбата» Анатолия Рыбакова. Я прочитаю со сцены мандельштамовское «Мы живем, под собою не чуя страны…», и аудитория, казалось бы уже так много услышавшая и узнавшая, растерянно замрет.

А в далеком 1973-м в нашем доме появится украденный из типографии, непереплетенный блок томика Мандельштама из «Библиотеки поэта». В Горьком эту книжку достать было практически невозможно, и когда мама оказалась в очередной командировке в Ленинграде, она отправилась на знаменитую «в узких кругах» книжную барахолку, располагавшуюся в потайном глухом дворе Литейного проспекта. Прислушавшись к ее осторожному бормотанию «Куплю Мандельштама, куплю Мандельштама…», подошел молодой человек, сунул в обмен на протянутые 60 рублей (половину тогдашней средней зарплаты) бумажный сверток и предупредил: «Не разворачивайте!» Видимо, мать не сумела скрыть своей растерянности, потому что «продавец» улыбнулся и добавил: «Здесь есть спекулянты, но жуликов здесь нет». Зайдя в парикмахерскую и усевшись под феном, мама трясущимися руками развернула газетную обертку – под ней был Мандельштам.

Одним из весьма значимых для меня результатов гайдаровских реформ станет ликвидация вконец замучившего товарного дефицита – помимо позорных талонов на самое необходимое, в 6 утра я бежала занимать очередь за молоком для маленького сына. Даже в относительно благополучном 1980 году на пятом месяце беременности пришлось ехать за пеленками и прочим детским приданым в Ленинград: в Горьком в буквальном смысле не было ничего. После 1992 года меня не могло не радовать и как на дрожжах растущее книжное изобилие. Но вот исчезновение знаменитого советского книжного «черного рынка»… Господи, какие люди появлялись на книжных развалах в укромных городских уголках, какие знакомства завязывались, сколько раздавалось остроумных и глубокомысленных реплик, какие споры кипели над разложенными прямо на земле томиками! Достаточно сказать, что главную любовь своей жизни, отца моего единственного сына я встретила на книжной барахолке.

А книжные магазины! В советское время любой занюханный райцентр имел вполне приличную книжную «торговую точку». Поскольку в Горьком дефицитные издания исчезали с прилавков мгновенно (или вообще на них не появлялись), приходилось обшаривать магазины Ветлуги, Линды, Павлова – и сколько находок ждало меня там: от томика стихов Юлиана Тувима до Хулио Кортасара в серии «Мастера современной прозы». Розыски в букинистических отделах тоже приносили свои плоды, хотя редкими изданиями и вообще полиграфическими изысками я никогда не увлекалась – был бы текст, пригодный для чтения. Правда, увидев в домашней пушкиниане Г. В. Бедняева (нижегородского поэта и преподавателя с маминой кафедры) полного прижизненного «Онегина» 1833 года, я вздрогну и, спросив разрешения, благоговейно поглажу и даже понюхаю шероховатую обложку из плотной серой бумаги.

Домашние библиотеки! Долгое время они были маркером, визитной карточкой, приглашением к общению, предметом гордости и взаимного соревнования. Да чем только они не были! Сколько подлинной страсти, трудов и денег ушло на мое книжное собрание – без ложной скромности, одно из лучших в городе. Зато все свои культурологические комментарии я писала, практически не выходя из дома, а до всемогущего интернета тогда было еще далеко. Но и сегодня, полностью отдавая должное электронным информационным возможностям, предпочитаю подержать в руках, открыть и полистать печатную книгу. Книгу – ощутимый кусок словесной, графической, живописной культуры, кусок запечатленного труда, кусок вечности.

Да, ныне приходит пора расставаться с накопленными собраниями. Все чаще в квартирах молодежи растерянно ищешь и не находишь привычного силуэта книжных полок. Наверно, это оправданно, но до чего мне жаль ауры строчек, цитат, образов, которая придавала неповторимый аромат дружескому общению, и как понимаю я Т. М. Жирмунскую, воскликнувшую в стихотворении «Моей библиотеке» (1966):

Я продаю свою библиотеку,

Я в десять тридцать букиниста жду

Оценщикам модерна на потеху,

Утильщикам на зависть и вражду…

<…>

Но как расстаться с этими томами,

Где ум и сердце, красота и жар?

Ненужных нет, бездарных нет меж вами.

Вы точно люди. Вы – живой товар.

Шкафы томов! Я под дождями мокла,

Чтобы подписку разрешили мне.

Прощайте вы, светящиеся окна

В пустой, в глухой, во внутренней стене.

Изуродованный цензурой, позорным и лживым предисловием А. Л. Дымшица, но любовно переплетенный томик Мандельштама сыграл свою роль: я стала гораздо отчетливей представлять себе эту необыкновенную по таинственной глубине фигуру русской поэзии. Пленяла причудливо сочетавшаяся роскошь и простота образной структуры, ошеломляющая и отчаянная точность социального анализа, «присяга чудная четвертому сословью», которой поэт, несмотря ни на что, не мог и не хотел изменить.

Он сам предсказал свою посмертную судьбу в пронзительном стихотворении 1933 года «Это какая улица?..»:

…Мало в нем было линейного,

Нрава он не был лилейного,

И потому эта улица

Или, верней, эта яма

Так и зовется по имени

Этого Мандельштама…

Апрель 1935

Позже, уже в перестроечные годы, настанет черед воспоминаний Надежды Яковлевны – великой вдовы, как называли ее современники. Когда я читала студентам перемежающиеся постоянными уточнениями заметки о лагерном бытии и гибели Осипа Эмильевича, то с немалым трудом удерживала срывающийся голос. Беспощадный сарказм «Второй книги» по сей день помогает мне сохранять на должной высоте планку нравственной оценки подлостей и пошлостей современной российской действительности, корни которых так и не выдернуты из прошлого.

Кстати, при всей уважительной любви к личности и творчеству Л. К. Чуковской, никак не могу согласиться с той уничижительной характеристикой мемуаров Надежды Яковлевны, которая дана в книге «Дом поэта». Право вдовы Мандельштама на некоторые неточности и порой слишком фамильярные характеристики выстрадано, сполна оплачено и полностью искупается не щадящей себя откровенностью.

Почему-то в моем читательском мире не пролегало пресловутой границы, в шутку характеризуемой следующим образом: «чай, собака, Пастернак» – «кофе, кошка, Мандельштам». Так же, как Толстой и Достоевский, необходимы были оба, как равно необходимыми оказались Цветаева и Ахматова. Не думаю, что это показатель всеядности. Необходимым становилось все настоящее, «крупное, неотменимое», все, что свидетельствовало о подлинной человечности и страстном, нескончаемом, у каждого своем поиске истины.

Как по-разному великая четверка воспринимала один и тот же кровоточащий кусок времени и истории, выпавший им на долю! (Один и тот же – напоминаю годы рождения: 1889 – Ахматова, 1890 – Пастернак, 1891 – Мандельштам, 1892 – Цветаева.) И как глубоко, нестандартно, пластично и чувственно явлено время в их творчестве. К слову, у меня никогда не возникало желания присоединить к ним Маяковского, видимо, из-за насилия, учиненного им по собственной воле над собственным поэтическим трудом. Ничего подобного не могло быть в судьбе тех четверых, и это лучшее доказательство высшего качества их человеческой природы. Они не только прочно поставили мой поэтический слух, навсегда задав планку восприятия художественного слова, но и воспитывали бесстрашие: если существует такое искусство, то, что бы ни происходило, жить не страшно…

Погружение в безвременье

(1972–1975)

А впрочем, какое уж тут бесстрашие! В 1975 году я защищала кандидатскую диссертацию, и по настоянию коллег пришлось удалить из библиографического списка книгу известного лингвиста и культуролога В. А. Московича, незадолго до этого эмигрировавшего в Израиль. Царапнуло внутри неприятным холодком, но и только. А ведь еще в 1969-м я слушала блестящее выступление Московича, бывшего оппонентом на защите одного из лучших учеников Б. Н. Головина – Рафаила Юрьевича Кобрина, моего коллеги и друга. На глазах менялось отношение к новому в нашей науке. Например, если в 1960-х Юрий Михайлович Лотман (как и Тартуская семиотическая школа) были нашими кумирами, то уже с начала 1970-х начинается осторожное отторжение, а затем и откровенное неприятие и осуждение многих его работ.

В общем, жизнь текла безостановочно, повседневность требовала какого-никакого, а осмысления, тем более что после 1968 года (вторжения советских войск в Чехословакию) ощущение если не пошлости, то вязкой косности мысли и действия начинало бессознательно затруднять дыхание. 1970-е и 1980-е годы горько вспоминаются незаметным ростом усталого равнодушия, ватного бессилия любой внеличной инициативы. Потому и погружались с головой многие мои друзья в личную жизнь, в доступное искусство, во всевозможные хобби, в пьянство наконец. Или готовились к эмиграции.

По слову Пушкина, «мыслей и мыслей» требует проза, «стихи – дело другое». И как раз с осмысляющей действительность прозой в эти годы дело обстояло неважно: не могу вспомнить ни одного имени, кроме Юрия Трифонова. С начала 1970-х с журнальных и книжных страниц исчезает все о Сталине и сталинизме, как будто в жизни страны просто не было ничего похожего. Изымаются даже упоминания о «криминальных» причинах смерти соответствующих авторов – «трагически погиб» вместо «расстрелян» встречается сплошь и рядом (гневно и яростно написала об этом Л. К. Чуковская в своем «Процессе исключения»). Растет фальшь интонации в повествованиях о современной жизни; не только отсутствуют ответы, но и не ставятся сами вопросы – например, о всем очевидном росте социального неравенства и коррупции; на глазах ширится надрывное воспевание «Великой Победы» и формируется смешной и грустный культ Леонида Ильича – над присуждением Ленинской премии по литературе его автобиографическим запискам, к тому же явно не им и созданным, не мог саркастически не смеяться ни один филолог.

Когда вспоминаешь эти годы, задним числом хочется осмыслить причины, которые сформировали интуитивную способность отталкиваться от фальши как в жизни, так и в искусстве. Безусловно, это отторжение происходило на подсознательном уровне, знание и осмысление полученного знания пришли позже, в годы гласности. Но почему захлопывались голубоватые книжки так любимого ранее «Нового мира», откуда убрали Твардовского? Почему пропало желание гоняться за поэтическими и прозаическими новинками? Жизнь в провинциальном закрытом (хотя и очень крупном) городе не располагала к постоянному слушанию западных голосов и к поискам там– и самиздата, а меня к тому же в поисках информации очень ограничивал пониженный слух. Пожалуй, одной из главных причин была уже пройденная школа хорошей литературы. Ведь так же, как человеку с развитым музыкальным слухом физически трудно выносить фальшивые ноты, так и искушенному читателю режут ухо натянутая интонация и вымученная тривиальная лексика. Очень повлияла на меня постоянная искренность родителей и любимых учителей: если невозможно было сказать правду, они просто молчали, но то, что говорилось, – говорилось от сердца и от души. Кстати, искренность и откровенность – разные вещи, и это убеждение сложилось у меня именно в те годы. К сожалению, стремление «открыться до конца» никогда не было мне свойственно, и впоследствии я не раз слышала от любимого: черт возьми, никогда не встречал более закрытого человека… Даже здесь, на этих страницах, не дается мне полная распахнутость. А ведь внешне я всегда производила впечатление открытой, доброжелательной, гостеприимной «хозяйки большого дома».

Существенно, что мне очень редко приходилось участвовать в сознательном обмане и умолчании. Отчетливо помнится только эпизод с книгой Московича. Студентам я всегда говорила то, что хотела и думала; кажется, за это меня и любили, да еще за всегдашний неподдельный интерес к их бытию (был, конечно, и профессионализм, и исследовательский драйв, но я сейчас не об этом). В партию мне вступать не то что сознательно не хотелось (это ведь было очень мощное карьерное подспорье, особенно для университетского преподавателя), а как-то не тянуло – тоже подсознательно. Но вера в святость революционных идеалов, в подлинность Октября жила долго. Очень долго. Я, пожалуй, и сейчас не зачеркиваю эту подлинность.

Забавно, но очень много толчков для критического осмысления окружающей действительности дали русская классика и биографическая литература. В частности, биография Ленина. Ведь подумать только: родному брату казненного за подготовку к цареубийству спокойно вручили золотую медаль после окончания гимназии! И дали поступить в университет…

Вернусь, однако, к повседневному кругу чтения (и слушания!) 1970-х. Получилось так, что в нашем кругу место современной прозы оказалось занято авторской песней. Галич, Окуджава, Высоцкий – боги второй половины шестидесятых и нескончаемых семидесятых. Скажу без преувеличения, что их песни знали, слушали и пели все (первым по популярности оставался, конечно, Высоцкий). Этот небывалый доселе сгусток словесной культуры сформировался, расцвел и начал осыпаться практически на моих глазах, и вот что мне сейчас думается о причинах наблюдаемого процесса.

Информационная революция, ворвавшаяся в нашу жизнь на плечах революции научно-технической, привела к необратимым изменениям человеческого восприятия. Радио, телевидение, позже интернет сузили доходящие до широких масс вербальные объемы, и это породило необходимость интегрального искусства – интеграции слова и музыки, слова и авторского исполнения, слова и графически-живописной компоненты, слова и театрализованного действия. Авторская песня спрессовывала в единый, доступный для локального восприятия художественный факт массу социальной, исторической, эмоциональной, личностной информации, а ее сюжетность, разворачивающаяся во времени и оправленная музыкальными рамками, отграничивала этот факт от привычной формы лирического стихотворения. В сущности, многие произведения Галича, Высоцкого, Окуджавы напоминают микророман – психологический, плутовской, сатирический, лирический.

Первая услышанная мной (как ни смешно, в нашем студенческом женском туалете – месте секретных излияний) песня Галича «Про маляров, истопника и теорию относительности» долго оставалась анонимной, но остроумие и залихватский напев сделали ее непременной участницей студенческих и семейных застольных посиделок. Чуть позже до нас доплыли «Облака», уже под именем автора, и восхитили всех. Горькая насмешка над «сладкой» жизнью реабилитированных таким семьям, как наша, была близка и понятна:

Я и сам живу – первый сорт!

Двадцать лет, как день, разменял!

Я в пивной сижу, словно лорд,

И даже зубы есть у меня!

Помнится, маму особенно поразила строчка о зубах – как о несомненном и убедительном свидетельстве советского материального благополучия.

К концу шестидесятых с магнитофона лавиной полилась жгучая современность, с особым, «галичевским» прононсом.

…Ну как про Гану – все в буфет за сардельками,

Я и сам бы взял кило, да плохо с деньгами.

А как вызвали меня, я свял от робости,

А из зала мне кричат – давай подробности!

(«Красный треугольник»)

Да, недаром после выступлений Галича в Париже русские эмигранты первой волны недоумевали: талантливо, зажигательно, только на каком языке он поет?! Однако для нас каждая деталь, каждое слово попадали не в бровь, а в глаз: сардельки и сосиски уже с начала шестидесятых были вожделенным дефицитом, который удавалось «поймать» в определенные дни в служебных буфетах; практически всем была знакома липкая атмосфера нездорового любопытства при публичном обсуждении абсолютно частных и интимных жизненных ситуаций и жуткое чувство робкого страха одиночки, стоящего перед распаленной аудиторией.

…Я гляжу на экран, как на рвотное:

То есть как это так, все народное?!

Это ж наше, кричу, с тетей Калею,

Я ж за этим собрался в Фингалию!..

(«Баллада о прибавочной стоимости»)

Политэкономия (как капитализма, так и социализма) входила в обязательный пакет общественных дисциплин во всех вузах. «Марксистскую научность» советские специалисты обязаны были знать назубок. История о бедолаге, получившем «капиталистическое» наследство и нарвавшемся на фингальскую «революцию» и национализацию земель, фабрик и заводов, наглядно разоблачала опостылевшую ложь о благом отсутствии частной собственности, и мы с наслаждением распевали:

– Дорогой ты наш, бархатный, саржевый,

Ты не брезговай, Вова, одалживай!

Мол, сочтемся когда-нибудь дружбою,

Мол, пришлешь нам, что будет ненужное…

Бешеным успехом пользовался цикл о Климе Петровиче Коломийцеве, «Песня-баллада про генеральскую дочь» и многое, многое другое. Все, конечно, со слуха:

Есть магнитофон системы «Яуза»,

Вот и все. И этого достаточно.

(«Мы не хуже Горация»)

После 1968 года, в марте которого состоялся знаменитый концерт Галича в новосибирском Академгородке, стала известной песня «Памяти Б. Л. Пастернака»:

…Ах, осыпались лапы елочьи,

Отзвенели его метели…

До чего ж мы гордимся, сволочи,

Что он умер в своей постели!

Я всегда цитировала эти строчки, когда рассказывала студентам о Пастернаке.

После вынужденной эмиграции Галича в 1974 году до читающего сообщества стала доходить его пронзительная лирика: «Песня исхода», «Поезд», «Уходят друзья», «Песня про велосипед», «Опыт ностальгии». В 1970-х уже вовсю развернулась еврейская эмиграция из СССР, и многие, кого это коснулось непосредственно, повторяли:

Уезжаете?! Уезжайте —

За таможни и облака.

От прощальных рукопожатий

Похудела моя рука!

(«Песня исхода». 1971)

Наслушавшись этих песен, я, как всегда с полюбившимися авторами, начинаю собирать все доступное самого Галича и о нем. К сожалению, в полном объеме Александр Аркадьевич дошел до нас только к двухтысячным. В 2006 году я куплю (наконец-то не «достану», а куплю, и не на барахолке, а в магазине) зеленый томик «Новой библиотеки поэта», который с тех пор станет одной из самых любимых и перечитываемых книг. Почему?

1) Как уже говорилось, многие его песни являют собой микроскопические социально-бытовые романы невероятной плотности, в которых психологическая точность и мастерство языкового перевоплощения, без преувеличения, на уровне гениальности. Возьмем одну из моих любимейших песен – «Вальс-балладу про тещу из Иванова» – о «гражданской казни» неформального художника:

Ох, ему и всыпали по первое,

По дерьму, спеленутого, волоком!

Праведные суки, брызжа пеною,

Обзывали жуликом и Поллоком!

Эллипсисы первых двух строчек (пропущенное существительное «число» из «всыпали по первое [число]», выброшенный глагол «протащили» или «проволокли») обеспечивают не только емкость поэтической строки, но и непринужденность устного пересказа скандального происшествия. То, что речь пойдет о живописце с нестандартной техникой и оригинальным выбором объектов изображения, передано беглым упоминанием знаменитого американского абстракциониста Джексона Поллока, репродукции с картин которого, «разбрызганных» краской по полу, в шестидесятые годы начали доходить до советского зрителя.

Нищий семейный быт незадачливого, лишенного «мастерской, договора и прочего» художника подан в двух строках:

Томка вмиг слетала за «кубанскою» (одна из самых дешевых марок водки. – Н.Р.),

То да се, яичко, два творожничка…

Разумеется, ни мяса, ни сыра, ни овощей, обычное яйцо бережно именуется «яичком».

Безрадостный и бедный пейзаж небогатых городских окраин тоже укладывается в две строки:

За окошком ветер мял акацию,

Билось чье-то сизое исподнее…

Это вам не «Белой акации гроздья душистые…» и не «Стонет сизый голубочек»!

Диалог тещи Ксении Павловны с дочерью, с репликами в два-три слова, упакован в пять строф. В концовке его спрессованы вся мудрость, терпение и великодушие «простой русской женщины» (как любила выражаться тогдашняя пресса):

– Пить-то пьет? —

Как все, по воскресениям!

– Риткин пьет, вся рожа окарябана!

…Помолчали, хрустнуло печение,

И, вздохнув, сказала теща Ксения:

– Ладно уж, прокормим окаянного…

«Больничная цыганочка» написана от первого лица – от имени шофера большого начальника, попавшего вместе с ним в больницу после аварии. И авария-то случилась по вине этого самого выпившего начальника, «все хватавшего баранку рукой», но ему в отдельную палату «возят еврея-профессора» и «создают персональный уют». Между больничным и житейским бытом того и другого – пропасть, но когда начальник умирает от инфаркта, обнаруживается, что в войну этой пропасти не было:

Да, конечно, гражданка [то есть гражданская жизнь] гражданочкой,

Но когда воевали, братва,

Мы ж с ним вместе под этой кожаночкой

Ночевали не раз и не два…

И потрясенный читатель/слушатель понимает: шофер и начальник – один народ, одно военное поколение, и от этого единства нам никуда не уйти. Да и не видать его больше, этого единства, исчезнувшего навсегда.

2) Социальный раскол общества, часто сводящийся к разному уровню житейского комфорта, с разной мерой таланта изображало множество литераторов, но Галич, один из очень немногих, показал и другой, непримиримый, не прощенный и не прощаемый раскол между палачами и жертвами, между теми, кто сажал, и теми, кто сидел.

Песня «Желание славы» вновь переносит слушателя в больничную палату:

Справа койка у стены, слева койка,

Ходим вместе через день облучаться,

Вертухай и бывший «номер такой-то»,

Вот где снова довелось повстречаться!

И вроде бы оба «на пенсии теперь, на покое», им «теперь невмоготу друг без друга». Но, не выдержав, бывший вертухай перед смертью выхаркивает:

«Жаль я, сука, не добил тебя в Вятке,

Больно ловки вы, зэка, больно ловки…»

Галич, однако, не был бы Галичем, если бы не вывернул эту ситуацию еще одной, последней, такой обычной, но ошеломляющей стороной:

Я простынкой вертухая накрою…

Все снежок идет, снежок над Москвою,

И сынок мой по тому по снежочку

Провожает вертухаеву дочку…

Несмотря на умиротворяющий, все заносящий снежок, примирением тут и не пахнет. И я начинаю понимать, что пропасти-то нет, нет раскола, а есть трагический нерасторжимый сплав, вошедший в национальный характер. И это не «стокгольмский синдром», это нечто более глубокое и не познанное до сего дня.

Попробую проиллюстрировать этот непознанный российский синдром сценкой из недавнего прошлого. Осенью 2012 года моя родная тетка Раиса Ивановна, младшая мамина сестра, праздновала свое 90-летие. И ей, первой из семьи поехавшей в Ухт-Печорский пересыльный лагерь к своему отцу, Ивану Николаевичу Павловскому, в день 90-летия ее старший сын, мой любимый двоюродный брат Сережа, приколол на грудь медаль с изображением Сталина. Почти все сидящие за столом зааплодировали… Кроме меня и моего сына. А я в очередной раз вспомнила, как мама за несколько недель до смерти сказала мне горько и спокойно: «Всю жизнь я пыталась выдавить из себя кровь раба. Не удалось. Но может быть, удастся тебе…»

Сергей же до сегодня остался членом Коммунистической партии (в ее нынешней ипостаси КПРФ), активным деятелем Союза офицеров. И отторжения у меня почему-то это не вызывает, лишь непроходящее удивление. Вот, пожалуй, в чем разгадка моего пристрастия к Фолкнеру, который как никто близко подошел к тайне и травме рабства. Конечно, на совершенно другом материале, в другую эпоху, в другой стране. Но по существу эта травма и тайна во все времена и на всех континентах затрагивает одни и те же человеческие глубины. Во множестве характеров, порожденных рабством и изображенных Фолкнером, есть что-то неодолимо привлекательное. И это страшно.

3) В той же песне «Желание славы» ярко обнаружилась еще одна поразившая и привлекшая меня черта галичевского таланта – беспощадность к себе. Избалованный женщинами красавец, уже изведавший славу и благополучие признанного советского драматурга и киносценариста, он смог сказать о себе:

Спину вялую сгорбля,

Я ж не просто хулу,

А гражданские скорби

Сервирую к столу!

В общем-то, это не уступает пушкинскому:

И с отвращением читая жизнь мою…

Очень трудно пониманию перерасти в действие. Да и в какое? Только вчитываться, вдумываться, пытаться понять… И сказать – себе и другим – два-три слова.

Непроходящую художественную ценность творчества Александра Аркадьевича доказывает, на мой взгляд, то уязвленное чувство, с которым отзывались о нем не сумевшие реализовать себя до конца советские писатели. Умница Юрий Нагибин нарисовал портрет Галича в своем «Дневнике» желчно и завистливо, но на редкость выразительно. А. И. Солженицын, с его такой понятной для гения и все-таки обидной глухотой к чужому словесному дару, и тот не смог не написать о Галиче в двухтомнике «Двести лет вместе». Да, он совершенно не понял сути и пафоса галичевского творчества, но оно его задело за живое, заставило высказаться, а это дорогого стоит. Словом,

Все завидовали мне: «Эко денег!»

Был загадкой я для старцев и стариц.

Говорили про меня: «Академик!»

Говорили: «Генерал-иностранец!»

(«Баллада о стариках и старухах…»)

А ларчик просто открывался, и об этом сообщает концовка вышеупомянутой песни: ведь «живем мы в этом мире послами / Не имеющей названья державы».

При всей значимости для нашего поколения Галич все-таки чаще и пронзительнее пел о язвах хоть и недавнего, но прошлого, да и уехал он из России в 1974 году. Безусловным общенародным кумиром семидесятых стал Владимир Высоцкий, не увидевший при жизни ни одной книжки своих стихов («Нерв», составленный Р. Рождественским, вышел в 1981 году, через год после его смерти). Но магнитофонные записи его песен были, без преувеличения, в каждом доме. Мой младший брат Коля замечательно играл на гитаре и пел «под Высоцкого». Он не просто знал практически все его песни, но переписал с магнитофона от руки все доступные тексты! И я (из-за пониженного слуха магнитофонные записи очень трудно воспринимались) уже тогда начала понимать филигранность словесной техники Высоцкого, емкость его слова, сюжета, образа, словесного жеста. Все старательно замазываемые и отретушированные официальным искусством язвы советского прошлого и настоящего открывались в его песнях, и открывались «от первого лица», что было особенно убедительно.

Репрессии – в «Баньке по-белому» (1968):

Сколько веры и лесу повалено,

Сколь изведано горя и трасс!

А на левой груди – профиль Сталина,

А на правой – Маринка анфас…

В «Балладе о детстве» (1975):

Я рождался не в муках, не в злобе, —

Девять месяцев – это не лет!

Первый срок отбывал я в утробе, —

Ничего там хорошего нет…

Война:

Вот шесть ноль-ноль – и вот сейчас обстрел, —

Ну, бог войны, давай без передышки!

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому – до ордена, а большинству – до «вышки»…

(«Штрафные батальоны». 1964)

Тюрьма:

Как хорошо устроен белый свет! —

Меня вчера отметили в приказе:

Освободили раньше на пять лет, —

И подпись: «Ворошилов, Георгадзе».

(«Мы вместе грабили одну и ту же хату…». 1963)

Пьянство:

Считать по-нашему, мы выпили немного —

Не вру, ей-богу, – скажи, Серега!

И если б водку гнать не из опилок,

То что б нам было с пяти бутылок!

(«Милицейский протокол». 1971)

Бессознательная и осознанная общественная глухота:

И я не отличался от невежд,

А если отличался – очень мало, —

Занозы не оставил Будапешт,

А Прага сердце мне не разорвала.

(«Я никогда не верил в миражи…». 1979 или 1980)

И многое, многое еще.

Привлекали не только остроумие и сатирическая едкость. Этого было бы слишком мало. В лучших песнях Высоцкого стонала страстность безысходности, и страдающая душа искала объяснение.

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

Спасите наши души!

Спешите к нам!

Услышьте нас на суше —

Наш SOS все глуше, глуше, —

И ужас режет души

Напополам…

(«Спасите наши души». 1967)

Как резало души замерших слушателей долгое гудящее «м» в конце припева…

В одной из лучших своих песен «Старый дом» (1974) он вплотную подходил к решению вопроса

…Что за дом такой,

Почему – во тьме,

Как барак чумной?

А вот и ответ хозяина:

…Траву кушали,

Век – на щавеле,

Скисли душами,

Опрыщавели,

Да еще вином

Много тешились, —

Разоряли дом,

Дрались, вешались.

И все-таки выход есть:

Рвусь из сил – и из всех сухожилий,

Но сегодня не так, как вчера:

Обложили меня, обложили —

Но остались ни с чем егеря!

(«Охота на волков». 1968)

Позже, правда, и этого выхода не осталось, только вера – в любовь, в Того, кто над нами, и в собственную совесть.

Помню, особенно меня поразило мастерство Высоцкого в «Песне самолета-истребителя» (1968). Отождествить себя с бездушной машиной – это надо было суметь!

В этом бою мною «юнкерс» сбит —

Я сделал с ним, что хотел, —

А тот, который во мне сидит,

Изрядно мне надоел!

Фигура «того, который во мне сидит» далеко не однозначна. И когда он «ткнулся лицом в стекло», истребителю далеко улететь не удалось. Без какого-то, пусть необъяснимого и невыносимого порой высшего начала неизбежно сорвешься в глубокое пике, хоть и споешь напоследок:

«Мир вашему дому!»

Жестоко, но точно почувствовала характер Высоцкого как общественного и художественного явления легенда нашей оперы Галина Павловна Вишневская, одна из самых привлекательных фигур русского искусства. В своих бескомпромиссных и беспощадных мемуарах она заметила:

Архипелаг ГУЛАГ сделал свое дело. Вот он, сегодняшний русский человек. Он орет, он вопит на весь мир своим пропитым, хрипатым голосом и воет, как затравленный, загнанный, но еще очень сильный зверь. И чувствуешь, что все эти песни про нас и все мы из одной стаи. Да, народ породил Высоцкого и признал его своим бардом, трибуном, выразителем своего отчаяния и своих надежд. Но что же должен был пережить народ, через какие моральные ломки пройти, чтобы вот эти блатные истерические вскрики уркагана находили такой массовый отклик во всех слоях советского общества! [3]

И все-таки, пожалуй, Галина Павловна несправедлива, чему свидетельство – стихийные всенародные похороны Высоцкого в дни пресловутой, подвергнутой бойкоту Московской олимпиады 1980 года. Я помню горестное потрясение от сообщения о его смерти (которое не вдруг и не сразу убедило: «не верили, считали – бредни…») и пожаром разошедшиеся слухи о запретной массовости похорон. Хорошо сказала Ахмадулина:

Спасение в том, что сумели собраться на площадь

не сборищем сброда, бегущим глазеть на Нерона,

а стройным собором собратьев, отринувших пошлость.

Народ невредим, если боль о Певце – всенародна.

(«Владимиру Высоцкому». 1980)

Так хоронят только того, кто сумел сказать нечто важное для всего народа, кто сумел уловить суть национального характера:

Я не люблю, когда – наполовину

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрела в упор…

(«Я не люблю». 1969)

Кому из трех наших великих бардов суждена вечность? Кто сумеет расположиться в ней с наибольшим комфортом? Все-таки, наверное, Окуджава. Если песни Галича и Высоцкого коррелировали с социально-бытовым, психологическим, сатирическим романом, то лучшие творения Окуджавы – это романы философско-лирические. А ведь именно лирика трогает самые заветные и вечные струны человеческих сердец.

В юности Окуджава был для меня как воспетый им «надежды маленький оркестрик», как неоспоримое утверждение, что живы вечные истины – дружбы, любви, сострадания, терпимости, труда и искусства. Наименование «оркестрик» тем более уместно, что все шло с голоса, с записей и пластинок. Печатные сборники появились много позже, и только в 2001 году том Окуджавы украсил Большую серию «Новой библиотеки поэта».

Если существует неофициальный гимн шестидесятников, то это, конечно, песни Окуджавы, который глубже и точнее всех охарактеризовал свое поколение:

Пока безумный наш султан

сулит дорогу нам к острогу,

возьмемся за руки, друзья,

возьмемся за руки, ей-богу…

(«Старинная студенческая песня». 1967)

В 1988 году он подтвердит:

Да, это мое поколенье,

и знамени скромен наряд,

но риск, и любовь, и терпенье

на наших погонах горят…

(«Мое поколение». 1988)

И уж совсем конкретно уточнит в тех же 1980-х:

Шестидесятники развенчивать усатого должны,

и им для этого особые приказы не нужны:

они и сами словно кони боевые

и бьют копытами, пока еще живые.

<…>

Шестидесятникам не кажется, что жизнь сгорела зря:

они поставили на родину, короче говоря.

Она, конечно, в суете о них забудет,

но ведь одна она. Другой уже не будет.

(«Шестидесятники развенчивать усатого должны…»)

Подписываюсь под каждым словом. И надеюсь, что продолжила эти заветы – как могла.

Не сосчитать любимых песен, которые напевались сами – и в горе, и в радости, и в раздумьях. Помню, в очень нелегкую для нас обеих пору мы с сестрой Верочкой коротаем ненастный ноябрьский вечер, и с пластинки обволакивает любимый баритон:

Ах, ничего, что всегда, как известно,

наша судьба – то гульба, то пальба…

Не оставляйте стараний, маэстро,

не убирайте ладони со лба…

(«Песенка о Моцарте». 1969)

Что тут скажешь? Только адресуешь певцу его же слова:

Я клянусь, что это любовь была.

Посмотри – ведь это ее дела…

(«Он наконец явился в дом…»)

Кстати, в творчестве Окуджавы сложился необыкновенно привлекательный образ Пушкина (к помянутым образам я всегда была неравнодушна):

Александру Сергеевичу хорошо!

Ему прекрасно!

<…>

Он умел бумагу марать

под треск свечки!

Ему было за что умирать

у Черной речки.

«Счастливчик Пушкин» (1967) стал одним из любимых моих стихотворений.

Со временем я начну понимать, что психотерапевтический эффект песен Окуджавы 1960-х годов для многих превратится в наркотический уход от действительности. В одном из лучших фильмов 1980-х, «Плюмбум, или Опасная игра» В. Абдрашитова, «Старинную студенческую песню» самозабвенно распевают родители главного героя – опасно запутавшегося в жизни подростка, совершенно не понимая его озлобленных душевных метаний и, что хуже всего, не подозревая о них. Даже в вечных истинах полезно время от времени сомневаться. Но как раз эти сомнения чем дальше, тем чаще одолевали Окуджаву. Он все понимал о «Римской империи времени упадка» и еще в рубежном 1968 году заметил, что государства

…погибают оттого

(и тем больней, чем дольше),

что люди царства своего

не уважают больше.

(«Вселенский опыт говорит…». 1968)

Как будто о нашем времени, которое – увы – мало чему научилось у полузабытого прошлого.

Сейчас все настойчивее думается, что двухсотлетнее существование русской интеллигенции подошло к концу. Вряд ли такой поистине уникальный феномен повторится в нашей истории. С горечью вспоминаю, как в разгар 1990-х на одном из именинных застолий я обмолвилась о своей надежде, что мой сын вырастет русским интеллигентом. Окружающие, кстати, промолчали. Сбылось – он русский интеллигент. Но принесло ли это ему счастье?

Трагическую и все же завидную участь эту раньше и горше многих прочувствовал Окуджава, который в конце 1960-х написал:

Решайте, решайте, решайте

за Марью, за Дарью, за всех…

…Когда же по белому свету

вас в черных цепях поведут,

сначала толпа соберется,

потом как волна опадет…

И Марья от вас отвернется,

и Дарья плечами пожмет…

(«Решайте, решайте, решайте…»)

Вечные истины, о которых он не уставал напоминать, помогут Окуджаве трезво отнестись к обольщениям и потрясениям 90-х годов прошлого века (которые, несмотря ни на что, я считаю лучшим временем своей жизни). Он предупреждает в 1991 году:

Власть – администрация, а не божество.

Мы же все воспитывались в поклоненье власти…

(«Власть – администрация, а не божество…»)

В 1995 году с горечью и болью признается:

Меня удручают размеры страны проживания.

Я с детства, представьте, гордился отчизной такой.

Не знаю, как вам, но теперь мне милей и желаннее

мой дом, мои книги, и мир, и любовь, и покой.

А то ведь послушать: хмельное, орущее, дикое,

одетое в бархат и в золото, в прах и рванье —

гордится величьем! И все-таки слово «великое»

относится больше к размерам, чем к сути ее…

(«Меня удручают размеры страны проживания…»)

Начиная с двухтысячных, все чаще меня тревожат мысли о нашем национальном характере. Растет пристрастие к документалистике, мемуарам, воспоминаниям. Кто мы? Что мы? Зачем? Словом, «не дайте помереть дурой»…

Авторская песня заставила по-новому услышать поэтическое слово, оценить прелесть и увлекательность словесных масок, почувствовать невидимый словесный жест. После звучащих текстов Галича, Высоцкого, Окуджавы все меньше тянуло вчитываться в современных поэтов. До ослепительного Бродского не могу припомнить никого, кто бы надолго приковал к себе внимание. Разве Самойлов и Чухонцев… Но они появились в моем читательском обиходе позже.

Больше такой всенародной популярности авторская песня не знала. Ни Виктор Цой, ни пресловутый БГ (Борис Гребенщиков), ни Егор Летов, ни Юрий Шевчук не подошли даже к подножию тех высот. Трудно сказать, в чем тут дело. Ведь не только и не столько в мельчании талантов. В атомизации общества? В постепенном иссякновении интереса к искусству? В понижении качества вербального общения? А может быть, страшно додумать, в оскудении нации?

Но «не будем о грустном». Вернемся в начало семидесятых – в 1971 году я кончаю университет.

Чем еще были окрашены книжные поиски и находки моей молодости? Очень много времени и душевной энергии отнимала научная литература: практически сразу после вуза я начала работать над кандидатской диссертацией. Помню собственный восторг и изумление над страницами опоязовцев – В. Б. Шкловского, Ю. Н. Тынянова, Б. А. Ларина и других. Загадка поэтического и – шире – художественного слова не разгадывалась до конца, но становилась объемнее, шире, обрастала массой дополнительных вопросов. Увесистый том «Русского языка» В. В. Виноградова заставлял возвращаться к себе вновь и вновь, подталкивая к анализу не только и не столько лексики, сколько морфемных, морфологических и синтаксических оттенков. Виноградовских штудий я перечитала множество, широта и глубина его научных интересов завораживали. Виктор Владимирович был научным руководителем моего шефа – Б. Н. Головина. Помню его слова: «После фронта я – бывший пулеметчик – не страшился ни бога, ни черта. Но академика Виноградова я боялся…»

Как важно в молодости ощутить влияние личности, которая много крупнее тебя, встретить человека, даже мимолетное и эпизодическое общение с которым заставляет тебя изо всех сил тянуться, вставать на цыпочки, думать, искать, ставить и задавать вопросы, стараться стать лучше, умнее, талантливее. Мы все были влюблены в своего шефа. Дорогой Борис Николаевич, примите еще раз, уже с этих страниц, мою благодарность, восхищение и любовь. Всем, что я умею в науке, я обязана Вам, Вашему уму, логике, проницательности, выразительной краткости Ваших оценок.

Возвращаясь к академику В. В. Виноградову, не могу не сказать, с какой горечью я узнала о том, что он был одним из авторов разгромного экспертного заключения, данного о художественной прозе Абрама Терца и Николая Аржака (А. Синявского и Ю. Даниэля). Пресловутая экспертиза фигурировала в позорном суде над последними. Видимо, беззаконный арест в 1939 году и двухлетнее пребывание в ссылке необратимо повлияли и на образ мыслей, и на образ действий Виктора Владимировича. Некоторое время мне казалось, что бросит камень в него только душевно ограниченный человек. Позже я узнаю о трагических судьбах многих других замечательных филологов, таких как Г. А. Гуковский, умерший в тюрьме, и Ю. Г. Оксман, проведший 10 лет в лагерях, но не сломленный ими. Давнее сочувствие к В. В. Виноградову даст ощутимую трещину, но останется уважение к сделанному им в науке.

Годы моего студенчества и начала профессиональной деятельности совпали с расцветом структурной и прикладной лингвистики, с повальным увлечением математическими методами в филологии, с бурным развитием семиотики. Соблазняла небезосновательная надежда подвести под многие гуманитарные наблюдения и выводы объективную базу в виде проверяемых и повторяющихся фактов, не зависящих от произвола истолкователей. Социальная и политическая ангажированность, поверхностная и примитивная категоричность советского литературоведения отталкивали, зримо являя собой лженаучность. Зато с каким невероятным увлечением я глотала страницы «Трудов по знаковым системам», которые издавались Тартуским университетом, где работал Ю. М. Лотман! А уж его собственные книги «Структура художественного текста» и «Анализ поэтического текста» стали постоянными обитателями моего письменного стола.

В общем, все материалы для своей кандидатской диссертации я обсчитала на тогдашней ЭВМ – громадной, похожей на добротный шифоньер БЭСМ-4. «Опыт статистического анализа структуры предложения в научном стиле. (Внутристилевая дифференциация)». Надо же, помню! И кое-какие выводы получились необычными, вплоть до изумленных вопросов на защите: «Вы не оговорились, утверждая, что принадлежность к конкретной науке (физике, философии, лингвистике) меньше влияет на языковую структуру, чем жанр и способ осуществления речи (устный или письменный)?» И мой запальчивый ответ, вызвавший дружный смех аудитории: «Ни грамма не оговорилась!»

Да, защита прошла успешно и даже с некоторым блеском. Но особого материального благополучия мне новенький диплом кандидата наук не принес: кроме ученой степени нужно было получить еще вожделенную соответствующую должность. В конце концов все необходимое пришло, но в поисках разумного заработка я начала репетиторствовать. И никогда об этом не пожалела. Именно репетиторство позволило мне сравнительно благополучно пережить нелегкие 1990-е, и отказалась я от него лишь после защиты уже другой диссертации – докторской.

Уроки репетиторства

Занималась я только с ребятами из старших классов, готовя их к выпускным и вступительным экзаменам – к сочинению, изложению и диктанту. Общение с юностью было и допингом, не позволяющим стареть, и неиссякаемым источником наблюдений над сдвигами в изменяющемся времени, и ни с чем не сравнимым удовольствием видеть, как в результате общения с тобой растущий человек задумывается, начинает осознанно ценить свой язык и свою культуру, тянется к неизвестным ранее книжным страницам.

Сын Алексей, до которого из соседней комнаты постоянно доносились мои диалоги с учениками, как-то сказал мне: «Мам, а ведь ты с ними не занимаешься – ты с ними общаешься!» Что ж, наверное, это было недалеко от истины.

Конечно, главным оказалась борьба с безграмотностью, уровень которой угрожающе рос от года к году. «Привить» ученику грамотное письмо за девять месяцев (с сентября по май) – задача непростая, но вполне решаемая.

Диагностику грамотности я каждый год проводила не только в школьных, но и в студенческих аудиториях, особенно во время своей работы в Нижегородском педагогическом университете (1990–2017 годы), предлагая третьему, четвертому и даже пятому курсу филологов (!) написать проверочный диктант. Разумеется, тексты для диктовки выбирались достаточно трудные, усложненные моими вставками, но все опасные места можно было объяснить с помощью правил, освоенных в рамках школьной программы. Обычно я заключала с ребятами пари: если из группы найдется хоть один человек, сделавший не больше 15 ошибок (напоминаю: двойки по министерским нормативам заслуживало уже 9), я «ставлю» аудитории коробку конфет. В противном случае конфеты выигрываю я… За все 30 без малого лет я проиграла только один раз.

Печально.

Собственно, мой ужас перед шквалом безграмотности не угасает до сих пор. Это неуважение к своей культуре, это отсутствие чувства собственного достоинства, это агрессивное языковое хамство по отношению к грамотному собеседнику или читателю удручают и не перестают удивлять. Неужели понадобится еще одна ликвидация неграмотности во всероссийском масштабе, подобная уже состоявшейся – тоже в 20-е годы, но прошлого века? А ведь вполне реальная перспектива.

На вступительной лекции к своему курсу «Методика преподавания русского языка» я говорила студентам: «Главная ваша задача – научить своих питомцев читать, писать и говорить, и именно в этой последовательности». Казалось бы, просто, но в каждом поименованном глаголе скрыто достаточно сложное и глубокое содержание. Умение читать, разумеется, не сводится к умению складывать буквы в слова, а слова в предложения (этим навыком владел, как известно, еще гоголевский Петрушка). И учителям, и неравнодушным родителям стоит вдуматься в компоненты читательского мастерства.

– Учить читать необходимо на материале не только и не столько художественных текстов (ведь вашим подопечным придется иметь дело в первую очередь не с ними), сколько текстов публицистических, научных, деловых, текстов разных стилей и жанров, в том числе и текстов, представленных в электронной репрезентации (интернет!).

– Главная задача читающего – извлечь из текста информацию, и способ этого извлечения в значительной степени определяется ее семантикой: научная информация коренным образом отличается от художественной; социальная информация не совпадает с бытовой; существует и феномен информации эмоциональной – результата знакомства с эмоциональным опытом человечества.

– Извлеченную информацию каждый структурирует в соответствии со своими личными потребностями, и это тоже во многом определяет характер чтения: человек по-разному читает учебник для подготовки к уроку; газету или новостную ленту для ощущения пульса времени; инструкцию к новокупленному гаджету; наконец, «Евгений Онегин» и «Записки о Шерлоке Холмсе» тоже читаются по-разному.

– И напоследок главное. Если чтение не доставляет радости, удовольствия или хотя бы удовлетворения, задача воспитания читателя никогда не будет решена. Все мы помним пушкинское: «Над вымыслом слезами обольюсь». Но заплакать от эмоционального потрясения можно и над научной статьей, и над журнальным очерком.

Несколько слов о своих занятиях по подготовке к сочинению. Безусловно, первой задачей было заставить прочитать необходимый минимум произведений: учителя на уроках литературы этого добивались далеко не всегда. У меня много претензий к школьной литературной программе, но XIX век в ней представлен очень и очень неплохо, особенно проза. (Поэзию стоило бы репрезентировать по-другому, особенно в жанровом отношении. Скажем, для подростков количество предлагаемой пейзажной лирики чрезмерно и совершенно не соответствует их психологической структуре.) Пробуждать интерес к классике приходилось самыми разными способами: и чтением вслух небольших отрывков, и советами посмотреть соответствующую экранизацию или спектакль, и ссылками на авторитет известных личностей, и показом иллюстраций… Но больше всего помогал просто живой разговор о книге и пробуждение в душе ребенка всевозможных ассоциаций: с уже знакомыми ему книгами, произведениями искусства и культурными фактами; с окружающей действительностью; с недавней историей страны; наконец, с его собственной жизнью, жизнью родных и близких, с ним самим как личностью.

Помню, никак не удавалось заинтересовать одного парнишку текстом «Вишневого сада». А на дворе стоял конец 1980-х, перестроечное время, горячее и живое. Я рассказала ему об одной московской постановке чеховской пьесы, где Аня красовалась в красной рабочей косынке, а ее дуэт с Петей Трофимовым ощутимо окрашивался в грозовой цвет 1905 года, со всем романтизмом и жестокостью последнего – вплоть до того, что у Пети обнаруживался припрятанный револьвер. Мальчишка оценил многозначность чеховского текста, заманчивые возможности разных интерпретаций, и задачка решилась: прочел.

Но прочитать – полдела. Нужен анализ прочитанного! Правда, здесь уже легче, потому что у подростка включается азарт личного поиска. Главное для репетитора, успевшего завоевать доверие ученика, не испугаться неожиданных толкований и не оттолкнуть подростка высокомерным пренебрежением, даже обнаружив что-то наивно-смешное или неприемлемое для себя. Однажды, например, я услышала следующую трактовку образа Катерины из «Грозы» Островского: «Наталья Юрьевна, а в чем трагедия? Чего ей не хватало? Муж есть, любовник есть, материально все благополучно… Зачем было в Волгу-то сигать?»

Пожалуй, высший пилотаж в искусстве обучения интерпретации – научить не только отвечать на заданные вопросы, но и ставить эти вопросы самому. В сущности, искра творчества есть в любом нормальном ребенке, но увидеть ее, попытаться раздуть, подбросить дровишек дано далеко не каждому. Да и получается не с каждым.

И наконец, основной этап – обучение собственному креативному письму. Самое страшное и непростительное, на мой взгляд, это копирование готовых образцов, к чему навязчиво толкает общение с интернетом. Речевая беспомощность сегодняшнего молодого поколения во многом является следствием информационно-коммуникационной революции. Но оставлять ребенка один на один с белым листом бумаги тоже нежелательно. Выход мне видится в совместном обдумывании, структурировании и планировании будущего текста. Кластер, подробный план, конспект! Конечно, на первых порах все это составляется вместе с ребенком, но постепенно он учится самостоятельным соответствующим действиям. Развернутый план помогал всем моим ученикам без исключения и, что немаловажно, воспитывал у них логическое мышление, качество которого за последние годы ухудшилось просто катастрофически. Если что и вводить дополнительно в школьную программу, так это курсы логики и психологии, хотя бы полугодовые. Кстати, в советской школе 1950-х годов они присутствовали.

Труднее всего оказалось сформировать навыки проверки и редактуры, привить умение видеть и исправлять собственные ошибки. Самозабвенное упоение только что написанным текстом – опасная штука. Доходило до того, что я говорила: в этом абзаце у тебя три орфографические ошибки и пять пунктуационных, а на этой странице – одна фактологическая. Попробуй обнаружить!

Со многими из учеников у меня складывались неформальные отношения, длящиеся годами, и иногда я слышала от них: Наталья Юрьевна, ваши уроки научили меня думать…

Многолетнее репетиторство постоянно возвращало к русской классике, и сейчас хочется поделиться некоторыми результатами этого возвращения, тем более что в текстах я сосредоточивалась на том, что может заинтересовать юного читателя и помочь ему в поисках себя и собственного места в нашем изменчивом и противоречивом социуме.

Напомню: большинство героев «программных» классических произведений очень молоды, перед нами, в сущности, юноши и девушки, начинающие жить. Эту простую истину мне всегда хотелось воскресить и оживить в сознании своих учеников, чтобы для них литература действительно стала «учебником жизни», необходимым, как воздух и вода: где и с кем, с каким психоаналитиком еще поговоришь на таком уровне о насущных проблемах? Если разбудить потребность диалога с книжной страницей, человек не перестанет читать никогда и обретет неиссякаемый источник силы, сочувствия, счастья.

Начну с Грибоедова. В сущности, «Горе от ума» в лице Чацкого и Молчалина являет нам два вечных способа социализации молодого человека в доставшемся ему обществе: путь принятия навязываемых последним правил игры и путь отрицания этих правил. Некритичное и безоговорочное подчинение господствующему status quo незаметно, но неуклонно ведет к двоемыслию, лицемерию и в конечном счете к разрушению нравственного чувства. Помните?

Мне завещал отец:

Во-первых, угождать всем людям без изъятья —

Хозяину, где доведется жить,

Начальнику, с кем буду я служить,

Слуге его, который чистит платья,

Швейцару, дворнику, для избежанья зла,

Собаке дворника, чтоб ласкова была.

Несмотря на постигшую его катастрофу, Молчалин вывернется и взойдет на нужные ему вершины – у читателя/зрителя в этом нет никаких сомнений. Я иногда показывала ребятам фото Кирилла Лаврова в роли Молчалина (знаменитая постановка Г. Товстоногова в БДТ им. Горького): вылитый Наполеон – челочка, властный, но убегающий взгляд, сжатые губы.

А вот Чацкий… Его обаянию трудно противиться, он и впрямь «чувствителен, и весел, и остер». Но чем дальше развертывается действие, тем очевиднее его поведенческие и интеллектуальные промахи: незамечание собственных провалов в общении даже с близкими и дорогими людьми, неумение понять и простить другого, слепая нетерпимость, оборачивающаяся прямой жестокостью. Финальное бегство (по существу, эмиграция) знаменует провал его жизненной стратегии. Да, он может вернуться, но, пожалуй, натворит такого, что мало не покажется. В общем, типичный диссидент застойных лет СССР и других, позднейших времен. Конечно, такая судьба достойнее, привлекательнее, все симпатии зрителя на стороне Чацкого. Но… умен ли он? Недаром Пушкин в этом сомневался. Да и название пьесы, если вдуматься, ироническое. От подлинного ума горе если и бывает, то серьезнее и трагичнее.

А Софья? При ее способности чувствовать и размышлять как она могла настолько жестоко обмануться? Вечный соблазн умных и сильных женщин – властвовать! Пусть хотя бы над любимым. Но потакание этому неодолимому желанию неизбежно ведет к слепоте и в конечном счете к поражению в «роковом поединке» любви.

В темах школьных сочинений по Пушкину часто присутствует термин «гуманизм», слова «человечность», «чувства добрые». В общении с учениками необходимо освежить потускневший лоск этих понятий, вернуть им свежесть и первозданность – короче, любым способом конкретизировать. И я говорила ребятам: представьте себе банальнейшую ситуацию – вас оставила любимая девушка, оставила незаслуженно и обидно. Какой будет первая реакция? Ах ты, такая-сякая! Бросить меня, такого хорошего… Ну, я тебе покажу! Это чувство торжествует в лирике даже таких гигантов, как Лермонтов:

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

<…>

Не знав коварную измену,

Тебе я душу отдавал;

Такой души ты знала ль цену?

Ты знала – я тебя не знал!

А что говорит любимой женщине Пушкин?

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам Бог любимой быть другим.

И пусть в последней строке слышится оттенок сомнения (найдется ли подобный «другой»?), но беззаветное пожелание счастья и покоя оставившей поэта возлюбленной неизменно потрясает читателя.

А отношение к Александру I, сославшему поэта на южные окраины России и затем в Михайловское? Да, по молодой горячности восемнадцатилетний Пушкин выплескивает на бумагу страшные строки:

Самовластительный Злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Контекст оды «Вольность» не позволяет отнести эти строки непосредственно к Александру, однако читатели запрещенного текста в такой корреляции себе не отказывали.

Но в Михайловском, в 26 лет, в знаменитом стихотворении «19 октября» обнаружится подлинный Пушкин:

…Полней, полней! и, сердцем возгоря,

Опять до дна, до капли выпивайте!

Но за кого? о други, угадайте…

Ура, наш царь! так! выпьем за царя.

Он человек! им властвует мгновенье.

Он раб молвы, сомнений и страстей;

Простим ему неправое гоненье:

Он взял Париж, он основал лицей.

В конце концов, пробужденные лирой «чувства добрые» поэт поставил на первое место в перечислении своих заслуг в знаменитом и вещем «Памятнике».

Очень редко сочетаются в человеке безудержная любовь к жизни и подлинное бесстрашие перед ней. В Пушкине сочетались. Он избежал печально распространенного среди российских литераторов коленопреклонения перед русским народом; вспомним «Бориса Годунова», сцену его призвания на царство:

Один

Все плачут,

Заплачем, брат, и мы.

Другой

Я силюсь, брат,

Да не могу.

Первый

Я также. Нет ли луку?

Потрем глаза.

Второй

Нет, я слюней помажу.

Знаменитая ремарка «Народ безмолвствует» означает не только ужас народа перед убитыми Марией и Федором Годуновыми, но также его неспособность наказать убийц…

Бесстрашие перед народом, бесстрашие перед царем, бесстрашие перед собственными грехами («Но строк печальных не смываю…»), бесстрашие перед кровавой русской историей, бесстрашие перед участью человеческой – вспомним строки, потрясшие Солженицына:

…На всех стихиях человек —

Тиран, предатель или узник.

(«К Вяземскому». 1826)

Наконец, бесстрашие перед смертью:

…Здравствуй, племя

Младое, незнакомое! не я

Увижу твой могучий поздний возраст…

(«…Вновь я посетил…». 1835)

Казалось бы, нет в русской поэзии большего поклонника свободы:

…Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли нам равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать…

(«(Из Пиндемонти)». 1836)

Но кто, как не Пушкин, так понимал необходимость русской государственной мощи, необходимость, часто обреченную на непонимание и осуждение:

…Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

(«Клеветникам России». 1831)

Мне хотелось донести до ребят глубокую и оправданную, диалектическую противоречивость Пушкина и в то же время незыблемость его глубинных нравственных принципов. Если вступают в непримиримый конфликт долг и чувство («Капитанская дочка»), то самый верный проводник – честь, которую, как известно, надо беречь смолоду… и которую (увы) каждый понимает по-своему.

Опыт моих долгих литературных разговоров со старшеклассниками обнаружил, что Пушкин и Лермонтов редко оказываются в одном круге предпочтений: обычно влюбляются либо в одного, либо в другого. Лермонтов чаще становился кумиром мальчишек, которые с упоением цитировали «Мцыри», восхищались Печориным и ломающимися голосами повторяли:

О, как мне хочется смутить веселость их

И дерзко бросить им в глаза железный стих,

Облитый горечью и злостью!..

(«Как часто, пестрою толпою окружен…». 1840)

Злая и горькая безжалостность юного Лермонтова к человеческим порокам заразительна; неотразимо действует на читателя и спокойное презрение таких вещей, как «Дума», проникающих в самую суть и сердцевину «застойных» времен. Врезалось в память чтение этого стихотворения Олегом Далем, одним из любимейших актеров 1970-х. В его исполнении каждое лермонтовское слово прямо соотносилось с нашей действительностью, а от трагически опустошенных глаз просто некуда было деться.

Стремительное взросление Лермонтова, человеческое, поэтическое и гражданское, доселе изумляет внимательного читателя, и особенно впечатляют результаты этого возмужания: безжалостность к женщине сменяется пониманием и мягким сочувствием; брезгливое презрение к большому свету начинает сочетаться с постижением бесконечно обаятельного русского национального характера и непоказным патриотизмом; юношеский вызов небесам уступает место подлинной и глубокой религиозности. До сих пор непонятно, как двадцатитрехлетний юноша смог дать такую исчерпывающую формулу человеческого счастья:

Окружи счастием душу достойную;

Дай ей сопутников, полных внимания,

Молодость светлую, старость покойную,

Сердцу незлобному мир упования.

(«Молитва». 1837)

Суть этого взросления души и хотелось передать ученикам.

Подростковому и юношескому сознанию с большим трудом дается освоение абстрактных гуманитарных понятий, и текст «Мертвых душ» очень помогал мне иллюстрировать переход гиперреалистического письма в сюрреализм и чистейший абсурдизм. Абсурд как средство художественного воздействия – одно из главных потрясений внимательного читателя гоголевской эпопеи. В сущности, Гоголь был предтечей современного постмодернизма, и мне всегда хотелось донести это до учеников, еще и потому, что, как правило, осознавшие эту истину с новым тщанием впивались в строки едва ли не двухсотлетней давности. Чего стоит одно лишь знаменитое колесо из разговора двух мужиков на первой странице! Почему привлекают внимание к бричке даже не ее колеса (которых, как известно, четыре), а лишь одно Колесо, которому вдобавок приписывается магическое свойство в одиночку доехать до Москвы? Почему оно «в Москву доедет», но в Казань – ни за что? Зачем бричке встретился подробно описанный «молодой человек в белых канифасовых панталонах», напрочь исчезнувший из дальнейшего повествования? И так далее, и тому подобное.

Финальный абзац первого тома сводится к знаменитому противопоставлению «бойкой необгонимой тройки» (Руси), божьего чуда, которому «дают дорогу другие народы и государства», – и едущего на ней Чичикова, жулика и дельца средней руки. Незаметное на первый взгляд (и, кстати, абсолютно не замечаемое школьными читателями и интерпретаторами еще в 1930–1960-е годы), но ошеломляющее противоречие поразило уже героя шукшинского рассказа «Забуксовал» (1971), написанного и опубликованного в брежневские времена, причем механик Роман Звягин не только потрясен, но и явно унижен внезапно открывшейся ему истиной. А вот П. Вайль и А. Генис (к работам которых я питаю неизменное нежное пристрастие) в конце тех же 1970-х трезво заметили (правда, будучи в эмиграции, где и написали свою прославленную впоследствии и доныне зачитываемую до дыр «Родную речь»):

Чтобы Россия пришла в движение, чтобы и вправду «посторонились другие народы и государства», надо, чтобы аллегорической тройкой управлял Чичиков – средний, рядовой, маленький человек. Что с того, что он нам не нравится? Гоголю он тоже не нравится. Но, приходится повторить, других-то нет [4].

Некоторые занимавшиеся у меня мальчишки, однако, отказывались считать Чичикова «средним и маленьким человеком». «Это же гениальный бизнесмен!» – часто слышалось на заре 1990-х. Безусловно, такое мнение имеет право на существование, но мне приходилось, не прибегая к моральным оценкам, просто напоминать, что в конечном итоге чичиковская афера успеха ему не принесла.

Драма А. Н. Островского «Гроза», по моим впечатлениям, относится к наименее популярным произведениям школьной литературной программы; редко удавалось вовлечь ребят в живое обсуждение представленных там характеров (исключая, впрочем, анекдотическую реакцию, о которой я уже упоминала: чего, дескать, этой Катерине-то не хватало?). Поэтому я иногда говорила, особенно девочкам: в «Грозе» представлены все основные типажи русских мужчин, живые и актуальные до сегодня. В самом деле:

– оголтелый насильник «ндраву моему не препятствуй» – в лице Дикого;

– тихий, безвольный, изредка бунтующий пьяница – в лице Тихона;

– способный на чувство (и чувственность), слабый, «разводя руками» покоряющийся силе интеллигент – в лице Бориса;

– легкомысленный и бесшабашный, легко идущий на отчаянные поступки авантюрист – в лице Кудряша;

– наконец, наблюдатель и резонер, страшащийся и избегающий всякого действия, – Кулигин.

Спрашивается, к кому бедной женщине податься? Аналогичные типы легко отыскиваются в повседневной жизни – конечно, не только в русской, но в русской преимущественно, что легко объясняется нашей драматичной историей последних двух столетий. Как во времена Островского, так и теперь русской женщине остро не хватает мужчины – делателя и созидателя, который способен в числе прочего создать и семью. Такой подход к пьесе неизменно имел успех.

Не бог весть как популярен в школе и Некрасов, к которому я с детства питаю несколько отстраненную, но почтительную привязанность. Объясняется она тем, что поэма «Дедушка» запомнилась практически полностью с голоса вернувшегося из сталинских лагерей деда, Ивана Николаевича Павловского, о котором я уже упоминала. Каждое слово поэмы в его устах приобретало личный и прямо ко мне относящийся смысл и заставляло вдумываться в себя снова и снова. Нарядный красный с золотом двухтомник Некрасова сохранился в нашей семье с дореволюционных времен, и разглядывать проложенные папиросной бумагой дагерротипы, внюхиваться в пожелтевшие шелковистые страницы было дополнительным волнующим удовольствием.

Что же непосредственно до стихов… Я прекрасно понимаю пылкую влюбленность в некрасовское творчество таких людей, как К. И. Чуковский, – людей, вышедших из низов и «сделавших» себя самостоятельно, людей, на себе испытавших не только моральные унижения, но и чисто физические страдания недоедания, бессонницы, валящей с ног усталости от отупляющего труда. Подобного соотносящегося с личным опытом восприятия нет да и не может быть у современного школьника. Его скорее и легче можно увлечь знаковой загадкой стихотворного текста, послойным разбором того семантического, эмоционального и ассоциативного осложнения, которым так богата поэзия Серебряного века. Большой ошибкой мне представляется присутствие в школьной программе огромной и сложной поэмы «Кому на Руси жить хорошо» – редко кто из моих учеников набирался сил и терпения прочитать ее полностью. При всем (несомненном!) изощренном мастерстве Некрасова этот трехстопный ямб с дактилическими окончаниями, которым, за небольшими исключениями, написана поэма в 250 страниц, выдержать современному читателю просто невозможно. Куда эффективнее было бы оставить для прочтения несколько разнообразных по ритмике и тематике стихотворений.

Нет поэта вне любовной лирики, а этой стороне некрасовского творчества особенно не повезло в школьной программе. Поэтому я часто читала ребятам посвященное А. Я. Панаевой очаровательное стихотворение:

* * *

Где твое личико смуглое

Нынче смеется, кому?

Эх, одиночество круглое!

Не посулю никому!

А ведь, бывало, охотно

Шла ты ко мне вечерком.

Как мы с тобой беззаботно

Веселы были вдвоем!

Как выражала ты живо

Милые чувства свои!

Помнишь, тебе особливо

Нравились зубы мои:

Как любовалась ты ими,

Как целовала любя!

Но и зубами моими

Не удержал я тебя…

1855

Неизменным успехом пользовалась неотлакированная и нецензурированная биография Некрасова (карточная игра на бешеные деньги, увод жены у лучшего друга, ружья из Германии, собаки из Англии и т. п.): на фоне этих красочных деталей объемнее и значимее воспринимался его редакторский подвиг, легко ассоциируемый с подвигом Твардовского в «Новом мире».

В юности я с гораздо большим аппетитом проглатывала страницы «Обыкновенной истории» и «Обрыва», но с годами загадочное совершенство «Обломова» становилось все очевиднее. Недавно, в 2020-м, перечитала этот роман, и бросилось в глаза его ускользающее до сих пор общечеловеческое содержание, а вовсе не анализ специфически русской «обломовщины». В сущности, перед нами два чрезвычайно пластично изображенных типа: созерцатель и деятель, причем как созерцание, так и действие не озарены никакой «сверхцелью» или «сверхидеей», никаким высшим/божественным началом. Понятно, что созерцатель имеет несколько больше шансов эту самую сверхидею усмотреть, почувствовать и обрести; именно поэтому Обломов настолько симпатичнее Штольца. Помнится, последнее утверждение не оспаривалось никем из моих учеников, и сейчас меня это порядком удивляет: вроде бы в эпоху возрождения русского капитализма Штольц мог обрести достаточное количество поклонников. Очень привлекало подростков развитие отношений Обломова с Ольгой Ильинской, обрисованное с безупречной и целомудренной психологической точностью. Мне же и в молодости, и сейчас намного симпатичнее Агафья Матвеевна Пшеницына, с ее самопожертвованием и до самозабвения нетребовательным чувством. Не перестает удивлять и восхищать чувственно-пластический и одновременно абстрактно-обобщающий дар Гончарова; он и в женских образах своего романа явил читателю два главных и вечных женских типа – тип женщины деятельной, требовательной, пересоздающей своего партнера, и тип женщины, безоглядно, без малейшей рефлексии жертвующей собой.

Пожалуй, именно пространственная и временна́я всеобщность центральных героев делает бессмысленными вопросы «кто прав?» и «за кем будущее?», поскольку каждая эпоха требует своего: иногда Штольцев, иногда Обломовых. Но если человек так и не обретает осознания своего предназначения на земле, личного ощущения смысла своего существования, жизнь его неизбежно окрасится в горестно-трагические тона – как это и произошло со всеми без исключения героями центрального романа Гончарова.

В 1990-е годы не было семьи, в которой так или иначе не обсуждались бы происходящие в стране перемены. Долгое время, чуть ли не двадцать лет, после маминой смерти в 1979 году я в день ее рождения 2 ноября собирала у себя за столом ее ближайших друзей, и о чем только не говорилось и не вспоминалось на этих застольях! И вот в 1991 году, вскоре после августовского путча, самая близкая мамина подруга Глафира Васильевна Москвичева, профессор-филолог, специалист по XVIII веку, которую я очень любила и внутренние нравственные ценности которой необычайно высоко ставила, в ответ на мои пылкие восторги Ельциным и его командой заметила: а ты не боишься, что вновь актуальной станет тематика пьес Островского и сказок Салтыкова-Щедрина? а в роли мужика, обслуживающего генералов, окажется весь сформировавшийся и выросший за годы советской власти интеллигентный «средний класс»? К сожалению, в этом пророческом замечании оказалось слишком много правды. О перестройке, гибели Союза и сопутствующих процессах я еще напишу, а пока просто замечу, что сказки Салтыкова-Щедрина действительно вновь превратились в увлекательное и насыщенное ассоциациями чтение. Едва ли не актуальнее замусоленного на школьных уроках «Премудрого пискаря» звучит сегодня «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», и в роли мужика оказывается как раз «совковая» интеллигенция: врачи, учителя, инженеры… Им, «тунеядцам», «сытые, белые да веселые» генералы изредка высылают «рюмку водки да пятак серебра: веселись, мужичина!» Кстати, становится до боли очевидным, что кардинально меняться должны обе стороны этого вечного конфликта.

Убийственная меткость Щедрина особенно явственно бросилась мне в глаза после одного эпизода пятилетней давности. Во время поездки в Киров (бывшую Вятку, где создавались «Губернские очерки») на юбилей моей подруги, блестящего методиста, я остановилась в гостинице – резиденции гостей областной администрации и, выйдя перекусить в буфет, случайно натолкнулась на толпу чиновников высшего ранга. Их лоснящаяся молодая откормленность, подчеркнутая ослепительно белыми сорочками и расстегнутыми из-за круглящихся животов пиджаками, уверенная и снисходительная расслабленность неотступно стоят перед глазами. До чего все-таки примитивно понимается материальное благополучие огромным большинством русского населения! Сытость, покой, довольство, обеспеченность детей – и, в сущности, все. В этом чиновничьем ожирении просто не выжить никаким гражданским чувствам, никакому совестливому беспокойству. Последние требуют для своего естественного появления и развития долгих десятилетий существования общества, все члены которого элементарно обеспечены всем необходимым – от вкусного куска до теплого сортира. Россия таких десятилетий не имела в своей истории до сих пор.

Тургенев – один из любимейших писателей моего отрочества, а привязанность к Базарову не покидает меня до сих пор. «Мне нравится в нем даже его грубость!» – восклицала одна из моих приятельниц. Конечно, я старалась обнажать перед подростками все опасности безоглядного нигилизма, которому они неизменно симпатизируют уже в силу возрастной психологической структуры. В ход шли и доводы о необходимости внимания к близким, и рассуждения о неизбежном при нигилистическом мировоззрении разрушении собственной личности, и предупреждения типа, что плевать на окружающее и окружающих удобнее, находясь не внизу, а наверху социальной лестницы. Однако магнетизм Евгения Базарова продолжал делать свое дело. Масштаб его личности во всей полноте обнаруживается на пороге смерти.

Я не открою Америки, если скажу, что смерть героя – почти всегда важнейшее событие произведения (как и человеческой жизни). Смерть может быть вспышкой-прозрением смысла (или бессмыслицы) прожитой жизни (например, смерть Ивана Ильича в одноименном рассказе Л. Толстого); соприкосновением с тем, что находится за пределами земного существования и не может быть постигнуто живыми (так умирает Андрей Болконский); простым воссоединением с вечным миром (Платон Каратаев); наконец, художник может изобразить бессознательную смерть заснувшей души (так, во сне, умирает Обломов).

В романе Тургенева перед нами – смерть-поступок, смерть, до конца высвечивающая истинную суть живого героя. Тут нет ни примирения с жизнью, ни переосмысления ее, ни сотрясающего прозрения. Есть раскрытие всех лучших качеств личности, с человека упала маска – и он предстает в своем истинном нравственном величии.

Влюбленный в Базарова Д. И. Писарев утверждал: «Умереть так, как умер Базаров, – все равно что сделать великий подвиг…» (Д. И. Писарев. Базаров. «Отцы и дети», роман И. С. Тургенева).

Отмечу, справедливости ради, что существует и другая точка зрения:

Умирает Базаров унизительно и жалко. <…> Существенна причина [его] смерти – царапина на пальце. Парадоксальность гибели молодого, цветущего, незаурядного человека от столь ничтожной мелочи создает масштаб, который заставляет задуматься. Убила Базарова не царапина, а сама природа. Он снова вторгся своим грубым ланцетом (на этот раз буквально) преобразователя в заведенный порядок жизни и смерти – и пал его жертвой. Малость причины здесь только подчеркивает неравенство сил. Это осознает и сам Базаров: «Да, поди попробуй отрицать смерть. Она тебя отрицает, и баста!»

Тургенев не потому убил Базарова, что не догадался, как приспособить в российском обществе это новое явление, а потому, что обнаружил тот единственный закон, который хотя бы теоретически не берется опровергать нигилист [5].

Кто из критиков ближе к истине, каждый читатель решает сам. Легко догадаться, что я остаюсь на стороне Писарева.

Печально, что в переломные 1990-е и 2000-е в России не нашлось прозаика такой социальной чуткости, которая была присуща Тургеневу. Как быстро, точно и пластично он рисовал новые и неожиданные человеческие типы, порожденные ожиданием и свершением великой реформы 1861 года! Кстати, отмена крепостного права, на которую решился Александр II, в нашем общественном сознании недооценена до сих пор. В советскую эпоху эта недооценка объяснялась господствующей идеологией – мне и сейчас трудно подобрать к последнему существительному точный эпитет. Марксистско-ленинская? – вряд ли, потому что уже с 1930-х годов ничего марксистского в ней не было, а «ленинское» плавно и естественно перетекло в «сталинское». Коммунистическая? – тоже очень далеко от истины, как и «социалистическая», «советская» и тому подобные определения. Идеология противостоящих всему свету строителей небывалого справедливого государства? Идеология уникальной исторической и социальной правоты? Сложно сказать. Но она была, она существовала, эта идеология, и ее потеря слишком для многих оказалась невосполнимой.

Теперь, в наши дни, пора бы воздать должное реформе 1861 года, и не только установкой памятника Царю-освободителю. Дальнейшая русская история показала, сколько сил и энергии высвободилось благодаря ей из российских недр. А то, что эта энергия далеко не всегда устремлялась в ожидаемые и нравственно чистые русла, – так ведь матушка Клио редко ведет себя иначе. В моем представлении 1861 год по своей исторической значимости сопрягается с 1991-м.

Обычно перед тем, как приступить к Толстому и Достоевскому, учителя-словесники дают обзорный портрет «лишнего человека», представленного в русской литературе первой половины XIX века. В советской школе вокруг этого типа колыхалось облако некоего снисходительного, а иногда даже презрительного сожаления. Между тем людям, оказавшимся вне привычных социальных лифтов, следует скорее сочувствовать, а может быть, и восхищаться тем диагнозом, который они ставят окружающему обществу, с разной, впрочем, степенью осознанности выносимого приговора.

«Во многой мудрости много печали», «нет пророка в своем отечестве» – эти истины сопутствуют человечеству на протяжении всего его существования. Двигают общество вперед, толкают его к рефлексии именно «лишние люди», и недаром самые чуткие и талантливые писатели вылавливают соответствующие крупицы в необъятном человеческом океане. Стремление разгадать и реализовать свой Богом или судьбой данный потенциал свойственно почти каждому (евангельская притча о талантах – одна из самых моих любимых), и каждая неудача или удача на этом пути достойна художественного рассмотрения.

Чацкий, Онегин, Печорин, Рудин, Базаров, Бельтов, даже Обломов – всем им свойственно нечто общее: огромная потенциальная способность к общественному и личному действию – и трагическая невостребованность, доходящая до отвержения и отторжения. А Григорий Мелехов, Юрий Живаго, булгаковский Мастер? Зилов из «Утиной охоты» Вампилова? Лева Одоевцев из «Пушкинского дома» Битова? Шукшинские чудаки? Неприкаянные герои Довлатова?

Не знаю, какое слово поставить в конце этого абзаца. Печально? А может быть, обнадеживающе? Невостребованность личности – трагедия не столько для нее, сколько для общества. Но диагноз, поставленный последнему, дорогого стоит.

Одна из непосильных задач для учителя русской литературы за последние тридцать лет – заставить (уговорить) учащихся прочитать роман «Война и мир». Не надо думать, что проблема эта появилась только в последние годы. Вспомним анекдот перестроечных лет: бабушка перепечатывает на машинке эпопею Толстого и на вопрос «Зачем?!» отвечает: «А что делать, если внук читает только машинопись [то есть самиздат]!» Отчасти спасла положение экранизация, с замечательной тщательностью выполненная С. Бондарчуком, но только отчасти; вот цитата из школьного сочинения далеких 1980-х: «Мне очень нравится героиня романа Льва Толстого “Война и мир”, особенно когда она танцует на балу со Штирлицем» (напоминаю, что в фильме Бондарчука Андрея Болконского играет В. Тихонов, знаменитый Штирлиц из «Семнадцати мгновений весны»). Сегодня же упомянутая выше задача стала сродни подвигу Геракла.

Между тем именно в наше время роман Толстого надо бы прописывать «юноше, обдумывающему житье» как витамин С, да что там витамин – как сильнодействующее лекарство, спасающее от ипохондрии и пессимизма, для которых, согласимся, в окружающей действительности масса поводов и оснований. Опьянение жизнью и счастливая благодарность за нее неиссякаемым потоком льются со страниц всех четырех томов. Как я уже писала, «Войну и мир» создавал гений, находясь на вершине доступного ему человеческого счастья: учился, воевал, путешествовал, начал печататься, благоустроил имение, счастливо женился, рядом двое чудесных здоровых детей, жена своими руками переписывает страницы романа… А рядом с этим ликующим опьянением – неустанный нравственный поиск, переданный автором всем своим любимым героям. Еще не наступило похмелье беспощадного разочарования, еще не померкла надежда добиться, изменить, переворошить, пусть позади война, смерть, лишения, но жизнь продолжается, торжествует любовь, и на последних страницах великой книги мальчик мечтает о своем будущем неведомом подвиге.

За свою жизнь я перечитывала роман раз пять, и нет ничего удивительного в том, что каждый раз в нем открывались новые смыслы. Но главное – не иссякал оптимизм, внушаемый текстом, не тускнела росистая свежесть толстовского мироощущения. Кстати, тема моего вступительного сочинения в университете – «Герои произведений Л. Н. Толстого в поисках правды и смысла жизни»… Много позже я напоминала своим ученикам, что все помянутые герои были людьми материально обеспеченными и достаточно благополучными; что же заставляло их метаться, искать, ошибаться и вновь стремиться к неведомому идеалу? Нравственная истина не только существует, но и оказывает несомненное воздействие на нашу повседневную жизнь, «а спокойствие – душевная подлость», напоминает Лев Николаевич.

Не устаю восхищаться художественной смелостью Толстого, которая с особенной силой сказывается в знаменитой «диалектике души», в изображении разительной противоречивости душевных движений. Я приводила ребятам множество соответствующих примеров и, в частности, эпизод из первой части первого тома, когда Пьер, только что совершенно искренне давший своему старшему другу князю Андрею честное слово не ездить больше на разгульные пирушки к Анатолю Курагину, все-таки отправляется к последнему, успокаивая себя довольно пустопорожними силлогизмами. А ведь трудно найти в романе героя «положительнее» Пьера. И такое у Толстого на каждом шагу – как, впрочем, в жизни каждого из нас; просто лишь редким единицам достается дар беспощадного самонаблюдения и самоанализа (впрочем, самоанализа, не разрушающего личность – еще одно свидетельство нерушимого душевного здоровья автора «Войны и мира»).

А язык Толстого! Я часто упоминала на своих уроках о знаменитом сравнении Наташиной улыбки с отворяющейся «заржавелой дверью» (четвертая часть последнего тома; встреча Пьера с Наташей у княжны Марьи). Наташа – главная героиня романа, в нее влюбляются все молодые персонажи, это сама прелесть и обаяние, и чтобы уподобить ее улыбку заведомо «непоэтическому» предмету – для этого надо было уметь отбрасывать бесчисленные инерционные литературные табу. Из таких якобы мелочей и рождалась девственная свежесть толстовского текста, которая завораживает до сих пор. Кстати, значение слова «дверь» буквально в следующей строке расширяется и обогащается: это уже не только дверь как деталь обстановки, это порог, дверь, позволяющая войти в пространство не физическое, но душевное.

В сущности, «Преступление и наказание» – очень опасное произведение для юношеского чтения, опасное в силу неодолимого обаяния Родиона Раскольникова. На всех занятиях по Достоевскому мне приходилось вступать в нескончаемые дискуссии о возможности оправдания греха, и какие только доводы «в пользу преступника» не приходилось выслушивать! Кстати, привлекательность центрального героя обусловливается не только тем, что он «замечательно хорош собой», незаурядно умен и способен на искреннее благородство. Достоевский изображает его преступление («переступление» через запретный для человечества нравственный порог) как способ избавиться от удушающих материальных и моральных тисков, и в обнажении корней преступления невольно (а может быть, и сознательно) заключается возможность его оправдания. Видимо, личный каторжный опыт общения с «переступившими» подвел писателя к выводу, что интегральная причина множества преступных деяний – это гложущее желание вырваться из удушья, из тесноты, желание «расправить плечи» и удовлетворить, наконец, свои насущные и вовсе не преступные потребности. (Недаром один из нынешних фильмов, посвященный бунтам и возмущениям на Северном Кавказе 1990-х годов, называется «Теснота».) Конечно, в данном случае речь не идет о подлостях и преступлениях хищников, стяжателей и циников по природе, таких как князь Валковский из «Униженных и оскорбленных» или Смердяков из «Карамазовых». Но жуткие немотивированные расправы с беззащитными людьми в публичных местах – в школах, в магазинах, на площадях, так распространившиеся и у нас, и на Западе, – не порождены ли они той самой «теснотой», темными и узкими каморками, лестницами и переулками вокруг Сенной площади «достоевского» Петербурга? В расширительном, разумеется, смысле.

Неотразимо показал Достоевский соблазн индивидуализма. Невозможность «расправить плечи» снова и снова обращает молодые глаза в глубь собственной личности, и все, пусть даже несомненные, ее достоинства начинают уродливо преувеличиваться и искать своей реализации через головы других. «А опасен этот подавленный, гордый энтузиазм в молодежи!» Нам бы сейчас в России вновь прислушаться к Порфирию Петровичу. Он, на мой взгляд, самый достойный и человечный оппонент Раскольникова, носитель и защитник не подлежащих сомнению и поруганию нравственных ценностей. Он, а не Сонечка Мармеладова, и не на ней, а на нем стоит мир. Это Порфирий адресует Раскольникову замечательную «просьбицу» оставить, если «придет охота… ручки этак на себя наложить», «краткую, но обстоятельную записочку. Так, две строчки, две только строчечки, и об камне упомяните [под которым спрятано украденное]: благороднее будет-с». То есть даже на пороге собственного уничтожения следует помнить об окружающем мире и своем долге перед ним: благороднее будет-с.

Господи, с какой невероятной и неповторимой интонацией произносил эту фразу Иннокентий Смоктуновский в фильме Л. Кулиджанова – лучшей экранизации «Преступления и наказания»! Он представил Порфирия Петровича тем, кем тот и является в романе, – подлинным рыцарем чести и достоинства правосудия. Для меня позиция Порфирия, его нравственная структура гораздо убедительнее той парадигмы христианских ценностей, которая определяет поведение Сони, князя Мышкина, Алеши Карамазова. Иногда кажется, что и сам Достоевский сомневается в силе и действенности помянутой парадигмы; недаром в его романах все бунтари и даже злодеи художественно убедительнее и привлекательнее ее носителей. Чего стоит хотя бы бунт Ивана…

Именно Порфирий Петрович в ходе последнего разговора с Раскольниковым произносит так потрясшую Родиона Романовича фразу: «Вам теперь только воздуху надо, воздуху, воздуху!» Мне часто приходит на ум в связи с этим пожеланием пастернаковское:

Остальных пьянила ширь весны и каторги.

(«Лейтенант Шмидт». 1926–1927)

Ширь и весна, не будем забывать, покупаются покаянием.

Из-за постоянного репетиторства я практически всю жизнь перечитывала школьный корпус русской классики, и за этими записками мне подумалось, что если Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского хотелось перелистывать и замирать то над одними, то над другими страницами во все и всякие времена, каждый раз находя что-то созвучное настроению и необходимое душе, то чеховская проза по-настоящему задевала лишь в глухие годы устоявшегося, бессобытийного, тинисто стабильного существования. Вот и сейчас неожиданный мороз по коже пробежал от таких знакомых, стертых от привычного повторения строк:

– Видеть и слышать, как лгут, – проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, – и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, – нет, больше жить так невозможно!

– Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч, – сказал учитель. – Давайте спать.

(«Человек в футляре»)

Этим «давайте спать» мое утомленное поколение ныне заканчивает всякую вспышку живого негодования и действенного порыва. И дело не только в возрасте.

Вспомнилось также, что, разбирая со своими учениками «Ионыча», я неизменно стремилась приглушить старательно подчеркиваемый в школе сатирический пафос текста, напоминая ребятам, что Ионыч, при всей его мясистой полноте, жадности и раздражительности, превосходный врач, профессионал с «громадной практикой», и если бы он плохо справлялся с медицинскими обязанностями, у него никогда не появилось бы «имение и два дома в городе». А Котик, так «безумно» обожавшая музыку и мечтавшая о славе, успехах и свободе, осталась на мели с «несмелыми и виноватыми» манерами. Если есть в этом рассказе беспощадность, то это беспощадность не сатиры, а горечи и понимания.

Пьесы же Антона Павловича доставляют мне наслаждение во все времена года и жизни. Их гениальный абсурдизм позволяет влить в текст любое содержание, и следить за переливами интерпретации чеховского текста разными режиссерами и на разных сценах – большое и поучительное удовольствие. Обращаясь к «Вишневому саду», я наглядно показывала ребятам, как не надо выстраивать диалог: в пьесе никто никого не слышит, ни один герой на свое давшееся ему с трудом, подлинно искреннее и задушевное высказывание не получает ответа, и, конечно, крушение такого мира не только трагично, но и заслуженно, а то, что Чехов упорно называл свою последнюю пьесу комедией, кажется оправданным и справедливым.

На исходе первая четверть века XXI, а цельной, устоявшейся, пригодной для преподавания на десятилетия вперед литературной панорамы XX века так и не сложилось. Практике школьного образования противопоказаны слишком частые изменения в корпусе литературных произведений, предназначенных для изучения. При всей моей приверженности к свободе содержания и формы образовательного процесса, постоянство этого корпуса необходимо: по сложившейся в России традиции, во многом именно благодаря ему формируются объединяющие нацию гуманитарные концепты – этические, эстетические, эмоциональные. К сожалению, при отсутствии общепринятой и непротиворечивой концепции исторического пути России в многострадальном XX веке надежды на появление устойчивого литературного маршрута для школьников почти не остается.

И все-таки да здравствуют перемены! К несомненным плюсам современной школьной программы по литературе относится реабилитация Серебряного века. В мои 1960-е нельзя было даже подумать о присутствии на уроках произведений Вл. Соловьева, Вяч. Иванова, Ф. Сологуба, Н. Гумилева, В. Ходасевича, З. Гиппиус, М. Волошина, Н. Клюева. Да что там, ни звуком не упоминались ни Цветаева, ни Мандельштам, ни Пастернак. Чуть-чуть слышалась Ахматова. Оставалось довольствоваться, как мы шутили, четырьмя «Б»: Блок, Белый, Брюсов, Бальмонт.

Наши замечательные «оттепельные» учителя – снова с нежностью воздаю им должное! – старались забрасывать в классы удочки с заманчивой наживкой: читали полностью или в отрывках стихи запретных авторов. Происходило это не так уж часто, но след оставляло неизгладимый. Позже я сама буду так действовать уже со своими учениками, стремясь любой ценой пробудить в них желание осваивать неизвестные образные и эмоциональные пространства. Персоналии, разумеется, со временем меняются. В последние годы, например, с большим аппетитом воспринимаются ребятами Верочка Полозкова и Дмитрий Быков…

Еще один весомый плюс постсоветских литературных программ: новая трактовка старых классиков. Скажем, суперпочитаемый в советской школе Горький, по моим наблюдениям, сильно померк в глазах ребят как художник, но зато стало возможным и доступным евангельское прочтение «Матери», а вместо восторженных ахов над песнями о Соколе и Буревестнике – обращение к «Несвоевременным мыслям». Кстати, пародии на «Песню о Буревестнике» подпольно читались и в мои молодые годы, причем особенно популярна была принадлежащая д’Актилю (Анатолию Френкелю):

Были дни:

Среди пернатых, призывая и волнуя, реял гордый Буревестник, черной молнии подобный, и вопил – обуреваем духом пламенного бунта:

– Бури! Бури! Дайте бурю! Пусть сильнее грянет буря!

Напророчил Буревестник несказанные событья:

Буря грянула сильнее и скорей, чем ожидалось. И в зигзагах белых молний опалив до боли перья, притащился Буревестник, волоча по камням крылья:

– Так и так, мол. Буревестник. Тот, который… Честь имею.

И сказали буйной птице:

– Мы заслуги ваши ценим. Но ответьте на вопросы общепринятой анкеты: что вы делали, во-первых, до 17-го года?..

Вообще пародии – неоценимый материал для углубления знаний об известных литературных именах. Господи, как не хватает юмора и смеха на школьных гуманитарных уроках! Когда я приносила на занятия знаменитый сборничек «Парнас дыбом», созданный тройкой великолепных остроумцев – Э. С. Паперной, А. Г. Розенбергом и А. М. Финкелем, аудитория радостно оживлялась и потирала ладони. В 1980-е и 1990-е широко распространились пародии Ю. Левитанского, Л. Филатова и других. А в 1960-е невероятно популярной была последняя страница толстой «Литературной газеты», та, на которой размещались юмористические и пародийные материалы «Клуба 12 стульев»; именно там из номера в номер публиковался «роман века» «Бурный поток», принадлежащий перу «людоведа и душелюба» Евгения Сазонова…

Но это к слову. Вернемся к Алексею Максимовичу и изучению его творчества в постсоветской школе. Реабилитирован Лука из пьесы «На дне», в которой сочувствие умирающей Анне и другим обездоленным персонажам трудно переоценить. В мои школьные годы в нас так настойчиво вколачивали тезисы о недостойности какой бы то ни было жалостливости, что одно из моих подростковых стихотворений начиналось следующими строчками:

Считается, что жалость унижает.

У сильных – чувства вечно под замком…

Она бывает очень разной, жалость —

Не только медным горьким пятаком,

Не только милостыней, подаяньем —

Чтобы скорей отделаться от вас.

Бывает неожиданным сиянье

Ее бездонных и бесслезных глаз…

Жалость «здесь и сейчас», жалость к отдельной, конкретной, погибающей личности нужна во все времена, и прав Сатин, когда говорит, что старик (Лука) подействовал на него, «как кислота на старую и грязную монету». Если «все – в человеке, все для человека», то это «все» необходимо не абстрактному Человеку с большой буквы, а человеку маленькому, униженному людьми и обстоятельствами, тому, который рядом с тобой. Одно из самых светлых явлений последнего времени для меня – возрождение в России так свойственного ей ранее милосердия, благотворительных фондов и волонтерского движения…

Открылась многомерность «Двенадцати» Александра Блока. Не говоря уже о том, что 12 – это не только количество красногвардейцев в патрулях и пикетах на улицах Петрограда в первые послеоктябрьские дни, но и число апостолов – учеников Христа (до нас в свое время это вовсе не всегда доходило!), следует вспомнить, что действие поэмы разворачивается около 5 января 1918 года (дата первого и последнего заседания памятного многострадального Учредительного собрания), в дни святок, а православной церковью в память рождения Христа установлено именно 12 праздничных дней. Стало быть, вся фантасмагорическая история с убийством Катьки разворачивается в праздничные святочные дни. Возможной и правомерной стала дискуссия на уроках, кем же является блоковский Исус: вождем? заступником? жертвой? Ближе прочих мне интерпретация М. Волошина (которого я нежно люблю, и не только как поэта, но, вслед за Цветаевой, и как человека): конечно, красногвардейцы гонятся за Христом, и никакой «венчик из роз» его не спасет.

Совершенно по-новому в сегодняшней школе читается Маяковский, из певца революции и молодого российского социализма превратившийся в того, кем он и является на деле: в поэта трагической любви и трагического разочарования, наступившего «на горло собственной песне». Помню, с каким внутренним недоумением, переходящим в ужас, я читала когда-то «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру» (1928):

…Вода в кране —

холодная крайне.

Кран

другой

не тронешь рукой.

Можешь

холодной

мыть хохол,

горячей —

пот пор.

На кране

одном

написано:

«Хол.»,

на кране другом —

«Гор.».

Не помогали никакие самоуговоры, никакие соображения и доводы, что даже в нашем старом доме на Октябрьской улице всех обитателей подвала переселили в хрущевские пятиэтажки и, стало быть, ликование по этому поводу законно и оправданно… В голове неотступно стучало: и автор «этого» – тот же человек, который написал:

Мальчик шел, в закат глаза уставя.

Был закат непревзойдимо желт.

Даже снег желтел к Тверской заставе.

Ничего не видя, мальчик шел.

Шел,

вдруг встал.

В шелк

рук

сталь…

(«Про это». 1923)

Воистину:

…Я не твой, снеговая уродина!

Глубже

в перья, душа, уложись!

И иная окажется родина,

вижу – выжжена южная жизнь…

<…>

Что ж, бери меня хваткой мёрзкой!

Бритвой ветра перья обрей.

Пусть исчезну, чужой и заморский,

под неистовство всех декабрей.

(«России». 1916)

Кстати, в мои молодые годы именно при чтении и перечитывании Горького и Маяковского чем дальше, тем чаще и острее начала ощущаться фальшь определенных строк и страниц. Это ощущение никогда не появлялось по отношению к классикам Золотого и Серебряного века, даже когда на глаза попадались произведения, резко расходящиеся по концепции с моими тогдашними взглядами. Так, я ни на миг не усомнилась в искренности пушкинского стихотворения «Клеветникам России», хотя и знала, как оно возмутило некоторых его друзей, в частности Мицкевича. Органичным и естественным воспринимался текст «Бесов», хотя сарказм изображения Кармазинова прямо метил в моего любимца Тургенева. А вот страницы входящего в школьную программу горьковского очерка «В. И. Ленин» интуитивно настораживали некоторой натужностью восхищения, тем более что в том же томе располагался литературный портрет Льва Толстого, пронизанный неподдельным восторженным недоумением перед этой человеческой «глыбой» (знаменитое выражение предшествующего персонажа).

Фальшивая же сделанность множества стихотворных строк Маяковского попросту била по ушам. С моей любимой поэмой «Про это» не выдерживали сопоставления ни «Хорошо!», ни тем более «Владимир Ильич Ленин». Нет, многие строчки этих поэм нравились, даже восхищали, но не было потрясения, не было «катарсиса» от произведения в целом. Именно в те времена зародилась моя страсть к биографической литературе, к воспоминаниям, к документалистике – хотелось понять тайну личности художника, тайну его противоречий, причину измены себе и призванию, трагедию расколотой личности. Мемуары и биографии занимают в моей библиотеке добрых два шкафа, и литературе о Горьком и Маяковском отведена не одна полка. А рядом с этими двумя высятся фигуры творцов, не изменивших себе, не предавших собственного призвания, как ни дорого пришлось за это заплатить: Цветаева, Мандельштам, Пастернак, Ахматова, Бродский…

Вернусь, однако, к литературе школьной. Если относительно Горького, Блока, Маяковского в постсоветском литературном образовании еще достигается какой-то общеприемлемый консенсус, то рождение homo soveticus’а, отраженное в произведениях А. Фадеева, А. Серафимовича, Н. Островского, трактуется весьма неоднозначно – в зависимости от степени ностальгии конкретного учителя по советским временам. На мой взгляд, нет никакой необходимости отрицать привлекательные черты личности, рожденной революционным опытом и действием, важно лишь помнить и напоминать ученикам об обратной стороне медали. Так, справедливая и осознанная ненависть к старому миру оборачивается отторжением и того, что заслуживает не проклятия, а благословения и сохранения; преданность освободительной революционной идее – некритическим отношением к ней и слепым догматизмом; моральная чистота и готовность жертвовать собой перерастают в оскорбительное невнимание к близким людям. Безусловно оправданным видится мне обращение на школьных уроках к «Конармии» Бабеля, при всей ее безумной и пластической жестокости. Помимо художественного совершенства, эти рассказы доносят до ребят жутковатую, но, несомненно, имеющую право на обсуждение концепцию: ужасы Гражданской войны не только не породили нового человека, но разбудили в человеке старом самое темное, стихийное и зверское начало.

Темного и зверского немало и в «Тихом Доне», но целителен главенствующий пафос романа – гимн жизни и проклятие ее губителям, утверждение Дома, Труда и Любви как вечных человеческих ценностей. Правда, мало кто из нынешних школьников одолевает четыре тома в полном объеме; мне, однако, это кажется меньшей потерей, чем провалы в знакомстве с «Войной и миром», тем более что и «Тихий Дон» замечательно экранизирован С. Герасимовым. Во всяком случае, целесообразнее знакомиться с «Тихим Доном», а не с «Поднятой целиной», лежавшей на школьных партах нашего поколения.

Подлинной находкой для нынешнего старшеклассника видится «Мастер и Маргарита». Читают этот роман все, даже самые отъявленные нелюбители книжных страниц. Пространство для дискуссий открывается просто безграничное, и все без исключения проблемы «архисущественны» для юношеского возраста (согрешу и позаимствую любимую приставку Владимира Ильича). Любовь, верность, вера, тайна творчества, тайна власти, независимость, отвага сопротивления – чего только нет в этом тексте.

А вот «Доктор Живаго» и платоновский «Котлован» не кажутся мне бесспорными кандидатами для подробного текстуального изучения в школе. Слишком выламываются они из освоенной ребятами литературной традиции и парадигмы, а внятная и непротиворечивая интерпретация недоступна и сегодня многим учителям – что уж говорить о детях. Это чтение по плечу разве только обитателям гуманитарных школ и гимназий.

Настала пора подвести итоги репетиторского периода. Главным результатом, помимо нескольких сотен подготовленных абитуриентов, стали мои учебные пособия – общим числом ни много ни мало 29. Особенно популярной оказалась книжка «Как стать грамотным», выдержавшая 8 изданий – и в Нижнем Новгороде, и в Москве. Она выросла из шпаргалок, упражнений и методических советов, которые я давала ребятам, чем, наверно, и объясняется ее широкое распространение. Имели успех и книжки, посвященные технологии написания сочинения и собственного креативного текста, а также хрестоматии поэзии и прозы, в которых каждый отобранный текст сопровождался культурологическим комментарием. Широко использовался выдержавший четыре издания словарь-тезаурус литературоведческих терминов «От аллегории до ямба», который и теперь активно работает в интернете. Обобщению, структурированию и постройке научной базы этой многолетней работы была посвящена моя докторская диссертация «Теоретические основы моделирования дидактического материала (на примере образовательной области “Филология”)», которую я в 2000 году защитила в Санкт-Петербурге в РГПУ им. А. И. Герцена.

Что сказать о моем отношении к собственным учебно-методическим работам? Видеть свое имя в печати я привыкла давно. Первая публикация одного моего стихотворения в нашей вечерке «Горьковский рабочий» состоялась, когда я училась в девятом классе; помню, как меня поздравляли учителя и одноклассники. Даже гонорар запомнился – 9 рублей (60 порций моего любимого мороженого!). Но никакого приступа честолюбия не последовало. Конечно, первая научная монография, изданная в Москве, целую ночь пролежала в изголовье моей постели, но и только. Научные публикации (а их более 200) тоже доставляли скорее спокойное удовлетворение. Видимо, ген «желания славы» развит у меня слабовато, как и у всей нашей семьи, впрочем. Подлинно счастливыми стали другие моменты. В 2000-х годах я тяжело заболела, диагноз поставили не сразу, и я, порядком измученная, провалялась в больнице около двух месяцев. И вот мрачным зимним утром, стоя в очереди на сбор анализов с именной историей болезни в руках, я услышала от своей соседки: «Ой, вы Русова? А у меня дочка по вашим книжкам училась…» В коридоре посветлело сразу. И, конечно, письма, письма читателей и учителей. Это оказалось слаще любых гонораров (кстати, до неприличия маленьких), премий и официальных отзывов. Твои страницы нужны, помогают, радуют, воодушевляют… Больше всего боюсь, что сказанное может показаться позированием и похвальбой, но… это правда: выше и счастливее нет ничего. Только материнство да общение с любимыми учениками.

Репетиторство, постоянный диалог со сменяющимися поколениями подростков и, конечно, преподавание окончательно сформировали мое убеждение в непреходящей ценности и радости просветительства. Главное, чем обладает народ, – это его культура, и участвовать в ее сохранении, приумножении, активизации и честной интерпретации – высший долг интеллигента. Если я чем-то горжусь в собственной жизни, так это тем, что в меру своих сил этот долг выплачивала.

Общение с ребятами не позволяло литературным, общекультурным, политическим оценкам закостеневать, превращаться в ограниченные и смешные догмы. Каким бы преувеличением это ни выглядело, но именно преподавание во многом способствовало моему разочарованию в советском проекте. Истинных нравственных ценностей очень немного, и не стоит постоянно обновлять их вечный набор. Глухота и инертность общества гибельно отражаются на школе, и раннее разочарование молодежи – в книгах, в людях, в окружающем – верный симптом неблагополучия и грядущих перемен…

И вновь об эпохе застоя

(1972–1985)

Вернусь в 70-е годы прошлого (уже прошлого!) века. Для меня это десятилетие насыщено плотной, активной и всегда интересной профессиональной работой. Именно тогда была создана наша хоздоговорная группа при кафедре русского языка, занимавшаяся разработкой лингвистического обеспечения информационно-поисковой системы для промышленности строительных материалов – в сотрудничестве с соответствующим московским НИИ. Приходилось решать массу нестандартных лингвистических задач, причем в достаточно ограниченные сроки, не оставлявшие времени для пустых и бесплодных изысканий. Кстати, в этот период я впервые столкнулась с проблемой, актуальной и в сегодняшней России: как заставить людей активно и производительно работать? «Лошадки», вытягивающие на себе основную тяжесть, существуют в любом коллективе, но что делать с «пассивом», требующим и получающим свой кусок хлеба с маслом? Особенно трудно решить эту задачу в случае интеллектуального труда. Допустимая мера компромисса – вечный вопрос межличностных отношений, и каждый отвечает на него в соответствии со своей нравственной и эмоциональной структурой…

Не могу не пожалеть о почти полном отсутствии в русской литературе произведений «радостного делания», изображающих профессиональный труд со всем присущим ему драйвом, вдохновением, отступлениями и атаками, победами и поражениями. Из досоветского периода вспоминается только последняя часть тетралогии Н. Г. Гарина-Михайловского – «Инженеры», та часть, где из мечущегося и взбалмошного студента Темы формируется увлеченный и ответственный знаток своего дела (способный, наконец, кроме всего прочего, составить счастье любимой женщины), да, пожалуй, поиски и труды уральских камнерезов из сказов П. Бажова. Советские «производственные» романы, за редчайшими исключениями, читать было невозможно; еле-еле удалось одолеть «Цемент» Ф. Гладкова, и даже над «Дорогой на океан» Л. Леонова я клевала носом. Счастливцами оказались врачи: о них завораживающе повествовали Ю. Герман (о его трилогии смотри выше), хирурги Н. Амосов («Мысли и сердце») и Ю. Крелин («Письмо сыну. Рассказы о хирургах»). Очень нравилась мне также «Кафедра» И. Грековой; правда, нам в университете не хватало объемности в картине преподавательской деятельности. Наконец, невероятный успех романа В. Богомолова «В августе сорок четвертого…» во многом объясняется достоверным и увлекательным изображением контрразведчиков как высочайших профессионалов сыскного дела. (Читатель, я помню о страшных делах СМЕРШа, но в случае с Алехиным, Таманцевым и Блиновым речь идет о поиске подлинного врага.)

Может быть, из-за отсутствия соответствующей литературной пищи так популярен стал в конце 1970-х Артур Хейли – за его романами «Аэропорт», «Отель», «Окончательный диагноз» в библиотеках выстраивались очереди, а на книжной барахолке за них заламывали немыслимые цены. С удовольствием перечитываю его книги и сегодня: радует здоровый аппетит к жизни и работе, доскональное знание профессиональной «кухни» и способность интригующе преподнести это знание читателю. Почти сразу же у нас появился продолжатель и подражатель этой литературной линии на отечественном материале – Илья Штемлер, но его «Поезд», «Универмаг», «Архив» после первого всплеска интереса читать перестали – автору не хватало таланта и эмпатии.

Впрочем, времени на чтение «для себя» почти не оставалось, да и текущий литературный процесс баловал яркими новинками не каждый месяц и даже не каждый год. В немалой степени из-за бурных перипетий так называемой «личной жизни» чаще всего я тогда перечитывала бунинские «Темные аллеи», которые доставляли просто физическое наслаждение пылкой, одновременно скупой и пышной красочностью письма и психологической убедительностью в изображении «рокового поединка» влюбленных. Невозможно да, наверное, и не нужно художнику отвечать на вопрос «что есть любовь», для каждого она своя. Но если «не бывает любви несчастливой» (как оптимистично утверждала Юлия Друнина), то счастливой любви не бывает тоже: она неизбежно иссякает, превращаясь во что-то другое. Понять, уберечь, сохранить это «другое» удается единицам.

Забегая вперед: в конце 1980-х и начале 1990-х, на гребне гласности, я не без удовольствия прочла массу русской эротической литературы – от Державина и Баркова до Алексея Николаевича Толстого и Эдуарда Тополя. К сожалению, удовольствие это было связано, как правило, с «телесным низом» и щекотало совершенно определенные нервные окончания, оставляя после прочтения чувство неосознанного унижения. А вот при чтении Бунина волшебным образом функционировали и верх, и низ, и чисто телесное волнение от достаточно откровенных сцен и эпизодов всегда сопрягалось с эмоциональным и душевным потрясением.

Одной из любимейших книг моих семидесятых стали «Невыдуманные рассказы» В. Вересаева. Пожалуй, страсть к документалистике и non-fiction зародилась именно тогда. Все-таки развертывание занимательной истории для прозы необходимо, а потребность в образных фиоритурах с годами слабеет. В кратких фрагментах и эпизодах нагая точность повествования сопрягалась с красочностью редких деталей портрета, жеста, пейзажа – и с глубиной мысли. Помню, особенно меня поразили вересаевские размышления о смерти как одном из самых волнующих и интересных событий жизни и его признание в том, что он ждет собственного конца как яркого и значимого приключения. Сказанное подкреплялось цитатой из «Прометея» Гёте:

Прометей.

То смерть была, Пандора.

Пандора.

Смерть?

А что это такое?

Прометей.

Дочь моя!

Ты много радостей познала,

Немало и страданий.

И сердце говорит тебе,

Что в жизни много радостей осталось

И много горя,

Которых ты не знаешь.

И вот приходит миг,

Который все в себе вмещает, – все,

Чего желали мы, о чем мечтали,

На что надеялись, чего боялись.

И это – смерть.

Когда в душевной глубине

Ты, потрясенная, вдруг чуешь все,

Что хоть когда-нибудь давало радость, горе,

И в буре расширяется душа,

В слезах себя стремится облегчить,

И жар в душе растет,

И все звенит в тебе, дрожит и бьется,

И чувства исчезают,

И кажется тебе, что вся ты исчезаешь

И никнешь,

И все вокруг куда-то никнет в ночь,

И в глубоко своем, особом ощущенье

Ты вдруг охватываешь мир, тогда…

Тогда приходит к человеку смерть.

Пандора.

Отец, умрем!

Прометей.

Нет, час еще не пробил [6].

Это достаточно редкое для русского писателя отношение к смерти стало для меня утешительным глотком свежей воды.

А «Рассказ о зеленой лошади» до сих пор восхищает живописной точностью изображения околонаучной жизни. Помню, с каким наслаждением и живым юмором мама читала вслух за одним из семейных ужинов:

…С тех пор не проходило съезда, не проходило заседания ученого общества, где бы не появлялась на трибуне маленькая фигурка пропагандиста зеленой лошади. Он был великолепен: скрестив руки на груди, стоял под бурей криков и смеха, ждал с насмешливой улыбкой три, пять, десять минут и начинал говорить о зеленой лошади. Постепенно стали появляться приверженцы его учения, – восторженные и непримиримые. Их становилось все больше. Теперь, когда их вождь появлялся на трибуне, смех, шум и возгласы негодования мешались с бурными аплодисментами.

По-прежнему спрашивали:

– Да видал ли кто когда-нибудь вашу зеленую лошадь?

Но теперь со всех концов зала раздавалось:

– Старо!

– Старо, старо!

– Придумали бы что-нибудь поновее!

Один за другим на трибуну всходили ораторы и громили заскорузлую отсталость жрецов официальной науки.

В городе стоит большое, красивое здание. На нем вывеска: «ИНСТИТУТ ЗЕЛЕНОЙ ЛОШАДИ».

Директором института состоит, конечно, он, инициатор всего дела. Под его руководством штат научных сотрудников с энтузиазмом работает над разрешением проблемы о зеленой лошади.

Несмотря на постоянно ухудшающийся слух, мне всегда было жгуче интересно общаться с людьми из самых разных социальных прослоек, лишь бы эти люди были мало-мальски расположены к общению. Обсуждалась, разумеется, и моя любимая «литературная» тематика. Сейчас, вспоминая долгие 1970-е и глухое начало 1980-х, я с радостным удивлением обнаруживаю, что самые яркие литературные впечатления этого времени примерно одинаковы у большинства советского среднего класса. Очень трудно обозначить этот последний одним словом: служащие? интеллигенция? образованный слой? Только не «образованщина», как презрительно и несправедливо заклеймил его Солженицын. Советское высшее образование, при всех его слишком хорошо известных догматических и обуживающих мир недостатках, приучало к систематической умственной деятельности, воспитывало уважение к интеллекту, к насыщенному и грамотному интеллектуальному продукту – роману, статье, стихотворению, монографии. Я сознательно не упоминаю другие виды искусства – пока речь не о них, хотя и их активное восприятие невозможно вне постоянного упражнения «воспринимающего аппарата». Да, большинству из нас не хватало независимости мышления, осознанной критичности мировоззрения, способности к самостоятельному анализу, но почва для появления и развития этих качеств вспахивалась и удобрялась…

Короче говоря, произведения, о которых далее пойдет речь, читали и помнят до сей поры почти все мои друзья и знакомые, а это достаточно широкий круг. При появлении очередной новинки о ней говорили и спорили – не так яростно и пылко, как в период оттепели, но неравнодушно и заинтересованно. Важно еще и то, что авторы появлявшихся незаурядных вещей прочно и надолго приковывали к себе читательское внимание, люди стремились прочесть все последующее.

Итак, любимцы 1970-х. Прежде всего это Юрий Трифонов. После «Отблеска костра» (1967), поразившего глубоким анализом трагедии поколения, совершившего революцию, и «Обмена» (1969), первой повести знаменитого «городского цикла», я жадно гонялась за каждой новой его вещью. И они не обманывали ожиданий – одна лучше и глубже другой: «Предварительные итоги» (1970), «Долгое прощание» (1971), «Другая жизнь» (1973), «Нетерпение» (1973), гениальный «Дом на набережной» (1976), трагический «Старик» (1978) и, наконец, «Время и место» (1981).

Почему именно Трифонов прочно занял одно из первых мест в моем литературном иконостасе? По укоренившейся привычке долгих лет научной работы попытаюсь систематизировать свои ощущения и впечатления.

Не переставала поражать правда человеческих взаимоотношений и характеров. Русская классика избаловала своего читателя, приучив его к спокойному ожиданию неизменной глубокой честности художественного текста. Все мы помним горделивое восклицание Л. Толстого в «Севастопольских рассказах»:

Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда.

Но привычная известность толстовского афоризма затмевает невероятные усилия, которые должен приложить художник для добывания этой самой правды. К тому же широко пропагандируемые, иногда даже входившие в школьную программу произведения советской литературы слишком редко проникали в окружающую действительность до подлинной глубины. А вот у Трифонова она была, эта глубина. Помню, как моя подруга, безвременно похоронившая мужа, плакала над диалогом двух вдов – Ольги и Луизы из «Другой жизни», не находивших «инструмента» для измерения своей печали…

Очень дорожу четкостью трифоновских моральных оценок. Один из моих любимых современных критиков и эссеистов Д. Л. Быков, не сомневаясь в гениальной одаренности Юрия Валентиновича, считает его своеобразной реинкарнацией Чехова. Вот уж нет! Меня доныне отталкивает некое «медицинское» бесстрастие чеховских рассказов, отсутствие живого и активного эмоционально-этического отношения к хитросплетениям человеческих мотивов и поступков. Дело вовсе не в открытой дидактичности, а в подтексте, который, однако, для внимательного читателя у Трифонова вполне однозначен:

– Ты уже обменялся, Витя. Обмен произошел… – Вновь наступило молчание. С закрытыми глазами она шептала невнятицу: – Это было очень давно. И бывает всегда, каждый день, так что ты не удивляйся, Витя. И не сердись. Просто так незаметно…

(«Обмен»)

Мало кто так беспощадно показал неуклонно растущую атомизацию советского общества, как это сделал Трифонов. Все его городские повести кричат о трагической невозможности общего противостояния злу, о незаметной и непоправимой разобщенности сил добра, которая привела к сонной апатии социума. Трифоновский интерес к истории, к народовольцам и к первым революционным поколениям в немалой степени объясняется тем, что в прежней России это общее противостояние существовало. Если разобраться, название романа «Нетерпение» стало синонимом русского исторического процесса: после (и вследствие) отчетливого осознания отставания России от Европы и США лучшая часть народа неизбежно поддавалась яростному соблазну подхлестнуть измученно неторопливую русскую клячу. Конечно, к полному успеху это никогда еще не приводило. Тем не менее в воздухе появлялся озон. В сущности, остатками озона 1990-х я дышу до сегодняшнего дня.

Невероятная пристальность трифоновского зрения не позволяет ему безоглядно любить и оправдывать до конца даже лучших своих героев, даже людей творчества, к которым он явно питает слабость, – например, к Грише Реброву из «Долгого прощания», к Антипову из «Времени и места». Но то, что Трифонов самозабвенно любит жизнь, Россию, русскую культуру и историю, сомнению не подлежит. Он пишет о жизни не только как о совокупности способов удовлетворения важнейших человеческих потребностей, но и как о многожильном колеблющемся проводе, протянутом одновременно горизонтально (из прошлого в будущее и обратно) и вертикально – от земли к небу (и обратно!). Именно этим, на мой взгляд, объясняется популярность Юрия Валентиновича на Западе, где его читают и изучают едва ли не с большим тщанием и любовью, чем на родине. Не сомневаюсь, однако, что время его подлинной славы впереди.

Ну и, конечно, волшебная плотность композиции и письма. После многочисленных и многолетних перечитываний все больше убеждаюсь в том, что это первый великий русский прозаик эпохи, пришедшей после информационной революции. Разнонаправленная емкость ассоциаций, рождающихся при его чтении, дает максимальное эстетическое наслаждение читателю, испытывающему на себе ежедневные лавины всевозможных новостей – политических, научных, спортивных, бытовых, кулинарных, медицинских, автомобильных и прочая, прочая, прочая.

Кстати, вот показатель высшего качества трифоновской прозы: после прочтения каждого отдельного произведения очень трудно, практически невозможно сформулировать его идею, главную мысль, даже тему – при всей плотной сверхнасыщенности и тем не менее доступной понятности письма. Отсюда, наверно, и обидный примитивизм критических суждений и оценок.

Возвращаюсь к одному из диагнозов, которые Трифонов поставил позднесоветскому обществу: к его атомизации. В сущности, интереснейший процесс, то и дело вспыхивающий и затухающий повсюду на нашей планете. Казалось бы, примерно одинаковый и весьма скромный уровень жизни большинства городского населения СССР способствовал распространению и укреплению дружеских связей – люди меньше завидовали друг другу, значительно ниже был общий уровень бытовой озлобленности. Очень широко распространялись профессиональные связи (вспомним «Понедельник начинается в субботу» братьев Стругацких), разнообразные кружки по интересам – я сама была активнейшим членом Всесоюзного добровольного общества любителей книги. Почему же возникло и чем дальше, тем больше крепло ощущение разъединенности? Все-таки здоровое общество должно объединяться чем-то большим и неподдельным – единство страны и народа не может обеспечиваться мелкотравчатым лозунгом «Обогащайтесь!», фальшивой целью «построения зрелого социализма» или хвастливым обещанием «Можем повторить!» (по отношению к Великой Отечественной). Как писал один из моих любимых поэтов Олег Чухонцев:

А нам-то что, из кожи лезть?

Рвать когти в небо Иудеи?

И Эрос есть. И Логос есть.

Нет Космоса – как сверхидеи…

(«Однофамилец». 1976)

Абстрактно рассуждая, идей-то у человечества хватает. Та же свобода, защита гибнущей природы, ценность конкретной человеческой личности и ее жизни… Но штука в том, что объединяющая идея должна естественно выкристаллизоваться в повседневности – только тогда она начнет «овладевать массами и становиться материальной силой», как говаривал еще Карл Маркс.

Так вот – в 1970-х идеи не было. И человеческие связи слабели, истончались и рвались. Ощущение гранитной незыблемости советского бытия подрывалось глухими толчками осознания лживой неправедности многих его устоев, крепнущей потребностью познать и освоить свою подлинную Историю, растущим интересом к жизни соседних стран. Хорошо помню один из таких толчков: зимним вечером 1970 года, засидевшись в Ленинской библиотеке, я лихорадочно дочитываю свежий номер «Нового мира» с «Белым пароходом» Чингиза Айтматова. В истории мальчика, который впервые столкнулся с непоправимым и неодолимым злом и предпочел уйти из жизни – «превратиться в рыбу» и уплыть к неведомым и прекрасным белым пароходам, была ранящая конкретика современного мифа. Бессилие добра, воплощенное в страдающих глазах Матери-оленихи, позже превратилось для меня в сигнал десятилетия. Реальной оставалась только возможность сохранить личную порядочность – впрочем, это не так уж мало. Кстати, сходное впечатление ранее оставила еще одна прекрасная повесть – «Беглец» Н. Дубова (1966). Тоже история мальчика, раненного злом и несправедливостью, но Юрка, в отличие от Виталия Сергеевича, предпочевшего покончить счеты с опостылевшей лживой действительностью, выбирает путь жертвенной помощи своей семье, осиротевшей из-за ослепшего пьяницы отца. Пронзительная интонация обеих повестей, не нарушенная ни одной фальшивой нотой, долго будоражила живое чувство нравственности, без которого жизнь превращается в существование.

Айтматов мне запомнился еще со времен его первых повестей, среди которых особенно полюбился «Тополек мой в красной косынке». Однако его зрелые романы «И дольше века длится день…» и «Плаха», как мне кажется, потеряли аромат свежести, аромат «чистоты нравственного чувства» (знаменитое выражение Чернышевского, характеризующее «талант графа Толстого»). Полностью отдаю должное умению Айтматова находить, ставить и художественно оформлять важнейшие проблемы современности – чего стоит хотя бы образ манкуртов! – но любимым чтением его романы не стали. А «Белый пароход» трогает до сих пор.

Несколько слов о библиотеках – на этот раз не домашних. Несмотря на большое (и это еще мягко сказано!) количество книг в нашем доме, они (библиотеки) играли огромную роль в моей жизни, начиная с детской, которая располагалась неподалеку и о которой я уже упоминала. Совершенно замечательными по своей насыщенности были библиотеки в Горьковском университете им. Н. И. Лобачевского и в Педагогическом институте им. М. Горького. Библиотекарши быстро становились моими подругами, и о чем только не говорилось в процессе подбора и обмена книг и журналов! Кстати, раздававшиеся оценки и суждения часто оказывались много проницательнее, точнее и остроумнее официальных критических отзывов.

Наша областная библиотека, по примеру Москвы, носила имя основоположника и отличалась богатейшими хранилищами; именно там я откапывала тоненькие пожелтевшие брошюрки ОПОЯЗа и выпуски «Трудов по знаковым системам» Тартуской школы. Позже наступил черед московской Ленинки и питерских библиотек. Дополнительное удовольствие доставляли новые знакомства, завязывавшиеся в читальных залах и, конечно, в курилках. Живое слово, кстати, эмоциональнее и богаче переписки, даже такой мгновенной и спонтанной, как в электронных социальных сетях. Стены, что ли, помогали?

Печально, что в постсоветское время высыхают ручьи пополнения всевозможными новинками тех наших библиотечных хранилищ, которым не положены обязательные экземпляры, в частности библиотек школьных и вузовских. Тиражи многих интересных книг невелики, и раздобывать необходимые экземпляры самостоятельно весьма накладно – интеллектуалы-гуманитарии обычно не страдают от денежных излишков. Конечно, есть интернет, который велик и могуч, есть электронные издания, но все это не заменило мне и большинству моих друзей привычные добрые старые бумажные томики.

В 1970 году СССР впервые масштабно и помпезно отметил 25-летие Победы в Великой Отечественной. Мой отец, как я уже говорила, прошел ее всю, начиная с «освобождения» Прибалтики в 1939-м и кончая Прагой мая 1945-го. Величие Победы в нашей семье никогда не подвергалось сомнению, но натужная помпезность парадов 9 мая тоже не радовала. Этому дню гораздо больше подходит скорбная память о погибших и то чувство, о котором с такой безыскусной и гениальной простотой написал Твардовский в стихотворении «Я знаю, никакой моей вины…»:

…не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь, —

Речь не о том, но все же, все же, все же…

Это «все же, все же, все же» должен повторять про себя любой мыслящий человек, и 9 мая для этого – самая подходящая дата.

А уж нынешняя вакханалия победных юбилеев… Она не вызывает у меня ничего, кроме тоскливого недоумения и отторжения. Опошлена даже акция «Бессмертный полк».

По мере того, как застывал и креп мраморный официоз Победы, люди все больше тянулись к произведениям, в центре которых оказывалось пронзительно честное и морально неоднозначное изображение военного прошлого. Главным военным прозаиком 1970-х для меня стал Василь Быков.

Впервые это имя я услышала еще в школе. Наш любимец Анатолий Миронович Альтшуллер рассказал на очередном уроке о новой повести «Мертвым не больно», в которой люди бессмысленно гибнут из-за дуболомных приказов неграмотного военного начальства. С тех пор я не пропускала ни одного произведения В. Быкова – в них представал непривычный и неизвестный облик Великой Отечественной. Что мы знали к 1970-м годам о войне? «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, «Молодую гвардию» А. Фадеева, партизанские «документальные» повести и романы Д. Медведева («Это было под Ровно» и др.), симоновскую трилогию «Живые и мертвые»… Все было просто и понятно: вот фашисты, вот наши, мы – герои и наше дело правое. И, конечно, «нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим». Но какой была эта цена?

Василь Быков не просто ставил этот вопрос, он пытался на него ответить – с той предельной честностью, от которой шевелились волосы и бежал озноб по спине. В центре его вещей оказывалась не героическая, а моральная проблематика: нравственная цена поступков командиров и солдат, фашистских наемников и партизан. Какое множество нестандартных, живых, достоверных характеров! Особенно запомнились повести «Сотников» (1970) и «Обелиск» (1972). Демонстративно негероический облик Сотникова, как бы воплощающий фальшивый советский миф об «интеллигентишке», скульптурно обнажает анатомию его подвига, в истоках которого оказывается вовсе не верность какой-то абстрактной идее, а невозможность изменить себе, невозможность избавиться от жалости и сочувствия к другим невинным жертвам. Разящая убедительность отличает также историю предательства Рыбака, страшную неизбежность каждой последующей ступени его падения. Знаменитая экранизация этой повести («Восхождение» Ларисы Шепитько), безусловно, очень талантлива, но она подчеркивает евангельские ассоциации к истории Сотникова; текст Быкова к такому однозначному толкованию читателя не подталкивает, но не становится от этого менее убедительным в исследовании причин, которые заставляют человека отдать «душу свою за други своя». Та же невозможность подлинно совестливой личности изменить своим нравственным принципам обнаруживается в повести «Обелиск»: деревенский учитель Алесь Иванович Мороз просто физически не может оставить своих обреченных на казнь учеников и присоединяется к ним, чтобы разделить их судьбу. Помню, как многие из первых читателей этой повести были согласны с теми ее персонажами, которые осуждали поступок Мороза: кому он помог? ребята все равно были обречены… убил ли он хоть одного немца? Самый убедительный ответ дает в повести Ткачук, рассказчик этой истории:

Вы все хотите втиснуть в две-три расхожие схемы, чтоб попроще! И поменьше хлопот. Убил немца или не убил?.. Он сделал больше, чем если бы убил сто. Он жизнь положил на плаху. Сам. Добровольно. Вы понимаете, какой это аргумент? И в чью пользу…

Так Быков учил сомневаться, давал возможность неоднозначной и объемной оценки военного прошлого. А ведь без этого невозможно не только искреннее уважение к своей Истории, но также извлечение уроков на будущее. Вот чего не хватило Симонову, вот почему его неприукрашенные военные дневники («Разные дни войны») стократ интереснее растиражированной трилогии «Живые и мертвые». Несмотря на прекрасную экранизацию первого романа в 1963 году, трилогия так и не стала подлинно народным чтением.

Позже Василь Быков с той же ранящей читателя силой обратился к трагедии коллективизации. Совсем недавно я перечитала «Знак беды» (создан в 1982 году) и вновь восхитилась тревожным быковским талантом, оставляющим долгое послевкусие анализа. Супружеская пара Петрока и Степаниды являет нам образы двух жертв бесчеловечных обстоятельств (колхозного быта и фашистской оккупации): жертву пассивную (Петрок), которому, казалось бы, остался только шаг до полной сдачи, до предательства, и который все-таки находит в себе силы на достойный ответ врагу, пусть ценой жизни, – и жертву активную (Степанида), с ее вольной и невольной виной в раскулачивании, которая искупает эту вину ценой своей жуткой огненной смерти, равной отчаянному подвигу.

Замечательна образная специфика быковского текста: вроде бы он постоянно пишет о весьма далеких от городского жителя мельчайших подробностях деревенского и лесного партизанского быта, но мир крестьянского творчества, мир освоения суровой и дикой действительности неодолимо увлекает и захватывает.

А его «Облава» (1988), крохотная повесть о сбежавшем из сталинских лагерей раскулаченном, за которым в наконец-то обретенных родных местах охотится огромный отряд энкавэдэшников во главе с его собственным сыном? Мы не ценим свою литературу… Эта вещь, кстати, пронзительнее и сильнее нашумевшей «Зулейхи…» Гузели Яхиной.

Рано заявил о себе еще один военный прозаик, которого я полюбила и долго продолжала читать: Юрий Бондарев. Его первая вещь, «Тишина» (1962), восхитила практически всех. Еще не остывшая правда вхождения фронтовика в мирную жизнь и горечь послевоенных сталинских репрессий, сумрачный, отчаянный и молодой образный колорит, обаяние женских характеров – все это многое обещало. Нестандартным оказался и роман «Берег» (1975), хотя искренности в нем поубавилось. Самым интересным в романе мне видится не история «запретной» любви Никитина и Эммы, не ностальгия по жертвенному и безупречному лейтенанту Княжко, не смачно выписанный старлей Гранатуров, а сержант Меженин. Первоклассный воин, но какой мерзкий и страшный характер, выписанный с нескрываемой ненавистью – такую ненависть вызывает только лично пережитая действительность. Роман был очень популярен, читался широко, и помню, как поражен и восхищен образом Меженина был мой брат Коля, с которым мы по-прежнему делились своими книжными находками.

А вот поздний Бондарев, череда его романов о советской интеллигенции с военным прошлым – «Выбор» (1981), «Игра» (1985), «Искушение» (1992)… Печальная история иссякновения таланта. И не сказать, что слабело мастерство – нет, тексты были достаточно изобретательными и яркими. Не было той изюминки (по замечательной реплике Феди Протасова из «Живого трупа»), которая дает тексту жизнь и зажигает читателя. Вполне естественной мне представляется и растущая ретроградность общественной позиции Юрия Васильевича, которая так огорчала многих его прежних поклонников. Его фигура часто заставляет задумываться о тайне подлинной художественности. Дело ведь вовсе не в верности взглядов. Да и что такое эта верность? Как говорил Достоевский, «недостаточно определять нравственность верностью своим убеждениям. Надо еще беспрерывно возбуждать в себе вопрос: верны ли мои убеждения?» Бондарев этот вопрос себе задавать перестал, и перестал задолго до своей недавней кончины. Видимо, один из секретов художественной правды кроется в гармонии между текстом и нравственностью художника. Фальшь и натужность не спрячешь, как не спрячешь плохой привкус и неприятный запах…

В 1960-е годы повальное увлечение научной фантастикой меня миновало, хотя Сережа, мой двоюродный брат, собравший в своей библиотеке несметное множество соответствующих произведений, прожужжал мне все уши о замечательных книжках Лема, Брэдбери, Азимова и, конечно, Стругацких. В те времена поразил меня, однако, только «Солярис» – силой фантазии автора в изображении неведомого инопланетного разума и нестандартным подходом к проблеме Контакта (установлением связи с человечеством не через разум, а через подсознание). Кстати, триумфально шествующий ныне по миру жанр фэнтези до сих пор мне совершенно чужд. Многотомная Поттериана кажется до примитива наивной; из любопытства удалось одолеть пару томов – не больше, хотя известное обаяние текста я почувствовала. Даже Толкин, с его «Властелином колец», оставил равнодушной, не говоря уже о «Борьбе престолов» и прочем. Может быть, грядет возвращение человечества к сказке, на новом ее уровне? Или сказывается усталость от восприятия развернутых словесных массивов, требующих непосильной для большинства работы воображения: ведь рядом, только руку протяни, готовая экранная картинка? Трудно сказать…

Вернусь к братьям Стругацким. Первым произведением, которое меня поразило – да что там поразило, сразило наповал! – был «Пикник на обочине» (1972), и я до сих пор считаю его лучшей их вещью. В ней нет переусложненности фантастическими деталями, она легко читается, и вместе с тем наличествуют замечательно емкие символы: Вторжение, Зона, Сталкер. Недаром два последних термина вошли в активный словарный запас нашего общества. Я пишу эти строки в «ковидном» 2020-м, в разгар пандемии коронавируса, и когда мне или сыну приходится из своей уютной квартирки в загородном поселке выбираться в магазины, то эти вылазки сопровождаются шутливыми «Ну, я в Зону!» или «Сталкер, вымой руки!».

Именно в этой повести Стругацкие мужественно решились на развенчание мифа о Человеке, который сами же активно формировали и поддерживали в прежних произведениях (чего стоит трогательный роман «Полдень. XXII век (Возвращение)») и который был так важен для советского официоза. И развенчание осуществляется не столько на логическом, рациональном, сколько на интуитивно-эмоциональном уровне: именно поэтому оно так действует на читателя и заставляет его надолго задуматься.

Позже были «Жук в муравейнике» (1980), «Волны гасят ветер» (1986), «Улитка на склоне» (1988) и многое другое (называю самое запомнившееся). Но в этих вещах не оказалось такого объемного, живого и обаятельного характера, как Рэдрик Шухарт, такой великолепной прописанности и отделанности, такой гармоничной композиции. И такой дивной концовки, которую я мысленно не устаю повторять:

…Жарило солнце, перед глазами плавали красные пятна, дрожал воздух на дне карьера, и в этом дрожании казалось, будто Шар приплясывает на месте, как буй на волнах. Он [Рэдрик Шухарт] прошел мимо ковша, суеверно поднимая ноги повыше и следя, чтобы не наступить на черные кляксы, а потом, увязая в рыхлости, потащился наискосок через весь карьер к пляшущему и подмигивающему Шару. Он был покрыт потом, задыхался от жары, и в то же время морозный озноб пробирал его, он трясся крупной дрожью, как с похмелья, а на зубах скрипела пресная меловая пыль. И он уже больше не пытался думать. Он только твердил про себя с отчаянием, как молитву: «Я животное, ты же видишь, я животное. У меня нет слов, меня не научили словам, я не умею думать, эти гады не дали мне научиться думать. Но если ты на самом деле такой… всемогущий, всесильный, всепонимающий… разберись! Загляни в мою душу, я знаю, там есть все, что тебе надо. Должно быть. Душу-то ведь я никогда и никому не продавал! Она моя, человеческая! Вытяни из меня сам, чего же я хочу, – ведь не может же быть, чтобы я хотел плохого!.. Будь оно все проклято, ведь я ничего не могу придумать, кроме этих его слов: “СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!”»

Простая мысль о том, что все идеологии преходящи и временны, а незыблемы лишь вечные гуманистические ценности, и в очень небольшом количестве, выражена здесь отчетливо, ясно, с библейской силой.

В 1970-е одна за другой появляются повести Валентина Распутина. Интересно, что я потянулась к его страницам из-за того, что Распутина активно читали и обсуждали на родине моего отца, в городке моего детства – в Ветлуге. Красивейший город на крутом берегу одноименной реки, с сохранившимся собором и купеческими постройками гостиного двора, сегодня умирает на глазах. Осталось всего 8500 жителей (в советское время цифра устойчиво стояла около 10 000), и те в основном пенсионеры. В окружающих город кольцом лесах, как грибы, выросли лесопилки, на которых хищническим вахтовым методом работают приезжие. Все мои тамошние племянники, получив образование, разъехались по крупным городам. Живая история города пульсирует в мемуарах моего деда, Василия Никифоровича (он успел их закончить), а также в моих детских впечатлениях. Сердце сжимается при каждом новом приезде в те места. Утешает иногда, что я достаточно рано показала этот город сыну – привезла его сюда совсем мальчишкой, и он сразу влюбился в реку, набережную, главную улицу, леса…

Словом, Распутин пришел ко мне «через Ветлугу». Такие вещи, как «Деньги для Марии» (1967) и «Последний срок» (1970), привлекли сатирической и трагической точностью деталей, печальным юмором, сочностью письма. Однако в мощном симфоническом звучании повестей «Живи и помни» (1974) и «Прощание с Матерой» (1976) уже почудилось что-то чрезмерно надрывное и слишком высокопарное.

Вообще наша «деревенская проза» представляется мне литературой не совсем естественной, выполненной сорванным голосом. «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?..» Этой прозе не хватает общедоступной, общечеловеческой струны. Вряд ли ее будут перечитывать. И дело вовсе не в чуждости деревенского быта городскому жителю – скажем, В. Быкову этот самый дотошно выписанный быт не мешает.

Короче, от Распутина, при всей прекрасно осознаваемой мощи его таланта, я отошла. Ну не задевают меня такие вещи, как «Пожар» (1985)! И выросшая до неприличия в последние его годы ретроградность, как и у Бондарева, сопутствовала оскудению таланта.

Гораздо больше удовольствия доставлял Владимир Солоухин. При моем «лесном» детстве и никуда не девшейся страсти к сбору грибов, в «Третью охоту» (1967) я просто влюбилась. «Письма из Русского музея» (1967) и «Черные доски» (1968) тоже зачитывались до дыр и оказались ощутимым толчком для зарождения активного и ставшего пожизненным увлечения живописью. Восхитил рассказ «Похороны Степаниды Ивановны» («Новый мир», 1987), заклеймивший бессмысленный и оскорбительный советский бюрократизм, помноженный вдобавок на дефицит всего и вся. Рассказ безумно понравился и моему отцу; помню, как он с горестной иронией, уже пережив похороны жены, моей мамы, цитировал:

…Венки мне без надобности. Ишь чего захотели, венков! Нет, мне бы самое простое, будничное – мне бы гроб из досок. И есть надежда, что я его сегодня куплю. Это ли не великая удача?! Мать умерла? Скорбь и горе? Горький комок со вчерашнего дня? Тихий, достойный разговор, соответствующий обстоятельствам? О нет, нет! Но радуйся, радуйся и ликуй, черт возьми, что будет тебе гроб к часу дня! Могло быть и хуже, задержись, приди на полчаса позже, как этот вон в кепке – широколицый, с голубыми покорными глазами, стоящий тридцать четвертым в очереди…

Поздний Солоухин, с его страстным отторжением советского эксперимента, с яростным обнажением недоступных ранее темных и жестоких сторон личности Ленина («При свете дня», 1992), с нелепым, но выстраданным монархизмом привлек меня неподкупной и безоглядной искренностью чувства. Безусловно, я не могу согласиться с антисемитизмом его «Последней ступени» (1995), но от распахнутости души и страстного напора текста трудно оторваться. Не помним же мы об антисемитизме Достоевского, читая его романы. Конечно, Солоухин не Достоевский, но он искренен, искренен и в своих непростительных заблуждениях, а это всегда поучительно.

Одной из самых значимых книг 1970-х годов стал «Тяжелый песок» (1978), и не только для меня. Не сомневаюсь, что это лучший роман Анатолия Рыбакова, в котором он резко превзошел размеры своего достаточно скромного, хотя и несомненного дарования – то ли под воздействием кровно близкой ему еврейской темы, то ли из-за масштаба и ответственности художественной и социальной задачи – показать (в сущности, впервые) широкому российскому читателю ужас, трагизм, непоправимость и бесчеловечность Холокоста. Редко встречается в литературе такой безупречный пример выдержанной на протяжении весьма объемного текста верной «внеавторской» интонации – интонации вымышленного, но живого, скульптурно вылепленного, обаятельного героя, сапожника Бориса Ивановского. Нескрываемая нежность к обитателям преимущественно еврейского городка, библейская история любви родителей повествователя, Якова и Рахили, яростное и беспощадное изображение их мук и смерти во время фашистской оккупации просто сбивали с ног. В то же время в романе не было даже намека на некую мистическую исключительность еврейского народа.

Сегодня кажется, что «Тяжелый песок» был обречен на успех, на однозначно сочувственное и доброжелательное прочтение. Однако как по-разному он воспринимался! Отравленное долгим и ползучим антисемитизмом советское общество в большинстве своем скользило по кровоточащим строчкам с недоверчивой и скептической ухмылкой. Помню, как одна из моих приятельниц откровенно издевалась над первыми страницами, где члены семьи главного героя – дед, бабушка, мать, отец – неизменно представали значительными и незаурядными красавцами. Возможно, для такой реакции и были некоторые основания. Не знаю. Мне подобные эмоции были не только чужды, но и обидны и мучительны, в очередной раз заставляя задуматься над многими нелестными чертами русского национального характера. Никогда в жизни не испытывала я стыда и неловкости за свою национальность, мысль, что мы – русские, всегда влекла за собой шлейф сложных, не до конца осознаваемых, но гордых, хотя иногда и горестных чувств. А вот то, что мы – советские… Позже я постараюсь объяснить, не столько читателю, сколько себе, отношение к этому эпитету. Вот тут к законной и оправданной гордости слишком часто стало примешиваться чувство стыдной и царапающей ответственности. Впрочем, позже, позже, так же, как и о знаменитых «Детях Арбата».

Обращаясь к речевой маске героя-повествователя, резко и по всем параметрам отличающегося от автора, добавлю, что искусство ее создания всегда производило на меня неизгладимое впечатление – видимо, потому, что мне самой не удавалась даже тень подобного. Фрагменты несобственно-прямой речи, переселяющие читателя в чужое сознание, для художественной прозы дело обычное, но дать весь мир с чужой точки зрения мало кому удается. Восхитило меня, в частности, объемное, но компактное и весьма выразительное стихотворение О. Чухонцева «Из одной жизни. Пробуждение», где изображено восприятие одного и того же хронотопа с помощью внутренних монологов четырех членов семьи: отца, матери, дочки и старой бабки, изображено так достоверно, что возникает «эффект метемпсихоза».

Привлекательность приема речевой маски обусловливалась еще и тем, что иссякало доверие к «авторитарному» повествованию автора, все заранее знающего о своих героях. Растущая зыбкость и непредсказуемость текущего жизненного процесса вносили коррективы в художественное восприятие.

И еще одно потрясение 1978 года – «Алмазный мой венец». «Мовистскую» прозу В. Катаева читала в основном интеллигенция, которую восхитили и «Святой колодец» (1966), и «Трава забвения» (1968), и «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона» (1972). Действительно, по-настоящему оценить эту обрывистую, предельно насыщенную литературными и общекультурными ассоциациями прозу, в которую так естественно и ошеломляюще неожиданно вкрапливаются нарочито напечатанные «в строку» великолепные и зачастую неизвестные стихи самых разных авторов, может только достаточно подготовленный читатель. Но «Алмазный мой венец» читали все! И говорили об этой книге так много, как редко о какой другой. Все-таки уровень культуры городского советского общества был чрезвычайно высок. За Командором, мулатом, королевичем, щелкунчиком, синеглазым вставали и легко угадывались дорогие всем без исключения фигуры Маяковского, Пастернака, Есенина, Мандельштама, Булгакова. Я в эту прозу влюбилась безоговорочно, и меня безмерно удивляла реакция многих наших университетских филологов (среди них – любимицы студентов Ариадны Николаевны Алексеевой), что книжка Катаева, по существу, вредная, развенчивающая и принижающая великие тени прошлого. Да почему же? Откуда такое недоверие к массовому читателю? Ведь по-своему этот читатель не глупее «посвященных и причастившихся» знатоков.

Тексты позднего Катаева восхищали меня не только поразительной пластичностью, живописной выпуклостью, ненавязчивой, но гигантской эрудицией, грустным лиризмом. В них была тайна времени, приводящая одновременно в ужас и восторг. Именно Катаев подготовил меня к восприятию позднего Бродского, к той стоической отваге, с которой последний относился к неизбежности всеобщего исчезновения – и все-таки настаивал на необходимости дырявить нависающую над каждым броню забвения:

…И если за скорость света не ждешь спасибо,

то общего, может, небытия броня

ценит попытки ее превращения в сито

и за отверстие поблагодарит меня.

(«Меня упрекали во всем, окромя погоды…». 1994)

Броня забвения… Написала эти слова, и снова захотелось вспомнить живую и теплую атмосферу университетов – и Горьковского государственного университета им. Н. И. Лобачевского, где я проработала с 1971-го по 1990 год, и Нижегородского государственного педагогического института им. М. Горького (ныне Нижегородский педагогический университет им. К. Минина), в котором я закончила свою преподавательскую карьеру в 2017-м. Сколько замечательных, незаурядных и бескорыстных людей меня окружало! Та же Ариадна Николаевна Алексеева, принципиально не защищавшая никаких диссертаций, но знавшая, как нам казалось, все о русской и советской культуре. Инна Константиновна Полуяхтова, на лекции которой о Данте сбегался весь факультет, включая и нас – лингвистов-структуралистов, в чьей учебной программе литература отсутствовала напрочь. Всеволод Алексеевич Грехнев, штудии которого о Пушкине повергали меня в счастливое изумление интеллектуальной проницательностью. Марк Алексеевич Михайлов, соперничающий с Б. Н. Головиным в тонкостях языкового анализа и логике семиотического подхода к миру. Да, «много, много – и всего / Припомнить не имел он силы…» (М. Лермонтов. «Демон»). Спасибо вам, мои учителя, коллеги, друзья, сопутники по профессии! Спасибо за ваши знания, энтузиазм, бескорыстие, постоянный интерес к слову, культуре, людям. Спасибо, что вы продолжали работать, безоглядно тратя все силы своей души, в тяжелые годы безденежья и социального унижения, спасибо, что вы продолжаете свой труд и нынче, во время глухого разочарования и апатичного неверия в грядущее. Спасибо за то, что лучшие из вас научили меня как огня бояться интеллектуального снобизма, относиться к студенту, пусть самому незадачливому, как к равной себе личности… Вы и умирали-то по-солдатски, не оставляя своего поста: как Борис Николаевич Головин, захлебнувшийся носовым кровотечением посреди своего доклада на Ученом совете; как Всеволод Алексеевич Грехнев, упавший, не закончив выступления, на заседании своей кафедры; как профессор Педуниверситета Андрей Афанасьевич Касьян, позвонивший в деканат со словами: «Что-то мне нездоровится… Перенесите, пожалуйста, консультацию с дипломниками на завтра!» и скончавшийся этим «завтра» в карете «Скорой помощи»; как Рафаил Юрьевич Кобрин, до последнего дня сопротивлявшийся агрессивному невежеству. Да простит меня Всевышний, но я завидую вашей смерти.

Хочу обратиться к читателям этих записок: не позволяйте превращать преподавание в «образовательную услугу»! Это всегда миссия, дорого и нелегко обходящаяся тем, кто ее осуществляет. И силы наши не беспредельны…

Нелегко мне было уходить с этой работы, отвыкать от наркотического воздействия молодой аудитории, от постоянного усилия «быть в форме» – моральной, интеллектуальной, физической; от улыбок, взглядов, признаний, цветов… Свою последнюю лекцию я закончила тремя тезисами:

– Спасибо всем, кто чему-то у меня научился!

– Желаю вам как можно дольше получать удовольствие от филологических штудий!

– И последнее: воспитывайте в себе способность на поступок! Помните: рабовладельческий строй пал от низкой производительности труда…

Неожиданное получилось отступление. Однако вернусь в пресловутые годы застоя.

Сложилось так, что ярких поэтических находок в тот период у меня не оказалось, но из намытого ранее золотого запаса стихотворных строк то и дело всплывали в памяти отдельные крупицы и самородки:

…Но есть сильней очарованья:

Глаза, потупленные ниц

В минуты страстного лобзанья,

И сквозь опущенных ресниц

Угрюмый, тусклый огнь желанья.

(Ф. Тютчев. «Люблю глаза твои, мой друг…». 1836)

…Не жизни жаль с томительным дыханьем, —

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем,

И в ночь идет, и плачет, уходя.

(А. Фет. «А. Л. Бржеской». 1879)

…О, этот долгий

Сон:

За окнами закат.

Палата номер шесть, предметов серый ворох,

Больных бессонный стон, больничный мой халат,

И ноющая боль, и мыши юркий шорох…

(А. Белый. «Больница». 1921)

…Смешная жизнь, смешной разлад.

Так было и так будет после.

Как кладбище, усеян сад

В берез изглоданные кости.

(С. Есенин. «Мне грустно на тебя смотреть…». 1923)

Жил – был – я.

(Стоит ли об этом?)

Шторм бил в мол.

(Молод был и мил…)

В порт шел флот.

(С выигрышным билетом

жил – был я.)

Помнится, что жил.

(С. Кирсанов. «Строки в скобках». 1968)

…Качались ветки, полные листвой.

Стоял апрель. И жизнь была желанна.

Он вновь услышал – распевает Анна.

И задохнулся:

«Анна! Боже мой!»

(Д. Самойлов. «Пестель, поэт и Анна». 1965)

Счастливый перехват дыхания от того, что существует такая поэзия, что она со мной и для меня, я не потеряла способности испытывать до сих пор. Кстати, отдельные поэтические строчки, время от времени всплывающие в сознании, являют собой точный диагноз – личности, эпохи, страны. Один из самых дорогих для меня замыслов – это собрать любимые строки, характеризующие авторов, героев, друзей, близких, а также диагностирующие различные состояния моей души в отдельные периоды жизни. Вряд ли уже наступит срок для его реализации. Но вдруг?..

Заканчивая разговор о 1970-х, надо бы добавить пару слов о детективах и о шпионских романах, пристрастие к которым тоже никуда не делось. В этой связи невозможно обойти Юлиана Семенова, особенно его многотомную эпопею об Исаеве-Штирлице. В сущности, только два литературно-кинематографических персонажа советского времени стали устойчивыми героями массовых анекдотов: Чапаев (вкупе с Петькой и Анкой) и Штирлиц (вкупе с Мюллером, Плейшнером и радисткой Кэт), а это свидетельствует о том, что Семенов нащупал какую-то значимую болевую точку советского сознания.

Мне чужд снобизм высокоинтеллектуального читателя. Качественную массовую литературу нельзя не любить уже потому, что невозможно питаться одними пирожными – желудок не выдержит. В нынешнее время соответствующую нишу прочно оккупировали всевозможные сериалы: мелодраматические, шпионские, медицинские, школьные, военные et cetera, и, кстати, я с удовольствием их смотрю – вместо снотворного на ночь. А Юлиана Семенова начала читать еще в 1960-е, после блистательно вылепленных детективов о советской милиции «Петровка, 38» (1963) и «Огарева, 6» (1972). Эту линию он потом продолжил, и тоже удачно – недаром почти все соответствующие романы экранизированы: «ТАСС уполномочен заявить» (1979), «Противостояние» (1979), «Тайна Кутузовского проспекта» (1990). Эпопея о Штирлице, на мой взгляд, загублена многословием и утомительной фактологической насыщенностью трехтомной «Экспансии» (1984), хотя в завершающем романе 1990 года «Отчаяние» (о трагическом возвращении Исаева в СССР позднего сталинизма) вновь ожила звенящая нервная нота «Семнадцати мгновений весны» (1969).

Увы, сейчас перечитывать Семенова практически невозможно. Почему? Казалось бы, крепкая, профессиональная, увлекательная проза. Интригующие сюжеты, добротно прописанная фактура, встречаются неоднозначные характеры… Многие страницы сделаны качественнее, чем тексты тех же Конан Дойла и Агаты Кристи, моих любимцев в области детективного жанра. Но этих последних читать не перестают.

Скорее всего, разгадка проста. Отталкивает фальшь положительного идеала. Не может идеальный герой опираться на сиюминутные политические ценности. Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, мисс Марпл знают, что убийство, корысть, обман, жестокость – грех, и им этого достаточно для неустанного поиска возмездия. Как достаточно и читателю.

А вот фильму Татьяны Лиозновой бессмертие гарантировано, и дело не только в блистательном кастинге, мужественном лиризме музыки Таривердиева, невероятной одаренности режиссера. Прежде всего, главный герой, суть которого, как перчатка, слилась с личностью и физическим обликом Вячеслава Тихонова, являет собой Мужчину с большой буквы, человека мысли и действия – того мужчину, который катастрофически исчезал из советской застойной повседневности. Что ж, сколько можно подрезать нации жилы, систематически унижая и уничтожая ее активную часть? Не менее важно и то, что Штирлиц в фильме борется не только с внешним врагом, но и с внутренними сомнениями и отчаянием; недаром он цитирует своего любимого Пастернака:

С кем протекли его боренья?

С самим собой, с самим собой…

Да и «враги» у Лиозновой изображены так, как они могли и могут выглядеть не столько в фашистской Германии, сколько дома, в родном и опостылевшем Союзе. Любому нормальному человеку свойственно желание любить свою Родину, гордиться ею, наконец, уважать ее. Здесь, дома, в конце 1970-х это не всегда получалось. А издалека, как Штирлицу, из другого времени и из другого государства… издалека – можно.

Самое глухое и безотрадное время существования Советского Союза, начало 1980-х, совпало с решающими событиями моего личного существования. В октябре 1979-го не стало мамы, и я оказалась единственной женской опорой семьи, состоящей, кроме меня, из отца и брата. Хотя домашние дела из-за долголетней маминой болезни и без того лежали на мне, но тут нужно было не только справляться с собственным отчаянием от непоправимой и безвременной утраты (маме не удалось дожить даже до 60 лет), но и по мере сил помогать своим мужчинам. К тому же в разгаре был заранее обреченный роман с главной любовью моей жизни, отцом моего сына.

О своем внуке, появившемся в феврале 1981-го, мама так и не успела узнать.

Так что в 1980-м и 1981-м читала я в основном доктора Спока да еще доставшуюся мне в наследство книжку 1940-х годов «Мать и дитя», кстати, очень хорошую. Даже Московская олимпиада 1980 года и смерть Высоцкого в опустошенной олимпиадой Москве не то что прошли мимо, но оказались как бы в некотором туманном отдалении. Гораздо больше запомнилась августовская поездка того же года в Ленинград за детским приданым – пеленками, подгузниками (какие памперсы, что вы?!) и прочим: в Горьком не было буквально ничего.

Не открою Америки, если скажу, что материнство капитально корректирует и темп, и образ, и качество жизни, и, конечно, взгляды на нее. Счастливее солнечного утра 14 февраля 1981 года у меня не было. Это счастье не омрачил даже мясистый таракан, ползущий по стене палаты, куда меня определили после родов. Боялась я только одного – не подменили бы по ошибке ребенка, и успокоилась, лишь услышав единодушный возглас соседок: «А мальчик-то похож на тебя!» С тех пор сын был и остается моей постоянной радостью, счастьем и утешением. Не думаю, что каждая мать может это сказать о себе.

В сущности, ни одна мать не может позволить себе роскоши полного разочарования в окружающем. Тем более что в те годы я сделала совершенно осознанный и окончательный выбор и за себя, и за сына: остаться в России, какая бы судьба ни ждала ее в будущем. А будущее это на глазах становилось все более туманным. Однако туман в наших широтах, как известно, часто сгущается перед рассветом.

Пробуждение активного интереса к социальной (а значит, и литературной) действительности началось у меня после Чернобыля, в 1986-м, и совпало с началом той кратковременной, но чрезвычайно значимой эпохи, когда «читать стало интереснее, чем жить», по распространившейся тогда поговорке и всеобщему убеждению. Лавина совершенно невозможных еще недавно публикаций, порожденная сознательно разрешенной наверху гласностью, раскрепостила сознание журналистов, критиков, публицистов, а главное – читателей. Жадный спрос постоянно порождал предложение, и спрос этот был требовательным: массовому читателю хотелось не столько «клубнички» и детективов (хотя, конечно же, и их тоже), сколько правды о стране, истории, мире и о себе. И он эту правду получил.

Гласность! Гласность? Гласность…

(1986–1989)

Начну с 1986-го. Самым ярким литературным впечатлением этого года, знаменующим собой начало гласности, стал, конечно, «Печальный детектив». В. Астафьев, по моим воспоминаниям, вовсе не являлся «писателем для всех», читали его немногие, хотя имелись и стойкие приверженцы. Однако из моих знакомых не оказалось ни одного, кто прошел мимо «Печального детектива». Он содержал сгусток мерзостей российской жизни и худших черт нашего российско-советского характера, брошенный в лицо растерянному читателю, «возжаждавшему» истины: ты хотел правды? – пожалуйста!

Ошеломление от новой астафьевской прозы во многом объяснялось тем, что долгие годы из массовой советской литературы придирчиво изгонялась всякая «чернуха»; редкостью была также гневная обличающая публицистика. Позже и того и другого оказалось в избытке; как всегда, при раскачивании вечного российского маятника, люди быстро устали от нагнетания тщательно отыскиваемых и любовно смакуемых ужасов и, боюсь, надолго потеряли способность адекватно оценивать последние. Так, повесть В. Распутина 2003 года «Дочь Ивана, мать Ивана», с ее нарочито сгущенным мрачным и безысходным колоритом, мало кто заметил, несмотря на повсеместный успех сходного по фабуле фильма «Ворошиловский стрелок» (убийство насильника дочери в первом случае совершает мать, во втором с обидчиками внучки жестоко расправляется дед).

А ведь в русской литературе такие сгустки честной, злой и черной правды вовсе не новость. Одним из самых болезненных книжных впечатлений моего отрочества была автобиографическая трилогия М. Горького: помню ощущение физической тошноты от некоторых страниц и стойкую боязнь перечитывания. Отчаянное восклицание Алексея Максимовича, оправдывающегося за мрачность своего текста, я даже переписала в свой тогдашний дневник:

Зачем я рассказываю эти мерзости? А чтобы вы знали, милостивые государи, – это ведь не прошло, не прошло! Вам нравятся страхи выдуманные, нравятся ужасы, красиво рассказанные, фантастически страшное приятно волнует вас. А я вот знаю действительно страшное, буднично ужасное, и за мною неотрицаемое право неприятно волновать вас рассказами о нем, дабы вы вспомнили, как живете и в чем живете.

(М. Горький. «В людях»)

А кипящая ярость Герцена при воспроизведении жутких и абсурдных эпизодов николаевской эпохи? Его выплеснутое в «Былом и думах» проклятие:

Да будет проклято царствование Николая во веки веков, аминь!

Не думаю, что время Николая I было сплошь черного цвета, как и последняя четверть XIX века, к которой относятся воспоминания Горького. Вспомним, например, как Николай вернул Пушкина из Михайловского, а также оплатил оставшиеся после его гибели немалые долги. Настройка исторической оптики никогда не бывает объективной, и мне, при моем всегдашнем внутреннем стремлении если не к оправданию, то по крайней мере к выслушиванию противоположной стороны, не по душе больное выпячивание гнойных ран (недаром друзья часто дразнили меня «адвокатом»).

Нет слов, время от времени общество нуждается в такой литературе. Равнодушных к «Печальному детективу» просто не было; помню пылкие дифирамбы одних, возмущенные опровержения других и осторожное осуждение третьих. Книги подобного рода требуют обязательного перечитывания, с последующей корректировкой первоначального впечатления. Но детям я бы этот роман не порекомендовала.

А Виктор Петрович Астафьев так и остался на проложенной им скорбной обличительной тропе и даже зашагал по ней дальше: «Людочка» (1987), «Прокляты и убиты» (1995)…

После 1986-го наступило настолько интересное общественное и литературно-критическое время, что появлявшиеся книжные новинки (в основном первые публикации давно написанных произведений) я помню буквально по годам. Итак, 1987-й. Три блистательных литературных события: «Собачье сердце» Булгакова, «Реквием» Ахматовой и «Дети Арбата» А. Рыбакова.

Из предыдущего текста этих записок понятно, что Булгаков уже давно стал моим любимцем, каждая его строчка ловилась на лету и долго смаковалась. Искрящийся юмор, до озноба живые характеры, фантастический и вместе с тем жутковато реальный сюжет – все это поначалу отвлекало от главного пафоса повести. А ведь он страшен: люди от природы вовсе не равны друг другу, и из человека с холопьей собачьей натурой никогда не выйдет ни профессора Преображенского, ни даже доктора Борменталя. Общий язык между этими стратами также недостижим: Шариков может договориться только со Швондером. Попытка же волюнтаристски стереть черты природного и социального неравенства обязательно приведет не только к трагедии, но и к истреблению несчастного попытавшегося.

Да-а, повесть эта надолго. Хорошо бы ее перечитывать хотя бы раз в пять лет: получишь некоторое утешение и противоядие от непереводящихся кульбитов нашей действительности. Не читайте советских газет, не смотрите российское телевидение… Вот только уплотнять и выселять, пожалуй, все равно явятся.

Не могу не вспомнить экранизацию повести, блестяще выполненную В. Бортко уже в следующем, 1988 году. Редкий случай стопроцентной адекватности тексту! Великолепный Евгений Евстигнеев в роли Преображенского (кстати, наш земляк; его бронзовая фигура на лавочке рядом с драмтеатром блестит от постоянных прикосновений), нагло-безобразный Шариков, бархатный коричневый колорит черно-белого фильма (под старые фотографии) – все вызывает негаснущее восхищение.

Кстати, вовсе не «Белую гвардию», а «Собачье сердце» надо бы ввести в школьную программу: подростку ближе, понятнее да и полезнее именно такой сюжет, насыщенный конкретными, живыми, но глубоко символическими фигурами и прозрачно зашифровывающий одну из главных проблем человечества.

О «Реквиеме» в наших кругах говорили давно, ненасытно ждали его появления, повторяя бог весть откуда долетевшие отдельные строчки. Может быть, из-за этих много лет копившихся ожиданий и надежд от наконец доступного текста возникло некоторое… не разочарование, а ощущение чего-то несбывшегося. Однако после множественного перечитывания начинаешь ценить каждое слово, в особенности когда по крупицам соберешь, представишь, осознаешь и поймешь историю его создания.

Что до моего личного восприятия… Обнаженное страдание в центральных стихотворениях (I–X) долго заставляло целомудренно отводить глаза от кровоточащих строк. К тому же только сейчас, уже в старости, после неоднократного обращения ко всем четырем Евангелиям, начали добираться до сердца библейские ассоциации: «холод иконки», «твой высокий крест», скорбное материнское одиночество перед распятием. А тогда, в конце 1980-х, самыми любимыми, сразу запомнившимися наизусть, стали «Вместо предисловия», «Посвящение», «Вступление» и, конечно, «Эпилог». Счастье, что памятник Анне Андреевне работы В. Реппо и Г. Додоновой поставлен напротив «Крестов», и ее молодая, гибкая, стройная фигура вполоборота обращена как раз к тому месту,

…где стояла я триста часов

и где для меня не открыли засов.

Через десять лет, в 1998 году, я наконец раздобуду и с торжеством притащу домой Собрание сочинений Ахматовой в восьми полновесных томах (восьмитомник Цветаевой появился годом раньше). В первых трех книгах стихотворения расположены в строгом хронологическом порядке, и становится наглядной вся история рождения «Реквиема» – непосредственно по кровавым следам сына и мужа. Тогда же я прочитаю знаменитый трехтомник «Записок об Анне Ахматовой» Л. К. Чуковской, являющий собой, несмотря на свою документальность, поразительный роман о дружбе, любви и соперничестве двух разительно несходных, но одинаково великолепных женских характеров – на фоне длящейся трагической эпохи. Мне безмерно дорог непреклонно честный, самоотверженный и страстный нрав Лидии Корнеевны, ее умение не только ничего не скрывать и не замалчивать, но и преданно любить, и прощать (впрочем, до известного предела). В то же время мучительно жалко ее, жалко, что не хватало ей иногда простого легкомыслия, способности забыться – за рюмкой водки, за пошлым, грубым, но смешным анекдотом, в объятиях пусть нелюбимого, но сегодняшнего «мужика», с которым можно «пошутить», по слову той же Анны Андреевны:

…А завтра детей закуют. О, как мало осталось

Ей дела на свете – еще с мужиком пошутить

И черную змейку, как будто прощальную жалость,

На смуглую грудь равнодушной рукой положить.

(«Клеопатра». 1940)

Самым уничтожающим проклятием сталинской эпохи, произнесенным Ахматовой, мне видится все же не «Реквием» (который, в полном соответствии с названием, являет собой траурное поминание жертв), а два поистине страшных стихотворения 1937 и 1940 годов:

Подражание армянскому

Я приснюсь тебе черной овцою

На нетвердых, сухих ногах,

Подойду, заблею, завою:

«Сладко ль ужинал, падишах?

Ты вселенную держишь, как бусу,

Светлой волей Аллаха храним…

И пришелся ль сынок мой по вкусу

И тебе и деткам твоим?»

Стансы

Стрелецкая луна. Замоскворечье. Ночь.

Как крестный ход идут часы Страстной недели…

Я вижу страшный сон. Неужто в самом деле

Никто, никто, никто не может мне помочь?

В Кремле не надо жить. Преображенец прав,

Здесь зверства древнего еще кишат микробы:

Бориса дикий страх, и всех Иванов злобы,

И Самозванца спесь – взамен народных прав.

В эти же годы дошел до советского читателя и полный текст «Поэмы без героя». Очень люблю эту вещь, часто вслух читаю отрывки из нее, но до конца близкой и «моей» она так и не стала. Все-таки было в характере Анны Андреевны нечто сатанинское; впрочем, возможно, что именно это и позволило ей выжить, сохраниться и отдать миру Бродского. А может быть, мне, из-за моего «нехристианского» мировоззрения, просто не дано постигнуть в ее личности то, о чем Бродский говорил, цитируя ее: «Ты не знаешь, что тебе простили…»

Только сатанинское знание человеческой души могло продиктовать такие стихи, как «Есть три эпохи у воспоминаний…» (1945). С неизменным холодом по спинному хребту перечитываю:

…И, раз проснувшись, видим, что забыли

Мы даже путь в тот дом уединенный,

И, задыхаясь от стыда и гнева,

Бежим туда, но (как во сне бывает)

Там все другое: люди, вещи, стены,

И нас никто не знает – мы чужие.

Мы не туда попали… Боже мой!

И вот когда горчайшее приходит:

Мы сознаем, что не могли б вместить

То прошлое в границы нашей жизни,

И нам оно почти что так же чуждо,

Как нашему соседу по квартире,

Что тех, кто умер, мы бы не узнали,

А те, с кем нам разлуку Бог послал,

Прекрасно обошлись без нас – и даже

Все к лучшему…

А стихотворение «Меня, как реку, суровая эпоха повернула…»? Мы счастливы, что она у нас была. Как сказал В. Корнилов:

Век дороги не прокладывал,

Не проглядывалась мгла.

Бога не было. Ахматова

На земле тогда была.

(«Анне Ахматовой». 1961)

Сейчас, когда художественная литература и ее новинки скатились куда-то на дальние задворки общественной жизни, даже трудно представить, какой ошеломляющий и повсеместный успех имел роман А. Рыбакова «Дети Арбата». На кафедре советской литературы в очереди за соответствующими номерами журнала «Дружба народов» я была под номером 17 – притом что на филфаке относилась далеко не к последним фигурам. Обсуждение романа состоялось осенью 1987-го в огромном актовом зале университета, и яблоку упасть там было негде.

Как и при появлении катаевского «Алмазного венца», многие эстетствующие филологи морщили носы: рядовая заурядная проза, что вы там находите? где речевые характеристики, где психология, где неожиданные или хотя бы нестандартные повороты сюжета, наконец? Помню, как одна моя коллега по кафедре говорила: «Наташа, ведь там одно-единственное художественное открытие – это образ Шарока…»

Когда подобные ноты зазвучали в первых выступлениях на массовом обсуждении, аудитория возмущенно загудела и одобрительными выкриками дружно поддержала незаметную сотрудницу, которая, поднявшись, растерянно произнесла: «Понимаете, ведь мы ничего не знали… А теперь…»

Я и сегодня безоговорочно считаю этот роман гражданским подвигом Рыбакова, о чем во всеуслышание заявила в своем тогдашнем выступлении. Дело не только и не столько в обращении к теме зарождающегося сталинизма, который в начале 1930-х годов уже начал шагать по трупам и ломать судьбы. Дело в том, что этот роман всем взявшим его в руки хотелось читать: там были молодость, страсть, любовь, трагические столкновения со злом и попытки противостоять ему, там была Москва с ее Арбатом, институтами, заводами, ресторанами, коммунальными квартирами, Кремлем, там была жизнь. И там был Сталин.

Образ Сталина – несомненная и невероятная удача Рыбакова. Ни Солженицын («В круге первом»), ни Аксенов («Московская сага») Сталина показать не сумели. Сталин не был и не мог быть смешным! В сатирической прозе (скажем, у Войновича) смех над его фигурой оправдан и допустим, но в прозе реалистической, рядом с другими полнокровно вылепленными образами смех над Сталиным нарушает историческую достоверность, оскорбляет народное чувство справедливости.

Рыбаков ненавидит Сталина, но не унижает его, а рисует во весь страшный рост. И это оказалось самым правдивым и действенным. Недаром В. Каверин, который достаточно полно знал изнанку сталинизма – особенно из-за трагической судьбы старшего брата, талантливейшего микробиолога Л. Зильбера, записал в дневнике об одном товарищеском вечере тех лет: «Говорили о Сталине. Сталиным был Рыбаков…»

А Юра Шарок, так запомнившийся многим искушенным читателям, действительно стал еще одной художественной удачей Анатолия Наумовича, который, видимо, достаточно навидался представителей этой человеческой породы во времена своих тюремных и ссыльных мытарств. В сущности, Шарок – идеальный чекист, энкавэдэшник, кагэбэшник, наконец, фээсбэшник. Благообразен, неглуп, не лишен обаяния (особенно действующего на женщин), осторожен, немногословен (однако иногда способен на острое словцо) – и абсолютно беспринципен, жесток и беспредельно себялюбив. Узнаете?..

В общем, если вы хотите своим творением поведать городу и миру нечто важное и получить при этом отклик, совершенно необходимо, чтобы ваше произведение будило аппетит, жажду, любопытство у рядового обывателя, обычного, не замороченного эстетическими изысками читателя. Пусть будет мать, самозабвенно любящая и понимающая сына; пусть будет отец, «чужой» и далекий; дядя или учитель, который духовно на тебя повлиял и которого ты мысленно берешь за образец; пусть будут школьные друзья с разными и непредсказуемыми судьбами, соседи по коммунальной квартире, сослуживцы; пусть будут живые споры, ссоры и столкновения с чуждыми тебе особями, пусть будет любовь, страсть, наконец секс; пусть будут испытания, с которыми необходимо справиться, чтобы сохранить в себе человека. Только на этом фоне станет видна жизнь страны и слышна поступь истории.

Какие лица были тогда на обсуждении романа в актовом зале университета! До сегодня помнятся разбуженные глаза, напряженные и светлые лбы, живая эмоциональная мимика, слышатся то убежденные, то растерянные голоса…

Как стало возможным возрождение культового мышления? Возвращение к возвеличиванию Сталина казалось невероятным, но я вижу его собственными глазами. И еще хорошо, если это только последствия исторических травм, а не постоянная принадлежность нашего национального характера. Невесело, страшно, а главное – стыдно. Непереносимо стыдно.

В 1988-м главным произведением оказался все-таки не «Доктор Живаго», а роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба». О «Докторе Живаго», о первых впечатлениях от него я в этих записках уже упоминала. По прошествии тридцати лет (господи, как оно летит, время!) все отчетливее открывается философская глубина художественного мышления Пастернака, чуждая большинству современников высота его точки зрения на социальные катаклизмы России. Постигнуть эти высоты и глубины, конечно, дано далеко не всем, и, наверное, так и должно быть, да и к лучшему. А Гроссман во время первой публикации в СССР своего романа, законченного в далеком 1960 году и спустя год реквизированного органами госбезопасности («арестованы» оказались не только черновики, но даже использованные ленты пишущих машинок), поразил всех моих друзей, вплоть до того, что «Жизнь и судьбу» по силе общественного воздействия сравнивали с «Мастером и Маргаритой». Художественных открытий проза Василия Семеновича мне не принесла (исключая предсмертное письмо матери Штрума, но здесь сработала сила документа – практически это письмо матери самого автора, которую постигла та же страшная участь в немецком лагере уничтожения). Но, читая «Жизнь и судьбу», я снова и снова вспоминала слова Пушкина о том, что проза «требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат». И мыслей было в избытке.

Несправедливо считать, что Гроссман поставил знак равенства между сталинским Советским Союзом и фашистской Германией. Но его утверждение, что как тот, так и другая явились разными ипостасями одной сущности – партийного государства, до сей поры кажется мне справедливым, глубоким и пророческим. КПСС и НСДАП видятся воистину дьявольскими общественными институтами, лишавшими миллионные массы людей права иметь собственные убеждения, высказывать их и следовать им. Боюсь, что этот гроссмановский урок нашим обществом доселе не только не усвоен, но даже не понят.

То, что в Великую Отечественную народ воевал не только за Родину, но и за свободу, – святая правда, об этом говорил мой отец. Это чувствовали и осознавали очень многие фронтовики. Не все, но лучшие из них. А самые прозорливые и совестливые знали и любили пронзительное стихотворение прошедшего фронты Великой Отечественной Давида Самойлова, написанное в далеком оттепельном 1961-м:

…Нет, не вычеркнуть войну,

Ведь она для поколенья —

Что-то вроде искупленья

За себя и за страну…

<…>

Ведь из наших сорока

Было лишь четыре года,

Где нежданная свобода

Нам, как смерть, была сладка…

(«Если вычеркнуть войну…». 1961)

Именно свобода, как главный результат победы, была у народа украдена. Но кто об этом думает и говорит сейчас, даже в недавний год 75-летнего юбилея этой победы? Больше того, именно в нынешнее время видится трагическим фарсом покорное склонение российского населения под одну-единственную властную руку…

Замечательно глубоко прочувствовал и проанализировал Гроссман суть антисемитизма, то содержание и те причины, которые укоренили его в цивилизованном сознании. Лучшей характеристики этого позорного, не исчезнувшего даже после Холокоста явления я так и не встретила.

И то, что Василий Семенович – осознанно или нет – подражал своему кумиру Льву Толстому, в конечном счете оправданно, потому что лишь реализм толстовской силы и бесстрашия мог справиться с художественной реализацией гроссмановских прозрений.

Прозе Гроссмана чуждо опьяняющее читателя «плетение словес», сила и драйв его нарратива в другом – в неуклонном, глубоком, точном и бесстрашном следовании действительной жизни. Для меня же опьянение словом с детства и по сию пору одно из любимых наслаждений; словесная игра, неожиданная ритмическая или образная находка, богатство ассоциативных реакций на фразу, слово, слог, звук не перестают удивлять и радовать. Проза первых перестроечных лет – «Печальный детектив», «Дети Арбата», «Жизнь и судьба» – перенастроила воспринимающий аппарат: «свобода приходит нагая…», по словам Хлебникова. Однако повесть Л. К. Чуковской «Софья Петровна», в которой даже под микроскопом не найдешь ни одного словесного изыска, потрясла до потрохов силой не только бытийно-философского, но и художественного удара.

Весьма существенно, что в повести нет ни одной попытки повествования от первого лица и несобственно-прямой речи. Однако весь текст являет собой достоверное изображение того, как обычная женщина, хорошая жена и мать, добросовестная советская служащая, видит и воспринимает окружающую действительность, все отчетливее обретающую черты бесчеловечного абсурда. Сама Софья Петровна описать происходящее с ней явно не в состоянии: сначала в силу очень мало присущей ей рефлексии, а затем просто из-за накрывающей ее с головой немоты, которая заслоняет ужас и спасает от него. То, что повесть написана от отстраненного третьего лица, но как бы изнутри обыденного сознания главной героини, – поразительная заслуга Лидии Корнеевны. Ведь «Софья Петровна» создавалась в 1939 году, по кровавым неостывшим следам собственного трагического опыта, и как, наверное, велик был соблазн выхаркнуть все горе, унижение, оскорбление собственным кровоточащим горлом! Но в отсутствии рефлексии героини по поводу происходящего кроется один из главных секретов успеха «Софьи Петровны».

Страшная повесть. Она ужасающе ясно показала, как в обычных, нормальных, хороших, нравственных людях просыпается, крепнет и побеждает нечеловеческое. Нечеловеческое отношение к миру, людям (в том числе и самым близким), наконец к себе. Безысходность и беспощадность текста были такими, что после первого прочтения я испытала приступ явственной клаустрофобии, жуткое ощущение замкнутого пространства.

Кстати, не могу не упомянуть об экранизации «Софьи Петровны», которую в 1989 году осуществил А. Сиренко, с замечательной Анной Каменковой в главной роли. Весьма выразительная вещь, и очень жаль, что она не оставила по себе должного впечатления.

С тех пор я стала искать все написанное Лидией Корнеевной, и каждая ее строка находила во мне живой и горячий отклик, будь то ее дневники, воспоминания, публицистика (исключая, впрочем, явно и обидно несправедливый «Дом Поэта» о мемуарах Н. Я. Мандельштам) или не имеющий себе равных «Прочерк» – рассказ о расстрелянном муже, Матвее Бронштейне, рассказ безжалостно искренний, написанный с беззаветной любовью, пронизанный бессрочной скорбью и яростью.

Дочь Лидии Корнеевны Люша, Елена Цезаревна Чуковская, эту скорбь и ярость унаследовала в полной мере, став еще в 1970-е годы помощницей и соратницей А. И. Солженицына.

А сама Лидия Корнеевна сказала о себе с той же свойственной ей беспощадной и гордой интонацией:

…Неприметный голос, неказистый,

Еле слышный, сброшенный со счета.

Ну и что же! Был бы только чистый.

Остальное не моя забота.

(«Маленькая, немощная лира…». 1968)

В сущности, «Собачье сердце» Булгакова и «Софья Петровна» Чуковской являют собой два исчерпывающих объяснения неудачи советского проекта. Первое сводится к тому, что нельзя ждать от всей человеческой массы перерождения в нужном моральном направлении («Христианство в России еще не проповедано», замечала Анна Андреевна), а второе свидетельствует о том, как легко расчеловечить обычного нормального человека и полностью подчинить его силам зла. «Переустройство человечества по новому штату» (Достоевский) – дело страшно долгое, и успех этого предприятия вовсе не гарантирован.

Вполне понятно, что роман Е. Замятина «Мы», написанный в 1920 году по горячим следам грандиозной попытки этого самого переустройства, но дошедший до массового российского читателя лишь в том же 1988-м (спустя почти 70 лет), тоже читался с неослабным вниманием; к тому же подземные толчки, сигнализирующие о близости крушения кажущихся незыблемыми советских твердынь, раздавались все чаще и ощутимее. Именно Замятину принадлежит честь написания первой блестящей антиутопии XX века, к которой позже присоединятся такие произведения, как «Приглашение на казнь» В. Набокова, «О дивный новый мир» О. Хаксли, «1984» Дж. Оруэлла, «451° по Фаренгейту» Р. Брэдбери.

Будущее угадать невозможно (ближе других к этой цели оказался Оруэлл), но можно угадать то, чего надо бояться в настоящем, и показать угаданное в законченном и гиперболическом развитии. Что же угадал Замятин? На мой взгляд, это не столько предельная рационализация личного и общественного существования, сколько мучительная прозрачность оного. Развитие современных информационных технологий отчетливо демонстрирует психологическую и социальную опасность помянутой прозрачности, понимаемой, разумеется, не так буквально, как стеклянные стены в Великом Едином Государстве (смотри роман), но так же вполне ощутимой субъектами, для которых она предназначена.

Второе предупреждение Замятина – об ужасе коллективизма. Как этот последний прославлялся в советские годы! Какой соблазнительной выглядит добрая мощь коллектива в таких произведениях, как «Педагогическая поэма» и «Флаги на башнях»! Я сама в отрочестве упивалась этими вещами Макаренко и только много позже стала осознавать, в какой непомерной степени изображенные там детские сообщества зависели от личности и воли их создателя. Местоимение «мы», давшее название замятинскому роману, в довоенные советские времена было сверхпопулярно и в поэзии, и в прозе; пылкий пролетарский поэт В. Кириллов, ныне совершенно забытый, восклицал:

Все – мы, во всем – мы, мы – пламень и свет побеждающий, сами себе Божество, и Судья, и Закон.

(«Мы». 1917)

Но «мы», превращающееся в круглосуточного надсмотрщика и контролера? «мы», среди которого скрыты Хранители – шпионы и каратели? Нет, увольте…

И третье, о чем буквально вопиет весь роман, это тоталитарное извращение человеческого сознания и культуры. Автор обнажает перед читателем специфическую структуру несвободного сознания: текст представляет собой записки благополучного обитателя и горячего сторонника Нового Мира, нумера Д-503, и как отчаянно цепляется герой за положительную и позитивную информацию, с какой страстью пытается оправдать все жуткое и отвратительное, совершающееся перед его глазами, как не уверен он в самостоятельных движениях собственной души… Те, которых нынче презрительно и снисходительно называют «совками», не могли не примерять прочитанное к собственному жизненному и душевному опыту. Эпопея со ссылкой в наш закрытый город опального академика Сахарова, с восьмилетним пребыванием Андрея Дмитриевича и Елены Георгиевны в горьковском микрорайоне Щербинки, разворачивалась совсем рядом. Сколько мне пришлось выслушать раздраженных реплик типа: да это жена его накручивает! она и есть причина всех его голодовок! а он – ну, что он, он просто блаженный, не от мира сего… Руками и ногами люди отталкивались от ужасной и горькой правды, повторяли: да ничего особенного, он здесь и работать может, и все условия ему создали – квартира-то четырехкомнатная…

Особенно задевала меня при чтении замятинского романа убежденность обитателя «закрытого общества» в уникальности и сакральной значимости пережитого:

Да, что-то от древних религий, что-то очищающее, как гроза и буря – было во всем торжестве [публичной казни диссидента, осмелившегося восстать против режима и главы государства – Благодетеля]. Вы, кому придется читать это, – знакомы ли вам такие минуты? Мне жаль вас, если вы их не знаете…

Именно опасное упоение мнимой исторической правотой заставляло и заставляет коммунистов утверждать, что знаменитый «Моральный кодекс строителя коммунизма», в сущности, копирует христианские заповеди.

Очень заманчиво и соблазнительно, но, как показывает исторический опыт, безнравственно ощущать себя вершителем судеб, «знающим, как надо» (Галич), находящимся на высоком, торжествующе справедливом гребне истории. Многие и многие таланты попались на эту удочку:

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,

Что не родились в те года,

Когда звенела и дымилась,

На берег рухнувши, вода…

(П. Коган. «Лирическое отступление». 1941)

Будь прочитан роман Замятина в 1920-е годы, сто лет назад… С годами я все меньше верю в возможности художественного слова влиять на поведение человеческой массы. Но кто знает?

В том же 1988 году на советского читателя хлынул поток мемуаристики, начиная с записок бывших сталинских узников и кончая исповедями совестливых благополучных современников. Расскажу о трех поразивших не только меня публикациях.

«Крутой маршрут» Е. С. Гинзбург впервые опубликовало в 1989 году рижское издательство, а позже я приобрела другое, более полное издание, с фотографиями и примечаниями. Сколько раз я перечитывала эту книгу! Личность Евгении Семеновны, обладающая бесконечной привлекательностью и обаянием, кажется мне много крупнее и значимее личности ее сына, Василия Аксенова. Дело в том, что она – победительница своей судьбы, и эту волевую торжествующую интонацию не заглушить даже самыми драматическими поворотами «крутого маршрута» ее тюремных, лагерных и ссыльных испытаний. Чего стоит хотя бы эпизод с ее отчаянным и безрассудным уходом сразу же после освобождения из Эльгенского лагеря в поселок Таскан, к мужу Антону Вальтеру. Надвигается многодневный буран, путь в двадцать два километра через тайгу непредсказуем и опасен. Но оставаться в лагере даже лишнюю минуту невыносимо, и она очертя голову отправляется в дорогу. По всем литературным канонам этот поход должен закончиться трагически – если не гибелью, то хотя бы обморожением, простудой, больницей… Но нет! В снежной пелене появляется фигура доктора Вальтера:

– Так я и знал! Так и знал! Вот что значит, девочка в свое время не получила немецкого воспитания! Способна на любое сумасбродство!

Он вырывал у меня из рук злосчастный чемодан и одновременно вытирал мне слезы прямо своей роскошной кожаной варежкой. Слезы примерзали к ней на ходу.

– Покажи руки! Ну, конечно, поморожены… Стой!

Он поставил чемодан и, набрав в руки снега, принялся отчаянно тереть им мои пальцы. Это было адски больно, и теперь у меня была уважительная причина реветь во весь голос, причитая:

– Неужели трудно понять, что Эльген не то место, где можно оставаться добровольно! Да пусть хоть и на три дня! Подумаешь, плохой погоды испугались!

Это было упоительно сладко: после такого космического одиночества сознавать, что теперь есть кому меня жалеть, бранить, разоблачать мои необдуманные поступки. Да и мне есть на кого кричать и возводить обвинения одно другого несправедливее…

– Конечно, тебе не к спеху, – повторяла я тоном домашней хозяйки, – я должна сидеть на Эльгене, а ты боишься выйти из барака в неважную погоду…

– Погода действительно неважная, – юмористически воскликнул он, и я вдруг как бы впервые увидела его обындевевшую фигуру. Против ветра шел…

– А ведь это наша первая супружеская сцена! Даже приятно. Запахло устойчивостью домашнего очага…

Словом, без всякой высокопарности: побеждают Жизнь и Любовь.

Кстати, моей любимой Марине Неёловой в спектакле «Крутой маршрут», поставленном незабвенной Галиной Волчек, не хватало чуточки такого легкомыслия, юмора, женского кокетства – это ничуть не снизило бы трагический пафос роли.

А впрочем, вполне возможно, что некая оптимистическая нота была сознательно привнесена в текст автором. Известно, что существовал первый, более страшный вариант «Крутого маршрута», и когда Евгения Семеновна прочитала его умирающему Антону Вальтеру, тот разрыдался…

В скобках замечу: то, что Евгения Семеновна пишет о всеобщей слепоте интеллигенции в 1937 году, – горькая правда, нисколько ею не преувеличенная. Так или примерно так воспринимало действительность большинство; знаю это по рассказам мамы, родственников, друзей. Интеллигенцию сталинское время подкупало самым высоким и страшным подкупом – трудом (выражение Тамары Григорьевны Габбе), возможностью осмысленной и радостной работы. Именно поэтому так велик был шок от несправедливых преследований и арестов.

Позже я прочитаю замечательные воспоминания о Евгении Семеновне в книге Л. Копелева и Р. Орловой «Мы жили в Москве» и еще раз остановлюсь в радостном изумлении перед силой и женским обаянием ее личности.

С «Крутого маршрута» началась моя коллекция мемуаров сталинских узников, которую я стала собирать в память о собственных дедах и в попытке хоть немного понять природу и причины сталинщины. За тридцать лет накопилась не одна книжная полка. С пониманием дело обстоит куда хуже. Однако об этом позже.

«Черные камни» Анатолия Жигулина непреложно свидетельствовали: сопротивление сталинизму было! Характерно, что воронежская подпольная КПМ (Коммунистическая партия молодежи) появилась после войны, после осознания украденной победы, а главный ее организатор Борис Батуев был не кем-нибудь, а сыном одного из хозяев области – второго секретаря обкома партии. Отсылаю заинтересовавшихся к тексту, а здесь замечу только, что, несмотря на неприкрашенный реализм повествования, общее впечатление было опять же светлым и обнадеживающим: мы все-таки люди! люди!

А вот «Дневник» Юрия Нагибина, писателя, которого я любила и люблю, вопреки крайней неравноценности его литературного наследия, «Дневник», сигнальный экземпляр которого он увидел за несколько дней до своей внезапной кончины… После этого текста светлого ощущения не оставалось. А ведь перед нами записки благополучнейшего советского интеллигента, лауреата, популярного киносценариста, состоятельного коллекционера антиквариата, страстного охотника и прочая, и прочая. Душу, что ли, не удалось сохранить неразрушенной?

Я много думала об этом случайно получившемся сопоставлении трех исповедей. Но читать Нагибина было жгуче интересно! Иногда брало изумление: неужели можно так откровенно, на грани эксгибиционизма, писать о себе и близких, да еще и отдать в печать? Каковы страницы о Гелле (этим именем Юрий Маркович прозрачно зашифровал Беллу Ахмадулину, одно время бывшую его женой)! Подобная ненависть похлеще иной любови… А то, какую высокую планку он ставил перед собой да и вообще перед русским писателем, видно из нагибинской характеристики Солженицына, не названного в тексте «Дневника» по имени (характеристика эта относится к 1974 году, к периоду яростных поношений Александра Исаевича в советской печати):

История – да еще какая! – библейского величия и накала творится на наших глазах. Последние дни значительны и нетленны, как дни Голгофы. Только Христос другой. Современный. Христос-74. Он не просил Отца небесного «чашу эту мимо пронести», а смело, даже грубо рвался к кресту, отшвырнув по дороге Пилата, растолкав саддукеев и фарисеев, всех ратников и лучников, отшвырнув прочь разбойников и прочую сволочь. Он рвался к кресту, как олимпиец к финишной черте. Бог да простит мне эту любовную насмешку. Он сейчас в безопасности, и я до слез рад за него [7].

После чтения подобной мемуаристики крепло убеждение: мало что в литературе может быть интереснее. Правда документа в XX веке явно торжествует над правдой вымысла.

Для читающего и мыслящего люда Советского Союза почти весь 1989 год прошел под знаком Солженицына. «Новый мир», где редактором в то время был честный и совестливый Сергей Залыгин (хорошо помню его повесть 1964 года «На Иртыше», в которой уже в те времена рассказывалось о трагических абсурдах коллективизации), начал публиковать «Архипелаг ГУЛАГ», а в 1991-м вышло Малое собрание сочинений Солженицына с романами «В круге первом» и «Раковый корпус».

Что мне сказать о восприятии фигуры Солженицына рядовым советским интеллигентом? На человека, внимательно и с душевной болью прочитавшего в 1962 году «Один день Ивана Денисовича», на человека, испытавшего этот разоблачающий удар и это просветление души, очень мало действовали поношения, которые чем дальше, тем чаще и грубее обрушивала на автора советская печать. Журналистам свойственно преувеличивать роль и значение шумного информационного потока, повседневно омывающего современного человека. С другой стороны, не следует, мне кажется, переоценивать мощь там– и самиздата: до таких огромных, но закрытых городов, как Горький, все доходило даже не в мизерных, а в микроскопических количествах. «Голоса» слушали далеко не все, а обсуждали донесенную ими информацию и вовсе единицы. Фигура Солженицына в массовом «нестоличном» интеллигентском сознании очень долго была как бы законсервированной и хранила в своей сердцевине нечто незыблемое: честное, отважное, настоящее. Помню, как в середине семидесятых, уже после высылки Александра Исаевича из Союза, соответствующим образом препарированной и преподнесенной в советских газетах (кстати, наша вечерка «Горьковский рабочий» аккуратнейшим образом перепечатывала все пасквильные материалы о Солженицыне и Сахарове), мне попались в руки его «Крохотки», которые – с чисто художественной точки зрения – вызвали у меня некоторые сомнения. Под этим впечатлением я задала своему тогдашнему поклоннику-филологу прямой вопрос: «Ну а как ты относишься к Солженицыну?» До сих пор помню тихое, чуть ли не по слогам произнесенное: «С восхищением!» Это восхищение теплилось и жило в наших душах до конца 1980-х. А уж в 1989 году для всех моих друзей фигура Солженицына стала легендой, гордостью, доверием, ожиданием… да чем только она не стала.

Мало кого из прочитавших не потряс «Архипелаг». Его величественное здание стоит особняком в русской литературе. Всесторонняя, эпическая и вместе с тем яростно-публицистическая летопись советской каторги оказалась не только энциклопедией лагерного мира, учебником тюремной этнографии, памятником миллионам замученных – нет, эта книга еще и о том, как человек, сделанный рабом тоталитарного государства, распрямляется, завоевывает внутреннюю свободу, обретает сияние правды и красоты. Обретает не каждый. Но многие, многие…

При всем моем преклонении перед трагической прозой Варлама Шаламова, перед трагедией его жизни, при всем моем восхищении множеством шедевров из «Колымских рассказов», ближе мне все-таки Солженицын, с его неугасающей верой в человека, уважением к его достоинству и попыткам это достоинство сохранить. Большинство солженицынских персонажей, и даже Иван Денисович, вовсе не безответные «терпилы»! Они не вылизывают чужие миски, не подличают, не унижаются, они – в нечеловеческих условиях – ухитряются заработать, а не выпросить свое право на жизнь: «У нас нет, так мы всегда заработаем!», по слову того же Ивана Денисовича.

Трагедия – да. Но и преодоление! А значит, и надежда. Вот суть моего и нашего впечатления от «Архипелага».

Кроме ослепительно-яростной интонации всеохватного повествования, мне очень дорого в художественной манере «Архипелага» предельное, точечное сужение хронотопа отдельных эпизодов. Сам писатель говорил об этом так: «Литература никогда не может охватить всего в жизни. Я приведу математический образ и поясню его: всякое произведение может стать пучком плоскостей. Этот пучок плоскостей проходит через одну точку. Эту точку выбираешь по пристрастию, по биографии, по лучшему знанию…»[8]. Как известно, А. И. Солженицын в 1941 году окончил физико-математический факультет Ростовского университета и долгое время после освобождения работал учителем математики и астрономии. Такое построение – один из главных приемов Солженицына; произведение у него разом и точечно (во времени – пространстве), и многомерно. А определяющим вектором развертывания текстовой ткани становится динамика действия – как внешнего, так и внутреннего. Сущность человека дается через его поступок, и до чего это важно в наше безмускульное время!

Покоряло также благородство цели. Напомню знаменитый эпиграф:

Посвящаю

всем, кому не хватило жизни

об этом рассказать.

И да простят они мне,

что я не все увидел,

не все вспомнил,

не обо всем догадался.

А ведь были и отвергающие эту книгу. Они есть и сейчас, их ряды множатся. «Хватит рассказывать об этих ужасах! откуда такие цифры? оболгал Горького! да он сам был стукачом!» – говорят они. Как часто мне хотелось крикнуть в ответ словами Пушкина:

«Он мал, как мы, он мерзок, как мы!» Врете, подлецы: он и мал, и мерзок – не так, как вы – иначе.

Спустя год я залпом проглотила «В круге первом» и «Раковый корпус», а позже неоднократно их перечитывала. Впечатление менялось: текстовое богатство со временем оборачивалось разными сторонами, одни и те же персонажи то нравились безоговорочно, то вызывали отчуждение и даже отторжение. Но такого мгновенного и полного принятия, как в случаях с «Иваном Денисовичем» и «Архипелагом», уже не было. Этим романам явно не хватало чистоты художественного решения. Чем дальше, тем больше Александру Исаевичу этого не хватало… Странно и горько видеть, как недостаток художественной культуры и художественной интуиции калечил великолепные замыслы. Впрочем, это было заметно уже в таких давно опубликованных произведениях, как «Матренин двор», «Случай на станции Кречетовка», «Для пользы дела». Из той серии рассказов безупречно смотрится только «Правая кисть».

Повторю (я об этом уже упоминала): образ Сталина в «Круге» выполнен антихудожественно, а значит, фальшиво и неубедительно. Немало психологических неувязок и натянутости в фигуре Рубина, что отмечали многие и, в частности, сам прототип – Лев Копелев. Безоговорочно мне понравился рыжий дворник Спиридон да еще женщины – жены и подруги заключенных. Согласна, роман интересный, богатый неоднозначными мыслями, полнокровный, но классикой ему не стать.

Ближе к интуитивно ощущаемому классическому идеалу оказался «Раковый корпус». Архетипическая тема борьбы со смертельной болезнью, борьбы со смертью близка неизмеримо большему числу читателей. Замечательно удались врачи; пронзительно выписаны некоторые эпизодические персонажи – интеллигентная нянечка из ссыльных петербурженок Елизавета Анатольевна, «старый филин» Шулубин, веселый солдат конвойной службы Ахмаджан. Но… режут глаз и слух «поэтесса» Авиета, самоуверенный геолог Вадим да и главный антигерой Русанов. «Корпус» я все-таки люблю больше «Круга»; очень милы мне ссыльные супруги Кадмины с их заразительным жизнелюбием, забывающая о себе из-за своих больных Донцова, тот же Шулубин, цитирующий Костоглотову мое любимое пушкинское:

На всех стихиях человек —

Тиран, предатель или узник.

Самокритично признаюсь: на этих романах Солженицын как писатель для меня закончился (с одним исключением – о нем речь впереди). Ни «Август четырнадцатого», ни другие романы из пресловутого «Красного колеса» мне одолеть не удалось, и не мне одной. Скучно, далеко, безжизненно. Невкусно! Возможно, здесь одинаково виноваты и автор, и читатели: все-таки никоим образом не устарел пушкинский упрек в том, что мы «ленивы и нелюбопытны». Однако что есть, то есть: не читают «Красное колесо». И вряд ли будут читать.

Но был еще «Теленок» – «животное», как конспиративно и любовно именовала эту книгу в своей переписке Л. К. Чуковская. «Бодался теленок с дубом». Толстенный том я прочла чуть ли не за сутки, практически не отрываясь. Опять пламенная, яростная, ни на миг не отпускающая интонация – та же, что в «Архипелаге». Захватывающий не хуже хорошего детектива сюжет: схватка отважного одиночки с вооруженным до зубов тоталитарным государством, победа над этим последним и восторженная благодарственная песнь соратникам.

Пронзительный текст. Но (как одним из первых заметил В. Каверин) – это нескромная книга. Она до краев переполнена сознанием собственной правоты, безгрешности и Божьей отмеченности. А подобное сознание – грех, поскольку неизбежно порождает высокомерную несправедливость по отношению ко всем другим «малым сим», и не только к ним. Не могу простить Александру Исаевичу его жестокости по отношению к Елизавете Денисовне Воронянской, себялюбивой и отстраненной оценки ее жуткого самоубийства после допроса в КГБ. Ну, опубликовал он на Западе после ее смерти «Архипелаг», и что? В Союзе это произвело впечатление на немногочисленных читателей самиздата. Напечатали огромными тиражами в 1990-е у нас практически все им написанное – и опять же: ну и что? Если бы не совокупное воздействие всех – не только художественных – документов, порожденных и извлеченных на свет гласностью, не знаю, смогли бы только и исключительно солженицынские тексты пробить толщу российского пофигизма.

И все-таки «Теленок» – книга поразительная, перечитывать ее полезно. Это как освежающий холодный душ, как толчок к действию, как взметнувшееся знамя атаки.

Помню еще и такую вспышку своего уважительного интереса к работе Солженицына: из одной командировки в Питер я привезла его «Русский словарь языкового расширения» (1990) и поразилась объему неустанного лингвистического труда, любви к русскому языку и постоянной заботе о нем. Другое дело, что мне (как профессионалу) практически сразу стала очевидна бесперспективность и натянутость львиной доли предлагаемой лексики, невозможность ее активного употребления. К сожалению, автору не хватило не столько языкового, сколько речевого чутья, чутья к живой, постоянно рождающейся вокруг речи. И тем не менее: так интенсивно работать, так верить в свою работу дано единицам.

Забегая вперед, не могу не сказать: очень сильно способствовало ослаблению и потускнению солженицынского ореола его длительное невозвращение в послеавгустовскую Россию (имеется в виду, конечно, август 1991 года). На фоне мгновенного приезда множества других вынужденных эмигрантов, на фоне стремительного прилета в осажденный Белый дом Мстислава Ростроповича – по́зднее (в 1994 году) театральное возвращение Солженицына в Россию через Дальний Восток выглядело бледно, натужно, неубедительно. Его телевизионные передачи не слушал практически никто (это не делает, возможно, нам чести, но так было!); его выступление в Думе встретили не просто холодно, но так раздраженно и неуважительно, что стало стыдно за депутатов (все транслировалось в прямом эфире). Да, им следовало больше уважать наше живое прошлое, проявить элементарный такт и деликатность. Но уже то, что приходится апеллировать к категориям терпения и воспитанности, говорит о пропасти между Александром Исаевичем и тогдашней его аудиторией.

К двухтомнику «Двести лет вместе» (2002), посвященному взаимоотношениям и сосуществованию русского и еврейского народов, у меня сложилось (вразрез со многими из моего круга общения) отношение скорее спокойное и благодарное – за объем и масштаб взваленной автором на себя работы. Некоторые страницы могут навлечь (и навлекли) на себя упреки в антисемитизме, но Александру Исаевичу, как это нередко с ним случалось, просто не хватило такта и чутья; для моего глаза это особенно заметно в главках и абзацах, посвященных писателям – Галичу, Бабелю, Багрицкому и другим. Не хватило еще, на мой взгляд, фиксации и развития простейшей мысли: человек прежде всего осознает себя человеком, а уж потом – евреем, русским, грузином, немцем, французом… И у многих это «потом» может не наступить.

Что же дальше? А дальше произошло то, что заставило меня очень внимательно перечитать «антисолженицынские» тексты. Произошло его отталкивание от Ельцина и благостное приятие следующего президента. Этот поворот солженицынского вектора мне, видимо, осмыслить не удастся. Да простит меня Александр Исаевич и особенно Наталья Дмитриевна, но то, что на его похоронах в августе 2008 года было так мало народу, объясняется не только «порой летних отпусков».

И тем не менее… Я готова принять все инвективы Владимира Войновича («Портрет на фоне мифа», 2002) и Бенедикта Сарнова («Феномен Солженицына», 2012), во многом соглашаясь с ними. Но восхищение фигурой Солженицына не исчезло, не исчезла благодарность к нему, не исчезла радость от его присутствия в русской культуре. «Один день Ивана Денисовича» и «Архипелаг ГУЛАГ» – тексты вечные, поколение за поколением будут склоняться над этими страницами, ужасаться, задумываться, восхищаться, сопереживать.

Вспоминая «подпольные» произведения застойных советских лет, дошедшие до массового читателя в 1989 году, не могу не сказать несколько слов о повести Г. Н. Владимова «Верный Руслан». Думается, это лучшее его произведение; во всяком случае, восторженные отзывы были единодушны, и ни одна его вещь не получила, по моим наблюдениям, такого широкого признания. Секрет даже не в том, что каторжное лагерное бытие увидено и показано глазами сторожевой собаки, а в трагедии собачьей души: как стойкую, верную, любящую собачью натуру изуродовал человек-хозяин, в свою очередь изувеченный бесчеловечным устройством общества. Владимовский Руслан оказался намного глубже и трагичнее Бима из давней повести Г. Н. Троепольского; вряд ли стоит сравнивать эти произведения, однако задача у авторов была сходная: изобразить конкретный срез человеческого бытия изнутри чужого, но созданного человеком сознания.

Нынешней молодежи, не заставшей того времени, трудно представить, какими стремительными темпами к концу 1980-х годов нарастало всеобщее разочарование в советском проекте, отвращение к его жестокости, насилию и лжи. Горбачевская гласность не только открыла шлюзы для недоступной ранее информации. Гласность позволила обществу осознать и сформулировать свое разочарование и недовольство, преодолеть глухую апатию к собственному существованию.

И это было общее настроение: от Прибалтики до Владивостока, от Мурманска до Севастополя (сужу по собственным поездкам). Оно убедительно подкреплялось и разжигалось лавинным нарастанием оскорбительного и унизительного всеобщего дефицита, волнениями в национальных окраинах, очевидной растерянностью и непоследовательностью центральной власти.

Отлично помнится путешествие по Эстонии и Латвии летом 1985 года, разговоры с хозяевами квартир, в которых мы останавливались. Удивляла и привлекала их приверженность к собственному, столь отличному от российского, прошлому, спокойное достоинство, не сразу уловимая, но заметная свобода мысли и поведения. И постоянное «вы», «у вас», «ваше» по отношению к русским. Нет, относились к нам хорошо (кстати, во многом из-за того, что мой спутник был евреем), но… с отчетливым холодком.

А уж Грузия, когда я в мае 1989 года отдыхала в Боржоми, просто кипела. Как раз незадолго до этого советские войска жестоко разогнали мирную демонстрацию на проспекте Руставели в Тбилиси, и от саперных лопаток и других «подручных средств» погибло немало людей. Я очень любила Грузию (люблю до сих пор), неоднократно бывала в разных ее районах, грузины чувствовали эту любовь и, как правило, прекрасно ко мне относились. Конечно, в той ситуации я была полностью на стороне тбилисцев. Трудно забыть, как одна из санаторских медсестер, стоя возле стенда с обязательными центральными газетами, заполненными официальными версиями произошедшего, восклицала: «Ну да, это мы сами себе саперными лопатками головы разбивали…»

Короче, Советский Союз бурлил. Менялись лица, взгляды, жесты, походка. Вектор отталкивания от прошлого, казалось, проходил через каждого человека. У меня же к этому общему вектору добавлялось и не давало покоя жгучее раскаяние в собственной слепоте, подозрительная и пристрастная проверка собственных моральных ценностей и принципов. Я и сейчас не могу ответить на вопрос: до какого предела можно и нужно осуждать свою страну, ее прошлое, ее историю, направление ее движения? Затасканные слова, но любовь к родине – она есть, она «существует, и ни в зуб ногой». Эта любовь долго мешала мне одобрительно относиться к уезжающим из СССР навсегда, особенно к уезжающим добровольно и с радостью. Как близка мне была тогда Ахматова с ее спокойными и гордыми словами:

…Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

(«Мне голос был. Он звал утешно…». 1917)

Позже я с холодом по спинному хребту прочитаю «Расстрел» В. Набокова, и облик писателя, до той поры слишком далекий и, пожалуй, чуждый, вмиг обретет трагические и родные оттенки:

Бывают ночи: только лягу,

в Россию поплывет кровать,

и вот ведут меня к оврагу,

ведут к оврагу убивать…

<…>

Но сердце, как бы ты хотело,

чтоб это вправду было так:

Россия, звезды, ночь расстрела

и весь в черемухе овраг.

1927

В 1980-е годы, кстати, отношение к диссидентам у меня было далеко не восторженное. При получении очередных известий об их преследованиях долго не удавалось отделаться от постоянного привкуса: я считала, что грешно кусать руку, которая тебя выкормила, пусть даже она и «отвратительна, как руки брадобрея». Конечно, мешала информационная блокада. Много позже я пойму, какая подлинная любовь к нашей стране двигала большинством из них: Александром Гинзбургом и Людмилой Алексеевой, Ларисой Богораз и Анатолием Марченко, Валерией Новодворской и Владимиром Буковским, Юрием Орловым и Александром Подрабинеком. Начну собирать их мемуары, дневники, публицистические работы, воспоминания о них. Но придет это далеко не сразу.

На восьмом десятке отчетливо кристаллизуется только одна мысль, скорее даже не мысль, а ощущение: выше всего, ближе всего к Всевышнему не страна и даже не народ, а отдельный человек. Его счастье, его боль, его надежда. Его отдельная и единственная жизнь.

Это может показаться наивным, особенно с высоты настоящего времени, но самым больным, самым вросшим в душу фетишем советской эпохи для меня оказался Ленин. Его личность, биография, тексты, судьба. Сколько я о нем перечитала! Даже притащила домой в свое время массивный пятитомник воспоминаний о вожде – разумеется, строго отцензурированный и проверенный советскими идеологами. Выискивала все, что носило на себе следы неподдельной искренности; например, долго не забывались безыскусные записки Крупской, ее ответы на анкету Института мозга: «Очень эмоционален был…»

Все время помнилось, что и мой любимый дед, Иван Николаевич Павловский (лично видевший и слушавший Владимира Ильича), и отец, Юрий Васильевич Русов, к Ленину относились с искренней симпатией и уважением. Папа любил повторять: «Ленин рано умер…», возмущаясь очередной несообразностью «зрелого социализма». Но беспощадный информационный поток изменял очертания и этой фигуры. Жуткое впечатление произвела на меня несомненная и не сомневающаяся ленинская жестокость – то, чего нельзя и не нужно прощать.

1989 год, год знаменитого Первого съезда народных депутатов (впервые относительно свободно выбранных населением), был в каком-то смысле рубежным, подводящим резкую черту под прошлым и настраивающим на нечто новое. Надеюсь, что из предыдущих записей видно, какую большую роль в этих процессах сыграло художественное слово. Итоговым произведением для осмысления советского прошлого стала для меня крохотная повесть Юлия Даниэля «Говорит Москва», опубликованная в 1965 году на Западе под псевдонимом Николай Аржак и дошедшая до советского читателя лишь через четверть века.

Андрей Синявский и Юлий Даниэль были арестованы в сентябре 1965-го, суд над ними состоялся в феврале 1966-го. Я училась тогда в одиннадцатом классе. Неоднократно перечитывая вышедший в 1989 году сборник «Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля», много раз я вспоминала тогдашнее свое и своих близких отношение к знаковым для советского общества событиям.

В Горьком слышали о процессе немногие, интересовался им еще более узкий круг (к последнему принадлежала и наша семья). Отвратительную по тону и стилю статью Д. Еремина «Перевертыши», излагающую официальную версию «преступления оборотней и отщепенцев», позволивших себе опубликовать на Западе несколько сатирических повестей, перепечатал наш «Горьковский рабочий», который выписывала почти каждая семья, но все это было так далеко от обычных повседневных нужд и забот… Однако арест писателей осуждали все мало-мальски информированные люди. Многие откровенно жалели, что нельзя прочитать пресловутые криминальные тексты. А друг нашей семьи, нижегородский писатель Александр Алексеевич Еремин отчаянно сокрушался, что оказался однофамильцем «этого мерзавца»…

Мне же имя Синявского было хорошо знакомо по предисловию к любимому, трудно доставшемуся однотомнику Пастернака в «Библиотеке поэта» и по небольшой книжечке «Пикассо», творчеством которого я увлекалась. Все прочитанное нравилось и убеждало в несомненном интеллекте, эрудиции и порядочности автора. Поэтому грубые поношения, арест и приговор воспринимались недоверчиво, скептически, с отторжением. Отчетливо помню также жгучее ощущение недостатка правдивой информации: ее хотелось как воздуха и воды.

Но… и все. Выпускной класс, экзамены, поступление в университет. Прошло, забылось, затянулось ряской. Как, в сущности, почти у всех.

И все-таки что-то сидело занозой в сознании. Поэтому я не только жадно набросилась на уже упомянутый сборник «Цена метафоры», но и перечитала все публиковавшиеся после прихода гласности тексты Синявского и Даниэля, все доступные воспоминания о них, среди которых были и «Записки адвоката» (2009) Д. И. Каминской, с их великолепным сдержанным мужеством, и очаровательно-непринужденная книга «То ли быль, то ли небыль» (2004) Натальи Рапопорт – младшей дочери Якова Львовича Рапопорта, арестованного в 1953 году в связи с позорным «делом врачей» и написавшего об этом знаменитые воспоминания («На рубеже двух эпох. Дело врачей 1953 года»). Из произведений Синявского восхитили «Прогулки с Пушкиным», «Голос из хора», «В тени Гоголя», статья «Что такое социалистический реализм», не говоря уж о лагерной переписке Андрея Донатовича с женой, Марьей Васильевной Розановой.

Однако вернусь к повести Даниэля. Почему она произвела на меня настолько ошеломляющее впечатление, что я читала ее фрагменты почти всем своим студентам и ученикам? В заостренной, трагикомической, бьющей по нервным окончаниям форме там показано нравственное вырождение рядового городского «интеллигентного» советского общества – и это уже спустя несколько лет после XX съезда, после нескольких лет оттепели… А написана повесть в 1961 году, в год полета Гагарина – одного из немногих событий советской эпохи, которым мы все гордились.

Напоминаю сюжет. Указом Верховного Совета СССР 10 августа 1960 года объявляется Днем открытых убийств. С 6 до 24 часов этого дня совершеннолетним гражданам предоставлялось «право свободного умерщвления любых других граждан», за исключением детей, военнослужащих, милиционеров и работников транспорта. Представлена вся гамма реакций на это невероятное известие: от попыток оправдания международной обстановкой, ссылок на «еврейские козни», воспевания в стихах, прозе и живописи мудрого решения правительства до надежды, что «народ в первую очередь сведет счеты с хулиганами, тунеядцами, с отбросами общества». Доходит до того, что любовница главного героя предлагает ему «убить Павлика», то есть собственного мужа… Отсылаю, впрочем, к тексту: всю повесть не перескажешь, хоть она и крохотная. Не могу, правда, удержаться и не привести отрывок из размышлений повествователя, к концу описанного Судного дня очутившегося на Красной площади:

Многолетним благоговением, плотным и осязаемым, до отказа, до крыш и куполов, была забита выпуклая, прямоугольная коробка площади. Голые бетонные параллели трибун, трехъярусные кубы гробницы, прямые углы невысокого парапета, наивные двузубцы стены – весь этот с детства, с младенческого лепета знакомый и любимый мною узор, непреложный и бескомпромиссный, как чертеж теоремы, внезапно ударил меня в мозг, в душу, в сердце. Дано: идея; требуется доказать: воплощение. И чертят, чертят оледеневшие в своем рвении геометры, чертят, положив бумагу на склоненную перед ними спину, чертят и не замечают, не хотят замечать, что прорвалась бумага, что сломался грифель, что по коже, по мясу бороздит обернувшийся шпицрутеном карандаш! Остановитесь! Нельзя же, нельзя такой ценой! Ведь люди же! Ведь не этого он хотел – тот, кто первым лег в эти мраморные стены!..

Все так. Только, пожалуй, лежащему (доныне!) в Мавзолее много дороже людей была требующая доказательств Идея…

После горького, жестокого и саркастического описания пресловутого Дня, его будничных и не таких уж кровавых (что гениально!) последствий следует простой, но значимый вывод: запугали… Запугали народ до предела. И главный герой повторяет себе, как заклятие: «Ты не должен позволить запугать себя. Ты должен сам за себя отвечать, и этим ты в ответе за других».

Концовка несколько бледная; пафос, смысл и многозначность растворены во всей текстовой ткани. Это повесть о бремени свободы, о том, что даже освободившееся от откровенного тирана и оттаявшее общество не готово к ней. Готовы лишь единицы, да и то не сразу: им приходится прорываться через мучительные, в кровь раздирающие душу сомнения. В сущности, этот текст объяснил мне наши неудачи после хмельного августа 1991-го. С той осени минуло почти тридцать лет – ненамного больше времени понадобилось Моисею на странствия по пустыне со своим народом. Но к свободе мы не готовы по-прежнему; разве что уже не так по-детски…

Лучшее время жизни

(1989–1999)

Не без опасения перехожу к рассказу о «ревущих» и «лихих», проклятых и благословенных 1990-х годах. Лучшее время моей жизни… Попытаюсь объяснить почему.

Впервые на моих уже научившихся что-то понимать глазах совершалась история. «Вершится» она постоянно, материала и энергии для вращения ее мельничного колеса всегда хватает. Однако в отдельные, решающие, критические моменты, годы, периоды она не вершится, а совершается. 1990-е годы были именно такими.

Первыми грозовыми раскатами (имеющими противоположную эмоциональную окраску) стали Первый съезд народных депутатов СССР (май – июнь 1989 года), с его половодьем свободной и искренней речи о подлинных проблемах страны, и смерть Андрея Дмитриевича Сахарова (14 декабря 1989 года), вызвавшая небывалый общественный резонанс и всеобщую скорбь.

То, как реагировала Россия на первый свободный съезд своих депутатов, одно из лучших моих воспоминаний. Трансляция выступлений велась в прямом эфире, и люди просто бросали работу, скапливаясь около телевизоров. У газетных стендов стояли толпы. Не было равнодушных лиц, разговоров «ни о чем». На глазах рождалось то, чего столько лет была лишена Россия: гражданское общество, общество проснувшихся и заинтересованных граждан. С одной стороны, информационный поток, рожденный гласностью, промыл людям глаза, позволил трезво взглянуть на собственное прошлое и настоящее. С другой – грозная необходимость что-то делать, что-то предпринимать диктовалась растущей нехваткой всего самого необходимого: талоны вводились уже не только на водку и сахар, но и на мыло и стиральный порошок. За молоком для маленького Алешки приходилось становиться в очередь в шесть утра, за два часа до открытия магазина…

Все хуже становилось с деньгами, инфляция разогревалась, а зарплата не увеличивалась: советская бюрократическая машина не поспевала за полурыночной действительностью. Отчаянно нуждались бюджетники, а их было подавляющее большинство. Прислушиваясь к пылким дебатам на Третьем и Четвертом депутатских съездах (1990), в университетских коридорах напевали:

Четвертые сутки болтает столица,

И новый указ – это новый обман.

Затягивай пояс, профессор Голицын!

Доцент Оболенский, заштопай карман…

Однако заканчивали песенку на оптимистической ноте:

Читай же свой курс нам, профессор Голицын!

Тяжелая смута когда-то пройдет.

Пока еще люди желают учиться,

Доцент Оболенский, ступай на зачет…

И не удивительно: воздух был пропитан радостью. Это был воздух свободы, воздух осознанного и впервые возможного выбора судьбы для своей страны, воздух очищения от лжи и фальши. Прозрение рождало оптимизм.

Андрей Дмитриевич скончался внезапно, в разгар боев на Втором съезде народных депутатов. Я в то время была в командировке в Минске; помню, как вечером позвонил мой коллега и, захлебываясь от горя, кричал в трубку: «Наташа, Сахаров умер! Сахаров умер – ты понимаешь?»

Да, мы понимали. Чем дальше, тем больше становился он нашей болью, совестью, гордостью, надеждой. «Простите нас, Андрей Дмитриевич!» – такой плакат несли на его похоронах. Я повторяю эти слова до сих пор. В память о нем, чья фигура со временем не тускнеет, а, наоборот, становится светлее и значимее, я собираю все написанное и им, и Е. Г. Боннэр. Ах, какие это книги! Сахаровские дневники и записки отличаются эмоциональной взвешенностью, спокойной умудренностью, внутренним настроем на полную, почти научную объективность. Пылкий, страстный и пристрастный, бесконечно обаятельный нрав Елены Георгиевны слышен и виден в каждом ее слове и жесте. Чего только не пришлось вынести этим людям, так искренне и нежно любившим друг друга! Больно впечатлила такая омерзительная деталь: когда, находясь в горьковской ссылке, Андрей Дмитриевич распечатал очередное пришедшее по почте письмо, из конверта выползли два жирных черных таракана. Господи, ведь какой-то сволочи надо было их поймать, ухитриться не раздавить, запаковать, отправить. И, конечно, не без соответствующего приказа. Вот он, истинный облик знаменитого Пятого управления КГБ СССР.

Поразительно, что в 1990-е отношение к Сахарову было общим практически у всех. Помню, как на вопрос к печнику, перекладывавшему мне печку на даче (интереснейшему мужику, прошедшему и лагеря, и нужду, и беспробудное пьянство), о том, кому из представителей нынешних властей он доверяет, последовал ответ: Сахарову. Только ему!

В те времена был безумно популярен и Ельцин (нынешним правителям такие любовь и доверие не привидятся в самом блаженном сне). И харизма у Бориса Николаевича была несомненной – той самой, которую разумом не объяснишь. Для многих этой харизмы хватило до 31 декабря 1999 года, дня его добровольного ухода с должности президента; каюсь, в том числе и для меня. А впрочем, почему «каюсь»? Я счастлива, что в нашей жизни он был. Была его решительность, его публичный выход из еще всесильной КПСС, был его танк в августе 1991-го, были его слова о трех погибших в те дни мальчиках – «Простите меня, своего президента», был его выбор Гайдара в качестве премьера. Но об этом позже.

В октябре 1990-го нашему городу было возвращено его исконное наименование – Нижний Новгород. Вакханалия возвеличивания Горького, разразившаяся после его окончательного возвращения в СССР, была совершенно безумной; в новоокрещенном Горьком появились и улица Горького, и Педагогический институт имени Горького, и Драматический театр имени Горького, и Горьковский автомобильный завод, и Горьковская железная дорога… (Из последних пяти сменил имя только наш Педуниверситет: ныне он имени Минина.) Казалось бы, что, кроме вздоха облегчения, могла вызвать инициатива молодого губернатора Бориса Немцова и группы его сторонников по обратному переименованию, поддержанная к тому же на общегородском референдуме? Нет, даже на филологическом факультете Горьковского университета кипели противоборствующие страсти, причем фанатами Горького (города и писателя) оказывались, кроме ортодоксов, и совсем молодые сотрудники: «Я родился и вырос в Горьком и не хочу ничего другого! А Алексей Максимович – слава страны!»

Культ Горького был мне чужд с подросткового возраста. Я никогда не принадлежала к пылким поклонникам его текстов: автобиографическая трилогия, за исключением страшного и горько-поэтического «Детства», написана очень неровно; романтические рассказы раннего периода казались чрезмерно «красивыми» («Старуха Изергиль»); над «Делом Артамоновых» я откровенно зевала. Поразили меня вновь опубликованные в годы гласности «Несвоевременные мысли»; они заставили вернуться ко многим страницам «Клима Самгина», к некоторым рассказам (например, «Карамора» – какой жуткий подтекст у истории внутреннего распада личности провокатора!), а главное – они подтолкнули к анализу загадочного и неоднозначного масштаба горьковской фигуры. Сейчас Горький для меня не столько писатель (весьма средний, хотя «Литературные портреты» остались любимейшим чтением), сколько интереснейший персонаж нашей культуры и общественной жизни, тайну которого еще предстоит разгадывать следующим поколениям.

Нельзя не сказать о невероятном телевидении 1990-х, немыслимом для сегодняшних телепотребителей. Программой «Взгляд», выходившей по пятницам, измеряли время: «Ты когда у Ленки-то был?» – «Дай вспомнить… После “Взгляда”; значит, в субботу». А отчаянный Невзоров и его «600 секунд»? Владимир Молчанов – «До и после полуночи»? Во время его передач я вскакивала с дивана и щипала себя, чтобы не заснуть – досмотреть и дослушать.

В августе 1991-го мы, как обычно, проводили отпуск с сыном на даче. Копаюсь в саду, и вдруг окликает сосед: «Наталья, вроде переворот. Горбачева изолировали, какой-то комитет у власти…»

День был ярко-солнечный, но вокруг внезапно все потемнело. Мне показалось даже, что небо стало медленно опускаться, мешая дышать. Первым осознанным ощущением было крушение надежд и неожиданно трезвая мысль: на моем веку такое больше не вернется.

Как окажется к концу второй десятилетки нового даже не века – тысячелетия, «такое» действительно не вернулось. А тогда – эти три дня у плохо работающих за городом телевизоров, общее ликование от победы Ельцина (а победа неразрывно связывалась с его именем), подлинное и чистое счастье от поражения «хунты» с трясущимися похмельными руками. Приведу ремейк советской песни, очень популярный в те дни:

Мчались танки, все с пути сметая,

Смерть несла их черная броня.

Но стена не дрогнула живая

Под напором стали и огня.

И тогда, подав народу руку,

Русский флаг воздвигли над броней

Три танкиста, три веселых друга,

Экипаж машины боевой.

Думайте обо мне что хотите, но пишу это с подступающими слезами. «Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя…»

Сейчас принято, вслед за нынешним президентом, именовать исчезновение СССР «крупнейшей геополитической катастрофой XX века». Но тогда так не думал никто! Ни ГКЧП, ни КПСС, ни СССР не вышел защищать ни один человек. Империя отжила и пережила свое время, ее продолжения не хотел никто. Было именно так, а не иначе. Возможно, это и свидетельствует о народной мудрости.

А жалость – что ж, жалость придет потом.

Придет ощущение, что мы были участниками небывалого эксперимента, жителями небывалой страны. Мне никогда и в голову не приходило зачеркивать и отрицать что бы то ни было в нашей трагической, кровавой и славной истории. СССР закончился поражением, но почетным, бескровным поражением. Ну не жилец он был, наш Союз! Не получилось…

А вот «новая историческая общность – советский народ», как формулировали партийные документы, была-таки за длинные годы сформирована. Существовала. Ее реликтовое излучение наше общество еще долго будет испытывать. И в этой общности было очень много хорошего.

В советских вузах в качестве философии преподавали диамат и истмат – диалектический материализм и исторический материализм. Диамат (в отличие от истмата!) относился к моим любимейшим предметам; чтобы глубже постигнуть три знаменитых закона диалектики, я даже вгрызалась в гегелевскую «Науку логики». Вспомнила же об этом потому, что как только собралась структурировать и перечислять все плюсы, все «положительные черты» советского человека (которым, по существу, я и являюсь), так сразу же оказалось: эти плюсы разрушались и перерождались на глазах, подтверждая тем самым все основные диалектические закономерности – отрицание отрицания, переход количества в качество, единство и борьбу противоположностей.

Искренняя вера в свою страну и привязанность к ее прошлому по мере взросления каждого думающего человека подвергались все большим испытаниям: да, великая страна, но сколько крови и лжи. Мессианская уверенность в особом историческом пути народа, который «первым строит светлое будущее человечества», крошилась и рассыпалась после сопоставления с жизнью «загнивающего капитализма»; кроме всего прочего, это сопоставление больно ударяло по нашему достоинству и гордости. Да, деньги для многих советских людей были не целью, а средством. Но, господи, как их порой не хватало, и сколько обходных путей приходилось изобретать для удовлетворения весьма скромных потребностей. Вообще неестественно и ненормально не понимать истинную цену и предназначение денег… Несомненный интернационализм – и рядом с ним скрываемый, но тайно поощряемый властями антисемитизм; а при близком знакомстве с республиками Союза – масса неприятных открытий об истинном отношении к «русским оккупантам». Эти открытия порождали обиду, озлобление, растили больной национализм. Даже такая вроде бы чистая и не подлежащая девальвации вещь, как любовь к собственной профессии, теряла почву под ногами при виде «серых» социальных лифтов, в которые вскакивали и рвались наверх в основном карьерные члены КПСС и всевозможные «блатные». Жажда культуры – несомненная, но как только удовлетворение этой жажды выходило за назначенные сверху рамки, приходилось с опаской оглядываться по сторонам, а иногда идти на прямое нарушение навязанных установлений.

Одна из любимых песен моей юности начиналась так:

Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная —

И нету других забот…

Однако счастливое чувство патриотизма со временем сменялось горькими раздумьями: что, если мы не дети своей страны, а пасынки? Впрочем, так далеко в своих мыслях заходили немногие.

Оглядываясь назад и вдумываясь в прошлое, свое и своих друзей, прихожу к выводу, что главным в нас была вера в существование идеалов, вера в их необходимость для нормальной жизни, вера в то, что их достижение дает цель и оправдание каждому конкретному существованию. Идеалы были разными, но они были! И были светлыми. Трудно подобрать эпитет… Они были нравственными! И самое печальное, что эта вера на глазах исчезает.

Может быть, здесь таятся корни нашего коллективизма, наших дружеских связей, потребности собраться вместе – за одним столом, вокруг одного костра или мангала, рядом с появившейся детской колыбелькой, первого сентября и в Новый год, после очередной конференции или заседания кафедры. И, конечно, песни! У каждой компании они были свои, но практически все мы без исключения обожали песни советские:

Дан приказ – ему на запад,

Ей – в другую сторону…

Там вдали за рекой

Загорались огни…

Не думай о секундах свысока…

Мои года – мое богатство…

Команда молодости нашей,

Команда, без которой мне не жить…

Светит незнакомая звезда…

И так без конца. Звучали также старые романсы «Живет моя отрада…», «Ехали на тройке с бубенцами…», «Зачем ты, безумная, губишь…», «Гори, гори, моя звезда…», «Листья желтые медленно падают…» Это вам не попса, это можно спеть с друзьями за столом. И почти все посиделки сопровождались чтением стихов – своих и чужих. Кстати, дарили мы друг другу, как правило, книги. Например, всякий раз, когда взгляд останавливается на пестрых суперобложках фолкнеровского девятитомника, вспоминаю свой 50-летний юбилей, увы! – уже более чем двадцатилетней давности: именно тогда мне сделали этот подарок кафедральные друзья.

А вот 70-летие в 2018-м праздновать не захотелось. Не та атмосфера…

Возвращаясь к перелому исторического пути России, последовавшему после августа, повторю свое убежденное: без пропитанных гласностью 1980-х не было бы 1991-го! Это, пожалуй, второе за мою сознательную жизнь (после хрущевской оттепели) зримое воздействие слова – художественного и публицистического – на жизнь огромной страны.

Позволю себе несколько пунктирных записей о последующем.

Реформы Гайдара – как только их не клянут, какой только грязью не поливают! Однако лишь благодаря им да баснословным ценам на нефть стало возможным пресловутое благополучие 2000-х. К Гайдару же у меня было и осталось уважительное и теплое отношение. Что до членов его команды – не знаю, но сам он был личностью крупной, настоящей и нравственной. Посреди жуткого хаоса и неразберихи («Гибель империи» – так именуются его воспоминания) он избавил страну от дефицита: нынешним поколениям никогда не постичь бездну унижения и отчаяния, которая крылась за этим понятием. Повседневность стала обретать не фантасмагорические, а нормальные очертания. Прошла всеобщая приватизация квартир; попросту говоря, почти каждая семья бесплатно получила не очень большой, но ощутимый кусок настоящей собственности. Затея с ваучерами провалилась; сбережения сгорели (в том числе и у нашей семьи – с тех пор я навсегда утратила способность откладывать деньги «на потом»; к счастью, способность эта естественно сформировалась у сына, выросшего уже в другой, по сути, стране). Но кто обещал, что будет легко? Стало можно ездить куда хочешь, покупать что хочешь, читать и слушать что хочешь (а не что дадут или разрешат), заниматься тем, к чему душа лежит (в законных пределах, разумеется). Другое дело, что подавляющее большинство этого не только не могло, но и не хотело… Однако отойду от социологии: не моя епархия, да и не терплю дилетантства.

Фигура Гайдара вызывает у меня ассоциации с той характеристикой, которую дал Н. Г. Чернышевский «новым людям» 1860-х годов в своем ныне прочно забытом романе «Что делать?» (а ведь талантливая вещь, не зря ее «проходили» в советской школе):

Недавно родился этот тип и быстро распложается. Он рожден временем, он знамение времени, и, сказать ли? – он исчезнет вместе с своим временем, недолгим временем. Его недавняя жизнь обречена быть и недолгой жизнью. Шесть лет тому назад этих людей не видели; три года тому назад презирали; теперь… но все равно, что думают о них теперь; через несколько лет, очень немного лет, к ним будут взывать: «Спасите нас!», и что будут они говорить, будет исполняться всеми; еще немного лет, быть может, и не лет, а месяцев, и станут их проклинать, и они будут согнаны со сцены, ошиканные, страмимые. Так что же, шикайте и страмите, гоните и проклинайте, вы получили от них пользу, этого для них довольно, и под шумом шиканья, под громом проклятий они сойдут со сцены гордые и скромные, суровые и добрые, как были. И не останется их на сцене? – Нет. Как же будет без них? – Плохо. Но после них все-таки будет лучше, чем до них. И пройдут года, и скажут люди: «После них стало лучше, но все-таки осталось плохо». И когда скажут это, значит, пришло время возродиться этому типу, и он возродится в более многочисленных людях, в лучших формах…

Длинная цитата, но… бывают странные сближенья: она поразила меня своей точностью. Дай бог, конечно, чтобы Николай Гаврилович оказался прав в своем пророчестве.

Позже я порадуюсь выходу книжки Мариэтты Омаровны Чудаковой «Егор» (2012) – пусть местами апологетической, но искренней и в целом верной биографии Егора Тимуровича. Кстати, его бескорыстие и чистота помыслов не вызывали сомнения даже у заклятых врагов.

Поразительным и непривычным явлением оказались благотворительные порывы первых нижегородских богачей: в 1992 и 1993 годах множеству членов Всероссийского общества инвалидов они полностью оплатили теплоходные круизы по Волге (в том числе и мне с сыном). Увы, больше с благотворительностью в таких масштабах столкнуться не удалось.

Когда в 1998 году Алеша окончил школу и поступил в Нижегородский университет на престижнейший в те времена юридический факультет, я решила: сниму с себя последнюю юбку, но покажу ему «проклятый Запад». И накануне дефолта, в августе, в дешевых спортивных костюмах и кедах, мы отправились в автобусное путешествие по Западной Европе: Бельгия, Франция, Нидерланды, Австрия, Германия… Впечатление было неописуемым, и это при том, что у нас за плечами осталось немало поездок и по Союзу, и по России. Главенствовали два ощущения: непрерывности европейской истории и естественной нормальности повседневной жизни. «Капиталистическая» действительность наглядно свидетельствовала, что человеческие условия существования ведут к «очеловечиванию» людей, к развитию лучших личностных сторон и качеств. Нет, шока (как, скажем, у Владимира Высоцкого при первой поездке в ФРГ, о которой рассказывает Марина Влади в своих воспоминаниях «Владимир, или Прерванный полет») у нас уже не было. Но была бесконечная жалость к «своим», к «нашим» – и стыд за свое российское убожество, исконное и посконное. Долго-долго эти чувства сопровождали все мои возвращения из ставших весьма многочисленными заграничных поездок. Но сама возможность путешествовать и ее реализация принесли и мне, и сыну много счастья и радости. Для меня и поныне нет большего удовольствия, чем шагать рядом с ним по улицам известного только по литературе города, глазеть по сторонам, задирать голову перед грандиозными соборами, удивляться непривычным памятникам, разглядывать витрины магазинов, любоваться бульварами и парками, подмечать незнакомые наряды, прически, жесты, мимику… Позже я в полной мере оценю прелесть путевых очерков Петра Вайля, его замечательную книгу «Гений места», и не раз буду ее перечитывать.

Так что пресловутого дефолта 1998 года мы практически не заметили. Денег как не было, так и не стало, их и раньше приходилось постоянно зарабатывать. Спасало репетиторство.

А что же зарплата? Она была, но весьма небольшая. Впрочем, не могу не отдать должное введенной во времена Ельцина и широко обнародованной Единой тарифной сетке с ее восемнадцатью, по-моему, разрядами. Я со своим профессорством попадала в 16-й разряд, а ректор Педуниверситета имел разряд 18-й – высший. Разница в нашей зарплате была, во-первых, небольшая, а во-вторых, наглядная! Мне эта сетка кажется много нравственнее нынешних совершенно непрозрачных и вызывающе несправедливых способов определения и начисления заработанных несчастными бюджетниками денег – со всеми нормативами, коэффициентами и индивидуальными надбавками.

Читателю, скорее всего, уже ясно, что я уверена: Горбачеву, Ельцину, Гайдару в России воздвигнут памятники. Они это заслужили своей решительностью, жаждой добра, отталкиванием от кровопролития, а также тем, что не цеплялись руками и ногами за власть. Чувство собственного достоинства – вот что им было присуще:

Чувство собственного достоинства – вот загадочный инструмент:

созидается он столетьями, а утрачивается в момент…

(Б. Окуджава. «Чувство собственного достоинства…»)

Кстати, народное отношение к Михаилу Сергеевичу заметно потеплело после безвременной кончины Раисы Максимовны. Стало очевидным, какое искреннее и большое чувство их связывало. Мы так до конца и не поняли, как нам повезло с Горбачевым. Живой человек с европейским взглядом на мир, органически противящийся жестокости. Это дорогого стоит, особенно в нашей истории. Вспомним Александра II…

Безусловно, конец 1980-х принес немало потерь. Из-за социальной невостребованности выпускников и попросту из-за нехватки средств было принято недальновидное решение закрыть отделение структурной лингвистики в Горьковском университете, где я работала. Промыкавшись год-другой на хоздоговорах, в 1990 году я перешла в Горьковский педагогический институт. Пришлось осваивать новую научную парадигму – педагогическую и методическую. Поскольку я к тому времени имела немалый преподавательский и репетиторский опыт, а также была автором нескольких учебников, это освоение шло достаточно легко и с удовольствием. Набирающая силу свобода слова и печати привела к возникновению множества негосударственных издательств, где я и начала активно печататься. Возможность придумать, написать и напечатать собственный, никем не навязанный текст – это счастье может полностью оценить только пишущий человек. А обрели мы названную возможность вместе с пришедшей и окрепнувшей горбачевской гласностью.

Первая моя книжечка-учебник для массового читателя «Как стать грамотным» выросла из шпаргалок, упражнений и методических советов, накопленных за годы репетиторства. А напечатал ее мой университетский товарищ, который организовал собственное издательство сразу же, как только это стало возможным. Причем напечатал по своей инициативе, не дожидаясь просьбы с моей стороны. Через несколько лет, не выдержав конкуренции, его издательство исчезло с нижегородской арены, но… они были первыми!

Спустя небольшое время меня пригласило к сотрудничеству созданное в Нижнем Новгороде издательство «Деком» – одно из немногих завоевавших впоследствии всероссийскую известность. Я напечатала у них – дай бог памяти – пять учебных пособий, причем тиражи были просто фантастическими, доходило до 100 000 экземпляров. Даже гонорары я получала нестыдные: их хватало на покупку цветного японского телевизора, видеомагнитофона, компьютера и прочей по тем временам «роскошной» техники. Позже наступила очередь Москвы – «Айрис-Пресс», «Вербум-М», «Глобулус-ЭНАС», «Флинта» и другие.

Как радостно помнятся мне эти первые негосударственные издательства, царившая в них демократическая и домашняя атмосфера, искренняя уважительная заинтересованность в авторах! И увы – как быстро это все исчезало. Свобода и относительная дешевизна печати соблазняли тысячи графоманов: почему бы и не увековечиться за несколько сотен долларов? Попадались среди этих тысяч и талантливые люди. Я в те годы подрабатывала редактурой доморощенных стихотворных сборников и даже немножко горжусь, что через мои руки прошло несколько незаурядных авторов, в их числе безвременно скончавшийся Владимир Миронов – самобытный и глубокий самородок из керженских лесов, прошедший и огонь, и воду, и поздние медные трубы. Когда я, не удержавшись, задала ему примитивный и лобовой, но неизменно интересовавший меня вопрос: «Зачем вы пишете стихи?», то услышала в ответ: «Знаете… я тогда чувствую себя человеком…»

Нынешние авторы, обращаясь в многочисленные издательства постсоветской России, все реже могут отнести к себе это Володино утверждение. Мало найдется в теперешнее время таких униженных существ, как самодеятельный автор. Не говорю уже о том, что гонорары, даже самые мизерные, просто-напросто перестают существовать. Но ответить, написать хотя бы несколько слов обратившемуся к тебе человеку? А ведь в советское время такой ответ был обязательным: пусть отписка, но письмо, письмо от живого человека, а не от компьютерного робота, извещающего по электронной почте, что «ваше сообщение получено». Нет, исключения бывают, но… но… но…

Конечно, есть интернет, куда вполне можно податься – и подаются. Однако бесконтрольность, неряшливость, безграмотность сонма выплеснутых в Сеть высказываний удручают, смешат, а иногда приводят в ужас. «Читателя! Советчика! Врача!» – выкрикивал когда-то Мандельштам, и, переиначивая строку, я повторяю: «Редактора! Советчика! Врача!..»

Начало 1990-х запомнилось мне как время искренности, смелости, инициативы – не для всех, но для многих. И время надежд! В 1990 году я получила на свои работы сразу два гранта Фонда Дж. Сороса и участвовала в знаменитых Соросских мастерских, проходивших в подмосковном Одинцове. Те гранты выигрывались не по блату; чуть ли не впервые на моей памяти так высоко оценивалась подлинная содержательная новизна и актуальность гуманитарных исследований. Впрочем, если естественники и технари получали свои грантовые суммы в долларах, то нам их выплачивали в рублях – эта дискриминация сохранялась. Стремительно растущая инфляция позволила мне купить на один грант два килограмма кофе (в зернах, что особенно ценилось в нашем кругу) да зимние сапоги. Но это как-то не огорчало: сколько знакомств завязывалось на тех мастерских, какие интереснейшие разговоры кипели в курилках, как пылко дискутировали во время докладов… Помню, в обеденный перерыв я за столом похвасталась своими сапогами и кофе, и видный психолог и автор учебников Генриетта Григорьевна Граник задумчиво произнесла: «А я на свой грант купила ночную рубашку…» После моей ответной реплики: «Ну что ж, вы доставили этим удовольствие не только себе!» мы стали друзьями. Позже, к концу 1990-х, Генриетта Григорьевна с горечью призналась мне, что во многом чувствует себя обманутой – так же, как львиная часть обнищавшей постсоветской интеллигенции: «А ведь наши дети ходили к Белому дому и защитили его…».

Но не будем пока о грустном. Как я уже писала, изданные и широко используемые учителями, школьниками и студентами книги побудили меня к разработке той концепции моделирования дидактического материала, которая легла в основу докторской диссертации. Защищалась я в Питере, в Российском государственном педагогическом университете им. Герцена – старейшем педагогическом вузе России. В те годы мне открылась масса блестящих умов в педагогике, методике, культурологии, философии. Доныне помню наслаждение, которое доставляли страницы М. Кагана, Б. Гершунского, В. Гинецинского, Н. Мечковской, В. Масловой, Ю. Степанова, В. Доманского… Девяностые, таким образом, оказались очень насыщенным временем и в профессиональном отношении. Докторантуры на мою долю не досталось, и диссертацию я писала «без отрыва от производства», в основном по ночам, когда сын и обожаемый эрдельтерьер Атос (тезка любимого Алешиного мушкетера) сладко спали…

Однако и к поэзии, и к прозе тянуло по-прежнему.

Единственной вещью, удачно отразившей эпоху построения нового русского капитализма, оказался роман Юлия Дубова «Большая пайка» (1999), ничего равного которому за последующие двадцать лет так и не появилось. По силе и способу воздействия этот объемистый том чем-то напомнил мне рыбаковских «Детей Арбата», хотя у него было гораздо меньше читателей. А жаль! Там есть все составившее славу и притягательность традиционного русского романа: затягивающий драйв нарратива, не просто живые, а пронизанные нервом времени характеры, сочетание неподдельного юмора и трагической безысходности. Карьера, деньги, любовь, интрига, волнующий спектр деловых взаимоотношений, этическая неоднозначность и амбивалентность центральных героев, особенно Платона и Ларри, под которыми легко угадываются их всемирно известные прототипы – Борис Березовский и Бадри Патаркацишвили.

Что мне показалось необычным в содержании романа? По привычке попробую структурировать и перечислить свои впечатления.

– Весьма убедительно показаны неэффективность советской экономики, обреченность Союза, та логическая объективность исторического процесса, которая привела к его крушению и которая напрочь исключает всякую вероятность заговора и злых козней неких посторонних сил.

– «Новые капиталисты», наиболее везучие из которых впоследствии стали олигархами, вовсе не злодеи и абсолютно нормальны по своей нравственной структуре. Большей частью это представители технической интеллигенции, увидевшие и учуявшие возможность посреди всеобщей нищеты и разброда сделать большие деньги. Для них попросту появилась новая интересная задача, и почему бы ее не решить – как сотни других задач, решение которых описывалось ими в научных статьях и диссертациях?

– Однако большие деньги – «большая пайка» – оказались тем фактором действительности, воздействие которого на жизнь просчитать не удалось. Люди и их взаимоотношения стали меняться непредсказуемо и зачастую трагически непоправимо.

– Замечательная концовка романа пронизана тем оптимизмом сквозь слезы, который всегда сопровождает исторически значимые повороты общественной жизни:

…Платон увидел сюрприз, как только вышел из вокзала на ступени, спускающиеся к Комсомольской площади. Прямо перед ними стоял его «мерседес», а вся площадь за машиной была заполнена людьми. Люди молча стояли, повернувшись лицами к зданию вокзала.

– Подожди спускаться, – сказал позади Ларри. – Осмотрись повнимательнее.

И Платон посмотрел.

В этот день «Инфокар» не работал. Все салоны, станции и стоянки, все офисы вывесили на дверях написанные от руки объявления и вышли на площадь, чтобы встретить основателя фирмы. Вождя. Его долго не было в стране. На него охотились, как на зверя, в него летели не достигавшие цели пули. Он создал этот мир, собрал его по кирпичику, по копейке. Враги хотели погубить его, разрушить выстроенное им здание. Но они потерпели поражение. Потому что три тысячи человек, слетевшихся со всех концов страны под голубое инфокаровское знамя, встали плечом к плечу, чтобы защитить поднявшего это знамя, а значит – защитить и себя. Сегодня они праздновали победу. Это был их день, их праздник.

Прямо перед Платоном стояли люди из Сургута и Тюмени, Ростова и Воронежа, Омска и Новосибирска, Орла, Смоленска, Сочи. Он разглядел окруженного плотным кольцом механиков владивостокского директора и сотрудников питерских филиалов, конспиративно прибывших минувшей ночью. Лева Штурмин, прилетевший на самолете, стоял рядом с небритым Еропкиным и махал Платону рукой. Мощную колонну подмосковного центра возглавлял не расстающийся с мобильным телефоном Стефан Светлянский – он и сейчас бормотал что-то в трубку. Платон увидел Марию, которая смотрела на него глазами, полными слез. Неподалеку от нее, с дрожащими от волнения губами, куталась в куртку Ленка. Вокруг стоящих на периферии джипов сгрудились джигиты Ахмета, а сам Ахмет возвышался у подножия ступеней и, запрокинув голову, смотрел на Платона снизу вверх. Из-за его спины выглядывал Леня Донских.

Все чего-то ждали.

Платон почувствовал, как находившийся рядом с ним Ларри сделал движение, вроде бы махнул рукой, и тут же белые лучи прожекторов прорезали сгустившиеся сумерки. Пятна света заметались по толпе, выхватывая из темноты отдельные лица…

До комка в горле жаль тех героев романа, Сергея Терьяна и Виктора Сысоева, которые не выдержали «новой сложности» существования и за свою «большую пайку» заплатили жизнью. Мне вовсе не кажется, однако, что «главный процесс, который происходил в системе, – это страшное ее упрощение» (Д. Быков). Жизнь в России не стала примитивней и проще – она стала другой; количество интеллектуальных операций, ее обеспечивающих, не уменьшилось, но изменилось их качество, не обязательно в сторону упрощения – мы просто еще не осознали и не освоили это новое качество.

А жертвы… Почему-то вспоминаются строки Рылеева, к которым я, с детства очарованная декабристами, издавна питала пристрастие:

Известно мне: погибель ждет

Того, кто первый восстает

На утеснителей народа, —

Судьба меня уж обрекла.

Но где, скажи, когда была

Без жертв искуплена свобода?..

(Из поэмы «Наливайко»)

Мы привыкли считать, что жертвы – это обязательно «плоды деятельности» злодеев, врагов, утеснителей. Но каждая эпоха родит своих жертв и палачей. И новую диалектику этого вечного противостояния Дубов изобразил замечательно.

Существенным недостатком «Большой пайки» видится обращение к деятельности так называемых спецслужб: участие последних в судьбах героев преувеличено, приукрашено и окутано неким мистическим облаком. Может быть, автору не хватило конкретной информации и непосредственного знакомства с соответствующими персонажами? Однако, судя по продолжению «Большой пайки» – роману «Меньшее зло», Дубову удалось преодолеть эти недочеты.

Именно в «лихие 90-е» я открываю для себя три имени, три фигуры, чье творчество стало неотъемлемой частью души. Это Иосиф Бродский, Сергей Довлатов и Светлана Алексиевич.

Трудно сейчас представить, что было в моей жизни достаточно долгое время, когда я убежденно считала: Бродский – «не мой» поэт. Фотокопии отдельных стихотворений стали попадаться в руки еще с конца 1970-х; доносились вырванные из контекста строки и обрывочные фрагменты; наконец, в советских журналах эпохи гласности начали печататься подборки его стихов (далеко не всегда грамотно подготовленные). Новизна и очевидная талантливость не могли не задевать, но… по слову Пушкина, «мы ленивы и нелюбопытны». Однако незнание не избавляет от ответственности. Душевная лень, инерция прежних поэтических пристрастий и привязанностей, нежелание, а возможно, и неумение вслушаться в новый мощный поэтический голос растянули мое знакомство с Бродским на целое десятилетие.

А потом… Потом открылось, подступило, нахлынуло, захлестнуло с головой. И не отпустило доселе.

Счастье общения с Бродским вылилось в целую книгу. И, видимо, небесполезную: «Тридцать третья буква на школьном уроке, или 33 стихотворения Иосифа Бродского» изданы не только в Нижнем, но и в Москве, в издательстве «Художественная литература». Подтолкнуло меня к письменному столу ощущение невыплаченного долга, желание помочь чьей-то чужой молодости обрести радость постижения этой поэзии. Чем она меня покорила?

Прежде всего – подлинностью поэтической страсти. Бродский «не заводит» себя, чтобы добраться до сердца читателя: в этом попросту нет надобности. Редкое единство темперамента, личности, дара и судьбы позволило ему превратиться в главную фигуру поэтического пространства России последней четверти прошлого века – и после его ухода это место так и осталось вакантным. Совпадение личностных и биографических особенностей Бродского и Пушкина отмечалось многими (ослепительное начало, ранняя слава, преследование и ссылка, полное раскрытие таланта, жизнелюбие и стоицизм, преждевременная смерть), но многими и оспаривалось. Для меня это совпадение кажется не только несомненным, но и символическим: в XX веке, при всем невероятном обилии порожденных им российских поэтических имен, мало кто в такой степени, как Бродский, повлиял на тенденции развития русского стиха. А главное – так же, как у Пушкина, все, что ни происходило с ним в жизни, шло на пользу его поэзии; все самые разные и радикальные события и перемены находили адекватное воплощение и осмысление в творчестве. Взять хотя бы ссылку: Пушкин в Михайловском и Бродский в Норенской. Вяземский в ужасе, он опасается, что Пушкин сопьется, опустится, потеряет себя, – но все мы со школьных лет знаем, сколько блистательной лирики создано в эти годы. А главы «Онегина», «Борис Годунов»? Бродский в своей деревне, как и все ее жители, выходил на работу – «сеял рожь, покрывал черной толью гумна», но:

Сияние русского ямба

упорней – и жарче огня,

как самая лучшая лампа,

в ночи освещает меня.

(«Сжимающий пайку изгнанья…». 1964)

Так же, как и Пушкин, он поэтически осмысливает главные проблемы жизни: свобода, государство (империя), творчество, смерть. Я уже не говорю о стихотворном памятнике, который воздвигнут Бродским главной любви его жизни – Марине Басмановой: «Новые стансы к Августе» – единственное в русской поэзии собрание из 60 (!) стихотворений, адресованных одной женщине. Не имеет себе равных его поэтическое вдумывание в опыт изгнанничества и эмиграции, философское вчувствование в трагические события столетия и в свою судьбу, разворачивающуюся на их фоне.

Это может показаться парадоксальным, но к творчеству Бродского полностью применимы те главные характеристики, которые дал раннему Толстому Чернышевский: «диалектика души» и «чистота нравственного чувства». Неожиданное и гармоничное сочетание самых противоречивых характеристик мира и себя в этом мире, столкновение и примирение знаков плюс и минус в нравственных оценках пленяли уже в самых первых его строчках и остались с ним до последних дней:

…Мир останется лживым,

мир останется вечным,

может быть, постижимым,

но все-таки бесконечным.

(«Пилигримы». 1959)

От черной печали до твердой судьбы,

от шума вначале до ясной трубы,

от лирики друга до счастья врага

на свете прекрасном всего два шага.

(«Под вечер он видит, застывши в дверях…». 1962)

Воин, пред коим многие пали

стены, хоть меч был вражьих тупей,

блеском маневра о Ганнибале

напоминавший средь волжских степей.

Кончивший дни свои глухо, в опале,

как Велизарий или Помпей.

(«На смерть Жукова». 1974)

Прижаться к щеке трагедии! К черным кудрям Горгоны,

к грубой доске с той стороны иконы,

с катящейся по скуле, как на Восток вагоны,

звездою, облюбовавшей околыши и погоны.

Здравствуй, трагедия, одетая не по моде,

с временем, получающим от судьи по морде.

Тебе хорошо на природе, но лучше в морге.

(«Портрет трагедии». 1991)

А «чистота нравственного чувства» обнаруживается в беспощадно-критическом отношении к себе, в умении взглянуть на свою личность со стороны, глазами стороннего наблюдателя; в отваге перед лицом неизбежной (а из-за болезни сердца – внезапной и скорой) смерти; в чистоте веры и в неизменной благодарности Всевышнему:

Я был как все. То есть жил похожею

жизнью. С цветами входил в прихожую.

Пил. Валял дурака под кожею.

Брал, что давали. Душа не зарилась

на не свое…

(«1972 год». 1972)

И восходит в свой номер на борт по трапу

постоялец, несущий в кармане граппу,

совершенный никто, человек в плаще,

потерявший память, отчизну, сына;

по горбу его плачет в лесах осина,

если кто-то плачет о нем вообще.

(«Лагуна». 1973)

Меня упрекали во всем, окромя погоды,

и сам я грозил себе часто суровой мздой.

Но скоро, как говорят, я сниму погоны

и стану просто одной звездой.

(«Меня упрекали во всем, окромя погоды…». 1994)

Век скоро кончится, но раньше кончусь я.

(«Fin de siècle». 1989)

Наклонись, я шепну Тебе на ухо что-то: я

благодарен за все; за куриный хрящик

и за стрекот ножниц, уже кроящих

мне пустоту, раз она – Твоя.

(«Римские элегии». 1981)

Мало чьей поэтической речи свойственна такая точная беспощадность анализа:

…Имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от

то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой,

похитителю книг, сочинителю лучшей из од

на паденье А.С. в кружева и к ногам Гончаровой,

слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы,

обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей,

белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы,

одинокому сердцу и телу бессчетных постелей…

(«На смерть друга». 1973)

Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.

Но чай остыл или выпит, в блюдце с вареньем – муха.

И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре

Андреевне, в профиль – особенно. Крахмальная блузка глухо

застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,

Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.

У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой

ни-че-го.

(«Посвящается Чехову». 1993)

Не устаю удивляться величине шага, сделанного Бродским в развитии русского поэтического мышления; здесь он поистине равен Пушкину. Оскорбляющее иной пуританский слух обновление словаря; радикальное расширение ритмики; новое качество стихотворного образа, опирающееся на необозримое богатство уже пройденного другими пути, – «все побывало тут»…

Наконец, неизгладимое впечатление на меня произвела и производит личность Бродского – как поэта и как человека. Невероятное обаяние, харизма, магнетизм отмечаются всеми, кто его знал. Неподкупная честность, насыщенность мышления и речи, потребность в дружбе и забота о друзьях, неподдельная любовь к родителям, неизменная память о спутниках жизни, беззаветная верность поэзии, языку, родине, отвага перед неизбежным исходом сердечной болезни до сих пор вызывают во мне благодарное сердцебиение.

Сколько книг я собрала и прочитала о Бродском – его жизни, личности, творчестве! Две полки моей обширной библиотеки занимают эти томики. Столько же набралось, пожалуй, только о Пушкине и о Цветаевой. Масштаб его фигуры чувствовали и чувствуют все мемуаристы. Однако общение с гением, жившим рядом с нами и ушедшим совсем недавно, оказалось нелегким испытанием, и воспоминания об этом общении невольно становятся лакмусовой бумажкой для твоей собственной нравственности. Если от страниц Людмилы Штерн, Евгения Рейна, Якова Гордина, Валентины Полухиной, Соломона Волкова, Леонида Баткина и множества других веет подлинной любовью, восхищенным и горестным пониманием, то книги Анатолия Наймана и в особенности Дмитрия Бобышева обнаруживают явную зависть и комплекс неполноценности… Перечитывание собранной «бродсковианы» помогло мне многое осмыслить и в своем, и в предшествующем поколении.

Свою книжку «Тридцать третья буква…» я построила на комментарии отдельных стихотворений: по моему убеждению, это лучший способ знакомства с поэтом. Кстати, во время преподавания в американских университетах Бродский предлагал своим студентам то, что блистательно мог и умел сам, – вместе с ним читать и подробнейшим образом комментировать стихи его любимых поэтов. Один из его студентов, ныне литературный критик, Свен Биркертс вспоминал:

Поэзия не была чем-то, что можно «объяснить», усвоить и перемолоть в парафразе. По поводу чего можно сделать зарубку: постиг. Скорее это была битва, в которую бросаешься полный страха и трепета, встреча лицом к лицу с самой материей языка. Такая встреча могла заколебать почву под нашими основными представлениями о бытии [9].

Точно с таким же ощущением я подходила к каждому стихотворению Бродского.

Понимаю ли я все его стихи? Нет. Но с каждым годом все больше становится тех, что понимаю.

Нравятся ли мне все его стихи? Нет. Но с каждым годом все меньше остается тех, что не нравятся…

Безусловно, Бродский – поэт трагического миросозерцания. Больше того, он один из немногих, кто с такой силой ощутил и выразил новую трагическую ноту существования и самосознания человека в XX веке, когда «тень Люциферова крыла» стала «еще чернее и огромней». В диалогах с Соломоном Волковым он сочувственно цитирует Сьюзен Зонтаг:

Первая реакция человека перед лицом катастрофы примерно следующая: где тут произошла ошибка? Что следует предпринять, чтоб ситуацию эту под контроль взять? Чтоб она не повторилась? Но есть и другой вариант поведения: дать трагедии полный ход на себя, дать ей себя раздавить. Как говорят поляки, «подложиться». И ежели ты сможешь после этого встать на ноги, то встанешь уже другим человеком [10].

И в другом интервью на эту же тему:

…Мама, няня или кто-нибудь еще с детства твердили нам, что жизнь прекрасна, что человек прекрасен, что добро победит зло, а злой серый волк никогда не придет. И когда мы сталкиваемся с чем-нибудь омерзительным, наша первая реакция: этого не может быть, произошла ошибка – ее допустили мы или, еще лучше, кто-то другой. Мамам следовало бы рассказывать детям, что в пятидесяти процентах случаев злой серый волк действительно появляется на пороге и выглядит он совсем как мы [11].

Очень многие его произведения готовят нас к неизбежной встрече с волком.

В 1990-е годы не было в России прозаика более популярного, чем Сергей Довлатов. Издания его рассказов и повестей следовали одно за другим, стремительно вышло несколько собраний сочинений. Все это не только раскупалось, но и читалось, перечитывалось, расходилось на байки и афоризмы. Мой ветлужский двоюродный брат Миша, отнюдь не жалующий современную литературу и регулярно читающий один-единственный журнал «За рулем», и тот был Довлатовым сражен наповал и даже приобрел томик его произведений.

Года-двух не хватило Сергею Донатовичу, чтобы порадоваться своему невероятному успеху в родной стране (напоминаю, он вынужденно эмигрировал в 1978-м и умер в Нью-Йорке, не дожив до пятидесяти).

Чем же покорил Довлатов самых разных читателей, от простых работяг до рафинированных интеллектуалов? Его страницы излучают тот печальный абсурд существования, которым насыщена жизнь всех «лишних людей» нашей эпохи. Довлатовские персонажи, как правило, не вписываются в советский (да и в любой иной) цивилизованный мир – это заключенные, неудачники, алкоголики, чудаки, изгои; однако благодаря полному отсутствию морализаторства и дидактичности, а также благодаря редкой человечности интонации именно они оказываются подлинными героями своего времени.

Реабилитация человеческого существования – вот чем дорог мне Довлатов, поэтому я и перечитываю его бесконечно, особенно в грустные минуты. Мало кто из нас до конца осуществляет задуманное, побеждает все мелкие и крупные жизненные препоны и преграды, испытывает чувство «полного удовлетворения»; и Довлатов помогает смиренно и благодарно принимать то подлинно ценное, что оправдывает и благословляет нашу бедную жизнь.

Наконец, заразительная стихия юмора, того юмора, которого так мало в литературе – и сегодняшней, и отдаленной от нас годами. Юмор Довлатова абсолютно лишен пошлости; как правило, он основан на оксюморонном сочетании норм догматически заидеологизированного советского общества, с одной стороны, и нравов и обычаев тюремно-лагерной зоны, с другой. Конечно, многие конкретные детали и подробности той жизни канули в прошлое, но само противостояние идеологических, благословленных государством шор и заслонок – и свободного здравого смысла обычной повседневности никуда не ушло.

Покоряющее обаяние довлатовского стиля приводит на память известный афоризм Бюффона: «Стиль – это человек». В рассказах и повестях Довлатова люди, их слова и поступки становятся «живее, чем в жизни» (Лев Лосев), сочувствие к ним захлестывает с головой, и, как при встрече с каждым подлинным художником, не понимаешь, каким же образом это сделано. А ведь виртуозно выстроенные конструкции именно «сделаны»: недаром говорили, например, что у Довлатова нет ни одного предложения, где слова начинались бы с одинаковых букв.

Если есть в русской литературе последних десятилетий истинный демократизм, основанный на осознании автором, во-первых, своего несовершенства и, во-вторых, экзистенциальной общности всех человеческих судеб в мире, то обитает он на страницах Довлатова. И там же скрываются образцы неожиданного, до слез искреннего патриотизма.

И в советское, и в постсоветское время создано много прекрасных книг, авторы которых вольно или невольно пытались осмыслить тот невероятный исторический эксперимент, который поставила над собой Россия, подвести итоги существования «небывалого, ломящегося в века государства» – СССР. На сегодняшний день я не знаю ни одного писателя, которому это удалось лучше, чем Светлане Алексиевич, с ее великим – не будем бояться этого слова! – художественно-документальным циклом «Голоса Утопии». «У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики», «Чернобыльская молитва», «Время секонд хэнд» повествуют о самых болевых точках недавней советской истории: Великой Отечественной войне, кровавой и трагической афганской авантюре, Чернобыльской катастрофе, наконец, о крушении и распаде грандиозной утопической конструкции. В сущности, Алексиевич, вслед за своим учителем Алесем Адамовичем, автором (вместе с Д. Граниным) незабываемой «Блокадной книги», стала первооткрывателем того литературного и общекультурного тренда, который ныне завоевывает и осваивает все новые пространства разных искусств – синтеза исповедального документа и образа, того синтеза, который дал художественному слову новое качество. И Нобелевская премия, полученная ею в 2015 году, этот факт достойным образом подчеркивает.

Сколько труда и мужества потребовали от нее тридцать лет работы над этим замыслом! За каждой книгой, по ее признанию, стоят исповеди 500–700 собеседников. Фокус в том, что сам характер отбора, компоновки и интерпретации документальных свидетельств говорит об их глубоком и незаурядном осмыслении автором, заставляет работать не только чувство читателя, но и его мысль. Причем мысль эта опять же каким-то чудом становится не только рациональной, но и художественной. Впрочем, о методе Алексиевич еще будут написаны многочисленные исследования. Я же хочу рассказать о собственном знакомстве с ее книгами.

«У войны не женское лицо» – эта вещь смогла увидеть свет только с началом горбачевской перестройки, в 1985-м. Перед этим ее несколько лет не решалось опубликовать ни одно издательство. Книгу не просто прочитали – ее пережили и перестрадали, название мгновенно стало узнаваемым мемом. С этих пор имя Светланы Алексиевич стало для меня знаковым, я ловила, находила и даже не читала, а исследовала все написанное ею.

Мое поколение, дети воевавших и победивших отцов, росло на военной литературе. Сколько мы проглотили томов «о доблестях, о подвигах, о славе», не пересчитать. Но книга Алексиевич поразила, и поразила не количеством и качеством доселе не известных страшных подробностей, а способом их осмысления. Почему женщины шли на эту войну, забывая, а иногда и уничтожая свою женскую природу? Что давало силы вынести невыносимое? В чем таятся корни недосягаемой высоты и трагической слепоты предвоенного поколения? Нет, Светлана Алексиевич не документалист. Она мыслитель, и мыслитель художественный – потому что разбуженный читатель не может не задумываться вслед за нею, находя на поставленные вопросы уже свои, возможно, и не запланированные автором ответы. А разбужен он новым качеством художественного образа, который выстроен не столько из реальных деталей и словесных конструкций, сколько из живых, достоверных, чужих, но странным образом ставших своими эмоций и чувств.

В сущности, это главное: поставить вопрос. «Мы не врачи, мы боль» (Герцен). А ответы даются, да и должны даваться, самые разные; к тому же их диктует не только личность читателя, но и его время и его страна.

Первые пять-шесть лет Афганской войны (1979–1989) прошли для советского обывателя практически полностью за закрытыми дверями. История ее осмысления была долгой и болезненной. Неожиданными вспышками доносились слухи о матерях, отказавшихся голосовать на очередных выборах; о пришедших в семьи закрытых гробах; о психических сдвигах мальчишек, вернувшихся «из-за речки» (эвфемизм тех лет). Мой брат Сергей, служивший политработником на Северном флоте, как-то с нескрываемой гордостью обмолвился, что несколько сотен (!) наших солдат повторило в Афганистане подвиг Александра Матросова – помню холодок, пробежавший у меня по спине от этого известия, вовсе не восторженный холодок. А во время летнего отпуска на своей даче я познакомилась с мальчиком-афганцем, помогавшим мне с очередным ремонтом. Поразили его глаза (непередаваемое пустое и вместе с тем отчаянное выражение) да количество требующейся ему водки (от которой он вскоре и умер). Пресса не писала об этой войне совсем. Даже в годы гласности верилось лишь некоторым публикациям «Московских новостей» да обновленных «Известий».

«Цинковые мальчики» (1989) ударили в самое сердце. Впервые для широкого читателя дошла трагедия противоречия между воинским долгом – и справедливостью, между честностью и отвагой – и тем, на какой жуткий и фальшивый алтарь они принесены. Я очень любила произведения Р. Киплинга и С. Моэма, и еще в самом начале афганской авантюры меня одолевали сомнения по поводу официальной информации о «помощи наших войск в построении социализма»: социализм в афганских горах? «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись». Уж если у англичан не получилось…

Что-то понять в этой десятилетней кровавой мясорубке мне помогли, кроме книги Алексиевич, фильмы Алексея Балабанова «Война» (2002) и «Груз 200» (2007), а также ставшие знаменитыми «Стихи о зимней кампании 1980 года» (1980) моего любимого Бродского:

…Заунывное пение славянина

вечером в Азии. Мерзнущая, сырая

человеческая свинина

лежит на полу караван-сарая.

Тлеет кизяк, ноги окоченели;

пахнет тряпьем, позабытой баней.

Сны одинаковы, как шинели.

Больше патронов, нежели воспоминаний,

и во рту от многих «ура» осадок.

Слава тем, кто, не поднимая взора,

шли в абортарий в шестидесятых,

спасая отечество от позора!

В чем содержанье жужжанья трутня?

В чем – летательного аппарата?

Жить становится так же трудно,

как строить домик из винограда

или – карточные ансамбли.

Все неустойчиво (раз – и сдуло):

семьи, частные мысли, сакли.

Над развалинами аула

ночь. Ходя под себя мазутом,

стынет железо. Луна от страха

потонуть в сапоге разутом

прячется в тучи, точно в чалму Аллаха…

«Цинковые мальчики» своими ломкими голосами тоже подтверждали: «все неустойчиво: семьи…, мысли…». Недаром эта книга стала предвестием крушения Союза, недаром озлобленные споры о ней не утихают до сих пор: правда о нашем прошлом у каждого своя, и до так называемого консенсуса шагать и шагать.

О Чернобыле нам лгали с первых дней. Слухи, слухи, ловля «Голоса Америки» и Би-би-си. Но дозы правдивой информации увеличивались с гораздо большей скоростью, нежели прежде: спасибо гласности. Происшедшее на берегах Припяти, однако, настолько трудно осознавалось обыденным, привычным, будничным сознанием, что потребовались годы на постижение трагического опыта этой катастрофы. И дальше всех шагнула в этом направлении снова Алексиевич: именно ее «Чернобыльская молитва» (1997) положена в основу замечательного англо-американского сериала «Чернобыль» 2019 года. Г. Медведеву, чья «Чернобыльская тетрадь» (1990) произвела на меня очень большое впечатление своей объективностью, не хватило стереоскопического зрения, философского видения нашей «ядерной Мекки». А ведь в мае 1986-го человечество получило знаковый урок с дальним «домашним заданием».

Не устаю перечитывать последний, лучший том «Голосов Утопии» – «Время секонд хэнд» (2013), в котором дан интегральный портрет нового человеческого типа – homo soveticus. Один из эпиграфов, взятый из книги Давида Руссе, узника Бухенвальда, гласит, что «жертва и палач одинаково отвратительны», но пафос книги Алексиевич в другом: и жертвы, и палачи заслуживают понимания. И сочувствия. Даже палачи? Не знаю. Но понимания – в любом случае. Желания и стремления понять. Того стремления, которое не покидает меня по сию пору.

Ничья проза последних двух десятилетий не заставляла меня столько думать – и столько плакать. Но слова Татьяны Толстой, что Алексиевич «выжимает слезу», все-таки несправедливы. Просто Светлана Александровна имеет дело с таким обжигающим материалом, касающимся каждого из нашего поколения, и обладает таким даром эмпатии, что читательские эмоции зашкаливают. Кстати, когда в 2015 году грянула ее Нобелевка, мне было до отвращения стыдно за нашу писательскую и шире – гуманитарную братию. Вместо ликования вокруг шестого русскоязычного – а по существу русского! – Нобелевского лауреата посыпались позорно знакомые высказывания о «чисто политической акции» (Ю. Поляков), «малоинтересной с точки зрения литературы» премии (Э. Лимонов), о «хорошей журналистке» с «антироссийскими» взглядами и амбициями (З. Прилепин). Подобным завистливым выкрикам и натужливым «правильным» комментариям не было числа.

Мы с Алексиевич ровесницы и обе Близнецы: она с 31 мая, а я с 20 июня 1948 года. Не могу не признаться: я завидую ей. Завидую ее мужеству, терпению, чутью, верности юношескому замыслу. Способу ее художественного мышления, за которым многое в будущем нашей литературы. Неиссякаемому запасу человечности и сострадания, позволившему ей принять в свою душу водопады человеческого горя. Дорогая Светлана Александровна, благодарно кланяюсь Вам и от души желаю жизни, здоровья, творчества…

Чем в 1990-е годы меня порадовали прежние любимцы? Все мы от души хохотали над «Кроликами и удавами» Фазиля Искандера (1987): уж очень точно и остроумно там подмечены черты полурабского существования в тоталитарном обществе, а главное – выведены многочисленные уловки кроликов в трудном деле самоутешения и самооправдания. Что до главной искандеровской прозы «Сандро из Чегема», в полном объеме дошедшей до нас в 1990 году… Вещь несомненно значимая и глубокая, при первом прочтении затягивает и поражает, но перечитывать ее меня не тянуло. Слишком далека от нас психологическая подкладка персонажей, да и что прикажете делать с этой сугубо восточной, отстраненной и созерцательной философией бытия? Такое же ощущение возникало при чтении Г. Маркеса, его знаменитых «Ста лет одиночества». В 1990-е хотелось взять в руки что-то объясняющее и помогающее, на освоение полностью чужих миров попросту не хватало сил. Дядя Сандро ждет меня где-то впереди…

Объясняющее, помогающее и ставящее новые вопросы с лихвой содержалось в последнем, коротеньком, но чрезвычайно емком романе Б. Окуджавы «Упраздненный театр» (1994). Неповторимая интонация и печальная мудрость вспоминающего о своем детстве и семейной истории Ванванча, за которым легко угадывался автор, вели к предчувствуемым, но все равно неожиданным выводам. Кроме развенчания революционного прошлого отцов, которые, по словам Окуджавы, «сами собрали машину, которая их раздавила», в романе отчетливо ощущается любование этими людьми, любование их отвагой, бескорыстием, самозабвенной верностью пусть ложным, но высоким идеалам. Любование их честью, наконец! Вот почему книга называется «Упраздненный театр»: такого празднично-трагического театра в советской и постсоветской жизни больше не было и не будет. Так что дело не только в разоблачении жестокости и крови, неизбежно сопровождающих любое революционное действие.

Что поразило художественными открытиями?

В 1989 году впервые стала доступной широкому читателю поэма Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки». Никогда на моей памяти советские люди столько не пили, как в 1980-е; бутылка водки, полученная к тому же по талону, превратилась в поистине универсальную валюту, выручавшую в любых жизненных сложностях. Абсолютно ясно, что на фоне этого всеобщего гомерического пьянства поэма обрела широчайшую, временами просто безумную популярность. Цитаты, соответствующие тосты, рецепты коктейлей (особенно востребованной оказалась «Слеза комсомолки») на всех вечеринках и тусовках сыпались как из ведра (с той же водкой). «И немедленно выпил!» Лучшим подарком для любого похода в гости в те времена была книжка Ерофеева.

И не удивительно. В поэме подверглись снятию и были иронически обыграны едва ли не все условности и стереотипы советской прозы. Новый язык, новая реальность, новый герой… Воспитанных в позднесоветской школе читателей пленяло снижение, развенчание и переосмысление набивших оскомину «высоких образцов» советского стиля, застывших формул на глазах уходящей в прошлое эпохи:

…Отчего они все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчеркнуто грубы в те самые мгновенья, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих? Почему так?! О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив и был бы так же ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом – как хорошо бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! – всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам. «Всеобщее малодушие» – да ведь это спасение от всех бед, это панацея, это предикат величайшего совершенства! А что касается деятельного склада натуры…

(Из главы «Москва. Ресторан Курского вокзала»)

(Возможно, молодому читателю потребуется пояснение: «В жизни всегда есть место подвигу» – культовая цитата из рассказа М. Горького «Старуха Изергиль», входившего в программу средней школы.)

Но потом… Из моих студентов начала 2000-х практически никто этой книгой уже не восхищался, да и читали-то Ерофеева немногие. А мы перестали его перечитывать. Так и остались «Москва – Петушки» великолепным памятником позднезастойной эпохи. Жаль, но, пожалуй, такая судьба ерофеевскому шедевру была заранее уготована. Большинство из нас не были и не могли быть «чистыми жертвами» действительности, жертвами по призванию. Веничка же именно таков. Сочетание ироничности и трагичности, маргинальности и интеллектуальности, неразрывной связи с народом и способности всегда оставаться в не сливающейся с фоном стороне сделало его символом пустого, выхолощенного и бессильного времени, но времени только такого. Возможно, жизнь заставит нас вернуться к блистательной прозе Венички и вновь соотнести ее с собственным существованием? Как говорится, не дай бог, но все может быть.

Самым талантливым и художественно значимым прозаиком рубежа веков я считаю Владимира Сорокина. Знакомство с ним началось с озорного и эротически раскованного романа «Тридцатая любовь Марины» (1995), сразившего меня наповал мастерством стилистического пародирования, которое стало основным средством создания всех образов, от центрального до второстепенных. С «Нормой» (1994) я познакомилась чуть позже и восхитилась бесшабашным и безбоязненным сюжетом первой части, в которой изображается поедание заранее заготовленных детских фекалий («нормы») как знак социальной инициации, причем через эту инициацию проходят самые разные и, к горькому смеху, безошибочно узнаваемые члены советского сообщества. «Норма» вполне заслуженно стала культовым произведением отечественного постмодернизма и сыграла огромную роль для освоения и присвоения его особенностей массовым читателем. Объемистый том, кроме сюжетно-повествовательных составляющих, содержит и поэтические разделы, и тексты лозунгового характера, а одна из частей стилизована под эпистолярный жанр.

На лекциях я иллюстрировала виртуозное мастерство Сорокина крохотным рассказом из 7-й части романа «Сигнал из провинции», где автор использует прием «текст в тексте» (интекст): читатель сразу же распознает в диалоге сотрудников КГБ полковника Симоненко и капитана Дубцова, обсуждающих очередной сигнал-донос, строчки стихотворения Ярослава Смелякова «Хорошая девочка Лида» (своей популярностью оно во многом обязано киноновелле Л. Гайдая «Наваждение» из кинофильма «Операция “Ы” и другие приключения Шурика»). Отличие от традиционного интекста в том, что стихотворение Смелякова не маркировано Сорокиным в качестве отдельного текста, а непосредственно входит в состав однородного художественного целого, что создает атмосферу веселого и одновременно грустного абсурда:

…– Здравия желаю, товарищ полковник, это капитан Дубцов говорит из Днепропетровска.

– Слушаю вас.

– Товарищ полковник, тут у нас… в общем, я вам доложить хотел… да вот не знаю, с чего начать…

– Начните с начала, капитан.

– В общем, товарищ полковник, у нас вдоль маленьких домиков белых акация душно цветет. И здесь недалеко, полчаса от Днепропетровска, село Жупаница, одна хорошая девочка Лида на улице Южной живет.

– Так. Ну и что?

– Ее золотые косицы, товарищ полковник, затянуты, будто жгуты. А по платью, по синему ситцу, как в поле, мелькают цветы.

– Так.

– Вот. Ну вовсе, представьте, неловко, что рыжий пройдоха Апрель бесшумной пыльцою веснушек засыпал ей утром постель.

– Это кто?

– Да еврей один, спекулянт, гнусная личность. Но дело не в нем. Я думаю, товарищ полковник, не зря с одобреньем веселым соседи глядят из окна, когда на занятия в школу с портфелем проходит она. В оконном стекле отражаясь, по миру идет не спеша хорошая девочка Лида…

– Да чем же она хороша? – Прижав трубку плечом к уху, полковник закрыл лежащее перед ним дело…

Стихотворение Смелякова не единственный источник «Сигнала из провинции». Тематика да и само заглавие рассказа ориентированы на традицию соцреалистического романа о буднях работников государственных органов – угрозыска, ОБХСС, КГБ и т. п., то есть на своего рода советский вариант западного детектива. Ориентация эта, разумеется, пародийна: внимание капитана и полковника сфокусировано не на реальной опасности для власти, а на совершенно частных проблемах подростковой любви. Сама возможность прочтения лирики как официозно-тоталитарного текста, выходящего за пределы собственно искусства и ставящего под сомнение законность любовного чувства и его независимость от властных учреждений, обнажает глубокое родство, существовавшее в советское время между лирическим произведением и политическим приговором. По мысли Сорокина, искусство не может жить и функционировать в полной «чистоте», в отрыве от того политического режима, который его санкционирует.

Однако сорокинский текст отнюдь не является диссидентской критикой советского строя под иронической маской – нет, он принципиально амбивалентен, не содержит «единственно верной» идейной позиции и сторонится всякой однозначности. В той же мере, в какой пародируется официозный «социалистический реализм», Сорокин ироничен и по отношению к ходовым антисоветским клише, согласно которым сотрудники КГБ изображались или тупыми невежественными палачами, или утонченными и циничными служителями Зла (подобным же образом в романе «Тридцатая любовь Марины» подвергаются деконструкции сразу две взаимоисключающие позиции – диссидентско-прогрессистская и коммуно-патриотическая). Перед нами попросту два уставших, не слишком далеких, но искренних человека, реально озабоченных своим делом. Положительный исход разговора («мальчишке» оставляется полная свобода в его любовных дерзаниях, «пройдоха Апрель» передается в милицию) свидетельствует о своеобразной справедливости гэбистского начальства, граничащей с простым благодушием.

Появившийся в 2006 году «День опричника» (пародийно похожий на известный исторический роман А. К. Толстого «Князь Серебряный») показался, и не мне одной, завуалированным описанием нашего близкого будущего. Во избежание слишком прозрачных аллюзий к тексту обращаться не стану – заинтересованный читатель легко отыщет их сам.

Не могу не заметить, что мое выпестованное классикой читательское восприятие отталкивается от множества тех сорокинских вещей, которые насыщены вызывающей копрофагией и шокирующе жестокими извращениями, – таких, как «Сердца четырех», «Голубое сало» и прочие. Но мастерство и художественная смелость автора не оставляют места равнодушию; по умению разрушать устаревшие культурные каноны и смеясь с ними расставаться Сорокину просто нет равных.

Кстати, если Веничка Ерофеев присутствует не только в каждой фразе и каждом слове, но и в каждой букве своей поэмы, то Владимира Сорокина в сорокинских текстах просто нет! Отсутствует напрочь. И образ автора становится одной из самых интригующих загадок его творчества.

Истосковавшийся по смелой сатире советский читатель жадно проглотил первую часть романа В. Войновича «Жизнь и необыкновенные приключения солдата Ивана Чонкина» (1989), радостно смеясь над чекистом Милягой, ПУКСом – гибридом картошки с помидорами под названием «Путь к социализму», отказавшимся работать в колхозе конем и прочим. Но по мере дальнейшего знакомства с романом хохот утихал. Все-таки, при всей моей любви к таким произведениям Войновича, как «Шапка» (1987) и «Иванькиада» (1989), в «Чонкине» чувствуется некая натужная второстепенность и юмора, и сюжета, и художественных находок. Кроме того, не доросло наше общество (и я вместе с ним) до такой кощунственно-свободной насмешки над Великой Отечественной, да еще над ее самыми трагическими первыми днями… Не смешно!

Вторичность чудится мне и на страницах «Москвы – 2042» (1990), романа, который, к сожалению, превращается в настоящее время в одно из самых нелестных для России художественных пророчеств. Патриарх Звездоний один в один напоминает патриарха Кирилла. А уж летающий вокруг планеты президент… Словом – грустно, ребята! Не мешало бы нашим властным структурам прослушать небольшой обзорный курс по сатирическим антиутопиям…

При всей интереснейшей фактологической насыщенности, неприятно поразил войновический «Автопортрет» (2010) – своей отстраненностью от людей (даже самых близких, например, родителей), излишним их разоблачением и даже унижением. «Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» Тем не менее Войнович мне дорог, дорог своей энергией, смелостью, неукротимым стремлением срывать «все и всяческие маски». Скажем, его «Портрету на фоне мифа» (книжка о Солженицыне 2002 года) я просто аплодировала, хотя далеко не во всем с ним согласна.

Пора, пожалуй, заканчивать эту затянувшуюся главу. Осталось упомянуть о самом ярком, запомнившемся и очень скрасившем мой досуг детективном авторе 1990-х. Это, конечно, Андрей Константинов, чья многотомная эпопея «Бандитский Петербург» выходила начиная с 1994-го. Замечательные «Вор» и «Адвокат» недаром послужили основой для роскошных телесериалов В. Бортко. «Этот город, которого нет…» Пересматриваю отдельные фильмы до сих пор. Печально, что «небортковское» сериальное продолжение к искусству уже почти не имеет отношения.

XXI век мы встретили знаковым событием – ушел, и добровольно ушел, со своего поста Ельцин. Пожалуй, не было в России человека, который 31 декабря 1999 года не воздал бы ему должное – хотя бы в глубине души. Расстался с властью сам! По своей воле! Попросив прощения…

О двухтысячных – в следующей главе.

Двадцатилетье, слипшееся в ком…

(1999–2020)

Общее и несомненное материальное улучшение существования в 2000-х стало, безусловно, следствием «лихих» 1990-х. Если непредвзятым взглядом окинуть хотя бы улицы наших больших городов, станет ясно, что все происходило не зря: краски, автомобили, новые здания, расцвет всевозможной торговли, немыслимые ранее услуги, россыпи книг и турпутевок… Наконец, некоторая свобода и раскованность поведения, еще далекая от европейской, еще расхлябанная, недисциплинированная, но что-то и обещающая.

Чего нельзя и не нужно прощать двухтысячным? На моих глазах последовательно и беспощадно разрушено лучшее, что было в советском образовании и здравоохранении. Душит непрозрачность, ложь и серость политической жизни. Умело взращиваемый культ президента даже в нашей истории имеет мало равных – трудно представить еженедельную телепрограмму, подобную той, что именуется «Москва. Кремль. Путин», с именем любого другого нашего правителя. Подставьте сами: Хрущев? Брежнев? Андропов? Черненко? Разве что Сталин…

Как любого начитанного человека, меня бесит официально принятая, архаическая и реакционная оценка нашей истории. Длящиеся распри со всем миром, невероятная бюрократизация жизни, усугубленная навязчивой и обязательной компьютеризацией. А главное – задраенные социальные лифты и полное отсутствие внятной перспективы. Куда? Зачем? Для кого и во имя чего? Возможно, впрочем, что нормальное повседневное существование не нуждается в ответе на эти вопросы, не нуждается даже в их постановке. Но мне без них неуютно, тревожно, тоскливо.

И хочется вернуться к литературе.

С 1999 года минуло больше двадцати лет. Несмотря на свое сверхнасыщенное содержание (страна стала совершенно другой), пролетели они стремительно. И так же стремительно Россия утрачивала свою литературоцентричность. Объективно этот процесс был неизбежен и, наверное, необходим, но люди, с детства пропитанные художественным словом, люди, для которых оно стало жизненной необходимостью и потребностью, воспринимали помянутый процесс болезненно. Не могу не вспомнить: во время нашей с Алексеем очередной поездки в США мы познакомились с зятем моей подруги, коренным американцем. Когда я по привычке попробовала поинтересоваться его отношением к Бродскому, последовала реплика, вполне, впрочем, доброжелательная: «Почему для русских всегда так важна литература?» Мир, в отличие от прежней России, действительно живет и устроен несколько по-другому, однако русская культура за последние двести лет обогатила его по большей части именно Словом…

Что сказать о литературном пейзаже этого двадцатилетия? В моих глазах он не то что обеднел, но как-то съежился и измельчал. Уцелевшие с давних времен знаковые «деревья и постройки» давно знакомы и изучены; что-то из новой поросли кажется вторичным, что-то – второстепенным и малообещающим. Вкусы мои, естественно, затвердели (спасибо, что не окаменели), слабеет способность и готовность удивляться. Да и попросту меньше сил остается для того, чтобы внимательно и неуклонно отслеживать литературные новинки. Посему в этой последней части своей читательской истории я отказываюсь от хронологического принципа изложения; попробую рассказать о том, что – по разным причинам – привлекло наибольшее внимание, вызвало восхищение, одобрение или отторжение, вне зависимости от времени написания и публикации соответствующего произведения.

Откуда взялось название этой последней главы? Из моего недавнего стихотворения:

Двадцатилетье, слипшееся в ком.

Что виновато: возраст или время?

Стянувшееся в неподъемный том

воспоминаний горестное бремя?

Мелькают кадры пестрой чередой:

Норд-Ост, Беслан, плач матери у гроба,

Болотной гул, Майдана гневный вой,

телепрограмм истерика и злоба.

Ликующие возгласы: «Крым наш!

Все, кто не с нами, – дураки и дуры!»

А за окном сжимается пейзаж

прославленной в веках литературы…

Среди писателей, дебютировавших в 1990-е и продолжающих активно работать в следующем тысячелетии (!), я в той или иной степени познакомилась с произведениями Л. Петрушевской, Б. Акунина, В. Пелевина, А. Иванова, Е. Водолазкина, Д. Рубиной, Т. Толстой, Л. Улицкой. Увы! Все, кроме двух последних, оставили равнодушной – правда, по разным причинам.

Не могу не отдать должное резкому и саркастическому таланту Л. Петрушевской, но читать ее так тяжело, что одолела я лишь мизерную часть богатого и разнообразного творчества. Пусть простит меня Людмила Стефановна, но поменьше бы мрака! После Ваших деталей, подробностей, инвектив и обличений просто жить не хочется. А жить, как известно, надо. И иногда этот процесс (в отличие от Ваших книг) бывает добрым, интересным и веселым.

Люблю Григория Чхартишвили, книгу «Писатель и самоубийство» неоднократно перечитывала. И совершенно равнодушна к Б. Акунину, многотомным проектам «Сыщик Фандорин», «Сыщица Пелагия» и подобным. «Что он Гекубе, что ему Гекуба?» Даже как детективы эти произведения меня не заинтересовали: слишком далекая от повседневных нужд и страстей интрига, медленно и вязко разворачивающаяся. Разве что язык, который хорош и точен. Но жаль тратить такой несомненный интеллект на игрушки.

В свое время порадовалась роману «Жизнь насекомых» (1993) В. Пелевина – искренности интонации, тому, что образный строй естественно опирается на интереснейший пласт реальности – энтомологию и «увиден» внутренним взором художника. К сожалению, поздний Пелевин не вызывает у меня никакого аппетита, особенно после романа «Generation “П”»: утомительно, натужно, тяжело и, в сущности, бьет мимо цели. Но к рассказу «Затворник и Шестипалый» неравнодушна до сих пор; не выходит из памяти замечательный философский диалог двух инкубаторских цыплят.

Многие из моих друзей с надеждой потянулись к первой прозе Алексея Иванова, но интерес угас, не разгоревшись – в том числе и у меня. Острое социальное чутье к новым фактам, людям и тенденциям 1990-х не искупает главных недостатков: мелкотравчатой и неглубокой разработки характеров и небрежного, «маловысокохудожественного» языкового и речевого строя. Бедность языка еще можно извинить, но фальшь интонаций режет ухо. Недавно с удовольствием посмотрела сериал «Ненастье», но когда взяла в руки одноименный роман, опять расстроилась: плохо, примитивно. А ведь дано человеку много… Правда, фильм «Географ глобус пропил» слабее соответствующей книги, даже несмотря на обаяние Константина Хабенского в главной роли, и это обнадеживает: очень уж нестандартный характер высмотрен автором в современной школе, и потенциал этого характера обещает позитивные перемены.

В очередных летних отпусках попались два романа Дины Рубиной – «Синдром Петрушки» и «Белый ветер». Ну не тянет меня читать об изображенных там проблемах и о людях, которые их решают! Все это идет не из сердца, не из души, не из неодолимой потребности высказаться. Ремесло, которое кормит. Что ж, ремесленница она хорошая. Уже немало.

Даже Е. Водолазкин не заставил ни задуматься, ни вздохнуть, ни улыбнуться. Пусто… Удивляет выбор героев, подобранных где-то на обочине жизни, натужная вымышленность сюжетов, а главное – дальность расстояния от подлинных жизненных проблем. Радует только язык да, кроме того, острота и плотная осязаемость воспоминаний автора о знаменитом Пушкинском Доме. Дмитрия Сергеевича Лихачева мне довелось видеть и слышать лично, его человеческая индивидуальность, научные и публицистические труды, а особенно трагически-невозмутимые «Воспоминания» не могут не восхищать, поэтому живые впечатления коллеги от совместной с ним работы и деятельности всегда притягательны. А «Брисбен», «Авиатор»… Из хорошо оснащенной пушки – по мелким воробьям.

Ю. В. Трифонов вспоминал, как в 1950-е годы один из мэтров советской литературы любил задавать студентам Литературного института им. М. Горького после публичного прочтения их опусов на творческих семинарах сакраментальный вопрос: ну и что? Вот и меня тянет спросить нечто подобное…

Когда-то, еще в 1986-м, восхитили рассказы Татьяны Толстой, особенно «Факир», интонация и юмор которого мне особенно близки. Но потом, потом? То ли преподавание в американских университетах отвлекло автора, то ли скепсис чрезмерный помешал. Где разворот, где шаг дальше и вперед от «Кыси» и «Не Кыси»? Печально. Не спасает даже наследственно роскошная и богатая языковая ткань. «Проза требует мыслей и мыслей, без них блестящие выражения ни к чему не служат» (А. С. Пушкин).

Перелистываю новинки недавнего 2020 года – те, которые при беглом визуальном знакомстве потянуло купить: «Дни Савелия» Г. Служителя и «Текст» Д. Глуховского. Повествование с точки зрения кота, представленное в первой книжке, в литературе далеко не новость, да и до Гофмана дебютанту далеко, но выстроен текст неплохо. Диалог же с телефоном убитого, на мой взгляд, блестящая находка Глуховского, и полностью в духе времени. Сразу последовавшая экранизация до книги явно не дотягивает. Чуть бы поглубже, однако, копнуть автору характер главного героя: недаром харизматичному мачо Александру Петрову почти нечего играть. Перечитала также в связи с только что прошедшим по телеэкранам скандальным сериалом пресловутую «Зулейху» (Г. Яхина. Зулейха открывает глаза)… Прямо скажем: популярность всех этих вещей во многом обусловлена бедностью литературного пейзажа. На безрыбье, как известно, и рак может показаться севрюгой, а то и осетром (это сравнение, пожалуй, в наибольшей степени подходит моему земляку З. Прилепину).

Кого же из нынешних прозаиков я «присвоила душевно»? Кого тянет снова и снова искать на забитых до отказа книжных полках? Улицкую.

Не скажу, что я в полном восторге от ее первых рассказов, романов «Казус Кукоцкого» и даже «Лестница Якова». Но вот «Даниэль Штайн, переводчик» и «Зеленый шатер»… Мало кому удалось так убедительно и захватывающе интересно показать динамику рождения и развития религиозного чувства, а также способ его реализации на протяжении жизни. История же советского диссидентства волнует меня по сию пору, и предпринятое в «Зеленом шатре» его всестороннее исследование представляется не просто удачной и честной, но и очень глубокой попыткой. Связь инакомыслия с домом, школой, личностью учителей, книгами, жизненными вызовами и голосом совести – все есть в этой книжке. Все, кроме идеализации и призывов поклониться и преклониться. Аплодирую Вам, Людмила Евгеньевна! К тому же я, как любой достигший семидесятилетнего рубежа человек, все чаще задумываюсь о том самом пороге, за который неизбежно придется ступить. Вы одна из тех, кто меня утешает. И хочется Вам поверить, хотя бы как биологу…

Подлинным открытием и потрясением стала опубликованная в 2008 году (а написанная еще в 1962-м!) повесть И. Грековой «Свежо предание». Мне давно нравилось все, что она пишет: и «Вдовий пароход», и «Дамский мастер», и «Кафедра» (о которой я уже писала). Елена Сергеевна Вентцель (по национальности русская, как она язвительно уточняет для читателей своей повести о советском антисемитизме), математик по профессии и писатель по призванию, с замечательно выбранным псевдонимом (от «игрека»), обладает редким ныне даром затягивающего и аппетитного повествования: она берет читателя в такой прочный плен, из которого не хочется вырываться. История Константина Левина (не случайного тезки того самого Левина из «Анны Карениной»), советского еврея, сошедшего с ума во время последней при жизни Сталина яростной вспышки антисемитизма, не только будит горечь, стыд и сочувствие, но и заставляет задуматься, и задуматься над слишком многими вещами. Одна из них – та, о которой мне еще в юности говорила любимая подруга: «Ты понимаешь, ведь мы по культуре, по жизни, по психологии русские, но русскими нам никогда не позволят быть…»

Из зарубежных авторов, начиная еще с 1990-х, мои пристрастия были безраздельно отданы Фолкнеру, чьи тома я смакую до сих пор. Восхищает доведенное до совершенства умение обнажить внутренний мир героя не через его прямое высказывание и даже не через последовательное описание его поведения, но с помощью плотной и густой сети деталей внешнего мира, тщательно отобранных и ритмично повторяющихся. И, конечно, мощь и нестандартность характеров, на становление и развитие которых оказало решающее воздействие проклятие американского Юга – рабство. Давно я не сталкивалась с такой глубиной и всесторонностью художественного анализа трагедии, обрушившейся на целый народ, трагедии, в которой палачи и жертвы бесконечно рождаются, живут и умирают рядом, в тесном единстве. Если бы у нас появился писатель такого масштаба, захваченный темой сталинщины и ее многолетнего проклятия, висящего над страной…

Читателю этих записок может показаться, что все интересы автора в последние два десятилетия сосредоточились вокруг прозы. Это не так: поэзия была и осталась моей всегдашней любовью. Просто постоянное чтение Бродского отбивало желание знакомиться с вещами слишком уж второстепенными по сравнению с его блестящими образами, ритмами и мыслями. Однако несколько поэтических открытий все же состоялось. Кое-какие из них я включила в последнее, значительно переработанное издание своей книги по культурологическому комментарию русской поэзии, под названием «Анализируем текст: 100 стихотворений». Кстати, оно входит в серию моих итоговых учебно-методических пособий, опубликованных в последние годы издательством «ВЛАДОС»: «Сочиняем собственный текст: 20 советов начинающему автору», «Пишем грамотно: 100 важнейших правил», «Пишем сочинение: 6 правил и 90 раскрытых тем» (все три в 2018 году), «Анализируем текст: 50 прозаических эпизодов» (2019), «Анализируем текст: 100 стихотворений», «Анализируем текст: 1000 терминов», «Диалог поэзии и живописи: 170 картин для урока литературы» (все три в 2020 году).

Этот перечень – попытка не столько похвастаться, сколько подвести некоторые итоги: пора…

Так вот, о поэзии. Еще в 1990-е я с горьким восхищением перечитывала тексты песен Александра Башлачева, покончившего с собой в 28 лет (в 1988-м). Особенно нравилась «Палата № 6» – видимо, в силу богатых литературных ассоциаций, хотя у Саш-Баша имеется множество более роскошных текстов («Посошок», «Время колокольчиков» и т. п.):

Хотел в Алма-Ату – приехал в Воркуту.

Строгал себе лапту, а записали в хор.

Хотелось «Беломор» – в продаже только «Ту».

Хотелось телескоп – а выдали топор…

Александр не дождался августа 1991-го, предпочел уйти к своей последней заставе с «часовым всех времен»:

…Часовой всех времен улыбнется: – Смотри!

И подымет мне веки горячим штыком.

(«Посошок». 1985)

Смену эпох, произошедшую в России в 1991-м, далеко не все люди искусства приняли с оптимизмом и радостными надеждами, к тому же надежды эти слишком у многих потерпели трагическое крушение. Сказать, что я этого не замечала, было бы несправедливо; просто мой позитивный душевный баланс сохранялся несколько дольше, а пожалуй, он остался таковым и по сию пору. Однако не видеть волны самоубийств молодых поэтов, прокатившейся по России в конце XX – начале XXI века, было невозможно. В 2014 году в Москве состоялись уже Третьи (!) литературные чтения, посвященные их памяти: Борис Рыжий (2001), Ника Турбина (2002), Денис Новиков (2004), Кирилл Савицкий (2011), Евгения Кузнецова (2011)… Докладчики рассказали о 30 молодых стихотворцах, добровольно ушедших из жизни с 1991 до 2014 года. Поэтическая Россия дорого заплатила за смену экзистенциальных ценностей общества.

Темные слухи ходили также о кончине Татьяны Бек (1949–2005): в 2005 году ей не исполнилось и 56. Говорили, что она не выдержала предательских действий тех своих сотоварищей по писательскому цеху, к которым с такой теплотой обратилась за три года до своего ухода:

Вы, кого я любила без памяти,

Исподлобья зрачками касаясь,

О любви моей даже не знаете,

Ибо я ее прятала. Каюсь.

В этом мире – морозном и тающем,

И цветущем под ливнями лета, —

Я была вам хорошим товарищем.

Вы, надеюсь, заметили это?..

(«Вы, кого я любила без памяти…». Между 1986 и 1992)

Когда на занятиях я задавала своим студентам вопрос: кому адресовано это стихотворение – одному человеку или многим, мнения резко разделялись. Половина аудитории (как правило, девочки) пылко настаивала: перед нами вопль неразделенной любви, обращенный к Нему, единственному; трезво и скептически настроенная другая часть (по большей части мужская) возражала: нет, «вы» обозначает множественное число и скрывает за собой всех близких друзей и товарищей лирической героини.

Конечно, в данном случае я склонна согласиться со вторым толкованием. Стихотворение создано в тот переломный, рубежный момент, когда для автора за «этим миром», морозным, тающим, цветущим, начинает просвечивать «тот», другой мир, из которого нет возврата…

Прелесть человеческой и поэтической личности Татьяны Бек произвела на меня большое впечатление; одно ее стихотворение долгое время казалось мне почти собственным:

…Да! Независимо от моды

Я воссоздам вот эти годы

Безжалостно, сердечно, сухо…

Я буду честная старуха.

(«Я буду старой, буду белой…»)

В растерянном, трудном, нервном 1992-м я с изумлением прочитала газетную подборку стихов совершенно неизвестного мне доселе Дениса Новикова, в которой он в числе прочего дал пронзительно точную характеристику тогдашней России:

Ты белые руки сложила крестом,

лицо до бровей под зеленым хрустом,

ни плата тебе, ни косынки —

бейсбольная кепка в посылке.

Износится кепка – пришлют паранджу,

за так, по-соседски. И что я скажу,

как сын, устыдившийся срама:

«Ну вот и приехали, мама».

Мы ехали шагом, мы мчались в боях,

мы ровно полмира держали в зубах,

мы, выше чернил и бумаги,

писали свое на рейхстаге.

Свое – это грех, нищета, кабала.

Но чем ты была и зачем ты была,

яснее, часть мира шестая,

вот эти скрижали листая…

(«Россия». 1992)

И этот поэт, так напоминавший, даже внешне, молодого Маяковского, ушел из жизни в 37 лет. Поневоле вспомнишь Высоцкого:

С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, —

Вот и сейчас – как холодом подуло:

Под эту цифру Пушкин нагадал себе дуэль

И Маяковский лег виском на дуло.

(«О фатальных датах и цифрах». 1971)

А Борис Рыжий, на 27-м году повесившийся – как Есенин? Масштаб его таланта, пожалуй, поменьше новиковского, но искренность, напор, страсть, трагическое раскаяние в ошибках, точная характеристика своего поколения… Вот как он написал о своих друзьях из социальных низов:

На купоросных голубых снегах,

закончившие ШРМ на тройки,

они запнулись с медью в черепах,

как первые солдаты перестройки.

А я остался, жалкий Арион…

(«Мои друзья не верили в меня…». 1998)

И горько заметил – про самого себя:

…А была надежда на гениальность. Была

да сплыла надежда на гениальность…

(«…А была надежда на гениальность. Была…». 1997)

Печально. Пожалуй, наше поколение, вошедшее в жизнь сразу после Великой Отечественной, оказалось более жизнестойким. Возможно, спасла оттепель, пришедшаяся на пору юности? Был «плюс», последовавший после жуткого сталинского «минуса», и память об этом плюсе давала силы перенести спуск к очередному минусу, а также сохранить надежду на следующий плюс…

Вообще-то эти вечные российские качели изматывают до того, что иссякнуть может даже самая полнокровная вера. Поэтому так дорог мне спокойный и горький скептицизм позднего Бродского. Поэтому восхитило творчество его друга и биографа Льва Лосева, который подвел итоги своего седьмого десятка в пронзительных «Стансах» (2004):

Седьмой десяток лет на данном свете.

При мне посередине площадей

живых за шею вешали людей,

пускай плохих, но там же были дети!

<…>

Я как бы жил – ел, пил, шел погулять

и в узком переулке встретил Сфинкса,

в его гранитном рту сверкала фикса,

загадка начиналась словом «блядь».

Разгадка начиналась словом «Н-на!» —

и враз из глаз искристо-длиннохвосты

посыпались сверкающие звезды,

и путеводной сделалась одна…

Какие стихи! И ведь не приходило в голову этим людям кончать с собой…

Из нашего послевоенного поколения по стоицизму и глубине поэтического мироощущения к Лосеву приближается Сергей Гандлевский, чьи отдельные строчки то и дело всплывают в памяти:

Драли глотки за свободу слова —

Будто есть чего сказать.

Но сонета 66-го

Не перекричать…

(«Драли глотки за свободу слова…». 2005)

…И сам с собой минут на пять вась-вась

Я медленно разглядываю осень.

Как засран лес, как жизнь не удалась.

Как жалко леса, а ее – не очень.

(«Мне нравится смотреть, как я бреду…». 2006)

Возвращаясь к делению, нащупанному еще в юности, я бы отнесла Татьяну Бек, Дениса Новикова, Бориса Рыжего к авторам, которых делает поэтами не столько опьянение словом как таковым, сколько напор хлынувшего в стихи жизненного материала. А Башлачева, Льва Лосева, Гандлевского – к тем, кого, помимо не дающей покоя действительности, с такой же силой толкает к творчеству настоятельная потребность поиска новых поэтических средств. Конечно, деление весьма условное, но в моем читательском восприятии оно соблюдается достаточно четко. Каким образом? Из первой группы я способна удерживать в памяти лишь авторов, близких мне по человеческим качествам и глубинным мировоззренческим принципам, – так, скажем, всю жизнь помню многие стихотворения Симонова и Берггольц (а, например, Асадова читать наизусть не в состоянии). С авторами второй группы дело обстоит сложнее. Я могу улыбаться над изощренно-ироническими строчками Тимура Кибирова, запоминать их, отдавать должное его таланту, но в целом он от меня далек и ни одного стихотворения полностью я не процитирую. Удивляют и заставляют задуматься многие вещи Верочки Полозковой, но опять же – поговорить с ней, даже мысленно, не тянет. Однако и в этой группе у меня множество несомненных любимцев, которые мне дороги единством своей человеческой личности и безудержных художественных поисков.

Речь не идет о гениях, которые выламываются из любой классификации, – там действуют другие законы.

Из активно пишущих современников с наибольшим удовольствием я читаю, пожалуй, Дмитрия Быкова. Обожаю его как неповторимого и увлекательного эссеиста и блистательного литературного критика, с которым всегда интересно. Плюс к этому он первоклассный поэт, и, что для меня особенно важно, поэт чрезвычайно созвучный моему сегодняшнему мировосприятию. «Бремя белых», «Призывник», «Пасхальное»… – не перечесть.

Практически у каждого человека, слагающего стихи, найдутся единичные строки и строфы, способные задержаться в памяти то у одного, то у другого читателя. Да, поэтов, которых можно поглощать страницами, немного. Но как много сообщают нам о своих авторах задержавшиеся в памяти строчки и отрывки, об авторах – и о нас самих. Еще один из моих заветных, но неосуществленных замыслов – зафиксировать все потоки ассоциаций, в разное время жизни вырывающихся из сознания и памяти по сигналу любимых строк…

Приближаясь к концу этих записок, хочется помянуть добрым словом всех искренних ценителей и поклонников поэзии, которых мне довелось встретить. Перечислить их попросту невозможно, а сколько было среди них тех, кто и сам брался за перо! Свидетельствую, что Евгений Евтушенко нисколько не преувеличивал, когда воскликнул еще в 1964-м:

…И стыдны строчки ложные, пустые,

когда везде – и у костров таких —

стихи читает чуть не вся Россия

и чуть не пол-России пишет их.

(«Братская ГЭС». 1965)

У каждой компании, где мне довелось считаться «своей», был свой стихотворный репертуар. В этой книжке разбирается и цитируется множество поэтов, коих мы любили, чтили и постоянно перечитывали. Но напоследок хочу упомянуть об опасности интеллектуального высокомерия, из-за которого многие интеллигенты проходили и проходят мимо подлинных воплей народной души, облеченных в неумелые и корявые строчки. Я уже упоминала, что мои предки и с той, и с другой стороны происходят из беднейшего крестьянства, родители появились на свет и провели первые годы жизни в маленьких райцентрах, и нынешние деревенские бабушки отнюдь не считали меня чужеродной гостьей на своих посиделках. Не могу забыть той искренности, с которой эти бабки читали – наизусть! – отнюдь не отличающиеся высокой художественностью, но достоверно повествующие об их житейских бедах безыскусные строки. Это ведь тоже поэзия…

Куда переместились мои сегодняшние читательские потребности? Вектор изменений можно охарактеризовать в двух словах: от образа к документу. Насущной необходимостью стали всевозможные мемуары, дневники, эссеистика, то, что я называю «интегративной прозой» (сплав художественного и документального повествования). Причиной этого движения явился не только возраст, который подталкивает к воспоминаниям и размышлениям. Советская эпоха и многое из сопутствующей ей литературы своей ложью и ангажированностью вольно или невольно подорвали доверие к художественному слову; все чаще и чаще при чтении очередных опусов хотелось воскликнуть, подобно Станиславскому: «Не верю!» С другой стороны, из-за постмодернистских изысков, обнажающих структуру художественного образа и способы его построения, исподволь формировалось ощущение, что возможности поэтического и прозаического слова на глазах исчерпываются и иссякают.

Искренние и достоверные мемуары, как и любой подлинный документ, являют собой некую «машину времени», переносящую в соответствующую эпоху, а личность мемуариста помещается в круг твоих хороших знакомых и друзей. К тому же отсутствие преднамеренного художественного вымысла повышает степень доверия к итоговым выводам.

Когда-то я подсмеивалась над маминым пристрастием к мемуаристике, называя всевозможные воспоминания, скапливающиеся на ее тумбочке, «литературно обработанными сплетнями». Вероятно, в этом есть доля правды, но ведь интересно! Безумно интересно, и сейчас я это пристрастие в полной мере разделяю.

Среди наиболее поразивших меня мемуаров назову воспоминания и записи «великих вдов» Надежды Яковлевны Мандельштам, Лидии Корнеевны Чуковской, Елены Георгиевны Боннэр, а также огромный исповедальный том Дмитрия Сергеевича Лихачева. Я не говорю сейчас о записках узкотематических, охватывающих локальный и конкретный период в жизни человека и страны: о военных, лагерных, тюремных, революционных мемуарах. Это тоже бесценные документы и иногда потрясающее чтение. Но хочется особо отметить вещи, цельно и полно охватывающие жизнь и мировоззрение в их вечной динамике взаимоотношений. Тем более что в русской литературе существуют такие великие предшественники подобной литературы, как «Былое и думы» А. И. Герцена и «История моего современника» В. Г. Короленко.

Что объединяет названных выше авторов и что заставляет меня вновь и вновь их перечитывать? Беспощадность к злу, беспощадность к себе, любовь к близким. И способность к этой любви и памяти.

Отдельно хочется упомянуть воспоминания Веры Пирожковой «Потерянное поколение» (1998). Решительное, с детства, неприятие советской действительности встречалось мне в мемуарах и раньше, но столь искреннее описание жизни молодой образованной девушки под оккупацией и оправдание коллаборационизма пришлось прочитать впервые. Испытанное сначала отторжение еще раз заставило задуматься о том, как велика сила добровольно и насильно приобретенных стереотипов и как долго приходится людям моего поколения обретать простую непредвзятость восприятия…

Кстати, о поколении и об осмыслении своей принадлежности к нему. Скорее всего, люди рождения поздних 40-х и начала 50-х прошлого века относятся к «поздним шестидесятникам» или, во всяком случае, к ученикам, последователям и наследникам шестидесятников. И я, и все мои друзья вскормлены их мировоззрением, творчеством, принципами. Мы не могли не сочувствовать и не способствовать их деятельности в горбачевскую перестройку и в ельцинские 1990-е; для нас, как и для них, это лучшие годы жизни. Именно так характеризуют те времена сами шестидесятники в своих мемуарах: помощник Горбачева Анатолий Черняев, «архитектор перестройки» Александр Яковлев, редактор прославленного перестроечного «Огонька» Виталий Коротич, помощник редактора не менее славных «Московских новостей» Егора Яковлева Виктор Лошак… Воспоминания последнего, вышедшие совсем недавно, в 2021 году, именуются «Наивные годы». Вполне возможно, конец 1980-х и начало 1990-х были именно такими, но бывают времена, когда наивность лучше скептического цинизма.

Рядом с мемуарами на моей сегодняшней книжной полке стоят дневники. Их я стала коллекционировать, так как бесконечно ценю возможность «из первых рук» познать мировосприятие участника или свидетеля тех или иных событий, да еще сумевшего свое свидетельство по горячим следам запечатлеть.

О «Дневнике Нины Костериной» я уже писала, упоминала и о «Дневнике» Юрия Нагибина. Не говорю уже о таких всемирно известных авторах, как Мария Башкирцева или Анна Франк. (Кстати, когда мы с сыном несколько лет назад оказались в Амстердаме, то во время бесконечных прогулок по очаровавшему нас городу с изумлением обнаружили, что самая длинная очередь стояла не к полотнам Ван Гога и других известнейших мастеров, а к музею Анны Франк – к дому, где располагалось и во многом сохранилось легендарное Убежище.) Обращусь к документам, с которыми я познакомилась позже.

Безумно жаль вырванных и сознательно уничтоженных страниц из дневника Корнея Ивановича Чуковского, но даже в дошедшем до читателя виде этот памятник культурной жизни как Серебряного века, так и до ошеломления контрастной ему советской эпохи получился поразительным по стереоскопичности. Рядом с ним в моем шкафу красуется роскошная «Чукоккала» в ее последнем, нецензурованном издании.

Дневники Андрея Дмитриевича Сахарова – тоже памятник, но не культуры, а сопротивления. Особенно трогает меня в них авторская интонация, интонация какой-то ничем не украшенной объективности и сдержанного достоинства. И тем же сдержанным достоинством пропитаны стены их с Еленой Георгиевной малогабаритной квартирки в нашем нижегородском микрорайоне Щербинки, где – все-таки! – открыли музей…

Невероятно интересными оказались записи художницы и переводчицы Любови Васильевны Шапориной, охватывающие период с 1895-го по 1967 год. Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград. Блокада. Послевоенное выживание. Двадцатый съезд и Хрущев. Начало брежневского правления. И все это – с позиций дореволюционной русской интеллигентки. Редкая независимость и честность мышления, незыблемость простых и немногих, но вечных истин.

Недавно я перечитала огромный дневник Игоря Дедкова, интеллигента уже советской выделки, но из такого же незаурядного человеческого материала. В сравнении с Л. В. Шапориной уровень независимости и критичности мышления заметно понизился, но видится и чувствуется незаемность оценок и восприятия, которую автор, кстати, изо всех сил пытался сохранить, несмотря на опасную в этом смысле профессию литературного критика.

К моей любимой Нине Костериной на «дневниковой» книжной полке прислонились Лева Федотов, Нина Луговская и Юра Рябинкин. Лева был одноклассником Юрия Трифонова и прототипом Антона из «Дома на набережной» – лучшего друга автора и повествователя. В записях гениально одаренного мальчика в начале 1941-го предсказаны и будущая война, и даже ее ход. Нинин дневник извлечен из ее следственного дела и поражает недетским отторжением повседневной сталинской действительности 1932–1937 годов. Блокадные записи Юры обнародовали Д. Гранин и А. Адамович в своей замечательной «Блокадной книге», еще раз явив миру душу «русского мальчика» с бесконечно честным и совестливым отношением к себе и миру.

Словом, если вы стремитесь к адекватному постижению нашего прошлого и нашего народа – читайте дневники! И ведите их сами…

Я уже говорила, что все большую часть литературного пространства отвоевывает проза, являющая собой сплав документального и художественного повествования. Внутри этого способа освоения мира на наших глазах формируются отличающиеся друг от друга жанры. Так, Светлана Алексиевич предпочитает львиную часть текста отдавать исповедальному слову различных лиц, а ее авторская личность проявляется в вопросах, кратких замечаниях, предисловиях и постскриптумах, наконец, в отборе помянутых исповедей. Бенедикт Сарнов в четырехтомнике «Сталин и писатели» отдает предпочтение «нарезке и компоновке» документов, сопровождаемых авторским комментарием; его захватывающие двухтомные мемуары «Скуки не было» построены, наоборот, на авторском слове о подлинных фактах, но в текст достаточно широко включены как чужие воспоминания, так и документальные свидетельства.

К подобной «интегративной прозе» я бы отнесла многие появившиеся за последние десятилетия произведения мемуарного характера. От «чистой» мемуаристики они отличаются повышенной степенью откровенной рефлексии, а также постоянной корректировкой и интерпретацией изображаемых фактов и явлений в свете сегодняшних взглядов автора. Назову книги Андрея Колесникова («Попытка словаря. Семидесятые и ранее», 2010, «Дом на Старой площади. Сноски и примечания», 2019), Сергея Гречишкина («Все нормально. Жизнь и приключения советского мальчика», 2020), Ольги Кучкиной («Косой дождь, или Передислокация пигалицы», 2010), Аллы Гербер («А жизнь была прекрасная!», 2018) – они доставили мне много радости и вызвали немало интеллектуальных и эмоциональных ассоциаций.

Использование документов в художественно-просветительских целях – дело нелегкое. С почтением отношусь к многолетнему труду Юрия Слёзкина над эпопеей «Дом правительства. Сага о русской революции» (2019), посвященной знаменитому Дому на набережной и являющей собой историю нескольких населяющих его семей, которая представлена в числе прочих источников многочисленными личными свидетельствами. Сила воздействия этого монументального тома несколько ослабляется тем, что помянутые семейные истории даются раздробленно, общий принцип изложения строго хронологический. Из-за постоянного перескакивания от одного персонажа к другому не складываются цельные портреты действующих лиц. А ведь именно эти портреты в первую очередь пробуждают эмоции читателя и запоминаются ему.

Еще труднее задача вкрапления документа в беллетристическое повествование с вымышленными героями. Сразу же приходит на ум «Красное колесо» А. И. Солженицына. Увы, я не принадлежу к числу усердных читателей этой гигантской (хотя бы по объему) эпопеи. Не принадлежу и к небольшому кругу ее поклонников. Все-таки нарушены Александром Исаевичем какие-то важные законы читательского восприятия. Не читается. И не переживается.

Занимательной и многообещающей кажется попытка дать характеристику времени (года, десятилетия, века наконец) с помощью авторской компоновки всевозможных документов и краткого пересказа наиболее значимых фактов, событий, явлений вкупе с описанием персонажей. Не самым удачным образом это получилось у Ф. Раззакова, тем не менее два его громадных тома «Жизнь замечательных времен. Время, события, люди», посвященных периодам 1970–1974 и 1975–1979 годов, читаю и перечитываю с удовольствием. Истинный же гений подобного жанра, безусловно, Леонид Парфенов: все книжные выпуски его замечательных «Намедни» занимают почетное место в моей библиотеке.

Думается, что у «интегративной литературы» большое будущее. К тому же интегрировать в одно художественное целое можно не только стихи и прозу, вымысел и факт, образ и документ, но также текст и звук, слово и изображение. Возможности интернета в этом плане безграничны, однако грамотное их использование требует широчайшей эрудиции. Вообще принцип интеграции информационных и художественных текстов кажется чрезвычайно плодотворным. Меня заворожило сочетание разных субъектов слова и носителей совершенно несхожих стилевых манер еще при чтении фантасмагорического «Представления» Иосифа Бродского, написанного в 1986 году:

…Входят Мысли О Грядущем, в гимнастерках цвета хаки.

Вносят атомную бомбу с баллистическим снарядом.

Они пляшут и танцуют: «Мы вояки-забияки!

Русский с немцем лягут рядом; например, под Сталинградом».

И, как вдовые Матрены, глухо воют циклотроны.

В Министерстве Обороны громко каркают вороны.

Входишь в спальню – вот-те на:

на подушке – ордена.

«Где яйцо, там сковородка».

«Говорят, что скоро водка

снова будет по рублю».

«Мам, я папу не люблю»…

Я пыталась использовать интеграционный принцип в своих культурологических комментариях и даже написала отдельную книгу для учителя «Диалог поэзии и живописи: 170 картин для урока литературы», где подробно рассмотрела и обосновала возможности и способы реализации этого диалога.

К «интегративной прозе» примыкает эссеистика, многие блестящие представители которой стали моими любимцами: Петр Вайль (увы, недавно ушедший), Александр Генис и Дмитрий Быков. Вполне возможно, что победное шествие этого жанра обусловлено тоской по философскому осмыслению действительности. Задача идеологической оценки и окраски важных жизненных впечатлений возлагалась на церковь, на средства массовой информации, на структуры политического, партийного и кружково-клубного общения. Степень доверия ко всем этим институтам значительно подорвана, но потребность осмысления и оценки окружающего никуда не делась. Эссеист же, если это умный собеседник, помогает справиться с подобной задачей.

В сущности, любой авторский текст моделирует единство мира и личности, тем самым помогая осмыслению этого мира. При чтении, а особенно при перечитывании мы выбираем авторов, близких себе, с которыми не просто интересно, но с которыми можно подружиться. Со временем они становятся даже не друзьями, а членами семьи, и, как о таковых, хочется узнавать о них все больше и больше. Именно поэтому всевозможные воспоминания о творцах – писателях, художниках, музыкантах – занимают несколько полок в моей библиотеке, и разгадывание тайны их личности стало одним из любимейших моих занятий.

То величественные, то близкие, а то и трогательно смешные фигуры авторов понемногу выстраиваются вокруг всех подлинных любителей и ценителей литературы. Ими не только восхищаешься, к ним можно обратиться за советом, помощью, поддержкой, участием. Пушкин, умирая и глядя на свои книжные полки, произнес: «Прощайте, друзья!» – это вошло в нашу национальную концептосферу, в сферу базовых понятий и ценностей. И как не хочется эти ценности терять…

Если попытаться сформулировать те локальные сиюминутные потребности, которые мы удовлетворяем, сняв для прочтения очередной том с книжной полки, то они сведутся к достаточно элементарному набору: получить информацию; получить удовольствие; забыться. Может статься, тебе повезет и книга окажется незаурядной; тогда испытываешь удовлетворение всех трех желаний. С течением времени у читателя со стажем литература становится средством душевной помощи (вплоть до духовного спасения) и напоминания о вечном (что особенно важно в безрелигиозном обществе).

Если же оценивать функции чтения не изнутри читателя в отдельный конкретный момент, а со стороны и сверху, с точки зрения влияния этого процесса на формирование и функционирование человека на протяжении жизни, то увидим следующую динамику. В детстве, отрочестве, юности книга, что вполне естественно, служит одним из мощных инструментов становления личности; в молодости и зрелости мы используем литературу для завоевания мира и объяснения его; а в старости… в старости книга помогает сохранить себя и осмыслить прошлое.

Сохранить себя мне способствует перечитывание немногих оставшихся любимцев, а осмыслить прошлое и пройденное – мемуаристика, дневники, документы. Впрочем, разделить эти два процесса трудно, да и надо ли? Как любил повторять Бродский, главное – это величие замысла. Думаю, он имел в виду замысел не только творца земного (поэта, художника, музыканта, да просто обычного человека), но и Творца небесного. В общем-то все просто: надо помнить о вечном. Недаром на обратной стороне надгробия Бродского на кладбище Сан-Микеле выбита цитата из Проперция «Letum non omnia finit» («Со смертью не все кончается»). Я стояла около его могилы дважды; оба раза на ней лежали свежие цветы и, по еврейскому обычаю, мелкие монеты. И оба раза бежал озноб по рукам и позвоночнику…

Казалось бы, напоминать о вечном – это функция Библии. Увы, как практически все мое поколение, я воспринимаю Великую книгу лишь как великолепный литературный памятник, не особо значимый в этическом отношении. Подлинной Библией, к которой не устаю обращаться, стали Пушкин, Толстой, Достоевский, великая четверка (Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак), Трифонов, Бродский.

Что ж,

Кто любит прачку, кто любит маркизу,

У каждого свой дурман…

(Это из прелестного стихотворения Саши Черного «Мой роман»; продолжается четверостишие так:

А я люблю консьержкину Лизу,

У нас – осенний роман.)

Напомню, что Лиза – маленькая девочка.

Чем же закончить эту главу? Все-таки она последняя. Пожалуй, попробую ответить на вопрос, какие черты моей личности сформированы и/или закреплены чтением последних десятилетий. После довольно продолжительных размышлений получился следующий перечень:

– раскаяние в собственной слепоте, корни которой в природном оптимизме, счастливом детстве, умелой идеологической обработке и – увы! – инерции мышления;

– скептицизм по отношению ко всему, что исходит от навязанных со стороны властных, политических и общественных структур;

– вера в вечность Языка и Слова.

«От всего человека вам остается часть речи…»

(Вместо послесловия)

Не думала, что окажется так жаль расставаться с этими записками. Они доставили мне много радости, и если хоть малая часть ее достанется читателю, я буду счастлива.

Кстати, пусть простят меня те, кто не обнаружит на этих страницах упоминания о своих любимцах – поэтах, прозаиках, произведениях. Конечно, я не ставила перед собой неподъемной задачи исследовать и описать восприятие художественной литературы всем советским обществом. Перед вами история одного-единственного читателя, которая к тому же охватывает не все им прочитанное (это невозможно), а лишь самое любимое, значимое и памятное. Кроме того, автор полностью отдает себе отчет в том, что у него получились заметки читателя не только советского (и постсоветского), но и провинциального. Нижний Новгород, Горький, несмотря на свое миллионное население, промышленную значимость, количество вузов и географическую близость к столице, долгое время в силу своей закрытости (из-за обилия оборонных предприятий) оставался провинцией и еще не успел свою провинциальность изжить до конца. Все общественно значимые факты и события доносились до нас позже и глуше; не хватало информации, не хватало интенсивности сиюминутных обсуждений, не хватало общественного действия. Может быть, однако, здесь кроются и некоторые преимущества? Воскликнул же один из моих приятелей, нижегородский писатель Олег Рябов:

Да здравствует провинция,

Где каждый день – отрада,

Что никогда столицею

Не будет – и не надо…

Опоздание отклика и реакции вовсе не исключает глубины и нестандартности осмысливания.

Многолетняя научная работа приучила меня к тому, что в последних абзацах статьи или книги следует повысить градус обобщения, чтобы придать особую убедительность итоговым выводам. Что ж, не буду изменять привычному способу действий.

Происшедшая и длящаяся на наших глазах информационная революция изменила облик и характер словесной и художественной культуры. Россия, в соответствии со своими историческими привычками, бросилась в эту революцию с головой и если не захлебнулась, то воды наглоталась порядочно. Пришел конец не только нашей прославленной литературоцентричности, но также немаловажным факторам, которые эту литературоцентричность пестовали и поддерживали:

– массовым и разнообразным библиотекам;

– неторопливому анализирующему чтению;

– тщательной словесной отделке и необходимому для нее профессионализму;

– ожидаемой предсказуемости ассоциаций, порождаемых художественным текстом.

В искусстве, в науке, в культуре торжествуют интеграция и синкретизм, что в еще большей степени лишает литературу ее исключительного и особого положения. Привычное словосочетание «литература и искусство» того и гляди потеряет право на жизнь и либо распадется, либо укоротится.

И все-таки в сознании человека, положившего жизнь на служение Языку и Слову, скепсис не может не бороться с надеждой. Пусть простит меня читатель за высокопарность, которая искупается только искренностью, но неизменным утешением служит следующее:

– Человечество не может существовать вне знакового моделирования мира, которое осуществляется главным образом через язык.

– Художественный образ, рожденный и запечатленный при помощи языка, является самым мощным средством сохранения и развития эмоционального и этического опыта поколений, который – хочешь не хочешь – надо осваивать и передавать дальше.

– Формы образного мышления меняются – что ж, это неизбежно, и без этого, наверное, было бы скучно. Но язык вечен, а значит, вечна и словесная культура. В том числе и художественная речь.

…и при слове «грядущее» из русского языка

выбегают мыши и всей оравой

отгрызают от лакомого куска

памяти, что твой сыр дырявой.

После стольких лет уже безразлично, что

или кто стоит в углу у окна за шторой,

и в мозгу раздается не неземное «до»,

но ее шуршание. Жизнь, которой,

как дареной вещи, не смотрят в пасть,

обнажает зубы при каждой встрече.

От всего человека вам остается часть

речи. Часть речи вообще. Часть речи.

(Иосиф Бродский. 1976)

2019–2021 гг.

Примечания

1

Владимир Сорокин в передаче Александра Гениса.

2

Симонов А. К. Частная коллекция. Нижний Новгород, 1999. С. 57.

3

Вишневская Г. П. Галина. История жизни. Смоленск, 1998. С. 131.

4

Вайль П., Генис А. Родная речь. Уроки изящной словесности // Вайль П., Генис А. Собр. соч.: В 2 т. Екатеринбург, 2004. Т. 1. С. 145–146.

5

Вайль П., Генис А. Родная речь. Уроки изящной словесности // Вайль П., Генис А. Собр. соч.: В 2 т. Екатеринбург, 2004. Т. 1. С. 168–169.

6

Цит. по: Вересаев В. В. Невыдуманные рассказы. М., 1968. С. 591–592.

7

Нагибин Ю. М. Дневник. М., 1996. С. 300–301.

8

Цит. по: Сарнов Б. М. Феномен Солженицына. М., 2012. С. 146.

9

Лосев Л. В. Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии. М., 2006. С. 202.

10

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М., 2000. С. 49.

11

Бродский И. А. Большая книга интервью. М., 2000. С. 168.

Content

Наталья Юрьевна Русова
Книги, годы, жизнь. Автобиография советского читателя

«Но подрастают в семьях дети…» (Вместо предисловия)

Мои первые книжки (1951–1959)

Отрочество: в школе и дома (1960–1963)

Юность и хрущевская оттепель (1964–1966)

Университет (1966–1971)

Погружение в безвременье (1972–1975)

Уроки репетиторства

И вновь об эпохе застоя (1972–1985)

Гласность! Гласность? Гласность… (1986–1989)

Лучшее время жизни (1989–1999)

Двадцатилетье, слипшееся в ком… (1999–2020)

«От всего человека вам остается часть речи…» (Вместо послесловия)

Примечания