Дж. Дж. Харвуд

Тьма в хрустальной туфельке

© А. Сешт, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Посвящается Роузи, Джесс, Джорджи и Вэй —

за всю поддержку и вдохновение.

В общем-то, всё это – их вина.

Часть первая

Если б кто-то застукал Элеонору, её бы уволили на месте. Дом поскрипывал, погружаясь в сон, и зной последних дней августа тихо ускользал в ночь.

Элеонора единственная бодрствовала. Ступая тихо, она казалась почти бестелесной, словно пламя. Могла проскользнуть мимо холодных каминов и укрытых чехлами от пыли кресел, похожих на ледники, оставив позади лишь лёгкое движение воздуха, словно дуновение ветерка.

Элеонора прокралась в библиотеку; свет свечи робко касался стен. Тёмные корешки книг были рядами окон, только и ждущих, чтобы их открыли. Открой одно, и узнаешь секреты османских дворцов, откроешь следующее – и увидишь уходящую за горизонт пустыню. Особняк Гранборо исчезнет. Элеонора улыбнулась. Да, ради некоторых вещей стоило рисковать быть уволенной, особенно если хозяин покинул дом на весь вечер.

Элеонора поставила свечу и огляделась. Влажные экваториальные леса в жаркой дымке. Версаль, сверкающий в темноте, словно упавшая на землю звезда. Верона – Джульетта на балконе, вздыхающая в темноту. Это был идеальный вечер для стихов: девушка могла бы вытянуть ноги и тихо шептать сонеты в неспешной знойной тишине. Но тогда она заплачет, и миссис Филдинг непременно заметит это уже утром. Лучше сохранить лицо непроницаемым, чтобы экономка не любопытствовала.

Элеонора заперла дверь и снова спрятала ключ от библиотеки в рукаве. Она украла ключ, сняла с шатлена[1] миссис Пембрук. Хотя хозяйка дома и умерла более трёх лет назад, Элеонору всё ещё охватывал стыд, когда она рылась в вещах миссис Пембрук. Не то чтобы та была против. Последние несколько месяцев своей жизни женщина провела, лёжа на подушках, рассказывая Элеоноре, как заботиться обо всём, что она унаследует согласно завещанию миссис Пембрук.

Ключ на руке показался Элеоноре тяжёлым, словно оковы. Миссис Пембрук никогда бы не пожелала увидеть, как девушка пробирается по дому, словно воровка, просто чтобы почитать.

Хозяйка дома вообще не хотела, чтобы Элеонора стала служанкой. Версаль, Верона, может быть, даже тропический лес – во все эти места Элеонора могла бы отправиться, если б только миссис Пембрук была жива. К горлу подкатил ком. Миссис Пембрук планировала взять Элеонору в путешествие по Европе, когда та станет достаточно взрослой, чтобы вступить в высшее общество. И вдруг всё это показалось ужасно жестоким – все эти истории о путешествиях, разложенные перед ней. А ведь когда-то она была так близка к тому, чтобы воочию увидеть эти места, о которых здесь было написано.

Элеонора постаралась встряхнуться и велела себе не расстраиваться. Она взяла с полки «Кольцо Фэйри» и, как только книга оказалась у неё в руках, сразу же почувствовала себя лучше. Отпечатки её пальцев – конечно же, поменьше, чем сейчас, – отмечали оглавление, а обложка на уголке сзади была чуть потрёпана, поскольку Элеонора всё время теребила его, когда читала.

Когда девушка устроилась в своём любимом кресле с книгой в руках, душащий ком в горле растаял. В свои семнадцать она уже знала, что давно пора вырасти из всего этого, но так трудно было расстаться с миром, где росли деревья с нежными золотыми и серебряными ветвями, а в прохладной чистой воде таились странные создания! Элеонора позволяла себе заблудиться на узких тропках, петляющих через тёмный лес, страстно мечтала уметь превращать солому в золото и завидовала двенадцати братьям, которые превратились в лебедей. Это казалось таким прекрасным – стать белоснежной птицей, которая может лететь куда угодно.

Когда часы пробили полночь, девушка поставила книгу обратно, убедившись, что устроила её на место точно так же, как прежде. Звон был тихим, но звук тяжело отдался в груди Элеоноры, словно свинцовая гиря. Старое воспоминание пробилось на поверхность её мыслей: ей было девять, и она свернулась клубочком, прижавшись спиной к ножке железной кровати, когда другие – более дешёвые и более жестокие часы – пробили полночь, – но Элеонора стряхнула его. Не стоит сейчас думать о собственной матери.

Где-то снаружи по брусчатке прогрохотала карета. Девушка вздрогнула и чуть не уронила свечу. Сердце колотилось. Этим вечером мистер Пембрук собирался поужинать в своём клубе. Что, если он передумал и вернулся пораньше?

Элеонора замерла у двери, прислушиваясь, беря себя в руки. Если она успеет прошмыгнуть быстро, никто даже не догадается, что она покидала свою комнату. Девушка прокралась обратно по лестнице для слуг и проскользнула в свою каморку, постаравшись не вздрогнуть при виде голых досок, железного каркаса кровати и бесполезного обрывка занавески, безвольно свисающего на окне. Не обращая внимания на то, что одеяла попахивали плесенью, Элеонора забралась в кровать, бережно лелея воспоминания о сказках – словно грея ладони у крошечного пламени. А когда уснула, ей снились огромные крылья, уносившие её прочь, и девушка не знала, были ли то её собственные крылья.

Трудно верить в сказки, когда просыпаешься от запаха сырости. Плечи Элеоноры были тяжёлыми, как мешок с камнями, а колени уже болели. В её каморке в мансарде не было ровным счётом ничего волшебного. Маленький комод, дешёвый и потрескавшийся. Кувшин и выщербленный умывальник. Покатая крыша была слишком низкой, а на стенах и потолке остались влажные пятна. Она словно спала на дне колодца.

Элеонора надела форму – добротное коричневое шерстяное платье, которое всё ещё кололось, сколько бы раз девушка его ни стирала, но всё ещё вспоминала, как мерно вздымались её крылья, о которых она так мечтала. Позже она расскажет об этом Ифе, и пока они будут начищать серебро, перечислят все места, куда хотели бы полететь.

Как всегда, Элеонора проверила свой ящичек с деньгами, прежде чем покинула комнату. Она не стала открывать комод, просто потянула ящик на несколько дюймов, чтобы мешочек подкатился поближе, звеня монетками. Глупая привычка, но от этого звука внутри вспыхивала надежда. Теперь у неё скопилось примерно двадцать пять фунтов – почти достаточно, чтобы снять себе чистые красивые комнаты на несколько месяцев, но после этого придётся как-то жить дальше. Недолго она будет опорожнять чужие ночные горшки.

Элеонора тихонько выскользнула в коридор и постучала в дверь Леи.

Живот Леи возвышался словно холмик над долинами простыней. Тёмные волосы рассыпались по подушке, а длинные руки и ноги торчали из-под одеял. Во сне она вздрагивала, и её ресницы трепетали, когда ребёнок внутри двигался. Остальные служанки делали вид, словно не замечают, как Элеонора помогала Лее ослабить пояс её форменного платья. Гнев пронёсся внутри яркой вспышкой. Все девять месяцев Элеонора готова была притворяться удивлённой и изобразила бы изумление, когда родится ребёнок, но ведь от неё ничего не зависело. Всё зависело от миссис Филдинг, и остальные прекрасно знали, что, как только Лея больше не сможет скрывать своё положение, экономка уволит её без рекомендаций. Лея тоже знала это. Её саквояж был упакован уже несколько недель как – просто на всякий случай.

Элеонора кашлянула.

– Лея?

Лея резко проснулась, распахнула глаза.

– Господи, Элла! Я думала, ты…

– Он, кажется, пока не вернулся, – сказала Элеонора, притворяя за собой дверь. – Я подумала, тебе понадобится помощь, чтобы одеться.

Лея вспыхнула:

– Кажется, заметно лишь самую малость.

Элеонора постаралась, чтобы её голос звучал мягко:

– Уже не совсем малость…

Лея вылезла из постели. Когда она встала на ноги, Элеонора ощутила трепет надежды. Её подруга всегда была пышной, и если будет держаться прямо, возможно, миссис Филдинг подумает, что девушка просто прибавила в весе. Конечно, были и другие признаки – тёмные круги под глазами от бессонных ночей, чуть осунувшееся лицо из-за утреннего недомогания. Но все служанки уставали, и Лея всегда могла сослаться на то, что съела что-то не то. Возможно, пока Лее не пришло время уходить. Не прямо сейчас. Возможно, в этот раз всё будет иначе.

В комнатке – такой же маленькой и обшарпанной, как каморка Элеоноры, – не было зеркала. Лея растянула чулок и попыталась намотать его вокруг талии, чтобы посмотреть, насколько вырос живот. Концы чулка едва сошлись, и девушка отбросила его в сторону. Руки у неё дрожали. Элеонора подняла чулок, разгладила и сложила, стараясь не смотреть в лицо подруге. Это заняло больше времени, чем следовало, – отчаяние, разочарование сделали её неуклюжей.

– Может, миссис Филдинг пока не…

Лея сухо рассмеялась:

– Раз уж ты заметила несколько недель назад, Крошка Нелл, надежды у меня не осталось.

Старое прозвище кольнуло, словно игла, которую кто-то сунул под ноготь. Элеонора сдержалась.

– А ты никогда не думала о том, чтобы… ускорить роды? Есть ведь женщины, которые могли бы…

Лея уставилась на неё. Серые глаза были полны изумления:

– Я бы никогда не стала! И где ты только о таком наслушалась?

Элеонора покраснела. Лея ведь была далеко не первой служанкой в особняке Гранборо, которая забеременела.

– Ох да, я бы тоже не стала, – пробормотала она. – Но непохоже, чтобы ты была счастлива, и я подумала…

– Конечно же я не счастлива! – огрызнулась Лея.

Элеонора протянула к ней руку, но Лея оттолкнула её ладонь:

– Лучше иди.

Элеонора спустилась по лестнице, оставив Лею бороться со шнуровкой платья самостоятельно. В огромной кухне особняка Гранборо было тихо и темно. Сквозь окно, располагавшееся на уровне улицы, пробивалась тонкая полоска света. Элеонора наполнила ведёрко углём и с третьей попытки разожгла кухонную плиту, прежде чем вошли остальные слуги. Дым от углей обжигал глаза, но девушка смотрела на пламя, и по лицу текли слёзы.

Ходить за водой – худшая часть утра Элеоноры. Железное ведро било по голеням, когда она поднималась по ступеням к их маленькому участку сада. Серый свет заливал высокие стены. Трава в саду, деревья и старый каретный двор казались смутными очертаниями в сумерках. Когда девушка подошла к насосу в конце заросшего сорняками участка, разбитые окна заброшенного каретного сарая заблестели.

Желоб под насосом был заполнен водой и покрыт тонким слоем мёртвых мух. Элеонора надавила на рычаг. Помпа издала ужасный всасывающий звук и залила водой её юбки. За стеной грохотали экипажи – быстро, резко. Дома вокруг уже пробуждались к жизни. Элеонора слышала, как открываются двери, лязгают вёдра и, прогреваясь, тихо вздыхают дымоходы, один за другим. Мэйфер[2] был по-прежнему тих, но Элеонора уже слышала шум, когда повернула голову в сторону Мэрилибон[3]. Неспешный стук колёс возвещал о прибытии гружёных тележек уличных торговцев. Издалека раздавался крик: «Кофе! Горячий кофе!» Кажется, со стороны Уголка Ораторов[4]. Уличные торговцы всегда приходили туда рано, продавая свиные ножки рьяным верующим, которые так заботились о своих душах, что забывали о телах. Но, пожалуй, так даже лучше, если собираешься попробовать товар этих торговцев. Продавец фруктов на углу Уигмор-стрит, например, варил апельсины, что было не так уж и плохо.

Элеонора потащила ведро в дом.

Когда она закончила, большинство служанок уже собрались у кухонного стола. Худая кудрявая Лиззи зевала над своей плошкой с овсянкой. Леи так и не было. Ифе улыбнулась Элеоноре – её глаза всё ещё были затуманены со сна. Дейзи, последняя оставшаяся помощница кухарки, сгорбилась над плитой. Мышцы её сильных смуглых рук напрягались, пока она помешивала кашу в тяжёлом котле. Дейзи налила ещё одну плошку. Поймав её взгляд, Ифе покраснела. Элеонора готова была поклясться, что видела, как Дейзи подмигнула.

– А где Лея? – спросила Элеонора. – Всё ещё одевается?

Ифе, краснея, отвела взгляд от Дейзи.

– Я её не видела.

Элеонора передала Дейзи пустую плошку:

– Нужно оставить поесть и ей. Ей понадобятся силы.

Лиззи, старшая служанка, закатила глаза:

– Элла, только не надо нравоучений. Она сама виновата, что теперь должна есть за двоих.

Элеонора резко развернулась, в ней вспыхнул гнев:

– Это не её вина, и ты прекрасно знаешь.

Лиззи усмехнулась:

– Я много чего знаю, мисс Элеонора.

Когда Лея влетела в кухню, Лиззи замолчала. Она плохо справилась с одеванием – платье вздувалось и провисало в тех местах, где не вполне хорошо застёгивалось. От этого её живот казался ещё больше. Глаза сильно покраснели. И всё же она набросилась на кашу, которую оставила для неё Элеонора, и заглотила всю без остатка.

– Не очень-то ты спешила, чёрт возьми, – пробормотала Лиззи, отводя взгляд.

Лея отставила плошку в сторону и ответила Лиззи долгим холодным взглядом:

– Зато ты, похоже, рада была поторопиться. Каши едва осталось. Скажи, еда в самом деле вкуснее, когда её у кого-то отбираешь?

Лиззи вспыхнула и со стуком положила ложку на стол.

– Думай, с кем говоришь!

Миссис Филдинг ворвалась прежде, чем ссора успела толком разгореться. Несмотря на ранний час, выглядела она безупречно. Чёрное платье было вычищено чуть ли не до блеска. Каштановые волосы, чуть припорошённые сединой, были скручены в очень тугой пучок. Следом вошла сутулая миссис Бэнбёри, кухарка, низенькая и коренастая, с короткими, торчащими во все стороны седыми волосами, липшими к шее. Обе выглядели разгорячёнными и уставшими.

– Всё ещё едите, девочки? – спросила миссис Филдинг, потирая старый шрам на шее. – Пойдёмте, у нас много дел.

Лиззи манерно улыбнулась экономке:

– Мы как раз закончили, миссис Филдинг. – Она снова повернулась к столу: – Элла, можешь убирать.

Миссис Филдинг кивнула, оглядев собравшихся. Её взгляд упал на Лею, на её живот, и все увидели, что решение было принято в тот же миг. Элеонора смотрела, как женщина стиснула зубы, как дёрнулся кончик шрама, и знала – она не может ничего ни сказать, ни сделать, чтобы заставить миссис Филдинг передумать.

Этим вечером Элеонора снова пойдёт в библиотеку. Она будет читать до рези в глазах, будет топить себя в словах, в ванильном аромате переплётов, заменяя собственную кровь чернилами. Она будет упиваться иными мирами, воссоздавая себя заново – чистой, свежей, очарованной историями со всех континентов, в полной безопасности там, где хороших добрых девушек не бросали…

– За работу, девочки, – резко сказала миссис Филдинг, не сводя глаз с Леи.

Элеонора мыла полы, когда миссис Филдинг повела Лею из кухни, мимо заброшенной прачечной, к себе в комнаты. С грохотом девушка переставляла посуду, мечась по кухне, собирая необходимое. Три ведра – мыльная вода, чистая вода, вода с уксусом – и столько тряпок и губок, что хватило бы на целое лоскутное одеяло. Тщательно Элеонора протёрла каждую плитку сначала с мылом, потом водой, потом уксусной смесью, пока руки не покраснели, а костяшки пальцев не покрылись тонкой паутиной трещин. Хотелось, чтобы шорох тряпки по камню заглушил мольбы Леи.

Так не должно было быть.

Элеонора знала, что лучшего ей ждать неоткуда. Её мать служила миссис Пембрук с тех пор, как обе женщины были подростками, и они доверяли друг другу все секреты уже после того, как мать Элеоноры перестала работать на миссис Пембрук. У Элеоноры остались смутные воспоминания о том, как она играла на полу между двумя женщинами, а те планировали её будущее. Миссис Пембрук обещала Элеоноре хорошие рекомендации для первой работы и надеялась, что девушка позаботится о дочери миссис Пембрук в её собственном большом доме. Но когда Элеоноре было восемь, её мать заболела, и все эти планы были омрачены долгим годом ухода за больной, который девушка помнила лишь урывками. Как подметала пол метлой с неё ростом, как помогала матери сесть на большой железной кровати и кормила бульоном. Как умерла мать, а потом и отец, и миссис Пембрук взяла Элеонору к себе. Все ожидали, что женщина научит Элеонору работе горничной, даст ей хорошие рекомендации и отпустит восвояси.

Но вместо этого миссис Пембрук относилась к Элеоноре как к собственной дочери.

Когда Элеонора с криками просыпалась среди ночи, именно миссис Пембрук спешила к ней в спальню. Именно миссис Пембрук каждое утро водила Элеонору в библиотеку и терпеливо учила французскому, и арифметике, и игре на маленьком фортепиано, не прибегая к услугам гувернантки. Миссис Пембрук даже помогала девочке одеваться, расчёсывала её длинные светлые волосы и заставляла её смеяться, переплетая ей косы в забавные фигуры. Элеонора не удивлялась такой заботе – знала, что миссис Пембрук всегда хотела ещё одну дочку и часто об этом говорила. Целых несколько ярких лет она была «мисс Элеонорой», одеваясь в шелка и атлас, и мир, где ей приходилось менять простыни для своей лежачей матери, остался далеко-далеко позади.

Элеонора стала бы настоящей леди – прекрасной, мягкой, живущей в безопасности. Её жизнь сплошь бы состояла из званых вечеров, поездок за границу и проблем таких незначительных, что они бы едва её беспокоили. Миссис Пембрук даже научила девушку вальсировать с её сыном Чарльзом. Он был немного старше, голубоглазый, долговязый, с непослушными усами, которыми чрезвычайно гордился. Когда он возвращался из школы, миссис Пембрук приказывала слугам расчищать место в гостиной, чтобы Элеонора и Чарльз могли неловко механически переступать, глядя друг другу под ноги. Лицо Чарльза всегда делалось пунцовым от того, что его просили танцевать с девчонкой на четыре года младше его, но стоило ему бросить взгляд на затуманенные глаза матери – и он неизменно танцевал с Элеонорой.

А потом миссис Пембрук умерла.

От запаха уксуса глаза у Элеоноры слезились, и её выдернуло из воспоминаний в настоящее.

Лея вышла из комнаты миссис Филдинг и скрылась на лестнице для слуг. Уже пару минут спустя она вышла, держа в руках свой красный саквояж, и, спотыкаясь, направилась к задней двери. Миссис Филдинг смотрела ей вслед, и её лицо совсем ничего не выражало.

Элеонора побежала за подругой:

– Лея!

Лея обернулась, когда уже схватилась за калитку. Её серые глаза сияли какой-то нервозной энергичностью, а лицо казалось таким напряжённым, что Элеонора невольно отступила.

По дороге мимо мчались двухколёсные экипажи и следом скользили кэбы. На полном лице Леи застыло такое странное выражение, что Элеонора почти боялась, не бросится ли подруга под какой-нибудь экипаж. Она не могла просто позволить Лее уйти!

– Не уходи, – попросила девушка.

Лицо Леи исказилось:

– У меня, чёрт возьми, нет выбора!

– Ты можешь пробраться ко мне в комнату, когда она не видит. Я буду приносить тебе еду. Или спрятаться в каретном сарае! Туда никто не ходит!

– Ох, ради бога, Элла!

Элеонора теребила передник, убеждая себя, что плакать она не будет. От этого станет только хуже.

– Мне так жаль…

– Нет. Я… я не… – Лея прижала ладонь к губам, а когда отняла, её взгляд снова стал суровым. Опустив саквояж, она схватила Элеонору за руки.

– Не позволяй ему прикасаться к тебе, – прошипела девушка. – Ни за что. Если он подойдёт, просто… ударь его. Пни его. Огрей его кочергой! Что угодно сделай, слышишь?

Элеонора кивнула, сжимая руки подруги.

– Ты будешь мне писать?

Лея отпустила её ладони и снова подняла саквояж.

– Знаешь, я ведь так и не научилась. Запомни, что я сказала. И Ифе тоже обязательно скажи. Раньше так никогда не было.

– Нет, – согласилась Элеонора, внезапно почувствовав себя старше и более одинокой, чем когда-либо. – Не было.

Элеонора вылила воду из вёдер в саду. Мыльные брызги окатили её юбки. В лицо бил солнечный свет. Если она не будет осторожна, то обгорит. Глядя, как грязная вода плещется по траве, девушка сжимала и разжимала кулаки. Нужно было взять себя в руки, прежде чем миссис Филдинг заметит.

Лея была права.

Несколько лет назад в особняке Гранборо и правда всё было совсем иначе. Здесь были лакеи и прачки, в каретном сарае стоял экипаж. И не было попрошаек, которых каждое зимнее утро прогоняли констебли. Элеонора ступала по идеально вычищенным коврам, любуясь своим отражением на каждой блестящей поверхности, задерживаясь возле тёплых каминов. Когда Чарльз бывал дома во время школьных каникул, они сидели в библиотеке в мягких креслах и вместе практиковали французский – если он оставался достаточно долго. Но после смерти миссис Пембрук не осталось лакеев. Карету продали, а кучера уволили. Дворецкий ушёл, и вскоре за ним последовал камердинер, причём каждый забрал с собой по ящику изысканных вин. Ковры запылились, сияющие поверхности потускнели, и всё больше каминов оставалось холодными. Чарльз перестал возвращаться домой. А однажды утром миссис Филдинг разбудила её в пять утра и сказала, что теперь она должна зарабатывать себе на жизнь. И не имеет значения, что мистер Пембрук был законным опекуном Элеоноры и должен был относиться к ней как к собственному ребёнку. Из «мисс Элеоноры» она снова стала просто Эллой – её собственное имя использовали, чтобы напоминать о её месте. Элеоноре было четырнадцать, и она смотрела, как рушилось её будущее.

Взяв себя в руки, девушка подхватила вёдра и вернулась в дом. Лиззи рылась в одном из кухонных шкафов в поисках тряпок. Проходя мимо, Элеонора едва подавила желание как следует ударить её по костлявым коленкам вёдрами, когда убирала их. Дейзи чистила морковь и рассказывала о трактире, который она хотела открыть вместе со своим братом – тот, как и их отец, стал моряком в Вест-Индии. Миссис Бэнбёри потела над железной плитой, стоя на старом сундуке, чтобы легче было дотягиваться до кастрюль и сковородок. У кухарки по всей шее была сыпь, расцветавшая от жары, и время от времени женщина протягивала руку и чесалась. Ифе ждала за кухонным столом, сжимая в руке письмо. Завидев Элеонору, она подалась вперёд:

– Я получила письмо из дома! Ох, мисс, пожалуйста, прочитаете мне?

Элеонора улыбнулась:

– Не надо называть меня «мисс», Ифе.

Дейзи закатила глаза, а Ифе покраснела.

– Вот уж точно, не надо.

– Приберегите свои сплетни до воскресенья, девочки. Баранину уже привезли? – крикнула через плечо миссис Бэнбёри.

Лиззи тут же распрямилась, посмотрела на заднюю дверь, через которую торговец приходил в дом с товаром.

– Разве мальчишка не приходил, миссис Би? – крикнула в ответ Дейзи.

– Господи Иисусе, это тебе виднее, соня!

– Я морковь чистила, миссис Би! – Дейзи махнула морковкой в подтверждение.

Миссис Бэнбёри выругалась. Её взгляд упал на Элеонору:

– Будь добра, Элла, сбегай за бараниной для хозяина. Чёртов мальчишка не приходил.

– Ещё только полдень, – быстро проговорила Лиззи. – Он ещё придёт.

Миссис Бэнбёри зыркнула на неё:

– У меня нет времени для этих «ещё». Если баранина не появится вовремя – обеду конец. Давай, Элла. Бери корзинку.

– Прямо сейчас? – спросила Элеонора. – Может, я подожду, пока Ифе соберёт бельё для прачечной, и мы пойдём вместе?

– Нет, сейчас, – резко ответила кухарка.

– Без…

Элеонора осеклась, но было уже поздно. Её плечи поникли от смущения. Дейзи распахнула глаза, глядя на Ифе, и покрутила в руке пучок моркови, словно изысканный зонтик.

– Без сопровождения?

Лиззи фыркнула со смеху:

– Можно подумать, мисс Элеонора запятнает свою репутацию, если пойдёт к мяснику сама! Я пойду, миссис Би, пока Элла, чего доброго, не упала в обморок.

– А ну за работу! – прикрикнула миссис Бэнбёри на Лиззи, проигнорировав гневный взгляд служанки. Обернувшись, она вздохнула, погладила Элеонору по руке и тихо добавила: – Господи, деточка, тебя ведь не похитят, стоит только порог переступить. Иди, не бойся.

Элеонора нашла свою старую шляпу с широкими полями, подняла воротник и натянула перчатки, прежде чем выйти на улицу. Леди вокруг были похожи на лилии, бледные и прекрасные. Она бы тоже была такой, если б могла. С вуалью было бы лучше, но та не подошла бы к этому тёмному платью. Элеоноре больше нравилось думать, что теперь она скорее скользит по улицам, точно призрак, и тени обволакивают её. Но люди могли подумать, что она в трауре (или, ещё хуже, будто она католичка!), да и вуаль стала бы ещё одной вещью, которую придётся стирать.

Жар был невыносимым – словно пощёчина. Влажное платье выпускало на солнце пар. На улице было тихо, и аккуратный ряд богатых особняков казался ослепительно-белым в солнечном свете. Единственное движение, которое она заметила, было подёргивание хвоста большого рыжего кота, растянувшегося на тротуаре. Элеонора повернула к Мэрилибон – товары мясников с Мэйфера были сейчас для них слишком дороги, – и шум затопил тяжёлой волной. Коричневая пыль липла к юбкам, кружилась у копыт лошадей, поднималась по ногам прохожих. Дети столпились у «Панч и Джуди»[5], липкие от сладостей и пота. Мимо проносились кэбы и экипажи. Окна домов распахивались одно за другим. Лошади с надеждой сопели, косясь на лотки с яблоками. Уличные торговцы продавали имбирное пиво и клубничный лёд – их лица раскраснелись от криков на солнце. Молочницы пробивались сквозь толпу, расталкивая всех вёдрами. Когда одна из них проходила мимо, Элеонора уловила запах несвежего молока и увидела тонкий слой той же коричневой пыли и мёртвых насекомых, плавающих на поверхности.

Кто-нибудь то и дело пихал локтями ей в бока. Ноги скользили в пыли. Какой-то ребёнок ударил по её пустой корзине и побежал прочь, ругаясь, что ничего не выпало. Фыркали лошади – казалось, в самое ухо. Над головой то и дело свистели хлысты кучеров, и со всех сторон раздавались крики:

– Яблоки! Свежие яблоки!

– Билли, а ну вернись, сейчас же!

– Клубничный лёд! Прекрасный клубничный лёд! Всего за пенни, порадуйте своего малыша, миссис, и одно для вас…

– Все на борт, отправляемся к Пикадилли! Эй вы, сэр, вы к Пикадилли?

Элеонора поспешно шмыгнула в сторону с пути омнибуса. Кто-то дёрнул её за юбки. Чья-то рука потянулась к её кошельку, и девушка шлёпнула её. Ещё чья-то рука потянулась к её бёдрам, и девушка ударила по неё корзиной. Псы рычали на неё. Какой-то дудочник засвистел ей в самое ухо. Мухи кружили у её головы.

Наконец она добралась до лавки мясника, потрёпанная и вспотевшая. Даже вид свиных туш, развешанных у окна, не подавил нахлынувшего на неё облегчения.

Пригнувшись, Элеонора прошла внутрь, стараясь не обращать внимания на запах мяса, которое слишком долго продержали на жаре. Помощник мясника – юноша лет двадцати с тёмными волосами и длинным худым лицом – при виде неё распрямился и отёр окровавленные руки о фартук. Элеонора не раз видела, как он околачивался у чёрного входа в особняк Гранборо, дожидаясь Лиззи, смущаясь. Они гуляли вместе уже почти год, но, если рассуждения, которые подслушала Элеонора, были правдой, Лиззи зря тратила своё время.

– Доставка в особняк Гранборо, будьте добры.

– Доставку доставляют, знаете ли, – брови юноши приподнялись. – Ты одна из девочек Гранборо? – Его взгляд скользнул к её талии. – Раньше там тебя не видел. Ты новенькая?

– Нет. Я там уже не один год.

Он недоверчиво рассмеялся на всю лавку:

– Да ладно! И как же такой хорошенькой штучке вроде тебя удалось продержаться так долго? Старик что же, ослеп?

Элеонора вспомнила Лею, и чувство безнадёжности окутало её точно саван. Она сделала вид, что не расслышала.

– Доставка в особняк Гранборо, будьте добры.

– Ладно, ладно. Я ничего такого не имел в виду.

Юноша передал ей большой свёрток в вощёной бумаге, но, когда Элеонора попыталась забрать мясо, он не отпустил.

– Ты будешь в доме, когда я доставлю товар в следующий раз?

– Я буду работать. Благодарю.

Она выдернула из его рук свёрток и затолкала в корзину. Помощник мясника широко ухмыльнулся – один из его клыков отсутствовал.

– Я заскочу, и мы увидимся, а? Как тебе такая мысль?

– Лучше не стоит. Если хотите, можете передать со мной весточку Лиззи. Она ведь ваша душечка, да?

Его ухмылка потускнела:

– Ну, я бы не сказал прямо, что душечка…

– А вот она бы сказала.

Поджав губы, Элеонора вышла и затерялась в толпе.

Когда девушка вернулась, Лиззи ждала у чёрного хода. Покусывая ногти, она смотрела, как Элеонора снимает и вешает на гвоздь свою шляпку и стягивает перчатки.

– Слава богу, – проговорила Лиззи наконец. – Мисс Элеонора благополучно пережила поход на улицу без сопровождения и вернулась к нам целая и невредимая! Какое, чёрт побери, облегчение!

Элеонора глубоко вздохнула.

– Очень мило с твоей стороны, Лиззи, – ответила она спокойно.

– Жаль, некому вынести тебе твои носилки.

– И правда жаль.

Элеонора подхватила свой сундучок с рабочими принадлежностями. В широком деревянном ящике, больше похожем на корзину, лежали старые тряпки, жестяные банки с полиролью и огромная перьевая метёлка для пыли. Вешая метёлку себе на запястье, Элеонора чувствовала, как Лиззи смотрит на неё, и мечтала о том, чтобы как следует стукнуть девушку по голове.

– Ну? – резко спросила Лиззи.

Элеонора напустила на себя то самое невинное выражение, которое Лиззи так ненавидела:

– Что, прости?

Подбородок Лиззи дёрнулся:

– Что он сказал?

Элеонора вспомнила ухмылку Лиззи, когда стало понятно, что Лея не задержится с ними надолго, и её охватило странное злорадство. Она постаралась, чтобы на лице ничего не отразилось. Больше никаких ухмылок.

– Извини, о ком ты?

– Ты прекрасно знаешь, о ком я, чёрт возьми! О Берти, конечно! Он просил мне что-то передать?

– Тот высокий парень с тёмными волосами? Он спрашивал, новенькая ли я.

Лиззи отдёрнула руку ото рта. На пальце выступила кровь.

– Ты о чём?

Элеонора честно смотрела на неё широко распахнутыми глазами, но внутри ликовала.

– Он просто хотел узнать, виделись ли мы раньше. Я сказала, что нет.

Оставив Лиззи тревожиться о произошедшем, Элеонора стряхнула пыль с юбок и поднялась по лестнице, ступая совсем тихонько. Второй этаж. Длинный тонкий ковёр заглушал звук её шагов, когда она кралась по пустому коридору. Нетронутые чехлы для мебели и закрытые ставни придавали дому атмосферу тяжёлой неподвижности, но, по крайней мере, на втором этаже было прохладнее.

Пять минут в библиотеке – вот всё, что ей нужно. Всего пять минут – насладиться запахом старых книг, – и гнев истает. Элеонора пригнулась и скользнула внутрь. В дневном свете библиотека казалась меньше, но в солнечных лучах ярко искрились нити старого персидского ковра и золотое тиснение на корешках книг. Этот зал был сундуком, и все сокровища были прямо здесь.

Девушка подошла к ближайшей полке с книгами и вытащила старый дневник путешественника. Только пять минут.

Дверь за её спиной открылась, и Элеонора резко обернулась.

На пороге стоял мистер Пембрук.

Девушка не удержалась – попятилась, прежде чем сумела остановить себя. Нет, ей не удастся просто проскользнуть мимо – он всегда был крупным мужчиной и стал ещё больше, поглощая все эти ужины, которых она никогда не сможет себе позволить. Как только кто-то вроде него мог быть женат на такой доброй великодушной леди, как миссис Пембрук? Этого Элеонора никогда не могла понять. Наверное, когда-то он был красивым, но теперь его волосы липли к потному лбу, а лицо было толстым, одутловатым, и глаза блестели, как гнилые фрукты, когда он окинул девушку взглядом. Даже днём от него разило бренди.

Руки сами собой сжались в кулаки. «Как он смеет? – думала девушка. – Как смеет вообще показываться? Лею уволили сегодня, и она носила его ребёнка».

Лея, придумавшая Элеоноре глупое прозвище и научившая, как оборачивать резкость Лиззи против неё самой же. Её уволили – без рекомендаций, незамужнюю, с ребёнком, которого она даже не желала. Теперь Лея не сможет найти работу, и никто не позволит незамужней матери снять приличную комнату. Деньги у неё скоро закончатся, а ей даже негде будет жить, и если что-то с ребёнком будет не так – Лея даже не сможет позволить себе услуги врача. Одному Богу известно, куда собиралась теперь отправиться Лея и что намеревалась делать. Мистеру Пембруку было всё равно. Он шагнул в библиотеку, сунув большие руки в карманы своего блестящего жилета. Взгляд его лягушачьих глаз был беспечным, словно у ребёнка, и он насвистывал какой-то мотивчик. Ненависть Элеоноры была так сильна, что казалось, воспламеняла кровь.

Завидев её, хозяин дома прекратил свистеть.

– А-а, – протянул он. – Элла.

Девушка заставила себя присесть в реверансе. Он ведь всё ещё был хозяином этого дома, и она не могла позволить себе беспечность. Если Элеонору выкинут на улицу без рекомендаций, ей тоже будет некуда идти.

Ворот его рубашки был безукоризненно белоснежным. Атласный шейный платок блестел. Тёмный костюм был вычищен и выглажен. Лея сделала всё это днём раньше. Она сама настояла, что соберёт его вещи и разложит его одежду, надеясь, что застанет его в комнате. Наверное, это был бы последний день, который Элеонора и Лея могли бы провести вместе, если бы Лея не попыталась выпросить у Пембрука денег – на его же ребёнка. Но трус не явился домой прошлой ночью, и теперь Леи в особняке не было.

– Что ты делаешь с этой книгой?

– Я… ставила её на место, сэр, – солгала Элеонора, заставляя свой голос звучать смиренно.

– Что ж, не буду мешать.

Он кивнул на полки, всё ещё стоя на пороге. Элеонора развернулась и аккуратно поставила книгу на место, чувствуя странный стыд. И она почти физически ощущала, как Пембрук смотрит на неё.

– Скажи мне, Элла, – медленно проговорил он, когда девушка обернулась. – Сколько тебе лет?

– Семнадцать, сэр.

Его брови поползли вверх, словно она не жила в его доме больше семи лет.

– Как же ты выросла.

Элеонора промолчала. Ей отчаянно хотелось помыть руки.

Мистер Пембрук прошёл к креслу и сел.

– Знаешь, а я ведь всё ещё помню, как ты сидела у меня на коленях. Иди сюда. Порадуй старика.

Он похлопал себя по колену. Элеонора стиснула свой сундучок, держа его, точно щит. Всю её наполняло отвращение и страх, окутавший её, словно тяжёлый дым от горящего угля.

«Не позволяй ему прикасаться к тебе», – предупреждала Лея.

Элеонора просто не ожидала, что всё начнётся так быстро – а ведь даже дня не прошло с тех пор, как подругу выгнали.

Мысль о Лее не позволила отвращению окончательно захлестнуть её. Элеонора думала быстро. Нет, она не собиралась разделять судьбу подруги.

– Признаться честно, я этого не помню, сэр, – сказала она, потихоньку отступая к двери. – Уверена, у вас были дела поважнее, чем развлекать забавных детей. В основном из того времени я помню вашу супругу.

Даже спустя три года на его лице промелькнула тень горя. Элеонора тоже ощутила печаль, но это чувство сопровождалось злорадным триумфом. Даже после смерти миссис Пембрук защищала её.

– Она была такой великодушной, – продолжала Элеонора, пятясь к двери, и видела, как дряблые щёки мистера Пембрука вспыхнули. – Такой доброй. Она мне была как мать. И она так прекрасно разбиралась в том, что подобает леди! Никогда не видела никого, кто так бы заботился о слугах, как наша госпожа. Она всегда будет мне примером. Каждый день я стараюсь жить так, как она бы одобрила…

Мистер Пембрук поднялся и поковылял к двери.

– Я… да, да. Что ж, на этом всё.

Он буквально выскочил из комнаты. Глаза у него так и сверкали, а челюсти были крепко стиснуты. Элеонора досчитала до пяти, а потом поспешила к двери и заперлась. Сердце бешено колотилось в груди. Девушка навалилась спиной на дверь, удерживая ту закрытой.

Она говорила правду – в самом деле она мало что могла вспомнить о мистере Пембруке из своего детства. Хозяин всегда казался отстранённым, угрожающим, и единственное, что Элеонора помнила, – так это то, как он кричал на Чарльза во время школьных каникул за оценки, которые никогда не были достаточно хорошими. И только когда миссис Пембрук умерла, а Элеонора оказалась не по ту сторону двери из зелёного сукна[6], она узнала, каким был хозяин на самом деле.

Девушка посмотрела на кресло, в котором он только что сидел, и вздрогнула. Нужно будет как следует вычистить это кресло, если она хочет чувствовать себя в безопасности, сидя в нём. Мистер Пембрук всё ещё тосковал по супруге, и если можно превратить это знание в свой щит, то Элеонора так и поступит.

Ей понадобится любой доспех, какой только был в её распоряжении.

Остаточный страх всё ещё клубился внутри, когда зашло солнце. Духота душила, когда она поднималась по лестнице для слуг, и мухи кружили над головой. Библиотека могла бы успокоить её – но даже это место омрачалось памятью о мистере Пембруке.

Элеонора распахнула дверь в свою каморку и открыла окно так широко, как только было возможно. За стеклом простирался целый лес крыш и печных труб и был виден лишь клочок неба. Ясными утрами отсюда был смутно виден Гайд-парк, но сейчас дым из труб делал его не отчётливее зелёного пятна на горизонте.

Элеонора сняла платье и корсет – оба были уже слишком тесными для неё – и брызнула в лицо прохладной водой. Влажная от пота сорочка противно липла к телу.

– Элла? Ты не спишь?

В дверях стояла Ифе, сжимая в руке письмо. Увидев Элеонору в одной только нижней сорочке, девушка покраснела:

– Ох, господи, ты в рубашке! Прости, я зайду позже…

Элеонора подхватила шаль и набросила на плечи. Шерсть была колючей и жаркой.

– Вот. Если я буду в шали – ты же не возражаешь?

Ифе всё ещё выглядела смущённой, и Элеонора попросила подождать её снаружи, чтобы одеться – пусть даже казалось, что она задыхается всё больше с каждой застёгнутой пуговицей. Ифе вошла, как только она закончила, и передала Элеоноре письмо.

– О, это от твоей матушки! – сказала Элеонора, пробегая взглядом по странице.

Ифе коротко нервно кивнула:

– Пожалуйста, расскажи мне новости, прежде чем зачитаешь вслух. Лучше, если я сперва узнаю, что там.

Элеонора улыбнулась:

– Я всегда так и делаю, помнишь? Твоя матушка говорит, что у неё всё хорошо, и у Мэри, и у малышей тоже, и у Патрика, хоть она и не получала от него вестей с тех пор, как он отплыл.

– А это разве нормально?

– Думаю, да. Ведь ему не представится шанс отправить письмо, пока они не окажутся в порту. Спроси Дейзи – она точно знает. В любом случае, она говорит, что Майкл – простите, Мишель – держится и что тёплая погода хорошо влияет на его грудь. Он шлёт тебе свою любовь.

Ифе осела у кровати Элеоноры.

– Хорошо. А она не пишет, может быть, Мишелю что-то нужно?

Элеонора снова перечитала письмо. Его явно писал англичанин: по тому, как Ифе произносила имена своих домочадцев, Элеонора могла сказать, что тот, кто написал это, записал наиболее схожие варианты. Собственно, имя Ифе было написано как «Ева», хотя Элеонора никогда не говорила этого подруге. Она не хотела увеличивать дистанцию между Ифе и её семьёй, переименовывая её.

– У него всё хорошо.

Ифе испустила вздох облегчения и села у изножья кровати Элеоноры, уткнувшись подбородком в колени.

– Хорошо. Теперь можешь читать.

Элеонора села и начала читать письмо вслух, как подобает. Ифе смеялась над шутками своей матушки, охала над деревенскими слухами и краснела каждый раз, когда Элеонора зачитывала вопрос о мальчиках. Но, несмотря на все улыбки, в её глазах застыло странное печальное раздумье, удивлявшее Элеонору. Если бы её брат не заболел – отправилась бы Ифе в Лондон вообще?

Ифе счастливо вздохнула, когда Элеонора дочитала письмо до конца.

– Спасибо, Элла. А мы сможем написать им ответ?

– Конечно. Что бы ты хотела им сказать?

Плечи Ифе поникли.

– Я… я не знаю. Но мне кажется… матушке лучше не знать о том, что случилось сегодня.

Элеонора вспомнила, как Лея стискивала калитку. Внутри что-то сжалось.

– Да. Думаю, лучше не надо.

Ифе уставилась на её голые ноги, выглядывавшие из-под подола платья.

– Хотела бы я рассказать ей о чём-нибудь. Что Лондон совсем не такой, как я представляла. Я думала, здесь будут леди в прекрасных платьях и поездки в Хрустальный Дворец. Захватывающие приключения.

– Ну, – Элеонора заставила свой голос звучать повеселее. – Давай что-нибудь придумаем.

– И солжём моей мама́?

– Не солжём, – успокоила Элеонора. – Она ведь твоя мама и поймёт, что ты просто шутишь. К тому же мир всегда кажется красивее, когда о нём пишешь.

– Она правда поймёт?

– Конечно! Расскажи… расскажи ей, что буквально на днях ты встретила на улице принца Великих Моголов и он подарил тебе жемчужину размером с твою голову в благодарность за то, что ты указала ему дорогу к Букингемскому дворцу. Только ты, конечно же, не приняла такой подарок, ведь ты – умная девушка и знаешь, что единственная достойная плата – это бриллианты.

Ифе робко улыбнулась:

– Я была бы не очень умна, если б отказалась от жемчужины размером с мою голову.

– Расскажи ей, что из дома выдающегося профессора улетела редкая яркая тропическая птица, – сказала Элеонора, проникнувшись темой беседы. – И теперь все голуби, воробьи и вороны на нашей площади окунаются в яркие краски всех цветов – от зависти!

Ифе захихикала:

– Но, Элла, так они никогда не полетят!

– Ну ладно. Тогда расскажи ей, что я сбежала с красивым русским боярином по имени Сергей. Нет, с двумя боярами. И они оба приехали в один и тот же вечер и были ужасно огорчены! Я сказала им, что выйду замуж за человека, который положит солнце в мою ладонь, и они оба топорщат усы от усердия, пытаясь этого добиться.

– И кого же ты выберешь? – со смехом спросила Ифе.

Элеонора напустила на себя задумчивое выражение:

– Хм, зависит от ситуации. Который из них повыше ростом?

Ифе изобразила было возмущённое аханье, но не выдержала и рассмеялась.

– После того как ты устроила им столько хлопот?

– Разумеется! Что за бедолага не сумеет разгадать мою загадку, просто подняв руку? – Она протянула руку ладонью вверх так, что та оказалась у Ифе перед глазами. А потом девушка наклонила ладонь так, что та теперь находилась на одном уровне с крышами дома напротив, и сквозь грязное мутное стекло солнце садилось прямо в её вытянутые пальцы.

Следующим утром Элеонора особенно остро ощущала отсутствие Леи – словно недостающий зуб. Она стояла на пороге комнаты подруги, глядя на кровать, с которой сняли бельё, на пустые ящики, всё ещё полуоткрытые, ведь Лея собиралась в спешке. Элеонора думала о том, что должна была сделать для неё гораздо больше. Должна была отдать Лее свой заработок или же похитить её, спрятать наверху – но теперь было слишком поздно. Она даже не знала, где Лея ночевала прошлой ночью. Задним умом ей теперь точно не поможешь.

Дейзи открыла дверь своей спальни, когда Элеонора проходила мимо. Густые чёрные кудри служанка унаследовала от своей матери родом из Вест-Индии – без шпилек они вились точно пружинки. Взгляд тёмных глаз метнулся к двери спальни Леи и обратно.

– С ней всё будет хорошо, – сказала Дейзи.

Элеонора вздохнула:

– Ты правда так думаешь?

– Ей будет непросто, – Дейзи зевнула, – но она справится. Послушай, Элла, будь добра, принеси немного воды с плиты? Волосы никак не слушаются. И миссис Филдинг мне устроит взбучку, если я это тотчас же не исправлю.

Элеонора кивнула и спустилась в кухню. Даже Лиззи молчала. Она не смотрела на место Леи за кухонным столом и ела кашу, не говоря ни слова, переводя взгляд с Элеоноры на Ифе. На лице Лиззи застыло странное расчётливое выражение, которому Элеонора не доверяла, и вот уже не в первый раз она задавалась вопросом, как же Лиззи продержалась все восемь лет, которые проработала в особняке Гранборо.

Без Леи работы стало больше, и её обязанности нужно было поделить между оставшимися девушками. Элеонора всё утро бегала вверх и вниз по лестнице: вниз в сад, чтобы вылить ведро для помоев, в гостиную, чтобы избавиться от пыли и мёртвых мух, вниз в подвал, где она обнаружила Ифе, рыдающую об уходе Леи. Лицо девушки, залитое слезами, было перепачкано угольной пылью. Элеонора вывела подругу к насосу, заставила вымыть лицо и руки и привела Дейзи, чтобы та утешила Ифе. Она оставила обеих девушек в тени каретного сарая – те стояли, обнявшись.

Элеонора тем временем собрала хлеб и сыр для ланча, стоя спиной к двери, старательно делая вид, что не заметила, как Дейзи коротко поцеловала волосы Ифе. Обе девушки вернулись в дом пятнадцать минут спустя, всё ещё немного расстроенные. В заднюю дверь кто-то постучал.

Ифе утирала глаза, а Дейзи уже занялась делами, которые поручила ей миссис Бэнбёри, поэтому Элеонора отложила ланч, смахнула крошки и отперла.

Это был тот юноша, помощник мясника. Сейчас он казался выше ростом, чем когда стоял за прилавком.

– Добрый день, Златовласка, – приветствовал он с ухмылкой. – Вы получили заказ на эту неделю?

– Вам придётся обсудить это с миссис Бэнбёри. Позвать её?

Юноша подмигнул:

– Лучше не надо.

Элеонора отступила и повысила голос, чтобы другие услышали:

– Я не могу решать за кухарку, извините.

Девушка развернулась, но помощник мясника поймал её за рукав. Она вспомнила мистера Пембрука, синяки на руке Леи от пальцев и резко отдёрнула руку.

– Миссис Бэнбёри!

Юноша тут же вскинул руку, когда кухарка развернулась.

– Ладно, ладно! Не хотел тебя пугать. Я просто подумал, что такой прелестной девушке не стоит находиться одной…

Откуда-то из-за плеча Элеоноры раздался странный звук. Девушка обернулась и увидела Лиззи, стоявшую в центре кухни. В опущенной руке она держала выбивалку для ковра. Помощник мясника буквально вылетел за дверь, поднявшись по ступенькам в сад. Лиззи бежала за ним, крича: «Только попробуй вернуться сюда, Берти! Только попробуй!»

Миссис Бэнбёри отвела потрясённую Элеонору в кухню и усадила за стол.

– Ты в порядке, милочка?

– Я не хотела никому доставлять неприятностей.

Дейзи фыркнула, срезая верхушку луковицы:

– Тогда не стоило вам путаться с мальчишкой, да, мисс Элеонора?

– Думай, что говоришь! – рявкнула миссис Бэнбёри.

– Путаться? – непонимающе переспросила Элеонора, распрямляясь.

Они замолчали, обмениваясь многозначительными взглядами, и девушка наконец поняла, что имелось в виду.

– Неужели вы думаете, что я… – ахнула она.

– Нет, – отрезала миссис Бэнбёри, многозначительно посмотрев на Дейзи. – Мы так не думаем. И мы больше не будем об этом говорить.

– Ну, похоже, между ними сложилось какое-то особое понимание, – Дейзи усмехнулась. – Я бы никогда…

Миссис Бэнбёри со стуком поставила котёл на плиту:

– Я сказала: мы больше не будем об этом говорить!

Дейзи закатила глаза. Элеонора встревоженно посмотрела на ступеньки, ведущие в сад:

– Думаете, мне стоит пойти туда и объясниться?

– Не обращай на них внимания, – ответила миссис Бэнбёри. – Сами разберутся.

Элеонора вышла из кухни прежде, чем вернулась Лиззи.

Элла спряталась в столовой, приоткрыв окно, прислушалась. Из-за шума волынщиков, уличных торговцев, повозок и лающих на улице собак она не могла сказать, прекратила ли Лиззи кричать. Девушка посмотрела на часы – прошло полчаса. Конечно же, Лиззи и её любимый уже помирились.

Она смахнула пыль с обеденного стола и начала его полировать, справедливо рассудив, что её тревога вряд ли поможет Лиззи успокоиться побыстрее и лучше уж, если кто-то увидит её здесь, она будет при деле. Кроме того, в столовой всё ещё пахло вчерашним ужином. Жаркая тёмная комната, запах варёного лосося, малиновые занавески напоминали ей об Ионе, попавшем в утробу кита.

Полироль для мебели пахла достаточно резко, чтобы перебить запах давнишней рыбы. Тряпка скользила по столу, гладкому, словно лёд. Показался расплывчатый тёмный контур, и какое-то время ей казалось, что глаза обманывают её, пока она не узнала собственное отражение.

Дверь открылась и со стуком захлопнулась. Элеонора подняла взгляд и увидела Лиззи, схватившуюся за спинку стула так, что побелели костяшки пальцев. Её лицо горело гневом. Элеонора почувствовала, как внутри всё сжалось от паники. Никогда она не видела Лиззи в таком состоянии.

– Лиззи! Ты в по…

– Не стоит, – рыкнула Лиззи. – Не смей.

– Я просто…

– Ни одного чёртового слова больше! Ты и так уже испортила всё, что только можно!

– Лиззи, я не хотела. Я…

Та сухо рассмеялась:

– Ох, ну конечно, ты не хотела. Господи Иисусе, сколько раз ты уже прибегала к таким оправданиям!

Элеонора нахмурилась:

– Я не понимаю.

– Нет, – сплюнула Лиззи. – Конечно же ты не понимаешь. Думаешь, я не помню, какой ты была, когда впервые здесь оказалась? Беспризорница, дикая зверушка, которую лучше было оставить в работном доме! Мы старались… Господи, как же мы все старались быть с тобой добрыми. Но ты была настоящим животным!

– Что?!

– Пиналась, кричала, царапалась и кусалась, как чёртова обезьяна! Половине из нас оставила фингалы и чуть ли не вскрыла шею миссис Филдинг! А когда закончила, хлопала глазами, глядя на хозяйку, и говорила ей, что ах, ты же не хотела.

Лиззи трясло. Она всё ещё крепко сжимала спинку стула, и тот дребезжал по полу.

– Но меня ты никогда не могла провести. Ты прекрасно понимала, что делаешь! Сейчас тоже прекрасно всё понимала!

Элеонора отбросила тряпку.

– Нет, я не хотела, чтобы всё так…

– Ты же знала, что мы с Берти гуляем вместе. Видишь?

Она оттянула ворот платья, сняла что-то с шеи и со стуком опустила на стол. Это было кольцо, висящее на прекрасной золотой цепочке.

– Ты хоть знаешь, что мне пришлось делать, чтобы это получить? Сколько раз мне приходилось глупо улыбаться его слабоумной старухе матушке? Сколько раз я закрывала глаза на его попойки? Я смирилась со всем, чёрт возьми, чтобы только выбраться из этого места. И я не позволю тебе забрать это у меня!

– Не думаю, что это я должна отвечать за поведение твоего любимого…

Лиззи пнула стул с дороги. Прежде чем Элеонора успела сбежать, служанка оказалась перед ней, занесла руку. Пощёчина оказалась жёсткой.

– Не смей мне огрызаться! Великая и могучая мисс Элеонора, вся из себя милостивая и прекрасная, точно чёртова царица Савская!

Элеонора отшатнулась:

– Успокойся, прошу тебя…

– Попридержи язык! Думаешь, ты лучше меня просто потому, что умершая женщина считала тебя особенной?

– Лиззи!

– Ну что ж, теперь её здесь нет, правда? И ничто не стоит теперь между тобой и им…

Элеонора похолодела.

– Следующей можешь оказаться и ты сама, – огрызнулась она.

Лиззи недобро усмехнулась:

– А как, ты полагаешь, я продержалась здесь всё это время, мисс Элеонора? Всё, что требуется, – это шепнуть кое-что в нужный момент в нужном месте. Пока есть какая-нибудь другая девушка, я в безопасности.

Элеонора не могла пошевелиться. Она думала о Лее, обо всех тех девушках, которые покидали особняк Гранборо, потеряв свою честь. Лиззи посылала всех этих девушек – и послала свою подругу – мистеру Пембруку. Она слышала рыдания, видела слёзы и всё равно посылала их всех к нему. Ужас сковал Элеонору, стиснул её горло.

Всё ещё ухмыляясь, Лиззи опустила руку.

– Берти вернётся через пару дней, – её голос звучал тихо, коварно, – и я прощу его, как всегда. Но для тебя будет уже слишком поздно. К концу недели хозяин вцепится в тебя когтями. Уж я об этом позабочусь.

Она резко вышла из комнаты. Кровь стучала в висках. Элеонора попыталась выдвинуть стул, чтобы сесть, но промахнулась, так сильно дрожали её руки. Вскоре она окажется в ловушке, на тёмном пути, полном унижений, с которого ей не сбежать. Мистер Пембрук сломает её, и Лиззи позволит ему это сделать.

В груди стало тесно, и дыхание сделалось поверхностным, прерывистым.

Нет, она не может этого допустить.

– Элла? Ты здесь?

Элеонора вскочила со стула, споткнулась, когда ноги подвели, и утёрла глаза. Другие не могли видеть её такой – бледной, опухшей, выжатой, словно старое кухонное полотенце. Если б Лиззи знала, что Эллу так легко напугать – то уже выиграла бы.

Ифе вошла в библиотеку с перьевой метёлкой для пыли, зажатой под мышкой, совком и щёткой в руках. При виде Элеоноры она ахнула:

– Что с твоим лицом!

Рука Элеоноры метнулась к пылающей щеке. Пальцы у неё всё ещё дрожали. От пощёчины Лиззи остался след – щека опухла и покраснела. «Десять лет службы не прошли даром, – с горечью подумала Элеонора. – Этот мальчишка-мясник ещё не знает, во что ввязался».

Ифе отложила щётки и начала осматривать полки.

– Здесь есть что-нибудь прохладное?

– Со мной всё хорошо, Ифе, – хрипло ответила Элеонора.

– Нет, – возразила Ифе, подхватила каминный совок и протёрла фартуком. – Он немного грязный, но сгодится.

Элеонора прижала холодный металл к щеке. Сначала касание показалось жалящим, но вскоре болезненная пульсация стихла.

– Спасибо.

Ифе закусила губу, и глаза у неё расширились в тревоге:

– Это Лиззи, да? Я видела, как она рванула вверх по лестнице сразу после того скандала.

Элеонора кивнула.

– Но ведь это не твоя вина! Я поговорю с миссис Филдинг, и она…

– Она ничего не видела, – ответила Элеонора, ощутив внезапную тревогу. – И Лиззи ведь здесь с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать. Её слово против моего.

– Я тебя поддержу!

– Ты тоже не видела, как всё было, Ифе.

– Но это несправедливо!

В окружении огромных книжных шкафов Ифе казалась крохотной. Солнечный свет обрисовал её веснушки, округлые щёки. Она казалась совсем ребёнком.

Элеонора попыталась улыбнуться:

– Всё будет хорошо. Просто поручи мне на несколько месяцев всю самую тяжёлую работу. Тогда я стану такой же сильной, как Лиззи, и она больше не посмеет поднять на меня руку.

Ифе тихо рассмеялась:

– Дейзи говорит, что как-то здорово ей врезала, прежде чем её назначили старшей горничной. С тех пор Лиззи её не беспокоила.

– Ну вот! Всё, что мне требуется, – это один хороший удар.

– Во всяком случае, в ближайшее время она такого не сделает. Миссис Филдинг срезала её плату за прогулки с тем юношей. Теперь она будет следить за своим поведением, иначе её уволят.

Элеонора не стала поправлять подругу. Миссис Филдинг ничего не станет делать. Чтобы найти служанку настолько же опытную, как Лиззи, потребуются месяцы. Мистер Пембрук снискал себе репутацию худшего развратника в Лондоне, и зарплата была далеко не такой высокой, чтобы разумная горничная перестала обращать внимание на выходки хозяина. Кроме того, Лиззи могла сделать нечто гораздо худшее, чем просто ударить. Понимание этого обвилось вокруг Элеоноры, точно змея. Лиззи уже сделала это с Леей и сделает то же самое с Ифе после ухода Элеоноры.

– Вот, – сказала Ифе. – Лиззи пошла за бельём. Спустись на кухню и посмотри, не выделит ли миссис Бэнбёри что-нибудь сладенькое.

Они вышли из библиотеки. Ноги у Элеоноры всё ещё немного подкашивались, и она вздрагивала от каждого скрипа.

До конца дня оставалось совсем немного.

Миссис Бэнбёри посмотрела на опухшую щёку Элеоноры и протянула ей кусочек медовых сот. Элеонора отломила немного для Ифе, а свою порцию съела, сидя за кухонным столом. Дейзи, строгавшая картошку, сочувственно фыркнула и постучала пальцем по виску.

– Целься сюда, – сказала она. – Одного хорошего удара хватит.

Все взгляды обратились к миссис Бэнбёри, но кухарка ничего не сказала.

Когда Элеонора закончила с сотами, то поднялась на третий этаж, чтобы прибраться в спальнях. Чарльза не было, и использовалась сейчас только спальня мистера Пембрука. Элеонора прислушалась, стоя у двери, прежде чем войти. Сердце гулко билось в груди.

В комнате никого не оказалось, не считая ручной канарейки мистера Пембрука, которая щебетала и билась крыльями о стенки своей большой, богато украшенной клетки. Напряжение немного отпустило. Элеонора расправила простыни на постели, бросила тряпку на дно птичьей клетки, запихнула рубашки обратно в комод и сунула галстуки в ящик. На подушке лежало несколько писем от Чарльза – все с европейскими почтовыми марками, – но девушка не осмелилась их прочитать, хотя искушение сделать это при виде знакомого округлого почерка было велико. Её страх потерял остроту, но после угроз Лиззи достаточно было просто оказаться в комнате мистера Пембрука, чтобы по коже побежали мурашки.

Закончив, Элеонора вылетела из комнаты и поспешила к лестнице для слуг. Она вернулась на кухню, где все служанки, кроме Лиззи, копались в кусочках холодного отварного языка и картофеля.

– Ты как раз вовремя, – сказала Дейзи, наполняя тарелку для Элеоноры. – Его Первейшество почти допили чай.

Миссис Филдинг отложила нож и вилку.

– Ты говоришь о хозяине этого дома, Дейзи. Прояви уважение!

Миссис Бэнбёри указала вилкой через стол:

– Дейзи – моя помощница, Берта. Оставь её воспитание мне.

Миссис Филдинг фыркнула:

– Ну, мои девочки не посмели бы так отзываться о хозяине.

Элеонора сунула в рот большой кусок картофеля, прежде чем сказать то, о чём потом могла бы пожалеть. Ела она быстро. Лиззи прислуживала мистеру Пембруку за ужином, и Элеонора не хотела оказаться там, когда он закончится. Что-то внутри сжалось. Даже сейчас Лиззи будет подливать мистеру Пембруку вино и расписывать Элеонору самыми привлекательными красками. Девушка с лёгкостью могла представить это. «Элла, сэр? О, с ней всё будет очень просто и быстро…»

Отодвинув тарелку, Элеонора бросилась вверх по лестнице для слуг. Та была пустой, узкой, скудно отделанной, как и все помещения для прислуги, но здесь она была в безопасности. Мистер Пембрук был джентльменом – он не пойдёт за девушкой через обитую зелёным сукном дверь. Между лестницей, кухней и спальнями для прислуги на чердаке Элеонора могла исчезнуть в дешёвом оштукатуренном лабиринте быстрее, чем кролик.

Но вот Лиззи – совсем другое дело.

Внизу скрипнула ступенька, и Элеонора резко обернулась через плечо. Дверь на первый этаж открылась, и девушка смутно разглядела тень Лиззи, гружённой тарелками. Прежде чем Лиззи заметила её, Элеонора рванула через дверь и устремилась на третий этаж.

Там она остановилась. На третьем этаже расположились спальни, и Элеонора замерла у двери той, что когда-то принадлежала ей. Она убеждала себя, что прислушивается к звуку шагов внизу, но внутри слышала голос миссис Пембрук: «А это будет твоя комната, дорогая Элеонора». Отчётливо девушка видела перед собой руку миссис Пембрук с длинными пальцами, поворачивающую ручку двери, и поблёскивающее сапфировое кольцо.

Ах, и что это была за комната! Элеонора мало что помнила о доме, в котором жила до приезда в Гранборо. Теперь на ум приходили лишь вспышки: ведро с углём, которое треснуло, просыпав содержимое прямо ей на ноги. Щелочное мыло, обжигавшее руки, когда она пыталась что-то вычистить с половиц. Железная кровать, вжимавшаяся ей в спину. Но каким бы ни было то место – оно меркло в сравнении с этой комнатой. Миссис Пембрук открыла дверь в яркую красивую спальню, которую обставила специально для Элеоноры. Светлые занавески на окнах, украшенный цветами кувшин на умывальнике, мягкие белые простыни на кровати, где миссис Пембрук потом читала девочке «Рапунцель» и «Спящую красавицу» своим мягким мелодичным голосом. Атласные и шёлковые платья пастельных тонов в комоде, обои с розами на стенах, а возле кровати – небольшой квадрат ковра, где Элеонора молилась каждую ночь. Вся комната казалась мягкой, окрашенной в оттенки нежные, как восход солнца, и её содержимое казалось хрупким, точно яичная скорлупа.

Руки Элеоноры задрожали, когда она открыла дверь. Спальня была почти такой, какой девушка её оставила.

Ставни были наглухо закрыты, а шторы обвисли от пыли. Кровать была накрыта чехлом, занавеси на балдахине – сложены в коробки на чердаке. Умывальник всё ещё был на месте, хотя кувшин и таз исчезли вместе с ковром, оставившим на полу бледный деревянный квадрат, похожий на тень. Элеоноре разрешили оставить бельё – она всё ещё носила его даже спустя три года, хотя и расшивала сорочку. Весь остальной её гардероб был распродан.

«По крайней мере, обои остались прежними», – подумала девушка.

В оцепенении она скользила по комнате. Вот здесь, в этой самой комнате, она примерила свой первый настоящий корсет. Миссис Пембрук сама зашнуровала его, убедившись, что тот плотно прилегает к сорочке, и велела Элеоноре не беспокоиться, если будет немного жать. Ах как гордилась тогда Элла, что получила первый настоящий предмет женской одежды! Корсет помог ей держать плечи ровно и плотно прилегал к её талии. Даже стоя в нижнем белье, она чувствовала себя такой взрослой, а когда повернулась к миссис Пембрук, гордо расправив плечи, на глаза у женщины навернулись слёзы.

Она всё ещё носила тот корсет, пусть спустя столько лет он уже стал ей маловат.

Элеонора обняла себя за плечи, чувствуя, как колется жёсткая ткань форменного платья. Тени, казалось, навалились на неё, душили. Она вышла из комнаты с подступившим к горлу комом и, поникнув, вернулась на лестницу для слуг, зная, что обнаружит в своей крохотной каморке. Стены, покрытые пятнами плесени от сырости. Соломенный матрас, шуршавший от каждого движения во сне. Треснувший кувшин на умывальнике и потёртый комод. Серое колючее покрывало на кровати.

Она открыла дверь…

В комнате царил хаос.

Вывернутые ящики комода валялись на полу. Чулки кто-то порвал надвое. Огромные полосы ткани были оторваны от воротников её платьев, а нижнее бельё – полностью разорвано. Её набор для шитья был пуст, и иглы рассыпались повсюду. Даже одеяло было покрыто отпечатками ботинок.

Элеонора вспомнила, как Лиззи вышла из столовой несколько часов назад, и поняла, что́ та сделала.

Дыхание перехватило. Кошель!

Элеонора рылась в беспорядке. Иглы скользили по тыльной стороне рук. Кошель должен был быть здесь! Лиззи не могла забрать его, ведь так? Нет, не могла. О, если бы она в раздражении нашла кошель и услышала звон монет…

В панике Элла отбросила чулки. Её буквально трясло. Она перевернула пустой ночной горшок, залезла под комод, заглянула в каждый карман и даже в мышиную нору в углу комнаты.

Денег не было.

Всё накопленное исчезло.

Заработок за все три года украли. Элеонора так бережно копила деньги! Припускала подол всех своих платьев. Распускала швы, используя нитки заново. Из покупок она позволяла себе разве что горячие булочки с крестом[7] – а теперь все деньги исчезли.

Лиззи сделала это, чтобы помешать ей сбежать из особняка. Элеонора поднялась. Нет, она не могла просто позволить Лиззи остаться безнаказанной! Одно дело пощёчина, но такое?! Нет! Никому она не позволит обращаться с собой так и потакать гордости Лиззи.

Бегом Элеонора спустилась по лестнице для слуг, помчалась через кухню, миновала прачечную и остановилась перед комнатами миссис Филдинг. Она стучала и не останавливалась, пока экономка не отозвалась.

– Элла? – встревожилась миссис Филдинг. – Всё в порядке?

– Кто-то побывал в моей комнате, миссис Филдинг.

Экономка вздохнула, почесала длинную переносицу:

– У меня нет времени разбираться с мелкими ссорами. У меня, знаешь ли, очень много дел, и…

Элеонора чувствовала нарастающую бурю внутри и вот-вот готова была расплакаться.

– Вы не понимаете! Весь мой заработок исчез… весь!

Лицо миссис Филдинг стало жёстче:

– Ты выдвигаешь серьёзные обвинения, Элла. Ты уверена, что посмотрела везде?

– Конечно же, я уверена!

– Так, следи-ка за своим тоном! – резко ответила миссис Филдинг. – Иди и обыщи всю свою комнату, убедись, что посмотрела везде. Если не сможешь найти – я помогу тебе, и мы поставим этот вопрос перед хозяином.

Элеонора похолодела. Она прекрасно знала, как всё будет. Сначала миссис Филдинг будет с ней, но не останется надолго, ведь всегда что-нибудь требует внимания экономки. А когда дверь за ней закроется и Элеонора останется в комнате, у неё не будет другого выбора, кроме как слушаться мистера Пембрука; она не сможет уйти, ведь у неё ничего нет. Нет родственников, которые приняли бы её. Нет рекомендаций для поиска другой работы, а теперь и денег, чтобы снять даже самую дешёвую комнатушку. Если она покинет особняк Гранборо, то будет спать в ночлежках в Уайтчепеле[8] и Олд Николе, на каком-нибудь старом гамаке, потому что это дешевле, чем кровать. И придётся попрошайничать или того хуже.

Миссис Филдинг наблюдала за ней. Острый взгляд тёмных глаз скользил по лицу Элеоноры. Губы были сжаты в тонкую линию в выражении явного неодобрения, челюсти – стиснуты.

– Или ты предпочтёшь не обсуждать это с хозяином, – сухо сказала она. – Знаешь ли, рассказывать сказки в твоём возрасте уже совсем не подобает.

– Но я…

– Довольно, Элла! Иди спать. У меня был длинный день, и не нужно делать его ещё длиннее.

С этими словами она захлопнула дверь. Некоторое время Элеонора просто смотрела на дерево, с которого за долгие годы уже сошёл лак, потом вернулась на лестницу для слуг. Казалось, из неё словно выскребли что-то важное, и внутри всё болело, жгло.

Она ничего не могла сделать. Миссис Филдинг не верила ей. И если была на свете справедливость, украденные монеты будут жечь, как раскалённые угли, и руки воровки Лиззи обгорят, если она попытается потратить эти деньги.

Но так ведь не будет. Лиззи забрала её деньги, и теперь у Элеоноры не осталось ничего.

Она отворила дверь в свою комнатку, посмотрела на алый закат за окном, подавив желание закричать.

Библиотека. Ей нужно было в библиотеку!

Элеонора бежала по коридорам, залитым лунным светом, сжимая в руках ключ от библиотеки. Слёзы душили её. Ей так нужны были её книги, уютное кресло, дверь, запирающаяся на замок. Каким-то образом ей нужно было сбежать из особняка Гранборо, пусть даже в воображении.

Когда она вбежала в библиотеку, ноги заскользили по ковру. Постаравшись не хлопнуть дверью, девушка заперлась и привалилась спиной к ней, тихо всхлипывая, зажав рот ладонью. Нельзя было, чтобы её услышали. Она не позволит никому забрать у неё эти мгновения, когда уже и так потеряла слишком много.

Элеонора прошла вдоль полок. Сказки? Нет, сказки – для детей, а ей больше не позволят оставаться ребёнком. Путеводители? О, это было бы просто идеальной пыткой. Книга мучеников? Девушка чуть не рассмеялась. Её мысли метались от темы к теме, и каждая из них казалась неправильной. Никто из этих авторов не поможет ей забыться сегодня – всех их она читала прежде.

«Господи, – подумала Элеонора. – Неужели эта библиотека так и будет единственным моим спасением?»

Тошнота подкатила к горлу. Дрожа, Элеонора прислонилась к одному из книжных шкафов и с силой ударила себя по лицу. Она не могла позволить себе потерять контроль. Если кто-то услышит её – мистеру Пембруку тотчас же донесут. Нет, она не позволит им забрать у неё это место.

Прижавшись лбом к прохладному дереву, девушка заставила себя сделать глубокий вдох. Лиззи ограбила её, отрезав путь к самому лёгкому пути побега. Что ж, завтра она обыщет комнату Лиззи и заберёт все деньги, какие только там найдёт. Безумный план воплотится в жизнь. Она могла украсть лауданум[9] из кухонного шкафа и подлить по несколько капель в каждый графин в доме. Совсем немного – ровно столько, чтобы мистер Пембрук был как в тумане. Если её поймают, то обвинят в отравлении работодателя и опекуна. Если поймают, её могут повесить. До этого самого мига казалось, что риск того не стоит.

Элеонора всё ещё дрожала, но дыхание стало ровнее, да и желудок начал успокаиваться. Ключ от библиотеки оставил на её ладонях глубокие бороздки – девушка заставила себя отложить его в сторону. Завтра она приведёт свой план в действие. Всё, что ей нужно было сейчас, – пережить эту ночь. Уж несколько следующих часов она как-нибудь продержится.

Что-то привлекло её внимание.

Маленькая незнакомая чёрная книга лежала на краю её любимого кресла. Элеонора тут же подхватила книгу – то, что нужно! Никогда прежде девушка не видела её, а ведь прочитала всё, до чего только могла дотянуться. Книга была не больше её ладони. Кожаный переплёт чуть погнулся от времени. Книга идеально ложилась в руки, прохладная посреди удушающей жары.

Элеонора опустилась в кресло, и книга скользнула к ней на колени. Прикрыв глаза, девушка сжимала подлокотники кресла, пока наконец не перестала чувствовать себя загнанной жертвой. А когда руки начало сводить судорогой, она открыла глаза, подняла книгу и заставила себя прочесть:

– Трагическая иф… история Жизни и Смерти Доктора Фауфта. Фауста.

Девушка нахмурилась, глядя на книгу. Если буква «с» будет похожа на букву «ф» по всему тексту, Элеонора вряд ли сумеет продвинуться далеко в чтении. Она посмотрела на фронтиспис[10]. Внутри магического круга стоял приземистый человечек в треугольном наряде, тыкая книгой в нарисованное существо. Чернила растеклись по бумаге, скрыв создание в тёмной дымке. Элеоноре показалось, что она заметила рога.

Она устроилась и начала читать. Ритм слов убаюкивал её, точно колыбельная, пока Фауст собирался призвать своего демона и мечтал обо всех сокровищах, которые тот подарит ему. Элеонора знала, что такая история не могла закончиться хорошо. Она прочитала достаточно сказок и знала, что если продаёшь душу Дьяволу, редко когда дальше тебя ждёт «долго и счастливо». Праведные будут вознаграждены, нечестивые – наказаны, как и должно, но пока она будет наслаждаться, в волнении наблюдая за людьми, вкушавшими запретный плод. Её тело расслабилось, и Элеонора откинулась на спинку кресла. Перед ней распахнулась вся бесконечность возможностей, которую даровало волшебство. В какой-то миг она зацепилась пальцем о страницу, когда переворачивала, и порезалась. Капелька крови набухла, и прежде, чем девушка заметила, она уже размазала кровь по изображению чудовища на фронтисписе.

Элеонора сунула палец в рот и вернулась немного назад по тексту, чтобы перечитать.

«Смогу ли я незримых духов слать

За чем хочу, во все концы земли?

Я прикажу все тайны мне открыть,

Осуществлять все замыслы мои

За золотом мне в Индию летать,

Со дна морей сбирать восточный жемчуг,

И, обыскав все уголки земли,

Чудесные и редкие плоды

И царские мне яства приносить!..»[11]

Элеонора прикрыла глаза. Попросила бы она о подобном, если бы в её распоряжении оказался такой могучий слуга? Золото. Бриллианты. Целые горы украшений, так много, что надень она их все – не сумела бы подняться на ноги. Ковёр-самолёт, на котором она могла бы облететь весь мир и увидеть дворцы Индии и пирамиды Египта. Она бы парила над лесами и океанами, проносящимися под ней вспышками зелёного и синего, а по ночам она бы возвращалась в черноту неба и спала в гнёздышке из звёзд. С таким слугой она бы обернула вокруг себя всю вселенную, точно плащ, облачаясь в радугу и лунный свет и в сияние мыльных пузырей и тысячу других невозможных вещей.

Когда Элеонора открыла глаза, напротив неё сидела женщина. Светло-каштановые волосы незнакомки, припорошенные серебром, были собраны в тугой пучок. Она была средних лет, пухленькая – не высокая и не приземистая. Узорное ситцевое платье казалось мягким и чистым. И в целом женщина выглядела бы совершенно обычной, если бы не глаза – чёрные, точно дыры.

– Надеюсь, я тебя не потревожу, – проговорила незнакомка. Её голос был мягким и казался знакомым.

Ключ лежал на подлокотнике кресла Элеоноры, где она его и оставила. Дверь была заперта. Она знала, что в библиотеке никого не было, когда запирала. Элеонора заморгала, но черноглазая женщина никуда не исчезла.

Её всё-таки обнаружили! Черноглазая, должно быть, пряталась в тенях всё это время, когда Элеонора пришла сюда, ослеплённая своими слезами. Девушка подхватила ключ и спрятала под сиденье. Сердце неистово колотилось. Это мистер Пембрук привёл сюда незнакомку? Что же ей теперь делать?

– Вас здесь быть не должно, – проговорила Элеонора.

– Ну, моя дорогая, – женщина ласково улыбнулась. – Если уж на то пошло, то и тебя здесь быть не должно.

Элеонора почувствовала, как тепло буквально вытекает из неё, и никак не могла отвести взгляд от чёрных матовых глаз женщины. Они были совершенно пусты, словно кто-то продырявил глаза у портрета на картине.

– Не беспокойся, Элеонора, я лишь желаю поговорить с тобой, – сказала незнакомка.

Элеонора прижала книгу к себе, точно щит.

– Откуда вы…

– Милое дитя, я знаю великое множество вещей. Я знаю, что твоё имя – Элеонора Роуз Хартли. Я знаю, что в прошлом месяце тебе исполнилось семнадцать. Знаю, что привело тебя сюда. Тебе и в самом деле есть о чём тревожиться, но это ты и так знаешь. Твоё падение уже началось.

Черноглазая незнакомка словно вскрыла её череп и покопалась в мыслях. Страх выпустил щупальцы, обвившие девушку.

– Вас послал мистер Пембрук? – прошептала она. – Я ничего не сделала. Почти ничего.

Женщина вздохнула:

– Моя дорогая, неужели ты обо мне такого плохого мнения! Я пришла, чтобы помочь тебе. Тебе нужна защита, Элеонора, – особенно теперь, когда Лиззи Бартрам забрала деньги из верхнего ящика твоего комода. Что ты будешь делать, когда в твоём чреве окажется ребёнок, а тебе нечем будет заплатить даже за крышу над головой?

Элеонора уставилась на черноглазую. Откуда та могла знать, что Лиззи её обокрала?! Девушка ведь не упомянула имя Лиззи даже в разговоре с миссис Филдинг.

В полумраке невозможно было сказать, сколько теней было у незнакомки. Казалось, их то три, то семь, то одна, то слишком маленькая для своей хозяйки. Элеонора снова сморгнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Черноглазая женщина сидела всё там же, в мягком кресле, и успокаивающе улыбалась. А вот тени исчезли. Элеонора расслабилась. По крайней мере, это она могла принять.

– Я не верю, что вы – настоящая, – сказала девушка наконец.

Женщина рассмеялась:

– Надо же! А я думала, ты так обрадуешься, когда призовёшь меня. Не обычным способом, конечно, – добавила она, когда Элеонора попыталась было поспорить, – но думаю, ты уже сама догадалась, – незнакомка кивнула на книгу на коленях девушки.

Элеонора растерянно пролистала книгу и увидела пятнышко крови на фронтисписе.

– Это? Не понимаю. Это ведь просто пьеса.

– А сказки – всего лишь истории, а вовсе не уроки для разумных детишек и не пути побега для девушек, которым больше некуда бежать. Ничто никогда не является простым, моя дорогая. Если бы это было так, то ты сама была бы просто служанкой.

Элеонора ощетинилась и потрясла книгой перед черноглазой незнакомкой:

– Это – пьеса. Актёры постоянно говорят эти слова, и ничего не происходит. Не хотите же вы сказать, что появляетесь на каждой постановке «Фауста»?

– Что ты, конечно же нет. Тогда я бы совсем ничего не успевала. Но ты права. Четыре года назад, когда ты была совершенно довольна жизнью, я бы никогда не имела удовольствия познакомиться с тобой, даже если бы ты произнесла эти слова на латыни при свете полной луны. Мне нужно кое-что посильнее. Кровь, конечно же. И желание. В этом вся суть магии. А желаешь ты очень многого – разве нет, Элеонора?

Девушка поёрзала в кресле, избегая взгляда чёрных глаз. Да, Элеонора вся буквально состояла из желаний! Хорошая еда, тёплая мягкая постель, горячие ванны и прекрасная одежда, простое удовольствие от того, что впереди ждал день, который не будет полон тяжёлых трудов. А ещё – чтобы матушка и миссис Пембрук снова были сильными и здоровыми и забрали бы все её тревоги. Элеонора старалась быть хорошей, доброй, но у неё было столько желаний, что те буквально пожирали её изнутри.

Черноглазая незнакомка подалась вперёд:

– Я могу помочь тебе покинуть это место.

– Я могу…

– Сбежать сама? Конечно же, можешь. Но когда? И как? Как думаешь, в каком ты окажешься положении, когда покинешь особняк Гранборо?

Элеонора вспомнила Лею, удерживавшуюся одной рукой за садовую калитку. Вспомнила то ужасное выражение на лице подруги. Нет, чего бы ей это ни стоило – она не уйдёт отсюда так же, как Лея.

– Но я могу предложить тебе гораздо большее, чем те скудные заработки, которые ты скопила. Их едва хватит на несколько месяцев. Нет, я предлагаю тебе безопасность. Свободу. Шанс увидеть мир. Тебе не придётся годами экономить и уворачиваться от чужих блудливых рук. Ты могла бы уйти, когда захочешь и с чем только захочешь.

Затылок Элеоноры зачесался. Ей пришлось побороть желание оглянуться через плечо.

– Вы просите меня что-то украсть?

Женщина снова рассмеялась:

– Какая же ты милая. Нет. Можешь быть настолько законопослушной, насколько желаешь. Но у тебя будет власть. Впервые за всю твою жизнь – настоящая власть. Готова поспорить, прежде тебе такое было недоступно.

Власть. Это слово казалось таким незнакомым, даже когда Элеонора произносила его в голове. Тёмное, крепкое слово, навевавшее мысли о кольцах дыма, вьющегося над дорогими сигарами.

– Что вы имеете в виду? Какая власть?

– Я хочу предложить тебе сделку. Я подарю тебе семь желаний. Чего бы ты ни попросила – я исполню это. Ограничений совсем немного.

– Желаний? Я уже давно перестала верить в фею-крёстную.

Глаза женщины сверкнули:

– Может, тебе стоило бы верить чуточку покрепче.

Незнакомка прищёлкнула пальцами. Книжечка, лежавшая на коленях Элеоноры, вспыхнула в огне. Девушка отшатнулась, прежде чем поняла, что жара не было. Языки пламени лизнули её пальцы, когда она потянулась за книгой, но когда коснулась – огонь исчез. И пальцы её остались чистыми – ни сажи, ни пепла. Книга показалась влажной на ощупь. Подгнившей. Мысли сковало новым страхом: что за существо способно было сделать такое?

Очень медленно она отложила книгу. Женщина всё ещё улыбалась:

– Не волнуйся, дорогая. Я никогда не причиню тебе вреда. Но я надеюсь, ты понимаешь, что говорю я совершенно серьёзно. Я в самом деле могу даровать исполнение желаний. И твои я тоже могу исполнить, если ты позволишь.

Пугающая уверенность охватила Элеонору, как морозный узор охватывает стекло.

– А чего вы попросите взамен? – спросила она, уже зная ответ.

Взгляд женщины метнулся к книге.

– Возможно, мне стоило позволить тебе прочесть дальше. Твою душу.

– Что? Нет, я… нет!

– Я вполне разумна, – мягко добавила женщина. – Я заберу свою плату, лишь если ты загадаешь все семь желаний. Я вовсе не хочу тебя обманывать, моя дорогая.

Элеонора уставилась на книгу. Она была почти уверена, что, как только поднимет взгляд, черноглазая незнакомка уже исчезнет. Некая часть её надеялась, что так и будет. Эта женщина знала секреты Элеоноры, но, конечно же, она не могла быть реальной. И эти её тени, извивающиеся вокруг, точно фамильяры ведьмы. Но когда девушка посмотрела перед собой, черноглазая всё ещё сидела там, молча улыбаясь.

Её душа взамен на семь желаний. Чем она станет без души? Где вообще хранилась её душа и заметит ли она, если та исчезнет? Это ведь не палец потерять, и не глаз, и даже не локон волос – тут Элеонора хотя бы понимала, каково ей будет без этого. Но если она обменяет собственную душу – чем она станет?

Душа…

– Почему вы предлагаете мне эту сделку?

Черноглазая незнакомка развела руками:

– Разве это имеет значение? Только подумай, моя дорогая, – она протянула Элеоноре руку, – ты будешь в безопасности, в тепле, сытая. Сможешь оставить все свои заботы позади. Всё, чего только ни пожелаешь, будет твоим. Всё что угодно.

Рука черноглазой женщины была совершенно гладкой. На её ладони не было линий, а на подушечках пальцев – мозолей. Руки самой Элеоноры были все в царапинах – свежая паутинка покрывала костяшки, а пальцы шелушились. Это были руки старухи, а ведь ей было всего семнадцать.

Всё, чего она ни пожелает…

Ей не придётся разделить судьбу Леи. Она сможет найти подругу, дать ей безопасное место, чтобы восстановиться. Она помешает Ифе пройти по тому же пути. Она сможет уберечь своих друзей! И не только.

Мягкая тёплая постель. Крыша, которая не протекает. Горячая вкусная еда каждый вечер – еда, которую никто не выбьет из рук. Не будет больше пульсирующей боли в коленях от постоянного мытья полов. Не будет колючей формы, от которой чешется все тело. И не будет мистера Пембрука.

Она станет леди – настоящей леди, как и хотела миссис Пембрук! Она будет в безопасности, в тепле, сытая, хорошо одетая, и это будет только началом. Она сможет побывать во всех тех местах, о которых только читала, и оказаться дома в мгновение ока. Не будет больше для неё закрытых дверей, не будет тайн, которые она не сумеет разгадать, и где бы она ни оказалась, все будут обожать её.

Незнакомка по-прежнему протягивала ей открытую ладонь, словно мать, ждущая, когда её дитя подойдёт к ней. Элеонора взяла протянутую руку, и на миг показалось, что та дрогнула.

– Элеонора Роуз Хартли. – Улыбка черноглазой женщины истаяла. – Я всегда буду с тобой. Я дам тебе всё, что ты пожелаешь, тебе стоит только попросить. Ты сможешь воспользоваться этим даром семь раз, но после твоя душа будет принадлежать мне. Ты понимаешь?

Тишина окутала их.

– Да, понимаю.

– И ты соглашаешься на это по своей свободной воле, зная цену, которую придётся заплатить?

– Да.

– Что ж, Элеонора Роуз Хартли, отныне я служу тебе.

Элеонора резко проснулась. Она всё ещё сидела в кресле в библиотеке, уронив голову на спинку. Книжка всё так же лежала у неё на коленях, а свеча догорала. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, казался грязноватым. Всё было ровно так, как она помнила, только черноглазая женщина исчезла.

Девушка потянулась, разминая затёкшую шею, и поставила книгу обратно на полку. Обычно она была очень осторожна и старалась не засыпать в библиотеке – здесь ей снились странные сны. Робко она коснулась пуфика, на котором сидела незнакомка, – тот оказался холодным. Плечи Элеоноры поникли. Всё это было лишь сном…

Элеонора задула свечу и отперла дверь библиотеки. Она знала, что должна вернуться в постель прежде, чем её кто-нибудь увидит, но вместо этого тихо подошла к окну. Тяжёлые парчовые занавеси стелились по полу, и вышивка мерцала в лунном свете.

Библиотека располагалась в передней части дома, двумя этажами выше вестибюля. Из окна Элеонора видела пустую улицу, все цвета которой сейчас украла темнота. На бархатном небе, точно новенький шиллинг, блестела луна, изменяясь под вуалью дыма. В лунном свете красные вспухшие руки Элеоноры казались бледными и чистыми, а волосы стали золотыми. Она подумала, что если сейчас кто-то пройдёт по улице, то увидит её – сияющую в окне девушку, словно выточенную из драгоценных камней. Но снаружи никого не оказалось – лишь одинокий кот крался по улице из тени в тень.

Откуда-то из глубины поместья Гранборо часы пробили полночь.

В серебристом свете Элеонора увидела библиотеку, какой та была когда-то. Днём ковёр выглядел блёклым, а в углах наросла паутина – слишком высоко, чтобы служанки могли дотянуться до них, – но лунный свет скрадывал все эти детали. Цвета смягчились, трещины на кожаных креслах были совсем незаметны, а тёмное пятно в том месте, где кочерга упиралась в камин, было лишь тенью. Луна показала комнату такой, какой та должна была быть, и саму Элеонору тоже. Её плечи больше не сгибало бремя проблем. Её руки выглядели чистыми и гладкими. Мельком она увидела своё отражение в огромном зеркале и поразилась яркой голубизне собственных глаз, сверкающих в лунном свете. Она выглядела так, словно могла всё.

Элеонора облизнула губы.

Она попыталась убедить себя, что это была плохая идея – ведь случившееся было всего лишь сном. Загадать желание – лишь раззадорить надежды, и ради чего? А если всё это не было сном – что вряд ли, – то она, получается, продала собственную душу. И она читала достаточно сказок, чтобы понимать, что сделки такого рода не так легко расторгнуть. Но вкрадчивый голосок где-то на задворках разума нашёптывал: разве не было много историй о людях, достаточно умных, чтобы провести самого Дьявола? Разве она, Элеонора, не была такой же сообразительной и прыткой, как они? Всё, что ей нужно, – это не загадывать последнее желание. Уж на это-то у неё хватит здравого смысла!

Элеонора отошла от окна. Она долго читала и мечтала о волшебстве. Она представляла, как воспарит над всеми грязными обыденными вещами, надёжно укутанная в облака и звёздный свет. Никогда ей не казалось, что взлететь будет страшно. Может быть, она всё ещё была во сне. Да, так было бы даже легче. А если так – то чего ей бояться?

Она протянула руки перед собой, точно фокусник, собирающийся сотворить заклинание. На долю секунды Элеонора увидела руки матери вместо своих – у той тоже были такие же сильные ловкие пальцы, такие же овальные ногти. Элеонора крепко зажмурилась и отбросила эту мысль, прежде чем вспомнить, как железный каркас кровати прижимается к спине. Ей нечего бояться.

Элеонора сотворит себе сказку. Она может создать что-то драгоценное и чудесное из ничего – что-то совсем небольшое для начала. И когда она сумеет создавать красоту и надежду одним только словом, жизнь её окрасится яркими блистательными красками и больше никогда ей не придётся думать о том, кем она была прежде и что оставила за спиной.

В библиотеке воцарилась тишина – не молчание спящего города, перемежающееся далёким эхом мюзик-холлов и грохотом каретных колёс по брусчатке. Нет, то была самая настоящая тишина, в которой, казалось, ждало нечто.

Элеонора откашлялась и закрыла глаза.

– Я желаю, – начала она, и голос её казался слишком тихим в этом молчании. – Желаю пару туфелек цвета лунного сияния.

Что-то изменилось. Миг абсолютной тишины опустился на плечи Элеоноры, точно саван. В воздухе парили пылинки. В горле она чувствовала собственное застывшее дыхание. А потом её охватило странное ощущение – покалывание, притяжение.

Девушка открыла глаза и посмотрела вниз. Туфелек не было.

Элеонора вздохнула. Все её надежды угасли.

На следующее утро девушка проснулась с таким чувством, словно вообще не спала. Шею свело, и всё тело болело. Кусочек тёмно-синего неба был едва виден сквозь щель в выцветших красных занавесках.

Элеонора застонала. Почему же всё так болело? Она не могла вспомнить, как оказалась в постели. Споткнулась на лестнице для слуг? Ступеньки были крутыми и неровными – легко оступиться. А может, она сидела, разбирая свои разорванные вещи, пока не свалилась от усталости и не уснула. Правый бок болел сильнее. Возможно, на него она и приземлилась. Элеонора села, морщась, потянулась и протёрла глаза. Если б только…

Девушка замерла. На полу что-то блестело.

Элеонора свесилась с кровати, и рот у неё приоткрылся, а дыхание перехватило. Танцевальные туфельки из блестящего серебристого атласа, отделанные голубым шёлком – таким бледным, что тот казался ледяным, – аккуратно устроились на грубом деревянном полу её каморки.

Элеонора не могла отвести глаз. Нет, она, наверное, всё ещё спит! Конечно же, этого просто не могло быть. Загадать желание в залитой лунным светом библиотеке – одно, но ведь её комнатушка с голыми половицами и пятнами плесени была слишком обыденной для настоящего волшебства.

Девушка протянула дрожащую руку. Её пальцы пройдут сквозь эти туфельки или приклеятся к ним, и тогда она точно поймёт, что это сон. Что туфелек на самом деле нет. Конечно же, она просто спала, спала…

Пальцы натолкнулись на мягкий атлас.

Элеонора прижала ладонь ко рту. Внутри зарождался счастливый смех.

Желания были реальны.

Руки у неё дрожали. Широкая улыбка осветила лицо. Всё, что обещала черноглазая женщина, было правдой. Это не сон – Элеонора в самом деле сможет получить всё, чего пожелает! Сможет покинуть особняк Гранборо…

Перед ней рождалось будущее. Она сможет стать леди, как когда-то надеялась. У неё будут собственные слуги и перина, и она сможет наедаться до отвала, пока не станет толстой и счастливой. Она будет стоять на балконе Джульетты, совершит тур по дворцам Версаля, будет пробираться по руинам Помпей. И на пути другие будут говорить ей: «Вот сюда, мисс Хартли» – и умолять о великой чести понести её сумки. Элеонора превратит свою жизнь в великолепный сияющий драгоценный камень, и все, кто увидит его, будут завидовать…

Но если желания были реальны, реальна была и цена.

Душа Элеоноры больше ей не принадлежала.

Она уже загадала одно желание. Теперь было слишком поздно. Элеонора уже изменилась – но как? Что она сделала с собой? Бессознательно Элеонора поднесла руку к лицу, посмотрела на ладонь. Дыхание участилось. Выглядела она всё так же и чувствовала себя так же… Или нет. Ей казалось, что кто-то срезал ей макушку и все тайны вселенной были вложены прямо в её череп.

Что же она натворила?

Элеонора заставила себя успокоиться. Конечно же она не чувствовала себя по-прежнему, ведь всё стало по-другому. Лею выгнали. Мистер Пембрук уже кружил вокруг Элеоноры. А сама она обнаружила, что волшебство было реальным и она стала единственной, кто знал об этом. Но кем она станет, когда ошеломление пройдёт? Останется ли она собой или станет более резкой и жестокой? А может, Элеонора сможет наконец видеть мир ясно, будучи единственным человеком, который мог видеть его сокрытое сердце?

Прошлой ночью черноглазая женщина сказала, что не заберёт её душу, пока Элеонора не загадает своё последнее желание. Может быть, ещё не поздно. У неё ведь осталось шесть желаний… Нет, пять. Она не должна использовать последнее желание: её душа принадлежала ей, только ей! Разве что сейчас Элеонора оказалась на шаг ближе к тому, чтобы потерять её.

Девушка вцепилась в туфельки. Несмотря на то что она совершила, она не сумела сдержать своего счастья. Туфельки были такими гладкими и мягкими под её огрубевшими пальцами, что от самого прикосновения к ним она заулыбалась.

Теперь у Элеоноры был выход – не только для неё самой, но и для Ифе тоже. Только через эту дверь нужно было проходить очень осторожно. Она должна осторожно планировать свои желания, как генерал, перемещающий войска по полю битвы. Одно неверное движение – и будет кровь. Но после всего, после всех этих лет, выход был! Всё, о чём она мечтала, было у неё в руках! Всё, что ей оставалось, – это протянуть руку.

Элеонора прижала туфли к груди. Вся она буквально светилась светом своей тайны.

Девушка спустилась по лестнице для слуг на кухню, полная светлых мыслей. Новые туфельки она завернула в разорванную нижнюю юбку и запихнула в старый чемодан, который спрятала за комодом. Никто не отберёт их!

Она разгребла золу, зажгла кухонную плиту и рассеянно ударила ладонью по крепкой железной дверце. Руку засаднило – три маленькие царапины открылись и начали кровоточить. Элеонора почти не заметила. Трудно было заставить себя волноваться о чём-то настолько обыденном, ведь это мог быть последний раз, когда ей приходится разжигать огонь здесь.

Она выпрямилась, оглядела кухню. Это ведь мог быть последний раз, когда она поскальзывалась на каменных полах, сидела на шатких деревянных стульях, смотрела в узкое окно высоко в стене, расположенное на уровне земли. Больше не нужно будет рыться в шкафу, чтобы собрать принадлежности для уборки. Не нужно будет таскать свой сундучок прислуги по лестнице. Не нужно будет задыхаться от пыли в винном погребе. Она возвысится над всем этим, гордо расправив плечи, и все будут улыбаться, увидев, что она снова вернулась на своё место, которое ей и подобает.

За завтраком Лиззи попыталась подзуживать её, но Элеонора почти не слышала. Зачем ей двадцать пять фунтов, когда она могла пожелать все деньги мира?

Миссис Филдинг отругала девушку за то, что та зря потратила её время накануне вечером. Элеонора пропустила эти слова мимо ушей. Ей не нужно было слушать миссис Филдинг, ведь она могла использовать свои желания, чтобы взлететь на самую вершину высшего общества. Миссис Бэнбёри отвела её в сторонку и мягко спросила, что не так. В ответ Элеонора улыбнулась так широко, что кухарка отступила. Что могло быть не так? Ведь теперь Элеонора могла исправить всё.

Когда они закончили завтракать, миссис Филдинг собрала всех вокруг кухонного стола и сказала, что у неё есть новости. Сквозь дымку приятного головокружения Элеонора услышала, что Чарльз возвращается домой. Его вещи были отправлены ранее, и слугам предстояло подготовить дом к его приезду.

Элеонора выплыла из своей задумчивости. В последний раз она видела Чарльза на похоронах миссис Пембрук, больше трёх лет назад. На самом деле «видела» – не совсем точное слово. Элеоноре не разрешили присутствовать на похоронах – тогда она всё ещё считалась молодой леди и это было неприлично. В итоге она застряла в своей прежней спальне, большую часть утра прорыдав в подушку. В три часа пополудни входная дверь распахнулась, и в дом ворвались Чарльз и его отец, крича друг на друга. Лакей едва успел притворить дверь. Элеонора не разобрала, о чём они говорили – эхо смешивало фразы, – но вскоре услышала звук шагов. Кто-то раздражённо прошёл по коридору и хлопнул дверью.

Элеонора утёрла глаза и досчитала до сотни, желая удостовериться, что всё было тихо. Потом она тихонько прокралась к дальнему концу коридора и постучала в спальню Чарльза. За дверью она услышала шорох и грохот, но те тотчас же прекратились. Элеонора снова постучала – было тихо. К горлу подкатил комок. Она вернулась в свою комнату.

На следующее утро она обнаружила под своей дверью записку, написанную округлым почерком Чарльза. У него были какие-то срочные дела в Оксфорде, и потому он должен был отбыть немедленно – за три месяца до поступления в университет. Чарльз предложил ей выбрать любые книги в его комнате, а ещё – забрать жестяную коробку с имбирным печеньем, которую он прятал под кроватью. Он обещал писать ей каждую неделю. Элеонора выбежала, чтобы попрощаться, но Чарльза уже не было.

Он не писал. Элеонора пыталась убедить себя, что он был просто очень занят. Но дни складывались в недели, в месяцы, а потом и в годы, и она поняла, что Чарльз не собирался писать. А теперь она снова стояла на пороге его комнаты, сжимая в руках ящик с принадлежностями для уборки. Рядом стояла Ифе. Через пару недель ей придётся посмотреть в глаза Чарльзу и спросить, почему он так ни разу и не написал ей.

Элеонора одёрнула себя. Теперь в её распоряжении были желания. Через пару недель её уже не будет в особняке Гранборо. Она будет где-нибудь в прекрасном изысканном месте поедать фазанов и лобстеров, приготовленных специально для неё, и Чарльзу повезёт, если она вообще соизволит его заметить.

Девушка толкнула дверь.

Комната Чарльза была похожа на лавку старьёвщика.

За три года, что он провёл вдали от Гранборо, Чарльз ни разу не приезжал домой, и Элеонора ему завидовала. Каникулы в университете он проводил с друзьями или участвовал в экспедициях своих профессоров. Он побывал везде – на Шотландском нагорье, где стрелял оленей, запутавшихся в пурпурном вереске и зелёном папоротнике. В Венеции, где попивал красное вино, сидя на балконе палаццо, глядя, как воды баюкали город. В руинах Помпей, любуясь, как солнце золотило пепельно-белые камни. Но каждый раз, когда он переезжал в новое место, он покупал все сувениры, какие только находил, и отправлял их в особняк Гранборо.

– Пресвятые угодники, – проговорила Ифе, прислонив щётки к стене. – Где он только нашёл весь этот хлам?

В изножье кровати с балдахином выстроились оловянные кружки, украшенные орнаментом. С фарфоровых тарелок, некоторые из которых были уже разбиты, подмигивали нарисованные руины и поля. Треснувшая бутылка из венецианского стекла лежала на боку рядом с пыльным леденцом, коробкой ирисок и четырьмя разрисованными банками для печенья. Вокруг валялись шейные платки, носовые, а ещё – шарфы из французского шёлка, ирландского льна и индийского хлопка. Целая коллекция!

– И что нам со всем этим делать?

Элеонора подобрала несколько носовых платков и начала стряхивать с них пыль. Ей пришлось остановить себя, чтобы не пытаться разглядеть, было ли здесь что-нибудь для неё – пусть и прошло три года полного молчания.

– Полагаю, убрать всё. Ведь это принадлежит ему.

Ифе посмотрела на большой леденец:

– Всё-всё?

Элеонора притворила дверь.

– Почти всё.

Ифе подхватила леденец и тщательно очистила от пыли фартуком. Элеонора потянулась за ирисками. Устроившись на кровати Чарльза, она протянула коробку Ифе.

– Скажем ему, что мыши добрались до лакомств, пока всё это добиралось сюда на корабле, – сказала Элеонора, беря толстую ириску. – В общем-то, ему даже знать не обязательно.

Ифе помедлила:

– Тебе ведь нельзя сидеть на его кровати. Нам вообще не положено сидеть здесь.

Элеонора сунула ириску в рот, даже не подумав встать. Ифе была права. Слугам не положено было пользоваться мебелью, предназначенной для людей более высокого статуса, но Элеонора не желала принимать, что Чарльз или его отец будут выше, чем она. Кроме того, раз уж она собирается стать леди, нужно привыкать к хорошей мягкой мебели.

Она привалилась спиной к одному из кроватных столбиков и разложила по своим юбкам красные с золотом занавеси. Эта ткань подходила ей куда больше, чем коричневое шерстяное платье.

– Если бы ты могла сделать всё что угодно, что бы ты сделала, Ифе?

Ифе посмотрела на дверь.

– Ты слезешь с кровати, Элла? Что, если тебя кто-нибудь увидит?

Элеонора покачала головой:

– Ты не ответила на вопрос.

– Я бы вылечила Мишеля, – тут же сказала Ифе. – Ну а теперь ты перестанешь прохлаждаться?

– А что бы ты сделала после?

Ифе всплеснула руками:

– Не знаю! Что у тебя за настроение, Элла? К чему все эти вопросы? У нас полно работы.

Элеонора неспешно выбрала ещё одну ириску.

– Работы всегда полно. И делать её всегда приходится нам. Разве это справедливо? Почему бы и нам не полежать на мягких кроватях и не поносить хорошую одежду? Разве у нас не столько же прав, как у…

Дальше по коридору раздался крик – мужской голос, бессвязно и зло что-то говоривший. Элеонора тут же спрыгнула с кровати и сунула коробку ирисок под одеяла Чарльза. Ифе, подпрыгнув от неожиданности, попятилась от двери.

– Это хозяин? – прошептала она, не сводя глаз с двери.

– Думаю, да, – ответила Элеонора. – Пойдём вместе.

Ифе кивнула, дождалась, пока подруга откроет дверь, после чего обе тихонько вышли в коридор. Ифе всё ещё сжимала леденец.

Дверь в спальню мистера Пембрука была распахнута. Его плащ валялся на полу в коридоре, а сюртук повис на широких перилах главной лестницы. Крики – нет, всхлипывание, вдруг поняла Элеонора, – доносились из его комнаты. Девушка положила ладонь на плечо Ифе, и та спрятала леденец за спиной.

Медленно они двинулись к спальне. И чем ближе они подходили, тем явственнее чувствовали тяжёлый запах бренди. Через открытую дверь Элеонора видела мистера Пембрука в рубашке и наполовину расстёгнутом жилете. Он укачивал что-то в своих ладонях и рыдал, как ребёнок.

Робко она постучала в открытую дверь:

– Сэр?

Пембрук резко развернулся. Его каштановые волосы были взъерошены, сосуды в глазах потрескались, а лицо опухло от слёз. Он стоял рядом с птичьей клеткой, а в своих ладонях укачивал крохотное жёлтое тельце. Голова птицы была вывернута под неестественным углом.

– Пошли прочь! – хрипло выдохнул он. – Прочь!

Ифе сорвалась с места. Элеонора поспешила за ней. Обе девушки спрятались в комнате Чарльза и сидели там, не шелохнувшись, пока до них не донеслось эхо шагов мистера Пембрука, который, шатаясь, спускался по лестнице.

Элеонора привалилась к двери, тяжело дыша. Ифе подошла ближе – глаза у неё были широко распахнуты от страха.

– Это была…

Элеонора кивнула.

Ифе прижала ладонь ко рту:

– Бедная птичка.

Элеонора попыталась найти в себе хоть немного жалости для мистера Пембрука. Но даже если бы она наскребла в себе сочувствия, выдавила последние капли – жаль хозяина ей не было. Да, маленькая канарейка была невинна, и Элеоноре было жаль, что птичка умерла. Это было чудесное создание, и под его песни убираться в спальне мистера Пембрука становилось хоть немного сносно. Но когда девушка думала о самом мистере Пембруке, о том, что тот сделал с Леей, она не находила в своём сердце никакой жалости при виде его слёз. Слишком многое он забрал, чтобы Элеонора могла посочувствовать его потере.

– Да, – согласилась она. – Бедная птичка.

Часть вторая

Элеонора сидела в столовой. Перед ней было разложено семейное серебро Пембруков. Оно блестело и искрилось, пока девушка отчищала грязь с гербов. На фоне глянцевого тёмного стола серебряные приборы были похожи на звёзды, соединяющиеся в созвездия, созданные ею самой. Элеонора подвинула нож и пару ложек, собрав Большую Медведицу. Однажды она видела это созвездие в книге и следующие несколько ночей провела, глядя в окно на чердаке, ища среди звёзд фигуру медведя, но увидела лишь уличные фонари, от света которых дым над трубами становился оранжевым.

Конечно, теперь она сможет создать свои собственные созвездия, даже написать своё имя звёздами, выстроить планеты от красной к синей или притянуть их ближе к Земле, чтобы лучше видеть их цвета. Теперь, когда у неё были желания, Элеонора могла сделать всё что угодно.

Руку свело, и вилка с грохотом упала на пол. Элеонора не стала нагибаться, а помассировала больное место на ладони.

Нет, разумеется, она не станет таскать планеты. У неё ведь осталось только шесть желаний. Нет, пять… ведь последнее нельзя было использовать, если она хотела сохранить свою душу. Глупо будет тратить желания на что-то такое легкомысленное. Нужно всё тщательно спланировать, если она собиралась осуществить свои мечты.

Она станет леди. Она собиралась увести своих друзей из особняка Гранборо. И ей никогда больше даже смотреть не придётся на очередную щётку или метёлку. Она сможет путешествовать по всему миру, как Чарльз, и оставлять за собой вереницу разбитых сердец. После этого желания могут ей и не понадобиться.

Дверь открылась, и вошёл мистер Пембрук.

Элеонора резко вскочила, и вилки рассыпались по полу. Девушка отступила, отчаянно желая, чтобы хоть что-то разделяло их. Мистер Пембрук притворил за собой дверь, и его рука соскользнула с дверной ручки. Солнце светило ему прямо в лицо, блестевшее от пота. Он щурился от света, глядя на девушку, заслоняя глаза ладонью, и его рука отбрасывала длинные глубокие тени на бледных щеках.

– О Элла, – его голос звучал ровно. – Надеюсь, я не напугал тебя.

Элеонора судорожно пыталась найтись с ответом и никак не могла придумать, когда вдруг вспомнила, что слова не нужны. Теперь у неё были желания. Она могла сказать всё, что захочет, и если бы хозяин попытался наказать её – ей всё будет нипочём. Как стеклу от дождевой воды. И этим знанием она была вооружена, словно лучшим мечом, защищена, словно прекрасным доспехом. Но Элеонора справедливо рассудила, что пока лучше не высказывать своё мнение. Её предыдущему желанию потребовалось время, чтобы сработать, а такой человек, как мистер Пембрук, мог нанести большой ущерб очень быстро.

Элеонора спряталась за пустой холодной вежливостью, надев её, точно маску:

– Я чем-то могу помочь вам, сэр?

Его улыбка была коварной.

– Полагаю, да, можешь. Садись. Итак, Элла, до моего сведения были доведены некие слухи о тебе…

Элеонора ощутила укол страха. Лиззи уже начала осуществлять свой план. Что ж, Лиззи могла говорить всё, что ей заблагорассудится, скоро Элеонора станет настолько выше её, что даже не заметит, что она там себе думала.

– Слухи, сэр? Могу я спросить откуда?

Мистер Пембрук отмахнулся:

– О, подробности совершенно не важны, уверяю тебя.

– Мне кажется, очень важны, – настаивала Элеонора, злясь на себя за то, как тихо и неуверенно звучал её голос. – Прошу прощения, позвольте, я позову миссис Филдинг. Мне бы не помешала её поддержка в этом вопросе.

Его усмешка потускнела:

– Да ладно тебе, Элла, нет никакой нужды тревожить миссис Филдинг. Она очень занятая женщина. Уверен, мы сумеем прийти к какому-нибудь соглашению сами…

Вот так всё и начиналось. И Элеонора прекрасно знала, какое «соглашение» он имел в виду. Страх буквально обжигал её изнутри. Ей было просто необходимо, чтобы в комнате оказался кто-то ещё.

– Напротив, – возразила она, – раз уж вопрос такой важный, что сам хозяин дома решил заняться им лично, согласитесь, это мой долг – уведомить миссис Филдинг.

Элеонора чуть ли не бегом припустила к двери. Она уже поворачивала ручку, когда мистер Пембрук возмущённо заявил:

– Твой долг таков, как я скажу.

Долг. Это слово она много раз слышала в особняке Гранборо. Оно царапало, толкало, тянуло, и за последние три года, казалось, Элеонора только и слышала это: долг.

Но что ж, не у неё одной был долг. Как хозяин дома мистер Пембрук должен был заботиться о своих подчинённых, обеспечивать их едой, одеждой и заботиться об их безопасности. А для Элеоноры он был не только работодателем, но и опекуном. Его долг перед ней был больше, чем перед кем-либо другим в этом доме. Пембрук должен был о ней позаботиться. Он обещал своей супруге, когда та лежала при смерти. Элеонора слышала это. Но обещание он в итоге нарушил.

В ней вспыхнула злость. Что ж, пусть он нарушает обещания – это не важно. У неё были желания. Она могла сломать его самого!

– У нас у всех есть долг, сэр, – заметила девушка, приоткрывая дверь, стараясь, чтобы голос её звучал ровно. – Уверяю вас, свой долг я помню.

Вес лауданума в кармане был чужеродным – тяжёлый мешочек, который только и ждал, чтобы его украли. Элеонора подумала о Лиззи, и кулаки у неё зачесались. Ей бы не пришлось таким заниматься, если бы Лиззи не украла все её деньги.

Мистер Пембрук вышел. Как только он покинул дом, Элеонора поспешила вверх по лестнице. Бутылочка ударялась о её ногу. Стащить её оказалось совсем легко. Миссис Бэнбёри хранила лауданум в кухонном шкафу, ну а в общей суматохе легко было спрятать небольшую бутылочку в стопке посуды. Элеонора подхватила её, как раз когда убирала посуду, и никто ничего не заметил. И всё-таки ей надлежало быть очень осторожной. Если кто-то увидит её, её заберут в тюрьму как отравительницу. Конечно же, теперь, когда у неё были желания, наверное, не имело значения, если её арестуют – Элеонора просто пожелает, чтобы её отпустили. Но лучше уж не оказаться в такой неприятной переделке.

Сначала – кабинет. Мистер Пембрук держал здесь половину своих графинов.

Девушка велела себе быть благоразумной, но всё равно помедлила, когда добралась до второго этажа и оказалась перед дверью кабинета.

Она подошла ближе, крутя бутылку в кармане. Дверь была уже совсем близко. Она прислушалась. Миссис Бэнбёри и Дейзи кричали друг на друга на кухне. Этажом выше Ифе пела что-то по-ирландски. Миссис Филдинг звала Лиззи из коридора. Из кабинета не доносилось ни звука.

Элеонора вошла.

Кабинет выглядел так же, как всегда, – тёмный, довольно мрачный, словно подземное логово. Стены нависали, книжные шкафы, казалось, слишком наклонялись, а портреты давно умерших Пембруков померкли до грязно-коричневого цвета. Взгляды с картин наблюдали за девушкой, когда она припёрла дверь стулом. И как это все эти лица никогда не пугали её прежде? Сейчас Элеонора была готова к тому, что их глаза начнут мерцать, а на лица лягут странные тени, стоит только отвернуться. Девушка чуть не повернулась лицом к стене, но задерживаться было некогда.

За пару минут дело было сделано. Всего один глоток, и мистер Пембрук уплывёт в сон, прежде чем дотянется до неё. Учитывая, сколько он пил, он даже не заметит, что все его хрустальные графины кто-то открывал. Добавляя последнюю каплю лауданума, девушка вспомнила Лею и поникла. Нужно было сделать это много месяцев назад… нет, даже лет. Если б она додумалась до этого раньше, Лея была бы здесь, счастливая, смеющаяся, пока мистер Пембрук мирно дремал бы в кресле.

Элеонора сунула бутылёк обратно в карман. Хватит ли этой дозы? Сколько вообще нужно было лауданума, чтобы усыпить такого крупного мужчину, как мистер Пембрук? Он ведь был намного больше Элеоноры, пил целые галлоны бренди, и кто знает, что делал, когда кутил со своими друзьями. А по дому ведь были расставлены и другие графины: вдруг он хлебнёт из них, а не из этих?

Элеонора одёрнула себя. Теперь в её распоряжении были желания, и она уж позаботится о том, чтобы мистер Пембрук больше никогда не оказался наедине с какой-нибудь служанкой. Лауданум был лишь временной мерой, но у неё было время продумать план. Возможно, ей не придётся отравлять и другие графины.

Покинув кабинет, Элеонора направилась в комнату к Лее, проклиная себя, что не отравила питьё мистера Пембрука раньше. Если б она соображала быстрее, действовала более ловко… но теперь было слишком поздно. Никогда больше она не увидит Лею. Девушка даже не представляла, где теперь искать подругу и как её найти, ведь Лея не умела ни читать, ни писать. Лондон просто проглотил её, вместе с её добрыми яростными глазами и живым смехом. Элеонора положила ладонь на ручку двери, ведущей в комнату Леи. Как скоро город выплюнет её обратно?

Утерев глаза, Элеонора спустилась обратно в кухню, чтобы поставить бутылёк на место. Миссис Бэнбёри была близко, а на сковороде скворчал огромный кусок масла. Дейзи убиралась в кладовой. Никто не смотрел на кухонный шкаф, из которого девушка вытащила бутылочку. Она пересекла комнату, вытащила лауданум из кармана и…

– Элла!

Прямо за ней стояла миссис Филдинг. Элеонора замерла перед открытой дверцей кухонного шкафа, зажав в дрожащей руке бутыль с лауданумом. «Вот и всё, – подумала она. – Вот и всё…» В любую минуту миссис Филдинг позовёт констебля, крича, что у них в доме отравительница, и Элеонора ничего не успеет сделать, ведь бутылочка была прямо у неё в руке…

– Господи, что ты собираешься с этим делать? – спросила миссис Филдинг.

Элеонора вздрогнула. Она не ожидала, что ей представится возможность объясниться, и теперь в голове у неё крутилась только одна мысль: «Меня поймали».

Но потом ей пришла неожиданная мысль.

Она обернулась, чувствуя, как горят щёки. «Хорошо. Это мне как раз на руку».

– Я… это началось так внезапно, миссис Филдинг, – девушка многозначительно положила руку себе на живот. – И я подумала: может, пара капель поможет избавиться от боли…

Миссис Филдинг вздохнула:

– Ох, Элла. Я полагала, ты намного выносливее. Иди помой пол в холле – это тебя отвлечёт.

Элеонора сделала реверанс, принесла ведро, щётку и мыло, пряча свою радость, пока никто не заметил.

В то воскресенье миссис Филдинг повела их всех в церковь. Мистер Пембрук никогда не ходил с ними, но экономка настаивала, чтобы всех служанок каждую неделю видели на семейной скамье – во избежание слухов. Конечно же, это было бессмысленно. Весь приход видел, как сокращается число служанок, и незримое присутствие мистера Пембрука нависало над ними, точно злобный призрак.

Они вошли в церковь по двое, когда от брусчатки уже поднимался жар. Улицы в глубине Мэйфера были тихими – лишь скрип водяных насосов и распахивающихся окон нарушал эту тишину. На этих улочках воскресенье и правда было святым днём. Но стоит только повернуть за угол, и раздаются крики и шум рынка, а торговцы пыхтят над своими прилавками, пытаясь продать людям воскресные обеды. Маленькие девочки бегали от двери к двери, продавая кресс-салат[12] на грязной фланели. Огромные подносы с рыбой воняли на жаре. Сыр, завёрнутый в муслин, плавился, а почки, уже не свежие, истекали кровью прямо на тротуар.

Увидев церковь, Элеонора ощутила укол тревоги. Она ведь продала свою душу – сможет ли она ступить на освящённую землю? Девушка ущипнула себя за запястье. Конечно, сможет. Желания ведь не были злом.

Ифе вздохнула, когда они прошли через двери.

– Миссис Филдинг, мы могли бы хоть раз сходить в настоящую церковь?

– Здесь у твоего папства власти нет, Ифе, – прошипела экономка. – Тихо, люди услышат.

Закатив глаза, Ифе пробормотала:

– Здесь даже пахнет неправильно.

Элеонора смотрела только вперёд, не обращая внимания на шепчущихся при виде их прихожан. Она чувствовала, как люди пересчитывают служанок, как пристально смотрят на опустевшее место Леи – так обычно разглядывают зверей в клетках.

– …это, конечно, вопрос времени. Холостяки всегда попадают в такого рода неурядицы…

– …а девочек просто не воспитали должным образом. Они ничего не могут с собой поделать…

– А знаете, что он всех их зовёт по имени? В общем-то, оно и понятно. Кому захочется лечь в постель с девушкой по имени Хартли?

Элеонора споткнулась. Женщина средних лет в зелёном платье оттенка мышьяка, которая произнесла эти слова, отвернулась, хихикая, едва только заметила выражение лица Элеоноры. Девушка сжала кулаки. Прихожане хихикали и сплетничали о том, что происходило в особняке Гранборо, словно обсуждали сюжет оперетты. Мистер Пембрук представал в роли милого плута, эдакого стареющего донжуана в смокинге, а служанки – резвыми пышногрудыми девчушками, которые слишком громко смеялись, и их можно было привлечь похабным подмигиванием. Никто из этих людей не видел их синяков.

Перед службой вышел священник. Преподобный Кларк был невысоким мужчиной, жадно интересующимся жизнью своих прихожан, а особенно – молодых незамужних прихожанок, которые продолжали беременеть в особняке Гранборо. У него было безошибочное чутьё на сплетни, такое тонкое, что могло считаться буквально божьим даром. Элеонора удивилась, что он не обивал пороги особняка, когда стало известно об увольнении Леи.

Элеонора наблюдала, как преподобный Кларк вытягивает подробности о Лее из миссис Филдинг с упорством, с каким терьер вытаскивал крысу из норы. Девушка пыталась вслушиваться в другой разговор: сын миссис Кеттеринг женился на девушке, которую повстречал в Индии, одной из местных, и теперь вёз её домой. Дочь полковника Хардвика собиралась выйти замуж за своего возлюбленного, еврея. Через две улицы отсюда был ограблен сапожник. Но шепотки о Лее притягивали её внимание, словно невидимые настойчивые руки. Элеонора вскинула голову и смотрела вдаль, гордая, жёсткая. Скоро она заставит их всех перестать перешёптываться.

Медный котёл для стирки в Гранборо застыл ржавой глыбой в подвале рядом с кухней. Платить за обслуживание аппарата и услуги трёх прачек, которые работали с ним, было дорогостоящим удовольствием, потому, когда котёл сломался, мистер Пембрук уволил всех троих и начал отправлять своё бельё в прачечную.

Элеонора собиралась забрать вещи для стирки. Она не могла не заметить, что мистер Пембрук не находил дорогим только свой виски и членство в клубе. Зато услуги женщин, как бы низко они ни стоили, он не считал нужным оплачивать.

Над тротуаром висело знойное марево, но Элеонора всё равно натянула перчатки и надела свою широкополую шляпку. Даже так далеко от реки она всё равно чувствовала запах Темзы – сырой, зловонный под летним солнцем. Но в Мэйфере двери не открывали и ставни не распахивали. Не показывать же, что обитатели таких великолепных домов могли потеть, как простой люд.

Все они притворялись идеальными. Слуги, мимо которых проходила Элеонора, вежливо кивали ей и осведомлялись о её здоровье, если она задерживалась. Но несколько недель назад они вели себя настолько же вежливо с Леей, а теперь, казалось, выкорчевали её из памяти, вырвали, словно гнилые нити из швов. Леи как будто не было вовсе. То же самое случилось и когда заболела мать Элеоноры. Добрые соседи закрыли для неё свои двери, не желая рисковать заболеть чахоткой, даже когда маленькая Элеонора плакала на пороге.

Девушка услышала шум и суету Мэрилибона прежде, чем оказалась там. Вдали от улиц Мэйфера город буквально кишел людьми. Продавцы фруктов терялись в целых тучах мошкары. Мужчины в рекламных щитах[13] обливались потом, как и женщина, продающая кофе из тачки. Подметальщики останавливались на углах улиц, лениво опираясь на мётлы. Омнибусы, телеги, повозки и личные экипажи грохотали взад и вперёд по улице, а от запаха навоза, гниющих фруктов и горелого кофе у Элеоноры закружилась голова.

Как же ей хотелось поскорее уже выбраться из всего этого! Чем раньше она сможет начать платить другим людям, чтобы ныряли в шумную толпу по её поручениям, тем лучше. Миссис Пембрук, например, никогда не ходила туда, куда не хотела. Для этого у неё были слуги.

Элеонора замерла. Кто-то врезался в неё, выругался, но она не обратила внимания.

Она ведь могла загадать желание, чтобы миссис Пембрук вернулась. Она могла вернуть и мать! Ведь черноглазая незнакомка сказала, что Элеонора может пожелать всё что угодно, не так ли?

Девушка скользнула в тень платана, чьи листья уже начали буреть. К стволу прислонился нищий. Он протянул Элеоноре руку, но та проигнорировала её. Да и собственных денег у неё всё равно не было.

Могла ли она в самом деле вернуть к жизни миссис Пембрук? И что случится, если она так и поступит? Неужели мир повернётся вспять и всё станет прежним, словно миссис Пембрук и не умирала? Или она просто появится снова, живая и невредимая после того, как её оплакивали долгих три года? Элеонора так и не сумела до конца примириться со смертью Пембрук – даже если бы та прожила ещё тридцать лет, ее смерть всё равно была такой ранней! Но три года скорби взяли своё. Даже если завтра она проснётся, а миссис Пембрук снова будет жива и здорова, груз трёх лет без неё никуда не исчезнет. Сможет ли Элеонора снова посмотреть на неё? Сможет ли когда-нибудь перестать скорбеть?

Девушка вспомнила чёрные матовые глаза незнакомки и решила, что возвращать мёртвых к жизни, возможно, не такая уж хорошая идея. Все её инстинкты говорили, что если черноглазая вернёт кого-то к жизни, этот человек уже не будет прежним. Может быть, незнакомка удержит его или её на пороге агонии, навечно застрявшими в мгновении умирания, не в силах двигаться дальше. И поняв это, Элеонора задрожала, несмотря на зной. Смерть её матери совсем не была лёгкой. А уж застрять в таком состоянии навсегда…

Элеонора тотчас же отбросила эту мысль.

К ней бочком подошла пухленькая женщина с покрасневшими глазами и жёлтым платком на шее.

– Простите за беспокойство, мисс, – льстиво проговорила она, – но я вижу, что вы чем-то глубоко опечалены. Вам нужны деньги? Ах, я просто не могла не заметить ваши прекрасные волосы, их необыкновенно красивый блеск. Я могла бы дать вам три шиллинга, если вы пройдёте со мной…

Элеонора отпрянула и скрылась в толпе. Скрипач чуть не ткнул ей в глаз смычком. Маленькая девочка, гнавшаяся за обручем, бросилась ей под ноги. Торговцы пихали свои подносы с тающим мороженым, прохладным имбирным пивом и мутным джином чуть ли не в нос. Девушка старалась избегать их всех, пробираясь сквозь толпу, высоко держа голову. Глупо было думать о таких вещах – особенно на публике, где любой мог увидеть её печаль. Лучше выбросить всё из головы, как всегда.

Но, имея в распоряжении желания, она могла больше не беспокоиться о таком. Нищета, голод, болезни – всё это теперь не имело над ней власти. Она могла бы вытащить всех, кто был ей не безразличен, с самой грани смерти, возвысить их над всеми заботами так, что они даже не вспомнят, на что похожи трудности. Элеонора могла накормить голодных, приютить бездомных, вылечить больных. И она могла сделать всё это, просто пожелав много денег. Всё, чего она желала, она могла теперь получить, и больше ей никогда не придётся бояться.

Улица давила на неё со всех сторон, жаркая, тесная, но Элеонора шла, гордо вскинув голову и расправив плечи, озарённая силой, которую она только-только начинала осознавать.

Всё вокруг казалось ничтожным.

Прачка неправильно вычистила костюмы мистера Пембрука: вода оказалась слишком горячей и тонкая шерсть села. Узнав об этом, миссис Филдинг накричала на Элеонору, потому что устала и потому что девушка попалась под руку. Но Элеоноре было совершенно всё равно – она могла думать только о желаниях.

Конечно же, ей следовало быть очень разумной и осмотрительной. И следующее её желание требовало тщательного продумывания. Но каждый раз, когда Элеонора видела на улице шикарное ландо[14], или её взгляд падал на ярко-синие и розовые платья, или до неё доносилась прекрасная музыка, она знала, что вскоре всё это будет принадлежать ей. Всё самое чудесное, самое прекрасное в мире будет её. Так какое значение имели чистка и полировка в сравнении с этим? Она ходила по особняку Гранборо точно во сне и при этом чувствовала себя более живой, чем когда-либо. И пока Элеонора отскребала мраморный пол в холле, казалось, даже щётка нашёптывала: «Же-ла-ни-я».

Лиззи заметила.

Она специально выставила ногу, когда Элеонора проходила мимо, чтобы та споткнулась. Она «случайно» сбросила на пол обед Элеоноры. Она намеренно втянула миссис Филдинг в долгие обсуждения морального облика Леи или его отсутствия, а сама то и дело бросала взгляды на Элеонору, чтобы посмотреть, не потеряет ли она самообладания. Элеонора ничего не сказала и не сделала, лишь вздрогнула, когда миссис Филдинг проговорила: «Разумеется, я совсем не удивилась. Девочки часто буквально бросаются на своих хозяев».

Реальность прорвалась к Элеоноре, ранила злобным осколком, и её руки сами собой сжались в кулаки прежде, чем она даже успела это осознать. Но она сдержала гнев и поднялась по лестнице для слуг, чтобы всячески обругать Лиззи уже в тишине своей комнатушки.

Вся её кровать была мокрая.

Элеонора вскипела. Лиззи раз за разом пыталась спровоцировать её на какую-нибудь глупость, чтобы у мистера Пембрука появился повод позвать Элеонору на «личный разговор». Разумнее было проигнорировать Лиззи, но Элеонора уже так устала быть разумной. С неистово колотящимся сердцем она проверила чемодан и не удержалась от вздоха облегчения, когда убедилась, что туфельки на месте. Бог знает, что сделала бы Лиззи, если бы нашла их – особенно после той истории с ограблением бедняги-сапожника.

Солнце садилось в малиновом зареве, и комнатушку Элеоноры заливал алый свет. Девушка упивалась им, дышала глубоко, пока внутри перестал пульсировать гнев. К тому времени, как она успокоилась, солнце уже село, и в доме воцарилась тишина. Мэйфер молчал, но четырьмя этажами выше улицы нельзя было окончательно скрыться от шума ночного города. Мюзик-холлы, грохочущие по брусчатке колёса кэбов, далёкие крики – звуки налипали на Элеонору, точно смола, напоминая ей, что она была во власти обыденности.

Пришло время бежать.

Элеонора сняла туфли, чтобы ступать тихо, и прокралась в библиотеку. Крутые деревянные ступеньки лестницы для слуг не скрипели под ногами – она умела передвигаться совершенно бесшумно. Тихо приоткрыв дверь на второй этаж, девушка прокралась в коридор. Чулки цеплялись о ворс ковра. Она добралась до библиотеки – ей потребовалось всего пять минут – и вдруг замерла, когда дверь за ней со скрипом открылась.

Элеонора обернулась. У двери, ведущей на лестницу для слуг, стояла Лиззи со свечой в руке и улыбалась.

– Хозяин хочет тебя видеть, – прошипела она.

Элеонора отступила. Сердце билось так громко, что казалось, этот стук слышат все. Нет. Не сейчас. Слишком быстро! Она не была готова и никогда не будет.

Лиззи приблизилась, высоко держа свечу.

– Иди, мисс Элеонора. Тебя ждут наверху.

Элеонора бросилась вперёд, оттолкнув её, и бегом спустилась по лестнице для слуг. Нужно было добраться до кухни – там лежали ножи и тесаки и стояло ведро с углём, которым она сможет ударить Лиззи по голове. Всё что угодно, лишь бы Лиззи уже оставила её в покое. Лиззи, чертыхаясь, поспешила за ней.

Элеонора ворвалась в кухню, схватила разделочный нож и обернулась. Лиззи замерла, увидев блеск лезвия в свете свечи.

– Только поднеси ко мне эту штуку, и я закричу, – прошипела она.

– Попробуй, – бросила Элеонора. – Тебя не услышат – четыре этажа и сукно на всех дверях.

Лиззи медленно поставила свечу на кухонный стол. Элеонора прислушивалась к шагам на лестнице, но было тихо.

– Верни мне мои деньги.

Лиззи ухмыльнулась:

– Не могу. Я их всех потратила.

Внутри нарастал глухой плач. Костяшки рук, сжимавших нож, побелели. Как же Лиззи так быстро успела разбазарить будущее Элеоноры?

– Ты не сможешь держать эту штуку вечно, – заявила Лиззи. – Миссис Бэнбёри заставит тебя положить нож на место. А когда заставит, я буду рядом, уж не сомневайся. И он тоже.

– Перестань.

Лиззи сделала шаг.

– Он рассердится, если ты будешь затягивать. Так и случилось с Леей. Но ты ведь и сама это знаешь, правда, мисс Элеонора? Ты видела её синяки.

– Я сказала, перестань!

– Или что? – Лиззи кивнула на нож: – Ты не воспользуешься им. От этого всё станет только хуже. Лучше уж иди к нему, и дело с концом.

– Прекрати! Ради всего святого, просто перестань! Господи, как ты можешь? – воскликнула Элеонора. На глазах выступили слёзы. – Как ты можешь бросать ему девчонку за девчонкой и просто… просто… Господи! Я хочу, чтобы в кои-то веки ты просто остановилась!

Что-то изменилось.

Долю секунды Элеонора видела всё с пугающей отчётливостью – пылинки в воздухе, кажущиеся серебристыми в лунном свете. Отражение побледневшего лица Лиззи на лезвии ножа. Жука, пролетевшего над кухонной плитой. А потом по телу прокатилось странное покалывание. Притяжение.

Она загадала желание.

Элеонора не собиралась этого делать. Желания были драгоценными, и тратить их надлежало с умом. Теперь она была на шаг ближе к тому, чтобы потерять душу – а всё лишь потому, что не сумела сдержаться. Её окутал стыд. Ей нужно быть осторожнее!

Лиззи уставилась на неё, сглатывая. Нож со звоном упал на пол. Элеонора попятилась к лестнице.

– Кто угодно, только не я, – прошипела Лиззи. Её голос дрожал. – Никогда там не окажусь я!

Рассвет пробивался сквозь тонкий слой жирной грязи на окне Элеоноры. Она запуталась в своём влажном постельном белье. Жар нарастал – девушка уже чувствовала, как от пота волосы липли к лицу. Постель с ночи так и не высохла, но, по крайней мере, это давало немного прохлады.

Торговцы уже катили свои тележки по улицам внизу и вели на рынок животных. Издалека доносилось множество звуков, но всё, что можно было разглядеть из маленького оконца, – это вереницу уличных фонарей, гаснущих один за другим. Словно дорожка из хлебных крошек, которые кто-то медленно подъедал.

Девушка оделась, размяла затёкшую шею, пытаясь избавиться от боли в мышцах, всё ещё злясь на себя, что загадала желание, по сути этого не желая. Когда она спускалась вниз, влажная ткань будто высасывала тепло из её рук и ног.

Больше задерживаться было нельзя. Ей придётся загадать ещё одно желание – то, которое она планировала всё это время. Выбор был лёгким, теперь, когда Элеонора знала, что мистер Пембрук положил на неё глаз. Она пожелает денег и навсегда окажется от него подальше. Но сначала она хотела увидеть, как сбылось её второе желание.

Странно было думать о том, как это могло произойти. Возможно, желание полностью изменило личность Лиззи – и она бы стала мило извиняться и пытаться загладить свою вину. Но, с другой стороны, есть вещи, о которых слишком странно даже думать. Может быть, Лиззи вызвали домой по срочному семейному делу – в конце концов, даже у магии есть свои пределы.

Кухня была наполнена ужасной духотой с тяжёлым привкусом пепла, словно жар пробирался даже в рот. Элеонора вытряхнула сажу из решётки огромной плиты, выковыряла золу и прочистила дымоходы перед тем, как развести огонь. Пальцы кололо, а все юбки испачкались в золе. Плита всё ещё была тёплой, но должно пройти немного времени, прежде чем она разогреется для овсяной каши. Остальные спустятся ещё не скоро.

Элеонора вытряхнула свой передник над ведёрком для золы, край которого погнулся. В кухне царил беспорядок. Тонкий слой пыли и грязи лежал на ступеньках, ведущих в сад, и там виднелись чьи-то следы. Стулья были повалены, а дверца шкафа – наполовину открыта. Там виднелась пустая бутылка из-под дешёвого джина.

Девушка закатила глаза. Похоже, Лиззи устроила настоящий беспорядок после их ссоры, прекрасно зная, что Элеонора окажется здесь первой, так как был её черёд убираться.

«Ну что ж, – подумала она, расставляя стулья на места. – Не беда». Как только Лиззи увидит Элеонору настоящей леди, она подумает дважды, стоит ли быть такой злобной.

Элеонора поставила бутылку с джином в кучу для миссис Бэнбёри. Позже приходил кто-нибудь из мальчишек, чтобы за пару пенсов забрать мусор. Она поставила ведро с углём на место и смела землю и пыль в аккуратную кучу, стирая следы на земле метлой. Смахнув небольшую кучку в совок, девушка поднялась по ступенькам к садовой двери, чтобы вытряхнуть пыль на улице…

И увидела Лиззи, лежавшую лицом вниз в корыте с водой.

Это был не первый труп, который доводилось видеть Элеоноре. Она видела несколько мёртвых тел. Миссис Пембрук, конечно, была похожа на королеву. Случайный нищий, бездвижно застывший в дверном проёме магазина или тихо истекающий кровью в сточной канаве. И её мать. Когда чахотка наконец забрала Элис Хартли, женщина сливалась цветом кожи с простынями, несмотря на всё, что пыталась делать Элеонора. Жизнь уходила из неё месяцами, и в конце концов Элис превратилась в хрупкую оболочку, трепещущую от каждого вздоха.

Лиззи не была похожа на хрупкую оболочку. Она выглядела ещё хуже – вся в пятнах, распухшая и…

К горлу подкатила тошнота, и Элеонора обняла себя за плечи, впившись в них ногтями. Нет, она не станет об этом думать.

Девушку усадили в гостиной, поставив рядом остывающую кружку горячего бренди. Повсюду сновали полисмены. То были не долговязые констебли, заикавшиеся, если она спрашивала, который час. Эти полисмены были тихими и суровыми, и ладони у них были размером с тарелку.

Гул толпы отскакивал от стен, гудел в ушах. Люди весь день толпились у стены сада, надеясь увидеть тело. Несмотря на то что Элеонора была на первом этаже, она невольно ожидала увидеть лица, прижимавшиеся к окнам гостиной, – лица зевак, пытавшихся хоть мельком увидеть и её.

Девушка вздрогнула, когда дверь открылась.

– Элла? – позвала миссис Филдинг. – Элла, дорогая, с тобой хочет поговорить инспектор.

Это оказался самый высокий мужчина, какого ей только доводилось видеть. Даже когда он сунул шляпу под мышку, ему пришлось пригнуться, чтобы пройти через дверь. Тёмная одежда делала его похожим на гробовщика. Его глубоко посаженные глаза были чёрными, и, поднявшись, чтобы поприветствовать его, Элеонора невольно подумала о черноглазой незнакомке.

– Детектив-инспектор Джордж Хэтчетт, – представился он. – Я так понимаю, это вы нашли тело?

Девушка кивнула.

Инспектор оценивающе посмотрел на неё:

– Садитесь, пожалуйста. Полагаю, для вас это был настоящий шок.

Элеонора осела обратно в кресло. Инспектор полистал блокнот. Медленно и кропотливо он сделал несколько заметок, и Элеонора подумала, что, чёрт возьми, он мог там записать? Она ведь даже ничего не сказала.

– Ну что ж, – проговорил инспектор. – Давайте начнём с самого начала. Вы здесь служанка, верно?

Она кивнула.

– И вы также являетесь подопечной мистера Пембрука?

Она снова кивнула.

– Как долго вы здесь живёте?

– Чуть больше семи лет, – голос был хриплым. – А работаю – три.

– Вот как? – Он поднял брови.

Элеонора снова кивнула. Инспектор прищёлкнул языком. Звук получился странный, похожий на кудахтанье, и это было так неуместно, что хотелось рассмеяться. Словно ворон вдруг начал кудахтать, как курица. Но она совсем не была уверена, что если рассмеётся, то не расплачется, или её не стошнит, или она не продолжит смеяться до упада, пока ноги не подогнутся.

«Это моя вина», – подумала Элеонора. Она не понимала, как на самом деле расстроена Лиззи – даже не думала об этом после их ссоры. Девушка была так зла, так напугана, что даже не думала о служанке. А ведь, подумать только, она сказала все эти ужасные вещи сразу после того, как возлюбленный Лиззи бросил её.

– Расскажите мне, что произошло сегодня утром. Своими словами.

Казалось, Лиззи могла присесть на подлокотник кресла инспектора, или прислониться к оконному стеклу, или обвить руками горло Элеоноры. Каждая тень была тёмной, словно волосы служанки. Каждый отдалённый скрип был звуком её шагов. И всякий раз колебание воздуха приносило с собой запах полироли – потому что Лиззи притворила за собой дверь. Элеонора была готова к тому, что та вот-вот появится и обвиняюще укажет своим бледным пальцем прямо на неё.

Платье Элеоноры всё ещё было влажным – она не знала, потому ли, что Лиззи залила ей кровать, или с того момента, как нашла тело. Но в любом случае сейчас казалось, что кровь Лиззи заливала всю её кожу.

– Мисс Хартли?

Что она могла сказать? И что он хотел услышать? Ей что же, придётся отчитаться за каждую минуту с самого пробуждения? Элеонора не была уверена, что сумеет. Когда она спустилась в кухню – в пять? Она не помнила, слышала ли часы. Нет, наверное, это было раньше. А может, позже.

Может, было совсем не пять утра…

– Мисс Хартли.

– Губы у неё посинели, – выпалила девушка.

Инспектор моргнул:

– Простите?

– Мы пытались вытащить её из воды до того, как вы пришли. Миссис… миссис Филдинг сказала, что она, возможно, пробыла там недолго. Но когда мы перевернули её, губы у неё совсем посинели. Это нормально?

– Так часто бывает.

Элеонора уронила лицо в ладони.

– Она не должна была этого делать. Я ведь поняла, что она мертва, сразу же, как увидела. И я не хотела, чтобы её переворачивали.

– Вы знали? Но откуда?

Уверенность окутала её в тот же миг, как она увидела фигуру в саду. Руки у Лиззи были изогнуты, словно увядшие корни, наполовину скрытые в бороздках в почве. И Элеонора поняла все сразу же, как увидела эти замершие пальцы.

Инспектор вздохнул:

– Вы пили этот бренди, мисс Хартли?

Элеонора покачала головой.

– Что ж, я вынужден настаивать – выпейте, пожалуйста. А когда закончите, я хочу, чтобы вы вспомнили, что именно произошло, когда вы обнаружили мисс Бартрам. Всё, что вы можете рассказать, поможет.

Элеонора подняла взгляд:

– Почему? Она… она ведь утопилась, да?

– Почему вы так говорите?

– Ну, она, должно быть, утопилась. На днях она разругалась со своим возлюбленным. Понимаете… понимаете, он увлёкся мной. – Элеонора опустила взгляд на руки, потом сделала глоток бренди, приятно обжигавший горло. – Я не сделала ничего, чтобы поощрить его в этом, – быстро добавила она, пока инспектор что-то яростно писал. – Но он схватил меня за руку, а Лиззи увидела и была очень расстроена. Когда я увидела, что она лежит там…

Девушка замолчала. Инспектор подался вперёд.

– Боюсь, это было бы невозможно, – мягко сказал он. – Мы подозреваем убийство.

Кружка выскользнула из пальцев Элеоноры.

Убийство…

Инспектор продержал её больше часа. К тому времени, как этот разговор закончился, его блокнот был заполнен записями, хотя девушка так и не рассказала ему всего. Затем Хэтчетт помог ей подняться и велел что-нибудь поесть, словно она была ребёнком, мечтающим о печенье.

Элеонора успела преодолеть половину коридора, прежде чем её вырвало в цветочный горшок.

Она просто не могла есть. Любая мысль о еде, когда перед мысленным взором то и дело возникало распухшее лицо Лиззи, казалась неуместной. Кроме того, на кухне было полно полисменов, и девушка была уверена – все они будут наблюдать за каждым движением ножа, стоит ей только начать нарезать хлеб, и прислушиваться к каждому всплеску воды, когда она начнёт мыть руки. Нет, она не могла заставить себя.

Дверь гостиной открылась. Элеонора обернулась, но это оказался инспектор.

– Ах да, мисс Хартли. Не могли бы вы сказать мне, где сейчас мистер Пембрук? Мне нужно переговорить с ним.

Девушка вздрогнула:

– Вы же не думаете, что он мог бы…

Инспектор поднял руку:

– Насколько я понимаю, мистер Пембрук был последним, кто видел мисс Бартрам живой. Всё, что мне нужно, – это переговорить с ним.

– Он ушёл. – Элеонора облизнула губы. – Он услышал шум и, узнав, что случилось, вышел – ещё до вашего приезда.

– Вышел? Не знаете куда?

Девушка покачала головой. Инспектор пристально наблюдал за ней. Элеонора ничего не рассказывала об их с Лиззи ссоре в кухне или об угрозах Лиззи бросить Элеонору мистеру Пембруку. Его блокнот и без того уже был заполнен. И он записывал не просто слова. Когда Элеонора изо всех сил пыталась заговорить, не обращая внимания на ком в горле, он делал заметки, а его внимательный взгляд скользил то по её рукам, то по платью, то по покрасневшим глазам.

Инспектор понизил голос:

– Вы, кажется, нервничаете, мисс Хартли. Позвольте мне заверить вас: всё, что вы мне рассказали, будет храниться в строжайшей тайне, если дело не будет передано в суд.

Взгляд Элеоноры метался по коридору. Побледневшая миссис Филдинг стояла у двери, ведущей на лестницу для слуг.

– А теперь я должен спросить вас. Как вы полагаете, есть ли какая-то причина, по которой ваш наниматель мог бы причинить вред мисс Бартрам?

Это было слишком хорошей возможностью, чтобы упустить её, но миссис Филдинг всё ещё стояла в дверном проёме. Если она услышит, Элеонору уволят, и у неё не будет ни денег, ни места, куда податься. Девушка взглянула на экономку, убедившись, что инспектор это заметил.

– Найдите других девушек, – прошептала она так, чтобы Хэтчетт услышал.

Когда полисмены ушли, было уже далеко за полдень. Они ступали по кухне широкими шагами, измеряя расстояние между входом для торговцев и углом, где обычно хранилось металлическое ведёрко для угля. Они стояли внизу лестницы для слуг, открывали и закрывали обитые сукном двери, кричали на лестнице, проверяя, как много они сумеют услышать. Они обыскали комнату Лиззи, а потом столпились вокруг корыта.

Элеонора старалась держаться от полисменов подальше. Она, Ифе и Дейзи ждали в гостиной на случай, если понадобятся. Ифе всё никак не могла перестать плакать, а Дейзи бледнела каждый раз, когда видела ведёрко с углём, поставленное у камина. Элеонора не могла не заметить этого. Когда они перевернули Лиззи, на лбу служанки была отметина – кто-то ударил её ведром с углём ещё на кухне. Затем она, должно быть, проковыляла в сад, где нападавший и утопил её в корыте.

Ифе шмыгнула носом.

– Хорошо бы они все уже ушли, – сказала она, утирая глаза. – Они ведь уже нашли всё, что искали.

– А они сказали, что именно искали? – спросила Элеонора.

– Нам они не скажут, – фыркнула Дейзи. – Во всяком случае, пока не убедятся, что мы этого не делали.

Ифе захныкала.

– Не говори глупостей, – резко возразила Элеонора, ёрзая в кресле. – Нас они не подозревают!

Какой-то полисмен крикнул с лестницы для слуг, и все три девушки невольно подскочили.

– Ты беседовала с инспектором довольно долго, – пробормотала Дейзи. Взгляд её карих глаз был прикован к Элеоноре. – Чего он хотел?

Девушка всплеснула руками:

– Конечно же, я провела там уйму времени! Я ведь первая нашла её! И… знаете, это было совсем непросто. Я очень расстроилась.

– Конечно же, – осторожно согласилась Дейзи. Что-то в её голосе заставило Элеонору застыть – словно Дейзи сгладила все острые углы своих слов и осторожно вставила их в беседу. После того как она заговорила, тишина в комнате стала казаться плотнее.

– Это правда, – настаивала Элеонора.

Она сидела как раз между Дейзи и дверью и видела, как взгляд Дейзи метнулся к дверной ручке, всего один раз.

– Иного я и не предполагала, – тем же ровным голосом ответила Дейзи и замолчала.

К ночи толпа разошлась. Большинство пошли за полисменами, когда те забрали тело. Некоторые мальчишки весь вечер подначивали друг друга, чтобы взобраться на стену и сунуть руку в корыто с водой, но это закончилось, когда плачущая миссис Бэнбёри как следует прошлась по ним колотушкой для ковров.

Элеонора пыталась отвлечься от всего этого. Когда инспектор ушёл, она вернулась в свою душную комнатушку, чтобы закончить с починкой одежды. Её никто не останавливал. Но стоило ей открыть дверь и снова посмотреть на дыры, оставленные Лиззи, Элеонора не сумела отвести взгляд – всё стояла, держась за спинку кровати, и смотрела, а в груди что-то сжималось всё теснее и теснее.

Нет, оставаться здесь нельзя. Кто бы ни убил Лиззи, он мог вернуться в любую минуту. Она должна была выбраться.

Элеонора бросила заштопанные платья в чемодан и приставила его к двери. Теперь никто не сможет войти. Все свои порванные вещи она пинками отправила под кровать, не в силах смотреть на них, – и приоткрыла окно, прислушиваясь. Стук колёс экипажей по улицам, крики мальчишек-газетчиков, какой-то человек, разглагольствовавший о беззаконии и грешниках. Из сада не доносилось ни звука. Но ведь в прошлую ночь никто из них ничего тоже не услышал, не так ли? Когда все двери, обитые сукном, закрыты, кто-то мог прокрасться по лестнице. И Элеонора не узнает об этом, пока дверь её спальни со скрипом не откроется.

Элеонора подвинула кровать к двери – ножки скребли по половицам. Нет, она не позволит тому, кто отнял жизнь Лиззи, забрать и её.

«Должно быть, это помощник мясника», – подумала девушка. Они с Лиззи поссорились, и теперь служанка умерла. Не могло же это быть совпадением?

Но, возможно, это было не единственным совпадением.

Вчера вечером Элеонора загадала желание. Она хотела, чтобы Лиззи остановилась, и теперь Лиззи умерла. Могла ли черноглазая незнакомка?..

Элеонора тотчас же отбросила эту мысль. Конечно же, она и её желание не могли стать причиной смерти Лиззи. Желания были не такими! Это ведь были подарки, как в сказках, и они воплощали её мечты в реальность, а не убивали людей.

«Нет, так быть не могло, – сказала себе Элеонора. – Конечно же, нет». Она не была уверена, ждала ли ответа.

Девушка так и не смогла уснуть и спустилась в кухню в четыре утра. На улице было ещё темно. Это не тревожило её, пока она не зажгла плиту и ей не пришлось пойти к водяному насосу. Вот тогда стало казаться, что ночь вздымалась вокруг неё, окружала, просачивалась через двери, точно дым.

Элеонора вытащила кухонный нож. Ручка скользила во вспотевших пальцах, поэтому девушка взяла тряпку и обернула ею ладонь. Нельзя было уронить нож – не когда убийца Лиззи мог оказаться снаружи.

С ведром в одной руке, с ножом – в другой она поднялась по лестнице в сад и приоткрыла садовую дверь носком туфли.

Змейки тумана вились вокруг её ног. Липкий воздух душащей рукой скользил по шее. Длинный низкий жёлоб корыта казался чернее окружающей темноты – словно край ямы, только её и ждавший. Чуть поблёскивала железная рукоять насоса.

Элеонора поставила зажжённую свечу на ступеньку и прошептала молитву, потом крепче сжала нож и вышла.

Скрип ручки ведра заставил её вспомнить о проволочной гарроте. Дейзи рассказывала, что её кузину пытались задушить гарротой в Вест-Индии и что она видела шрам, пересекавший шею девушки. Дейзи говорила, что всё, что успела услышать кузина, – это пение проволоки, когда душитель покрепче наматывал её на руку…

Под ногами пробежала крыса. Элеонора вскрикнула, чуть не выронив нож.

Она почти уже подошла к корыту. Удлинённое, узкое, чуть приподнятое над землёй, оно было очень похоже на гроб. Господи, а ведь сегодня Элеоноре придётся вычистить его. Вода блестела в темноте, словно масло, а от поверхности поднимался тошнотворно-сладкий запах, и желудок у девушки сжался.

Прежде чем поставить ведро, она сделала широкий круг. Сад был пуст – по крайней мере, так ей показалось. Задняя дверь была приоткрыта, и тонкий луч света падал на траву, но когда девушка повернулась, то поняла, что оставлять свет было ошибкой. Тот ослеплял её, ведь сейчас она стояла в темноте.

Элеонора сунула нож в фартук, потянула за ручку насоса так быстро, что ладони чуть не соскользнули. Потом снова схватилась, дёрнула вниз и наполнила ведро так быстро, что руки онемели. Когда она закончила, то тотчас же вытащила нож и оглядела сад с бешено колотящимся сердцем.

Ничего.

Подхватив ведро, девушка устремилась обратно в кухню. Почти на месте! Скоро она будет в безопасности, притворит за собой дверь, запрёт, и до конца дня ей не придётся смотреть на этот ужасный насос. За спиной девушка чувствовала болезненный холод, исходивший от воды, отмечавший то место, где умерла Лиззи. Взгляд Элеоноры метнулся к ведру, и она задалась вопросом, как долго тело может выдержать без питья.

Наконец девушка подошла к кухонной двери. Поставив ведро, она закрыла за собой дверь, возясь с ключом.

– Элла?

Элеонора вскрикнула и выронила нож. Тот с грохотом скатился по лестнице. Кто-то вскрикнул в ответ, и в темноте вспыхнул огонёк зажжённой спички.

Элеонора подхватила свечу. Дейзи и Ифе в ужасе схватились друг за друга у подножия лестницы. В дрожащей руке Дейзи держала разделочный нож. Они отпрянули друг от друга, когда поняли, что это была Элеонора.

– Простите, – прошептала девушка. – Вы меня напугали.

Ифе тряхнула спичкой, гася её, и уткнулась в плечо Дейзи. В темноте она заплакала.

– Простите, – повторила девушка. – Я… прости.

Миссис Филдинг стояла во главе кухонного стола. Под глазами у неё залегли тени, а из-под ворота платья едва заметно выступал белый шрам на шее. Элеонора не могла отвести взгляд. Конечно же, Лиззи солгала, когда сказала, что этот шрам оставила она, Элла!

– Нам всем будет нелегко, – говорила миссис Филдинг. – И нам будет очень не хватать Лиззи. Можно даже не говорить о том, что её смерть оставит на всех нас отпечаток на долгие годы. Но я хочу заверить вас, что здесь вы будете в безопасности. Я попрошу мистера Пембрука разрешить сменить замки. Я знаю его с детства, и он искренне заботится о ваших интересах. Он не допустит, чтобы вам навредили.

Элеонора сохранила безучастное выражение лица.

– Нам придётся восполнить нехватку рабочих рук теперь, когда… когда Лиззи больше нет с нами, – продолжала миссис Филдинг, часто-часто моргая. – Но у меня есть основания полагать, что это ненадолго. Скоро мистер Чарльз прибудет из Парижа, а по его возвращении мы сможем нанять больше людей. До тех пор, я надеюсь, могу рассчитывать на ваше терпение и упорный труд, который поможет нам пережить это трудное время.

Она ждала. Ифе хлопнула в ладоши, но замерла, поняв, что никто к ней не присоединился.

Их отпустили. Элеонору и Ифе отправили на третий этаж, убирать спальни. Ифе пошла сменить постельное бельё мистера Пембрука – к счастью, сам он был в кабинете этажом ниже и не слышал их, – а Элеонора пошла в старую комнату миссис Пембрук.

Всё здесь осталось так же, как в день смерти хозяйки. У Элеоноры это всегда вызывало шок, ведь её собственную спальню на семейном этаже разобрали очень быстро. Щётки миссис Пембрук всё ещё лежали на туалетном столике. Ночная рубашка была сложена на подушке. У кровати стояла свеча, и казалось, в воздухе всё ещё висел след дыма. В мягком изголовье был вшит карман для коробка со спичками – одной не хватало.

Элеонора как следует позаботилась о том, чтобы замести следы своих тайных походов в комнату миссис Пембрук. Ящики выдвигались точно под прямым углом, а щётки для волос аккуратно раскладывались на туалетном столике. Но ей не разрешали находиться здесь, если она не убиралась. Зато мистеру Пембруку было можно. Ему-то не требовалось быть осторожным.

Девушка тихо подкралась к туалетному столику. В детстве она часто сидела здесь, и миссис Пембрук расчёсывала ей волосы. Зеркало всё ещё было закрыто: чёрную марлю накинули на стекло после похорон миссис Пембрук и с тех пор к ней не прикасались. Элеонора не могла смотреть на кровать. Три года назад она увидела под белыми простынями очертания тела миссис Пембрук. Сейчас сам вид белья заставил её вздрогнуть.

Вместо этого она взяла одну из щёток. Несколько прядей волос цвета красного золота всё ещё сохранились, зажатые щетиной. Рядом лежало письмо, написанное за несколько дней до смерти, начинавшееся со слов: «Моя дорогая Эммелина…» Пуфик на одном из кресел был сплющен – место прямо напротив картины, висевшей над камином. Там были изображены три маленькие девочки. Самой старшей было не больше трёх-четырёх лет, младшей – всего несколько недель. Все трое казались странными, застывшими, точно отлитые из воска. Это были три дочери Пембруков, и все они умерли до приезда Элеоноры в Гранборо. Миссис Пембрук назвала их имена, когда Элеонора только приехала – Беатрис, Юджиния и Диана, – и объяснила, что хотя их больше не было в живых, она всё ещё любила их, как сама Элеонора любила свою мать.

Воспоминание было таким ярким. Миссис Пембрук наклонилась к ней, взяла руки Элеоноры в свои – рукава её чёрного крепового платья сморщились, когда миссис Пембрук прикоснулась к ним, – и сказала: «Я кормила их, как ты кормила свою бедную мать. Тебе больше не нужно чувствовать себя такой одинокой». И тогда впервые Элеонора расплакалась, после нескольких месяцев, когда просто смотрела в пустоту.

Теперь Элеонора чувствовала себя совершенно неприкаянной. Здесь мистер Пембрук писал письма своей давно умершей жене и смотрел на фотографию своих давно умерших детей. Если он и плакал, этого она представить себе не могла.

Девушка не могла думать о нём, находясь в этой комнате. Как такое чудовище, как он, женился на миссис Пембрук, самой лучшей женщине, какую когда-либо знала Элеонора? Этого она никогда не сможет понять. Элеонора перевернула письмо, чтобы не приходилось смотреть на него, взбила подушки и распахнула окно, чтобы выпустить запах дыма. Она сделает так, словно мистера Пембрука здесь никогда не было.

«Но это будет нелегко», – подумала она, чувствуя себя пугающе готовой. Всё, что ей нужно сделать, – это загадать желание, и он бы кончил, как Лиззи…

Рука Элеоноры скользнула по оконной защёлке, и девушка вскрикнула, снова порезав одну из трёх царапин на руке. Те только успели затянуться и покрыться корочкой. Девушка обернула ладонь фартуком, стараясь не думать о Лиззи. Конечно же, причина смерти была не в желании. Конечно же, такого быть просто не могло…

В дверь постучали, и вошла Ифе.

– Я услышала какой-то шум. Ты в порядке?

– Просто царапина. Зацепилась обо что-то. А ты…

Ифе расплакалась.

– Ох, Ифе. – Элеонора поспешила к подруге. – Что случилось?

– Клетка, – всхлипнула Ифе. – Я всё смотрю на пустую клетку и думаю о Лиззи, и просто… просто… – Ифе закрыла лицо руками. Элеонора гладила её по спине, успокаивая, точно ребёнка. – Я хочу к маме, – плакала ирландка.

Элеонора помнила, как миссис Пембрук, бывало, гладила её по волосам, если девочке снился кошмар, и держала за руку. Миссис Пембрук всегда знала, что сказать, но Элеонора молчала, силясь сглотнуть ком в горле.

– Ты расскажешь ей, что случилось? – тихо спросила она.

– Не могу, – всхлипывала Ифе. – Она же вся изведётся! А учитывая, как плох сейчас Мишель… Она заставит меня вернуться домой, Элла, и как нам тогда оплачивать услуги доктора?

– Ты всегда сможешь найти другое место.

– Дейзи пыталась, ещё прошлой весной. Она сказала, что миссис Филдинг не даст ей рекомендации без дозволения хозяина и ни одна леди не примет служанку без рекомендаций. Как же найти другое место?

Элеонора провела по лицу дрожащей рукой. Ещё одна дверь закрылась.

– Мне ведь Лиззи даже не нравилась! – воскликнула Ифе. – Она была такая… такая… но теперь я не могу даже рассказать, ведь о мёртвых плохо говорить нельзя.

Элеонора закусила губу. Последние злые слова Лиззи всё ещё звенели в её разуме, и отчётливо девушка вспоминала её ухмылку в свете свечи, когда служанка произносила эти самые слова. И зная, что Лиззи делала, что собиралась сделать, Элеонора совсем не жалела, что та умерла.

Но сожалела ли бы она, если б она сама была убийцей Лиззи?

Элеонора быстро отбросила эту мысль. Конечно же, она не убивала Лиззи своим желанием. Глупо было так думать. Кроме того, если случилось так, она бы, конечно, знала. Туфельки ведь появились только на следующее утро – как по волшебству. И если бы Лиззи убило волшебство, тогда в её смерти тоже должно было бы быть что-то волшебное. А ведь даже полиция считала произошедшее обыденным. Лиззи могла бы рухнуть замертво, стоило Элеоноре произнести эти слова, или исчезнуть в облаке дыма. Вот как работало волшебство в сказках.

Элеонора обняла Ифе и прижала к себе. Она смотрела в накрытое тканью зеркало и видела их смутные отражения за тёмной вуалью. На миг ей показалось, что она увидела там совсем иной, чуждый силуэт. Но когда Элеонора моргнула – наваждение исчезло.

Грязная туча пером протянулась по небу, раздуваясь, увеличиваясь. Жар, исходивший от брусчатки, стал меньше, но растущая туча заставляла лошадей нервничать и раздражаться, а у Элеоноры вызывало тупую ноющую боль в голове.

Девушка пробиралась сквозь толпу, спеша в укрытие, только и успевая убирать юбки из-под копыт. Баранья нога в корзине была тяжёлой. Элеонора пригнулась, чтобы не попасть под брезент, который торговец товарами развернул и набросил над прилавком.

Впереди вырисовывался силуэт особняка Гранборо – там, где Мэрилибон переходила в Мэйфер. Тяжёлые тучи собирались прямо над домом, словно родились внутри него и теперь вытекали из дымоходов, как чернила из бутылки. Окна чердака были похожи на глаза, полные слёз.

Элеонора подумала, что, может, не стоит и возвращаться. Она могла бы продать содержимое своей корзины любому, кто возьмёт, забрать деньги и скрыться в толпе. Что её ждало в Гранборо, что ей было там небезразлично? Разве что воспоминания – и, конечно же, Ифе. Теперь, когда Леи не было, а Дейзи была прикована к кухне, мистер Пембрук займётся Ифе, если Элеонора уйдёт. Этого девушка не могла допустить.

«И кроме того, – подумала она, проходя мимо подметальщика, всё ещё чувствуя ноющую боль в висках, – куда идти?» Если в Лондоне и было место, безопасное для молодых девушек, она не знала, где это. Истории ходили разные. Благочестивые деревенские девушки находили объявления о чистом, ухоженном и абсолютно приличном пансионе, а оказывались в борделе, откуда им уже не позволяли уйти. Чтобы найти безопасное место для жизни, недостаточно было просто постучаться в чистую блестящую дверь и вежливо попросить. И даже если она бы всё-таки нашла такое место, кто бы впустил её без рекомендаций и без денег для съёма жилья?

Капли дождя коснулись щеки Элеоноры, посеревшей от копоти и печного дыма. Вскоре дождь уже хлестал по брусчатке, грохотал по крышам, точно множество сыпавшихся монет, и улицу охватил шум, когда толпа людей поспешила спрятаться от ливня. Торговец клубничным мороженым бросился к своему аппарату, прикрывая животом товар. Цветочницы с визгом бросились в укрытие, держа подносы над головами. Волынщик спрятал инструмент под куртку и побежал к ближайшей церкви, забрызгав ноги гостей свадьбы, собравшихся у крытого входа на кладбище. Единственный, кто выглядел абсолютно счастливым, был коричневый пёс мясника, катавшийся под дождём.

Конечно же, теперь Элеонора могла полагаться на свои желания.

Но должна ли? Она потеряет душу, если загадает их все. Кроме того, многое в этой сделке казалось неправильным. Улыбка черноглазой женщины была безмятежной, а голос казался странно знакомым, но эти глаза… Элеонора вздрогнула.

И теперь Лиззи была мертва. Элеонора загадала желание, и Лиззи умерла.

Девушка убеждала себя, что это было просто совпадением. Её первое желание было таким прелестным – чудесные туфельки, появившиеся как раз на восходе солнца, словно подарок из сказки. Её второе желание – если оно действительно сбылось – было совсем не похоже на первое. Возможно, черноглазая женщина замыслила что-то иное, а Лиззи погибла прежде, чем незнакомка успела это осуществить?

Элеонора чувствовала, как сникает. Даже в её собственной голове это звучало как жалкое оправдание.

Она направилась обратно в особняк Гранборо. Вода заливалась за ворот платья, несмотря на шляпку. Улица приобрела цвета взбитой грязи и птичьего помёта. Дождь хлестал между булыжниками брусчатки, и каждая капля была грязной, как монета, которая прошла через слишком много рук. Мутной воды было так много, что подметальщики как будто пытались смести прочь целую реку. Элеонора поспешила по тротуару и накинула на голову шаль. Мимо промчался кэб, и она, бросившись прочь, натолкнулась на старуху, стоявшую у тележки с горячим картофелем. Старуха выругалась, но Элеоноры уже и след простыл. Её окликнул какой-то уличный торговец, предлагая кружку с кофе. Мокрый нищий потянулся к ней, и в единственном его глазе застыла мольба. Мужчина с подносом «Оздоровительные тоники», висевшим у него на шее, попытался схватить девушку за руку. На площади стоял жалкий шарманщик – дрожащая обезьянка свернулась клубочком в воротнике его куртки. С каждым поворотом рычага шарманки над улицей раздавался вой.

Кто-то толкнул девушку под рёбра. Чья-то рука пошарила по её бёдрам, и трудно было сказать, хотели ли пощупать её или её кошелёк. Чей-то зонт прорезал дымку, и Элеонора поспешно увернулась, прежде чем спица поцарапала ей глаз. Кутаясь в шаль, она спешила вперёд, а внутри нарастал тошнотворный страх, скручивавший внутренности.

Элеонора заставила себя осуществить задуманное. Смерть Лиззи ничего не изменила. Ей нужны были деньги, которые Лиззи украла. Конечно же, Лиззи не могла потратить двадцать пять фунтов за один присест! Это ведь почти трёхлетняя зарплата. Наверняка она солгала! А если и нет, Элеонора взяла бы то, что купила Лиззи, и продала.

«Конечно, я могла бы просто пожелать получить свои деньги обратно», – думала девушка, поднимаясь по узкой лестнице для слуг. Но слова: «Я хочу, чтобы в кои-то веки ты просто остановилась!» – крутились у неё в голове, возвращая её мыслями к бледному распухшему лицу Лиззи. И пустые глазницы черноглазой незнакомки вырисовывались в памяти Элеоноры, огромные, непостижимые…

Девушка отбросила эту мысль. Нет, так не было и, конечно же, просто не могло быть.

Носком туфли она приоткрыла дверь в комнату Лиззи.

Ящики были выдвинуты, простыни – в беспорядке, а соломенный матрас кто-то вскрыл и обыскал. Что бы ни искали полисмены, они устроили тут настоящий беспорядок. Элеонора вошла в комнату и заглянула в комод. Она потянулась к первой стопке чулок и отдёрнула руку, представив, как огрубевшие пальцы Лиззи аккуратно складывали и убирали эти вещи. Пот стекал по шее, пока она рылась в чулках и сорочках Лиззи, прислушиваясь к шагам на лестнице, стараясь избавиться от тошноты.

Наконец она нашла – пальцы наткнулись на что-то твёрдое, и Элеонора поспешно достала… Это оказался кожаный кошель. Сердце заколотилось, когда она резко открыла его… но тот был пуст. Двадцати пяти фунтов Элеоноры как не бывало.

Девушка уже развернулась было, чтобы уйти, когда что-то привлекло её внимание – кувшин и умывальник из узорного белого фарфора, слишком изысканные для простой аскетичной комнаты старшей горничной. Лиззи была старшей и имела право на бо́льшую порцию утреннего чая и первую порцию в ходе каждого приёма пищи, сразу после кухарки и экономки. Но на такие вещи она не имела права.

Элеонора подкралась ближе. Кувшин поставили под кровать. Девушка наклонилась и вытащила его… Узнавание было словно пощёчина.

Этот кувшин принадлежал ей – то была часть набора, которым пользовалась сама Элеонора, который миссис Пембрук специально для неё выбрала. Девушка думала, что его продали, а оказалось, всё это время его прятала Лиззи.

Волна гнева захлестнула её. Элеонора схватила кувшин и умывальник и отнесла их к себе в комнату. Руки у неё дрожали. Не было ничего, что Лиззи бы не отобрала у Эллы! Что ж, теперь Элеонора собиралась забрать это обратно, а Лиззи ничего не могла с этим поделать, потому что в кои-то веки остановилась…

Элеонора чуть не выронила кувшин. Гнев улетучился, уступив место леденящему страху.

Она поняла.

Дождь протекал через крышу особняка Гранборо, просачивался в чердачные комнаты служанок. Ифе и Дейзи побежали наверх со всеми вёдрами, какие только сумели найти, и снова спустились в кухню, чтобы сложить свои вещи посреди стола.

Элеоноре было всё равно. Она ушла в свою комнату, где на потолке росло большое влажное пятно, но внутрь вода пока не просочилась. Закрыв за собой дверь, она упала на кровать. Лиззи умерла после второго желания. И хотя это было просто ужасно, Элеонора получила именно то, о чём просила: со смертью Лиззи прекратились её мучения.

Девушка стиснула края кровати.

Как же так? Желания ведь должны были быть чем-то хорошим. Их дарили улыбчивые феи-крёстные, и люди жили счастливо до конца своих дней. Не могли желания приносить такие последствия – ужас и отвращение, такие глубокие, что в них можно было утонуть.

Элеонора вспомнила чёрные глаза женщины – точно бездна. Угольные шахты, пустые, пугающие.

Девушка откашлялась. Черноглазая незнакомка сказала, что всегда будет рядом. А если Элеонора позовёт её – она придёт?

– Нам надо поговорить. Это очень важно.

– В чём проблема, дорогая?

Элеонора смотрела как раз на то место, где появилась незнакомка, и ничего не видела. Миг – здесь был лишь тёмный силуэт комода, а когда она моргнула – черноглазая незнакомка уже сидела на краю её кровати, словно пришла почитать ей сказку.

– Когда я пожелала, чтобы Лиззи перестала меня мучить, она умерла.

Лицо черноглазой женщины осталось совершенно непроницаемым.

– Это ты сделала?

Шум дождя растворился. Вода всё ещё била в окно, но было тихо.

Голос женщины был мягким, точно шёлк:

– Ты полагала, твои желания будут исполнены бесплатно? Элеонора, дорогая, множество желаний загадываются каждый день, но редко исполняются. Чтобы исполнить желание, нужно очень много магии, и у магии есть своя цена. У всего есть цена.

Элеонора не могла этого осознать. Черноглазую ведь послали ей на помощь, разве нет? Она должна улыбаться, быть доброй и заботиться о великолепном будущем Элеоноры. Вместо этого она орошала надежды девушки кровью, и теперь те превратились в нечто чудовищное, искажённое. Как же она могла сделать что-то такое?

– Но… но в этом нет смысла, – настаивала Элеонора. – Никто не умер, когда исполнилось моё первое желание! Вы, должно быть, ошибаетесь.

– Может, умер и не человек, но смерть была. Достаточно даже жизни маленькой канарейки. Я не могу творить волшебство из ничего. Это как разжигание огня – искра разжигает пламя.

– Я не хочу, чтобы люди умирали!

– Тогда, моя дорогая, ты не должна больше загадывать желания.

Черноглазая незнакомка была похожа на чью-то матушку или на добрую наставницу. После смерти миссис Пембрук Элеонора представляла себе бесчисленное множество женщин, подобных ей, которые могли бы принять девушку. Дальние родственники в загородных коттеджах или честные прихожанки, готовые впустить её с холода. В тот миг Элеонора поняла, что черноглазая это прекрасно знала. Сколько ночей убаюкивала себя Элла, представляя женщину с аккуратным пучком каштановых волос, красивым платьем в цветах и нежными материнскими руками? И вот она сидела рядом, точно вышла из её грёз. Возникла точно Афина из головы Зевса – прямиком из разума Элеоноры. Даже голос у неё был знакомый – похож на голос матери или миссис Пембрук. Только глаза были другими – матовыми, чёрными, холодными. Эти глаза принадлежали созданию, которым незнакомка была на самом деле, – созданию, жаждавшему получить душу Элеоноры. Оно втиснулось в форму, которую придало ей воображение девушки, и выдавали его только глаза.

Элеонора подумала было, как же на самом деле выглядит это существо, и тотчас же отбросила эту мысль.

Черноглазая убила канарейку. Убила Лиззи. Её пухлые пальцы вытягивались, точно когти орла, и разрывали ткань мира, воплощая желания Элеоноры.

– Думаю, тебе лучше уйти, – прошептала девушка.

Женщина исчезла. Элеонора не почувствовала, чтобы матрас вздрогнул – ни когда незнакомка села в изножье кровати, ни когда исчезла. Словно её и не было здесь.

Словно и не было… Больше всего на свете Элеонора сейчас желала, чтобы это было правдой.

Элеонора не могла уснуть – просто смотрела в стену, а по лицу текли слёзы. Из-за неё умерли Лиззи и эта милая маленькая канарейка.

Если бы Элла не загадывала никаких желаний – они были бы живы. Как она вообще могла подумать, что из продажи души выйдет что-то хорошее? Как она могла подумать, что существо, призванное с помощью крови, принесёт с собой радость? Она слепо приняла сделку с черноглазой женщиной, словно ребёнок, убегающий прямо в чащу леса. А теперь путь был потерян, и Элеонора оказалась в окружении чудовищ, мелькающих среди деревьев.

Юноша, помощник мясника, убил Лиззи, а канарейка… Как же погибла маленькая птичка? Элеонора не могла вспомнить, но похоже, черноглазая вывела и Лиззи, и птицу на тот путь, который девушка проложила, как только озвучила свои желания. Это была вина Эллы.

Её и черноглазой незнакомки.

Эта женщина казалась тенью огромного существа, скрытого под толщей вод. То, что раньше выглядело как пустая гладь темноты, менялось, превращаясь то в огромный сияющий бок, то в сверкающий гобелен чешуек. Даже глаза незнакомки были чёрными и неподвижными, как огромное тёмное озеро. Беспечно загадывая желания, Элеонора водила пальцами по воде, откуда вот-вот могло появиться нечто и схватить за руку.

Как же она могла быть такой легкомысленной?

«Ох, если б я только была лучше», – думала Элеонора, хватаясь за голову. Если б она была мудрее, осторожнее – если б была той девушкой, которую хотела видеть в ней миссис Пембрук. Миссис Пембрук никогда бы не совершила такой непростительной ошибки. Лишь взглянув на черноглазую, она увидела бы, кем или чем та была на самом деле. Если бы Элеонора была лучше, добрее, умнее, то не пошла бы на сделку. Мистер Пембрук не стал бы нападать на Лею. А девятилетняя Элеонора не сидела бы у изножья старой железной кровати, закрыв уши руками, пока её мать…

Элеонора покачала головой. Нужно было найти выход из этой сделки. Черноглазая не упоминала ни о чём подобном, но ведь могла и солгать. Девушка никогда не просила такой власти. Из сделки должен быть выход!

А пока она этот выход не найдёт – больше желаний загадывать не станет.

Крадучись, Элеонора спустилась по лестнице для слуг. Наступила полночь – она услышала бой часов и, как всегда, вздрогнула. В доме было тихо. Из-под двери коридора на второй этаж сочился запах дождя, и сквозь шелест его струй Элеонора услышала, как что-то скребётся за стеной с дешёвой штукатуркой.

Она направлялась в библиотеку. Там должно было найтись что-то, что поможет ей отыскать выход из сделки. Девушка не могла просто сидеть сложа руки и оплакивать свою душу – придётся забрать душу обратно. Она принадлежала Элеоноре, и никто не сможет отнять её.

Девушка не заметила свет, струящийся сквозь щель под дверью, пока та не открылась. Сердце заколотилось, и Элла вся сжалась, но было слишком поздно.

Мистер Пембрук стоял у лестницы на втором этаже, держа в руке свечу. Его шатало, жилет был наполовину расстёгнут, а на мятой белой рубашке разлилось коричневое пятно. Но взгляд его был прикован к девушке, а по лицу медленно расплывалась пугающая улыбка.

– Элла, – промямлил он. – Ты почему не в постели?

Элеонора схватилась за перила, просто чтобы хоть за что-то удержаться. На ней была лишь ночная сорочка, волосы – заплетены в небрежную косу, а сама она – босиком. Мистер Пембрук смотрел на её ступни, и глаза у него налились кровью.

– Мне показалось, я услышала шум, – сказала девушка. – Прошу прощения, сэр, теперь я поняла – это вы. Если вы меня извините, я…

– Нет. Мне нужно поговорить с тобой. В кабинете.

Элеонора потянулась к дверной ручке. Мужчина был явно пьян. Может, если она закроет дверь, он забудет, что вообще видел её, а она просто заползёт обратно к себе в постель как ни в чём не бывало…

Мистер Пембрук ткнул пальцем в коридор:

– Если не пойдёшь в кабинет, считай, что ты уволена. Я вышвырну тебя из дома прямо в этом же наряде.

Элеонора посмотрела в его тёмные влажные глаза, блестящие, как гнилые сливы, и поняла: так он и сделает. Пембруку было всё равно, что он её законный опекун или что у неё нет денег и даже обуви на ногах. Он избавится от неё и умоет руки, как уже проделывал прежде не раз с другими девушками, а после обратит внимание на Ифе. Конечно же, она могла остановить мужчину своим желанием… но, в самом деле, хватило бы у неё сил произнести эти слова, стоя прямо перед ним, глядя, как свет в его глазах меркнет?

Она пошла за хозяином по коридору.

Мистер Пембрук вошёл в кабинет. Элеонора последовала за ним, оставив дверь открытой. Все портреты со стен смотрели, как хозяин тяжело сел в кресло, попутно зацепившись бедром за широкий стол из красного дерева, и выругался.

Мысли Элеоноры неслись вскачь. Не дожидаясь, пока он попросит, девушка подошла к серванту и налила мужчине стакан бренди из одного из графинов, в который ранее добавила лауданум. Она поставила стакан на зелёную кожаную поверхность стола, и мистер Пембрук опрокинул его в три глотка.

– Хорошая девочка, – невнятно произнёс он. – Давай ещё.

Элеонора налила побольше. Теперь мистеру Пембруку пришлось осушить его в два приёма.

– А теперь, – сказал он, едва связывая слова воедино, – говори. Что это был за полисмен?

Элеонора смотрела прямо перед собой:

– Нас всех допрашивали, сэр.

Мистер Пембрук выпил половину бренди и махнул рукой, указывая на неё трясущимся пальцем:

– Ты намеренно не пытаешься помочь, Элла. Я думал, ты – хорошая девочка.

Элеонора подлила ему ещё. Зрачки у него стали совсем крохотные, и её охватила надежда – похоже, наркотик сработал.

– До меня дошли тревожные слухи, – невнятно пробормотал мистер Пембрук, проливая бренди на край стала. – О тебе и о юной Лиззи. Я хочу, чтобы ты меня успокоила. Знаешь, мне ведь придётся тебя уволить, если ты не найдёшь для меня повод тебя оставить.

Даже сидя за столом, он был слишком близко. Элеонора видела каждую каплю пота у него на лбу. Мужчина ослабил воротник, и на его дряблой шее осталась красная отметина там, где ворот был затянут слишком туго. Тёмные влажные глаза мистера Пембрука блестели, как гниющие фрукты. Девушка невольно задавалась вопросом, насколько глубоко он прогнил.

– Вам лучше не слушать сплетен, сэр, – тихо ответила она. – Почему бы вам не выпить ещё немного и не выбросить всё это из головы? Уверена, что…

Мистер Пембрук выбросил руку вперёд, пытаясь ухватить её за запястье. Он промахнулся, и вместо этого его перепачканные пеплом сигары пальцы наткнулись на графин. Элеонора поймала графин прежде, чем он упал, и наполнила ещё один стакан.

– Неблагодарная девчонка, – пробормотал он. – Я много лет кормил тебя, одевал и дал тебе достойное положение. А теперь я смотрю на тебя, хочу узнать получше, а ты не хочешь меня слушаться! Где твоя преданность? Или унция благодарности слишком велика, чтобы…

Гнев выжег страх Элеоноры. Да, этот человек прогнил насквозь.

Мистер Пембрук поднял стакан и начал пить. Быстро, словно змея, Элеонора дёрнулась вперёд и подтолкнула донышко стакана так, что мужчина вынужден был заглотить бренди быстрее. До неё донёсся запах мочи, и девушка поморщилась. Завтра здесь придётся убраться.

– Какого чёрта ты…

Элеонора мигнула:

– Я, сэр? Я ничего не сделала.

– Ты, чтоб тебя, пролила мой…

Элеонора наполнила его стакан.

– Уверяю вас, сэр, я даже с места не двинулась. Я не посмею сделать ничего подобного без вашего разрешения. Пожалуйста, выпейте ещё.

Мистер Пембрук уставился на неё. Голова у него чуть покачивалась.

– Но… ты же только что…

Элеонора сунула стакан в его безвольную руку:

– Вы не допили ваш бренди, сэр.

Мужчина потёр глаза, совершенно забыв про стакан. Тот выскользнул из его пальцев и разбился, залив всю его рубашку бренди. Элеонора не стала ловить стакан – вместо этого принесла ещё один и наполнила, снова всунула его в руку мистера Пембрука и поднесла к его рту.

– Право же, я не имела никакого намерения рассердить вас, сэр, – сказала она. – В противном случае я даже не смогу смотреть в глаза своего отражения. Но, сэр, я бы хотела напомнить вам, что я – не как другие служанки в особняке Гранборо. Я – ваша подопечная. Вы – мой опекун в глазах закона, и вы не можете так просто меня уволить.

Глаза мистера Пембрука остекленели, и зрачки стали совсем крохотными. Его взгляд метнулся к лицу девушки, к стакану, к точке где-то за плечом Элеоноры. И всё же он пил жадно, как младенец. Волнами от него шёл запах мочи, старого бренди и пота. Как много он запомнит из этого разговора, Элеонора не знала. Но казалось, на неё снизошла какая-то странная сила. Девушка всё ещё боялась его, но теперь задавалась вопросом, почему вообще слушалась его.

Подхватив стакан, она на всякий случай отступила. Голова мистера Пембрука склонилась вперёд, но взгляд его так и не сфокусировался. Он что-то бормотал, когда Элеонора уже убирала графин обратно в сервант.

– Полагаю, возможно, вам стало нехорошо от бренди, сэр, – сказала девушка, закрывая сервант, – и вы позволили некоторым глупым мыслям закрасться к вам в голову. Уверена, теперь вы понимаете, что не нужно обращать на них внимания. И, конечно же, вы знали, что я никогда не желала вам ничего плохого. Иначе разве вы бы позволили мне подавать вам напитки?

Взгляд мистера Пембрука то устремлялся на неё, то терял фокус. Его рука дёрнулась, и он попытался заговорить:

– Ты…

Элеонора одарила его безупречно учтивой улыбкой, внутри вся пылая торжеством. Ей не нужны были желания. Возможно, она и не сможет написать своё имя среди звёзд, но, по крайней мере, сумеет себя обезопасить.

– Доброй ночи, сэр, – сказала она, направляясь к двери. – Полагаю, вы придёте к выводу, что больше нам нет нужды возвращаться к этому разговору.

На следующее утро Элеонора сообщила остальным, что собирается прибраться в библиотеке. После завтрака она поднялась по лестнице, грохоча вёдрами с тряпками, пока Дейзи и Ифе скатывали свои соломенные матрасы. Их комнаты были повреждены дождём, и они спали на полу в кухне. Никто не слышал, как дрожащие пальцы Элеоноры постукивали по ведру, когда она поднималась по лестнице.

Оказавшись в библиотеке, она выронила вёдра и щётки и захлопнула за собой дверь. Ключ дважды выскальзывал из её пальцев, прежде чем она сумела наконец запереться. Здесь, в этих книгах, должно было быть что-то, что поможет ей выйти из сделки!

Ведро всё ещё перекатывалось по полу, когда Элеонора подхватила «Фауста» и пролистала страницы так быстро, что они надорвались. Магические круги, заклинания, признания, начертанные на полях, – хоть что-то! Но на фронтисписе не было ничего, кроме демона, скрывавшегося под слоем старых чернил. Кто нарисовал его столько лет назад?

Девушка пролистала до конца. В тексте не было ничего, кроме поражения Фауста, но прочитать это она не нашла в себе сил – всё внутри сжалось. Придут ли все эти жуткие ползучие твари в конце и за ней? Нет, нельзя было позволять себе думать обо всём этом – это делу не поможет. Элеонора посмотрела вниз, вдоль корешка книги, на случай, если там спрятано что-то, но ничего не обнаружила. Потом она подержала книгу за угол обложки и чуть покачала, на случай, если оттуда что-нибудь выпадет. Когда из книги выпал лист бумаги, девушка тотчас же подхватила его.

МЕФИСТОФЕЛЬ: О нет, здесь ад, и я всегда в аду.

Иль думаешь, я, зревший лик…[15]

Ничего. Ничего! Элеонора отбросила книгу через всю комнату. Глаза жгло от слёз. Книга ударилась о шкаф, и девушка тотчас же пожалела, бросилась проверять, не повредила ли её. А когда обернулась, то почти готова была увидеть черноглазую женщину, гневно наблюдавшую за ней.

Здесь должно было быть что-то ещё, что могло бы помочь ей.

Элеонора рылась на книжных полках. Она пролистала семейную Библию, просматривая отрывки о демонах и ведьмах. Она подхватила копию Daemonologie. Malleus Maleficarum[16] – записи о судебных процессах над ведьмами в шестнадцатом веке. Незнакомка превратила её в ведьму? И неужто все эти ведьмы, которых сожгли и повесили, были такими же отчаявшимися и голодными, как сама Элла?

Ничего, по-прежнему ничего. Элеонора осела на пол. Все руки у неё были в порезах от бумаги. На каждой странице, которой она касалась, остались пятнышки крови. «О боже…» – подумала она. А что, если она призвала ещё кого-нибудь? Сколько ещё таких созданий пряталось меж страниц?

Девушка прислушалась. Дождь бил в стекло, и вода заливалась в дымоход. За окном проезжали кэбы и экипажи – грязь заглушала стук их железных колёс. Где-то над головой скрипнула половица.

Девушка откашлялась:

– Эй. Ты здесь?

Тени качнулись, меняясь, сплетаясь в узел у одного из деревянных книжных шкафов. Незнакомка возникла из ниоткуда, улыбаясь. Это было единственной человеческой чертой в её лице. Без улыбки её лицо казалось маской, которая только и ждала того, чтобы её сняли.

Элеонора протянула ей «Фауста»:

– Я не хочу этого.

– Это не твоя книга, дорогая.

– Я не о том! – рявкнула девушка. – Я не хочу больше продолжать нашу сделку. Ты не сказала мне, что желания опасны! О таком я не просила!

Элеонора слышала, что её голос срывался на вой. Женщина смотрела на неё с невыносимо терпеливой улыбкой, и две дыры зияли на месте её глаз.

– О, но именно о таком ты и попросила. Ты продала мне свою душу взамен на семь желаний. Ты знала цену, которую придётся заплатить, и всё же заплатила её.

– Ты не предупредила меня, что будут умирать люди! Если бы я знала…

– Я попросила твою душу взамен, – прервала её черноглазая незнакомка. – В самом деле, дорогая, чего ты ожидала?

Пальцы Элеоноры были перепачканы чёрными чернилами, руки, сжимавшие книгу, вспотели.

– Я хочу вернуть её, – тихо сказала она.

– Но ты уже загадала два желания, – возразила женщина. – Этот контракт можно было разорвать раньше, а теперь нас с тобой связывают законы гораздо бо́льшие, чем ты или я. Ты можешь раскаиваться сколько угодно, но как я верну тебе душу по частям?

Небо потемнело. Дождь всё сильнее бил в стекло. Под ногами черноглазой женщины растекались, извиваясь, тени. Элеонора поспешно отскочила, чтобы те не дотянулись до неё. Сердце бешено колотилось.

– Как полагаешь, какой ты станешь лишь с пятью седьмых своей души? – задумчиво продолжала черноглазая незнакомка. – Сможешь ли ты, например, смеяться? Или, может быть, вся любовь, которую ты питаешь, оставит в сердце лишь пыль? Или, возможно, красота мира потускнеет в твоих глазах, и каждый раз, когда ты будешь слышать песню соловья, она будет столь же лишена смысла, как пронзительный звон заводского колокола. А возможно, ты вообще ничего не почувствуешь. Это уже, думаю, вопрос к философам.

Женщина подошла ближе и погладила Элеонору по руке. В её глазах не было блеска. Даже когда она стояла на свету, эти чёрные дыры, казалось, крали всякую искру, не отражая ни проблеска. Вздрогнув, девушка поняла вдруг, что не уверена, были ли у женщины глаза вообще или это и в самом деле просто дыры в черепе.

– Назад дороги нет, моя дорогая, – сказала черноглазая. – Ты продала свою душу и получила свои желания. Сделка заключена, и лишь тебе решать, как этим воспользоваться.

Часть третья

Первая неделя сентября прошла в дымке дождя. Влажное пятно на потолке Элеоноры стало больше, напоминая чью-то протянутую злобную руку. Каждый раз, ложась в постель, девушка смотрела в потолок и видела перед мысленным взором черноглазую незнакомку, смотревшую на неё из самой тёмной тени этого пятна. Элеонора зарывалась лицом в подушку, жмурилась, шепча молитвы, которые раз за разом превращались в литанию: «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Миссис Филдинг заметила тёмные круги под глазами девушки и подумала, что Элеонора скорбит по Лиззи. Её вариант решения проблемы заключался в том, чтобы загрузить Элеонору работой, а чем ближе было возвращение Чарльза, тем больше этой работы становилось. Элеонора вымыла все окна уксусом и водой, почистила ковры влажными чайными листьями, натёрла графитом каждую решётку и как следует вытрясла старый матрас Чарльза, взбивая перину до тех пор, пока руки не начали болеть, а глаза – слезиться. Уксус обжигал порезы на руках, чайные листья пачкали платья, а графит остался под ногтями, как бы старательно она их ни вычищала.

Сейчас они с Ифе были в кабинете мистера Пембрука. Элеонора ненавидела находиться здесь. Воспоминание о той ночи, когда она отравила мистера Пембрука лауданумом, казалось, было выжжено внутри. Ифе ничего не заметила, вытряхивая влажные чайные листья на ковёр и напевая что-то без слов, выметая их, уже серые от пыли и пепла.

Выметя последние листья, Ифе выпрямилась.

– Пойду выброшу это, – сказала она, зевая. – Я ненадолго.

Элеонора как раз закончила смахивать пыль с одного из портретов и перешла к следующему. На нём был изображён мужчина в парике и расшитом сюртуке прошлого века. Когда девушка взобралась на стул, чтобы дотянуться до верха рамы, то узнала тёмные влажные глаза мистера Пембрука на нарисованном лице и вздрогнула.

Из коридора донеслись голоса.

– О, тебе нечего бояться. Это ведь совсем простой, ни к чему не обязывающий вопрос.

Элеонора услышала голос Ифе, и внутри всё сжалось.

– Пятнадцать, сэр.

– Пятнадцать! Мне следовало знать. Такое юное прелестное создание, почти ребёнок…

Отвращение, гнев и страх вскипали под покровом кожи. Элеонора спрыгнула со стула и выбежала в коридор. Мистер Пембрук стоял на некотором отдалении, склонившись над Ифе. Молоденькая ирландка держала перед собой сковороду с пыльными чайными листьями, точно щит.

Элеонора замешкалась. С той ночи в кабинете прошло больше недели, и с тех пор она ни разу не видела мистера Пембрука. Она забирала его бельё в прачечную, убирала бумаги, разбросанные по его столу, и заправляла ему постель, но самого его не видела. Пару раз она готова была поклясться, что слышала, как звук шагов внезапно обрывался, когда она проходила по коридору, но, оборачиваясь, никого не видела.

Нервы сжались в тугой комок. Вливать в него бренди тогда казалось хорошим выходом, но теперь, когда его массивная фигура преграждала проход к лестнице для слуг, это уже не казалось такой удачной идеей. Что он помнил? Как сильно накажет её?

– Элла, – пробормотал он, бросив взгляд на её пустые руки.

Элеонора заставила себя присесть в реверансе, стиснув зубы.

– Прошу прощения, сэр. Ещё пара минут, и вы снова сможете пользоваться кабинетом. Ифе, пойдём, помоги мне с ковром.

Девушка удерживала дверь открытой, и подруга поспешила войти. Мистер Пембрук поджал губы, глядя на Элеонору, и долго смотрел на неё. Большие руки сжимались и разжимались, напоминая судорожно дёргающихся пауков.

Через некоторое время Элеонора осторожно осведомилась:

– Я могу идти, сэр?

– Элла, – пробормотал он. – Я… кажется, я припоминаю, что у нас были какие-то разногласия.

На его лице отражалось сомнение, а взгляд казался умоляющим. Это был вопрос, а не утверждение, и Элеонора ощутила восторг триумфа, хоть и сохранила непроницаемый вид.

– Сэр?

– Ты… ты была…

– Вы хорошо себя чувствуете, сэр? Может быть, послать за доктором?

Его руки снова дёрнулись.

– Доктор? Нет, мне не нужен до… – Он осёкся, прищурился, вглядываясь в её лицо. – У тебя всегда были голубые глаза?

Элеонора пыталась сохранять спокойствие, хотя внутри её трясло. В памяти промелькнуло лицо черноглазой женщины, пустое, непроницаемое, если не считать усмешки. Может быть, он видел эту женщину в кабинете в ту ночь?

Элеонора заговорила медленно и размеренно, словно обращалась к обеспокоенному ребёнку:

– Конечно же, сэр, мои глаза всегда были голубыми.

Мистер Пембрук кивнул. Лицо его оставалось по-прежнему очень бледным. Он зашагал к главной лестнице и поспешно поднялся, почти бегом.

Элеонора боялась наступления воскресного утра. Далёкие часы пробили два, и она распахнула глаза. Пугающее осознание того, что этот день настал, обвилось вокруг сердца, точно змея.

Теперь она знала, что за женщина приходила к ней.

Демоница. Сам Вельзевул послал её, чтобы нашёптывала Элеоноре на ухо соблазны, и девушка попала в его ловушку. Нужно было догадаться. Разве не достаточно они выслушали проповедей? Она допустила ошибку Евы, поддалась искушению, а ведь холодные чёрные глаза женщины сами по себе должны были сказать Элеоноре о многом. Шёлк обещаний стал стальными оковами на запястьях девушки, и она отдала свою душу. И сегодня ей придётся пойти в церковь и столкнуться с содеянным.

Они пошли в церковь по двое. Элеонора старательно смотрела себе под ноги, видя только грязь и крыс, пока тень церкви не нависла над ней. Остальные прихожане уже вошли, пока девушка всё ещё медлила у ворот. Надгробия торчали из-под земли, словно острые зубы, готовые разорвать её на части. И пот, струящийся по рукам под перчатками, казался кровью. Она продала душу, свою собственную душу, и теперь Лиззи была мертва.

– Элла! – прошипела миссис Филдинг. – Идём!

То была вина Элеоноры, хоть и утопил Лиззи мальчишка-мясник. Вина сдавливала её, точно слишком тугой корсет. Она думала о том, что церкви стояли на освящённой земле. Так что же случится с ней, если она пройдёт через ворота? С другой стороны, на прошлой неделе она ведь уже побывала в церкви – и ничего не случилось, хотя сделку она на тот момент уже заключила. Но тогда всё было иначе. Теперь она знала, что именно совершила.

– Элла!

А преподобный Кларк сумеет ли определить, что случилось? «Конечно же, – ответила себе девушка. – Он ведь святой человек, он узнает сразу». Господи, а если он изгонит её из прихода? Что, если он начнёт кричать, как один из пуритан Кромвеля, и окрестит её ведьмой? Её арестуют? Сожгут на костре? Или, того хуже, передадут инквизиции? В Англии инквизиции никогда не было – по крайней мере, так думала Элла. Но мир теперь был гораздо меньше, чем прежде, и попасть на континент стало гораздо проще. Инквизиция всегда творила ужасные вещи. Когда-то девушка прочитала об этом книгу, и ей стало так плохо, что пришлось закрыть томик. Если бы преподобный знал, что она натворила, неужели передал бы её папистам?

– Элла!

Миссис Филдинг стояла перед ней, раскрасневшаяся и рассерженная. Кончик шрама выглядывал из-под высокого воротника её лучшего платья.

– Внезапно голова заболела, – быстро сказала Элеонора. – Наверное, мне лучше вернуться домой.

Миссис Филдинг схватила девушку за запястье и потащила за ворота. Элеонора взяла себя в руки.

Ничего не случилось. Преподобный Кларк посмотрел на неё, но не выглядел так, словно собирался бороться с пламенем и серой ада со своей аскетичной кафедры. Он был погружён в свои мысли и казался слишком толстым для своей мантии.

Миссис Филдинг втащила Элеонору в церковь. Девушка едва успела вспомнить историю, которую ей рассказывали, – про ведьму, которая пыталась войти в церковь, и стоило ей переступить порог, как здание рухнуло прямо на неё. В следующий миг она поняла, что ничего не случилось.

Миссис Филдинг повернулась, уже открыв было рот, чтобы отругать девушку, но дрогнула, увидев улыбку Элеоноры.

– Прошу прощения, миссис Филдинг, – сказала она. Облегчение распустилось внутри, словно цветок. – Я была сама не своя. Надеюсь, я вас не опозорила.

Она поспешила внутрь, прежде чем экономка успела сказать что-нибудь ещё, и заняла своё место на скамье. Ничего не случилось. Возможно, она не была такой уж нечистой, как ей самой казалось.

Слова проповеди омывали её, и девушка откинулась на скамье, слушая.

Мраморный пол блестел под тонкой плёнкой воды. Яростно скребя плиты, Элеонора увидела своё лицо в отражении, краснеющее с каждым движением. В воде вдруг замерцал другой силуэт, но когда девушка моргнула – тот исчез.

В дверь постучали. Элеонора поднялась, отперла и увидела на пороге инспектора Хэтчетта, возвышавшегося на пороге, словно непреклонный монолит. При виде её он снял шляпу.

– Доброе утро, мисс Хартли. Можно вас на пару слов?

Лиззи. Он, должно быть, заподозрил, что Лиззи убила Элеонора. Иначе зачем ему приходить сюда второй раз? Может, кто-то подслушал их ссору в ту ночь перед смертью Лиззи?

Как же несправедливо. Она не убивала Лиззи, хотя, разумеется, и запустила процесс, к этой смерти приведший. Но инспектор ведь не мог об этом знать, если только… У Элеоноры скрутило живот от страха. А что, если черноглазая привела инспектора сюда в ответ на попытку Элеоноры уклониться от их сделки?

Инспектор протянул руку, чтобы поддержать её.

– Вы точно хорошо себя чувствуете?

– Вы поймали его?

– Я бы предпочёл обсудить это внутри, если можно. Есть ли место, где мы могли бы поговорить наедине?

Элеонора выглянула на улицу. «Чёрной Марии»[17], покачивавшейся на колёсах, когда заключённые стучали в затемнённые окна, там не было. И никаких крепких констеблей у крыльца – всего лишь парочка любопытных детишек-попрошаек и оборванец. Инспектор пришёл не для того, чтобы забрать её.

Прислушиваясь к каждому звуку, Элеонора повела гостя наверх. Миссис Филдинг чем-то гремела в гардеробой у вестибюля. Ифе насвистывала какую-то песенку в коридоре второго этажа, а Дейзи и миссис Бэнбёри застряли на кухне, готовя безе и суфле. Убедившись, что их никто не заметит, Элеонора затащила инспектора в маленькую столовую, примыкавшую к кухне.

Когда-то это была любимая комната миссис Пембрук. Она писала здесь письма, просматривала меню и разрешала Элеоноре сидеть у неё на коленях, пока оплачивала домашние счета. Теперь ставни были наглухо закрыты, а на мебель натянули чехлы от моли, и портрет миссис Пембрук смотрел печальными затуманенными глазами. Элеонора притворила за ними дверь и осторожно смахнула пыль с нарисованного лица.

Зажигая свечу, она жестом пригласила инспектора внутрь:

– Здесь мы можем говорить спокойно.

Хэтчетт проследовал за ней к камину.

– Видите ли, мисс Хартли, – начал он. – Вопрос, с которым я пришёл к вам, по-своему… деликатный. Но прежде, чем задам его, я должен спросить, о ком вы говорили, когда только открыли мне.

Элеонора удивлённо моргнула:

– О том юноше, конечно. О помощнике мясника. Я думала, вы пришли сюда именно поэтому.

Инспектор поджал губы:

– Боюсь, что нет. Мы ищем его, но похоже, что он исчез. А теперь, прошу, давайте перейдём к делу. Это необходимо для расследования.

Элеонора медленно вышла из круга света, чувствуя странное облегчение. Помощник мясника сбежал. Это он убил Лиззи.

Инспектору было явно не по себе.

– Я последовал вашему совету и попытался отыскать бывших служанок, работавших в особняке Гранборо. Похоже, что некоторыми из них… воспользовались.

– Вы нашли Лею? – выпалила Элеонора, прежде чем сумела себя остановить. – Где она сейчас? Вы можете сказать?

– Боюсь, мне пока не удалось выследить мисс Уоллес, – ответил инспектор, и Элеонора тяжело облокотилась о камин. Все надежды угасли. – Тем не менее я отыскал некоторых из них… и некоторые в порядке.

Лея. Марта, которая ушла в прошлом году, когда живот стал слишком большим, чтобы его скрывать. Дженни, чья одежда была в полном беспорядке, когда её обнаружила миссис Филдинг. Гертруда, которая крутила шашни с мужчинами на стороне и которую мистер Пембрук наказал за это. Хуже того, она думала, что их было больше. Все те девушки, которых выпроводили отсюда, когда сама Элеонора ещё сидела на коленях у миссис Пембрук. А теперь…

– Я поговорил с экономкой, – продолжал инспектор, – но она не стала обсуждать это со мной. Полагаю, вот на что вы намекали в нашу последнюю встречу, мисс Хартли?

Элеонора кивнула. Инспектор тяжело вздохнул и записал что-то в блокнот.

– И… простите, мисс Хартли, но я должен спросить. Есть ли у вас основания полагать, что девушки были на это согласны?

Элеонора покачала головой.

Инспектор сделал ещё одну пометку в блокноте. При свете свечи морщинки на его лице проступили отчётливее.

– И как долго это продолжается?

– Я точно не знаю. Но определённо все три года, после кончины миссис Пембрук.

Ещё заметки. Карандаш детектива покачивался на свету, отбрасывая пугающие тени. Внизу хлопнула дверь, и Элеонора вздрогнула.

– Как вы считаете, у вашего нанимателя были некие неподобающие отношения с мисс Бартрам?

Девушка покачала головой. Кто-то поднимался по лестнице. Миссис Филдинг искала её? Или того хуже – вдруг это был сам мистер Пембрук?

– Ещё один вопрос, мисс Хартли. Прошу. Вы когда-нибудь…

Дальше по коридору послышался скрип открывающейся двери. Элеонора задула свечу, схватила инспектора за руку и потянула за собой, чтобы спрятаться. Они присели на корточки за креслом, прислушиваясь к звуку шагов. Сердце трепетало, точно крылья птички, и инспектор сжал её руку.

Ифе, насвистывая, прошла мимо двери маленькой столовой. Элеонора с облегчением привалилась к креслу, но не поднялась, пока шаги подруги не стихли.

– Думаю, вам лучше уйти, инспектор, – прошептала она.

– Я благодарен за всё, что вы мне рассказали, мисс Хартли. Если мистер Пембрук когда-нибудь поведёт себя неподобающе по отношению к вам или другой девушке, работающей на него, – прошу, обращайтесь ко мне напрямую. По мере сил я помогу вам.

Элеонора была не в силах вымолвить ни слова. В горле неожиданно поднялся ком.

Инспектор, кажется, понял.

– Моя сестра работала служанкой, – сказал он, и его лицо потемнело. – Она рассказывала мне, какие вещи может творить беспринципный хозяин.

– Благодарю вас, – прошептала девушка. – А теперь подождите здесь – я посмотрю, безопасно ли снаружи.

В три часа того дня, когда Чарльз вернулся домой, Элеонора выстроилась в коридоре вместе с остальными служанками. Чёрные складки её лучшего форменного платья потрескивали от крахмала. Особняк буквально сиял. Полироль маскировала запах сырости. Огонь трещал в каминах за решётками. В очаге жарилась свиная нога, а на плите кипела кастрюля с супом жульен. Начищенный мраморный пол отражал белоснежные фартуки служанок. Отражения девушек были похожи на призраки, плавающие под поверхностью воды.

Пока они ждали прибытия Чарльза, Элеонора теребила манжеты. Рукава были слишком короткими – она уже много лет не носила это платье. Было видно несколько дюймов запястья, из-за чего её сухие покрасневшие руки ещё резче выделялись на фоне белоснежного фартука и манжет. Она знала, что Чарльз заметит. Господи, а что, если он попытается пожать ей руку, которая когда-то была такой мягкой и нежной? Один взгляд на то, что сделали с её пальцами три года горячей воды и карболового мыла, – и он больше не пожелает даже прикоснуться к ней.

С лестницы послышался шум.

Мистер Пембрук тяжело опёрся на перила. Элеонора уловила запах несвежего пота и бренди, услышала, как он спотыкается, спускаясь по лестнице.

«Пусть упадёт, – подумала девушка. – Он это заслужил».

Миссис Филдинг кивнула Ифе, и та выступила вперёд и сделала реверанс.

– Могу я помочь с вашим сюртуком, сэр?

Его речь была невнятной:

– Что? Ах да.

Ифе суетилась вокруг него, застёгивая жилет как следует и поправляя его сюртук. Мистер Пембрук стоял, не фокусируя взгляд. И лишь когда ирландка повязывала ему шейный платок, он, казалось, заметил её. Мужчина что-то прошептал ей на ухо, и руки Ифе соскользнули.

Элеонора вскипела. Одному Богу было известно, где сейчас ночевала Лея, и Элеонора даже представить не могла, где были остальные девушки, работавшие на мистера Пембрука. Некоторые из них сумели убедить своих матерей выдать детей за своих собственных. Некоторые, вероятно, ушли работать с клиентами, и Элеоноре оставалось лишь надеяться, что эти мужчины будут к ним добры. Нет, она не позволит Ифе пополнить число этих девушек.

Ифе вернулась на своё место в ряду. В дверь резко постучали – Чарльз прибыл.

И это оказался совсем не тот юноша, которого помнила Элеонора.

Тогда он был тощий, точно жердь, с копной желтоватых волос и усиками, напоминавшими гусеницу, ползущую по его верхней губе. Вошедший в особняк молодой мужчина был высоким и широкоплечим. Его золотисто-каштановые волосы были гладко зачёсаны назад, полные губы улыбались. Одежда была аккуратно пригнана по фигуре. Растрёпанные усы исчезли. И даже с такого расстояния Элеонора видела его глаза – ярко-голубые, как у матери.

Чарльз окинул взглядом вестибюль. Конечно же, он увидел Элеонору – она знала это! – но ничего не сказал. Что-то промелькнуло на его лице, а потом он перевёл взгляд на отца.

«Вот и всё», – подумала девушка. Она была всего лишь служанкой. Осознание этого ранило её гордость. Её просто причислили к ряду безликих горничных, достойных внимания не больше, чем подставка для зонтов в холле. Но чего она ожидала? Она не получала никаких известий от Чарльза все три года. Глупо было думать, что он имел какие-то возражения насчёт того, что её заставили отрабатывать содержание. Возможно, он знал всё это время – просто ему было безразлично. Эта мысль прорезалась сквозь старые мечты, и лицо Элеоноры вспыхнуло. Глупо было думать, что…

Чарльз с отцом поднялись наверх. Служанки направились в кухню, и слишком поздно Элеонора сообразила, что её оставили с сумками.

Элеонора открыла дверь на второй этаж и прислушалась к голосам, доносившимся из кабинета. Миссис Филдинг послала её сказать Пембрукам, что в гостиной их ждёт посетитель, но Элеонора не торопилась. Через дверь она услышала своё имя и насторожилась, полная любопытства пополам со страхом.

Тонкая полоска света проливалась в коридор. Дверь кабинета была приоткрыта, и голоса доносились сюда. Стараясь не ступать на скрипучие половицы, девушка подошла ближе и прислушалась.

– …Ты клялся, что отправишь её учиться! Что бы сказала мама, если бы она…

– Не смей говорить со мной о своей матери!

– Её оставили на твоём попечении! У тебя есть долг!

– Долг, который я не могу исполнить! Ты знаешь, на какие жертвы нам пришлось пойти! Если мы не можем содержать даже лакея, конечно же, мы не можем позволить себе гувернантку для неё, бальные платья и что там ещё требуется, чтобы сделать из этой замарашки леди!

Раздался резкий звук, словно кто-то со стуком поставил бокал на стол.

– Она не замарашка.

Элеонора покраснела и запаниковала. Нельзя было дать им понять, что она подслушала разговор. Девушка прижала холодные пальцы к щекам и лишь потом постучала в открытую дверь. Чарльз, раскрасневшийся от гнева, при виде её пригладил волосы и улыбнулся, когда она вошла. Вино ещё колыхалось в его бокале.

Девушка посмотрела на мистера Пембрука и устремила взгляд на точку над его головой. Если она посмотрит ему в глаза, то её самообладание пойдёт трещинами и что-то ужасное просочится сквозь щели.

– В гостиной вас ждёт посетитель, сэр.

Улыбка Чарльза истаяла. Мистер Пембрук, похоже, не заметил этого.

– Посетитель? Какого чёрта… дай сюда карточку.

Элеонора передала мистеру Пембруку визитку, стараясь не прикасаться к нему. Мужчина прищурился, читая:

– Мисс… Дарлинг?

Лицо Чарльза просветлело:

– Так скоро! Отец, ты же помнишь, я писал тебе о своей невесте…

– Ах да. Такая пылкая и нетерпеливая, неправда ли? – он рассмеялся.

Лицо Чарльза стало пунцовым. Мистер Пембрук сделал ещё один глоток.

– Что ж, это решит другую нашу маленькую проблему. – Он снова повернулся к Элеоноре и выдавил из себя улыбку: – Элла, в награду за то, что ты такая хорошая девочка, мы предлагаем тебе новую должность. Мисс Дарлинг понадобится камеристка. Ты останешься с ней в «Лэнгхэме» до свадьбы. Ну вот. Разве это не чудесно?

Пембрук говорил с ней точно таким же тоном, как когда в последний раз дарил ей подарок на Рождество. Только сейчас он смотрел прямо на неё, довольно скривив уголки рта. Он избавлялся от неё, как прежде избавился от Леи, расчищая себе путь к Ифе.

Элеонора замешкалась было, но всё же присела в реверансе:

– Благодарю, сэр.

– Тогда беги в гостиную и представься. Она ждёт.

Элеонора ушла, пошатываясь. Спорить с мистером Пембруком было бессмысленно. Он хотел убрать её с дороги, поэтому и отослал прочь. Теперь между ним и Ифе не стояло никого, кроме Дейзи, но Ифе работала во всём доме, тогда как Дейзи была прикована к кухне. Легко будет зажать ирландку где-нибудь в углу наверху, а Дейзи ничего не услышит за грохотом кастрюль…

«Такое юное прелестное создание, почти ребёнок…»

Она должна вытащить отсюда Ифе.

Дверь за ней захлопнулась.

– Элеонора?

Оказывается, Чарльз пошёл следом. Девушка покраснела. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то называл её настоящим именем, искренне, не пытаясь подколоть. И в его устах её имя звучало так чудесно.

– Я не знал, – проговорил он. – Я полагал, когда ты не отвечала на мои письма…

Элеонора вдруг особенно остро почувствовала, как коротки ей рукава, и спрятала руки за спиной.

– Прошу прощения, сэр, но я не получала от вас никаких писем.

– Но… – Он коротко посмотрел на дверь в кабинет, и его щека дёрнулась. – Прошу простить, Элеонора. Похоже, нам с отцом ещё есть что обсудить.

Элеонора стиснула руки за спиной сильнее, отчаянно пытаясь не улыбаться.

– Надеюсь, я не доставила вам никаких хлопот с хозяином, сэр.

Чарльз провёл ладонью по лицу, а когда отнял, его глаза горели.

– Не будешь ли ты столь любезна и не дашь ли мне поговорить с отцом ещё минут десять? Наедине. После, если пожелаешь, мы сможем вместе отправиться в гостиную. Я с радостью познакомлю тебя с Фелисити.

– Конечно, сэр.

– И пожалуйста, зови меня Чарльз.

Ей не стоило. Служанки не должны были называть своих господ по имени. Кроме того, она боялась, что начнёт мямлить и путаться в словах, стоит только открыть рот.

Чарльз расправил плечи и вернулся в кабинет. Элеонора подумала, что он ни капельки не похож на своего отца. Вероятно, единственное, что он унаследовал от мистера Пембрука, – внушительный рост. Остальное досталось ему от матери… разве что глаза у миссис Пембрук не были такими невероятно голубыми.

Элеонора успела отойти на пять шагов, прежде чем крики возобновились. Девушка бросилась к лестнице для слуг, потом – на кухню, где Дейзи взбивала огромную миску сливок, а Ифе пыталась их украсть.

– Мне нужно поговорить с вами обеими, – прошептала Элеонора. – Снаружи.

Девушки пошли за ней. В травяном саду миссис Бэнбёри густой туман клубился у их ног и тонкий слой сажи налип на растения. Элеонора отвела их от двери, туда, где цокот копыт и шум колёс заглушал бы их голоса.

– Меня отсылают… нет, пожалуйста, Ифе, не перебивай, – добавила она, когда ирландка открыла было рот, чтобы что-то сказать. – Послушай меня. Здесь некому будет позаботиться о тебе…

– У неё есть я, – резко возразила Дейзи.

– А как часто ты выходишь из кухни? – огрызнулась Элеонора. – Ифе, ты в опасности. Мистер Пембрук придёт за тобой следующей… нет, пожалуйста, не плачь. Просто послушай. Если он останется один, налей ему выпить из любого графина в кабинете. Убедись, что он допьёт до конца. Я добавила туда наркотик.

Ифе перестала плакать, всхлипнула:

– Но… но это…

Дейзи уставилась на неё и напряжённо спросила:

– Что?

– Лауданум, – прошептала Элеонора. – Это его не убьёт. Просто он станет сонным, и у тебя получится ускользнуть. А если что-то пойдёт не так… помнишь того полисмена? Высокого. Он сказал, что поможет, если… если что-то случится.

Ифе схватила Элеонору за руку:

– Ты ведь вернёшься?

– Конечно, вернусь! Это только до свадьбы. А до того дня ты ведь будешь в порядке, да?

Дейзи обняла Ифе за талию:

– Конечно же, она будет в порядке. У неё есть я.

Элеонора обняла обеих девушек.

– Это ненадолго, – шёпотом повторила она, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Я вернусь – оглянуться не успеете.

Никогда прежде Элеоноре не доводилось видеть женщины настолько неестественной, как Фелисити Дарлинг. Гостья казалась механической – сидела в кресле с идеально прямой спиной, и даже ноги её и руки были изогнуты под идеальным углом. Она аккуратно подобрала под себя ступни, а её лицо выражало вежливое безразличие. А когда Фелисити поднесла к губам чашку, Элеонора прислушалась, не доносится ли щёлканья шестерёнок.

Когда она увидела Элеонору и Чарльза, её улыбка встала на место, словно по щелчку.

– Ах, Чарльз, вот вы где! Я уже начала думать, что ты навсегда запрёшься в этом кабинете. А что это за прелесть?

Она говорила с лёгким намёком на манчестерский акцент, хотя тщательно пыталась это скрыть.

– Элеонора любезно согласилась занять место твоей камеристки во время твоего пребывания в «Лэнгхэме».

Элеонора сделала реверанс, но Фелисити уже снова заговорила:

– Какое очаровательное юное создание! Где ты её нашёл? Прошу, садись, выпей чаю.

С этими словами Фелисити резко кивнула, отсылая Элеонору. Девушка пошла наверх, собирать свои вещи. Как странно было думать, что у Чарльза есть невеста. Она никогда не думала о нём как о человеке, который может влюбиться, хотя сейчас, когда вспоминала его широкие плечи и лёгкую улыбку, сама не понимала почему. Он только что вернулся из Парижа. Они с Фелисити познакомились там? Водил ли он её в сверкающую Opéra Garnier, прогуливался ли с ней под локоть мимо старых картин в Musée Louvre, держал ли её за руку на берегу Сены, улыбаясь ей? Неужели это было так прекрасно, как рисовало Элеоноре её воображение?

Девушка встряхнулась и продолжила подниматься, стараясь не обращать внимания на то, что туфли жмут пальцы ног и какая колючая шерсть у форменного платья служанки. Из гостиной доносился смех Фелисити.

В любое другое время Элеонора искренне восхитилась бы отелем «Лэнгхэм» – высокие потолки, люстры, сверкающие огнями, и гладкие блестящие поверхности. Это выглядело как настоящий дворец! Но поскольку она несла багаж Фелисити, то, когда обе девушки прибыли, Элеонору беспокоила только лестница. Фелисити села за столик у окна, пока Элеонора тащила сундуки и коробки в их комнату. К тому времени как она затащила последнюю коробку для шляп на третий пролёт лестницы, Фелисити уже закончила с половиной чайника «Эрл Грея» и тарелкой с миниатюрными сэндвичами.

Мисс Дарлинг промокнула уголки рта салфеткой.

– Знаешь, у них здесь есть носильщики.

Элеонора покраснела. Конечно же, в отеле были носильщики. Настоящая камеристка знала бы об этом! Но ей так хотелось произвести впечатление на Фелисити, что она решила позаботиться обо всём сама. И даже не сказала ни слова, а уже умудрилась показать себя невежественной маленькой девочкой. Настоящая камеристка никогда бы не совершила такую глупую ошибку.

А с другой стороны, настоящая леди могла бы и предупредить.

– Прошу, примите мои извинения, мисс Дарлинг.

Фелисити великодушно кивнула:

– Этого следовало ожидать. Тебя не обучали, и ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что мне потребуется.

Элеонора сохранила невозмутимый вид.

– Я использую любую возможность, чтобы научиться, мисс.

– Надеюсь, это не займёт много времени.

Фелисити вернулась к своим крошечным бутербродам, а Элеонора осмотрелась. Это была самая красивая комната, которую она когда-либо видела: с кремовой кроватью, золочёными зеркалами и плюшевыми коврами. Хотелось немедленно закопаться ступнями в мягкий ворс, дотронуться до вышитого шёлковыми нитями покрывала, прижаться лбом к гладкому стеклу зеркала, холодному, как лёд. Однако кровать здесь была только одна и явно не предназначалась ей. Где же она будет спать?

– У меня есть к тебе пара вопросов, Хартли.

Элеонора попыталась изобразить энтузиазм:

– Да, мисс?

– Как давно ты знаешь Чарльза?

– Всю жизнь, мисс.

Затянутые в перчатки руки Фелисити, сложенные на коленях, сжались.

– Вы часто общаетесь? Общаетесь в смысле…

– Я знаю, что это означает, мисс, – сказала Элеонора, выдавив из себя улыбку. – И нет, боюсь, что нет. В детстве мы были друзьями, но не разговаривали с тех пор, как он отправился в Оксфорд.

– Как полагаешь, он хороший человек?

– Безусловно.

Взгляд Фелисити скользнул по её лицу. Глаза у неё были серыми, но настолько бледными, что казались почти бесцветными, и когда двигались – зрачки будто парили, точно тени, сами по себе.

– Что ж, – сказала мисс Дарлинг наконец. – Я знаю, что Чарльз относится к тебе как к своему маленькому благотворительному проекту, но тебе не стоит привыкать к этому положению. Ты совершенно неприемлема, учитывая твои связи с мисс Бартрам, и на должность камеристки я буду искать другую девушку.

Новая хозяйка помешала чай. Серебряная ложка позвякивала о края чашки из китайского фарфора, и каждое позвякивание было словно щипок.

– Мисс Дарлинг, – начала Элеонора, – я…

Фелисити подняла руку:

– Ни одна из моих личных служанок не будет связана с расследованием убийства. И не нужно тревожить Пембруков этой информацией. В конце концов, теперь я твой работодатель.

Фелисити взяла с подноса ещё один сэндвич и, удовлетворённая, сунула его в рот.

– Ну? Ты собираешься заняться распаковкой вещей?

Элеонора стиснула зубы, присела в реверансе и повернулась к огромной груде багажа.

Дни потянулись, похожие один на другой. Каждое утро Элеонора приносила Фелисити завтрак и думала о Дейзи и Ифе, зевающих над своими плошками с овсянкой на кухне особняка Гранборо. А когда девушка зашнуровывала вышитый корсет Фелисити, то отчётливо вспоминала, как Лея изо всех сил пыталась зашнуровать своё платье тем утром, когда покинула дом. Когда Элеонора смешивала для Фелисити бренди с водой – это, по утверждению мисс Дарлинг, было нужно ей для здоровья, – то вспоминала, как капала лауданум в графин с бренди мистера Пембрука.

Не стоило ей уезжать. В Гранборо она, по крайней мере, могла приглядывать за Ифе. Если бы подруга закричала, Элеонора услышала бы это и прибежала. Находиться вдали было намного хуже. Когда она закрывала глаза, то снова видела мистера Пембрука, склонившегося над Ифе в коридоре. Нет, не стоило просто добавлять в графины по несколько капель лауданума. Нужно было схватить мистера Пембрука за волосы, откинуть его голову и залить в горло всю бутылку.

Она должна была быть довольна своим положением. Быть камеристкой Фелисити – выгодно. Она лучше питалась, и впервые за много лет у неё была новая одежда, а зарабатывала девушка теперь вдвое больше, чем когда была служанкой. Человек получше, чем она, был бы благодарен. Но все её удобства были куплены тем, что Ифе осталась одна, и каждый раз, когда Элеонора пыталась насладиться преимуществами своего нового положения, её терзало смутное чувство вины.

Ну и, конечно, была сама Фелисити.

Каждый вечер мисс Дарлинг заходила в гардеробную и пересчитывала своё имущество. У неё была маленькая зелёная тетрадь, которую она носила с собой повсюду, и каждый раз, когда покупала что-то новое, дополняла и список своих вещей. Во время вечернего осмотра она ставила галочки в нём и повторяла это же каждое утро.

Так было потому, что Элеонора спала на полу гардеробной.

Записная книжка предназначалась не только для того, чтобы камеристка не сумела украсть драгоценности Фелисити. Фелисити ещё и проверяла качество всего купленного, и перечисляла отделку, которую хотела бы добавить к той или иной шляпке или платью. И если Элеонора не успела бы выполнить эти распоряжения к утреннему осмотру, Фелисити могла срезать всю оплату.

Элла охотно отдала бы свой правый глаз, чтобы только увидеть, как эта проклятая записная книжка сгорит.

Она открыла огромный гардероб мисс Дарлинг и достала платье цвета парижской зелени[18] с бесконечными оборками и воланами, отделанными золотой тесьмой. Сама Элеонора никогда не выбрала бы что-то подобное – слишком уж нарочито, да и краска вызывала у неё головную боль, – но не удержалась, прижала к себе платье, любуясь на отражение. Девушка вздохнула – в этом платье она выглядела бы как лесной призрак, сверкающий, мелькающий среди деревьев.

Элеонора принялась за работу, а пока шила – думала о своих желаниях. Они висели над головой девушки, точно звёзды, бросая зловещий отсвет на всё, к чему она прикасалась. Это платье могло бы принадлежать ей, и это пальто, и вот та шляпка. Всё, что нужно, – это просто пожелать. Ей бы уже не пришлось представлять себе, что записная книжка Фелисити загорится – можно было увидеть это на самом деле и наблюдать, как мисс Дарлинг кричит, силясь сбить огонь с юбок. Но если Элла загадает желание – кто-то умрёт. В шесть часов утра, когда желудок уже сжимался от голода, она могла рискнуть своей душой, но весь голод и вся усталость мира не заставят её рискнуть чужой жизнью.

Она закончила отделку первой оборки и приступила к следующей. Первые рассветные лучи уже проползали под дверь. У Элеоноры был всего час, может быть, два, прежде чем Фелисити проснётся.

Девушка знала, чего бы она пожелала, если бы могла гарантировать, что никто не пострадает. Она желала этого с того самого момента, как увидела миссис Пембрук, улыбающуюся и спокойную в своём прекрасном доме. Если бы Элеонора была леди из высшего общества, она бы посмотрела мир, не подпускала бы к себе бедность и болезни. И ни одному мужчине даже в голову бы не пришло поднять на неё руку.

Но, насколько она уже успела понять из своего прежнего опыта загадывания желаний, всё будет не так просто. Она могла бы пожелать стать леди и оказаться замужем за таким человеком, как мистер Пембрук. Да, её желание сбылось бы, но счастья бы это не принесло. Она могла бы пожелать богатства – и при том не стать обеспеченной. Мистер Пембрук официально был её опекуном и контролировал все её средства, пока ей не исполнится двадцать один год. Сейчас это было легко, потому что денег у Элеоноры не было, но, если бы она пожелала себе богатств, Пембрук бы нашёл способ их потратить.

Девушка откусила нитку и приступила к следующей оборке. Она говорила себе, что планировать, какие загадать желания, не приносило ей никакой пользы. Она не собиралась больше ничего желать, раз уж могла убить кого-то одним только словом. Риск для её души не стоил всей этой выгоды. Лучше уж придумать другой выход. В конце концов, её положение стало лучше – она была далеко от мистера Пембрука, больше зарабатывала и сытнее питалась. Возможно, вдали от напряжения, царящего в особняке Гранборо, она сумеет что-нибудь придумать. Единственным недостатком во всей ситуации была Фелисити, но, возможно, со временем новая хозяйка станет помягче.

Однако позже утром, когда Фелисити распахнула дверь гардеробной, она не показала никаких признаков смягчения. Мисс Дарлинг расправляла юбки зелёного платья, поворачивая его то так, то эдак, а взгляд её то и дело падал на серое платье, прямое и строгое, похожее на сарафан из работного дома. И каждый раз она поджимала губы.

Отбросив зелёное платье обратно в гардеробную, Фелисити подняла серое.

– Выбрось эту старую тряпку, Хартли. Она даже для попрошайки не подходит. И принеси мои шпильки.

В то утро Фелисити одевалась со всем тщанием. Она примерила четыре платья – таусинное[19], лиловое с оливковым, канареечно-жёлтое и ревенево-розовое, – прежде чем остановилась на полосатом красно-белом платье для прогулок. Элеонора зашнуровала ей так много лифов, что пальцы онемели. Затем пришёл черёд драгоценностей Фелисити. Крупные рубины, сверкающие бриллианты и мерцающие жемчужины перекатывались в пальцах Элеоноры, холодные, точно змеи, гремящие. Затем Элеонора укладывала волосы Фелисити, и кончики её пальцев были липкими от фиксатуара[20]. Шпильки выскальзывали из рук. Одна из них ткнулась Фелисити в затылок, и та зашипела от боли.

Фелисити подошла к зеркалу и оглядела себя – пригладила свои белёсые волосы, разгладила юбки, нежно коснулась стеклянной поверхности своих украшений. Элеонора смыла с рук остатки фиксатуара, стараясь не думать о леденцах.

Фелисити подозвала её:

– Закатай рукав, Хартли, и вытяни руку.

Элеонора послушалась. Фелисити подалась вперёд, схватила её за руку обеими руками и скрутила. Кожу обожгло болью.

– Впредь будь осторожнее со шпильками, – заявила Фелисити, отталкивая девушку.

Элеонора отпрянула. Рука горела от боли. Стиснув зубы, она извинилась, стараясь не расплакаться. Нужно было воткнуть ту шпильку посильнее!

Фелисити снова повернулась к зеркалу.

– Приведи себя в подобающий вид.

Элеонора опустила рукав, стараясь не касаться горевшей кожи.

– Да, мисс.

Запах конского навоза и дождя просачивался сквозь открытое окно экипажа, но Элеонору это не волновало. Впервые за неделю они возвращались в Гранборо, и если она закроет окно, ей станет плохо. Как много уже успел сделать мистер Пембрук за семь дней?

Экипаж остановился перед входной дверью. Белоснежные ступени сверкали под дождём. Элеонора выскочила и уже направилась к двери для торговцев, когда вспомнила про Фелисити. Кровь прилила к лицу. Она развернулась, открыла зонт и помогла Фелисити дойти до двери. Мисс Дарлинг крепко вцепилась во всё ещё болящую руку девушки, впиваясь ногтями.

Ифе отперла дверь и при виде Элеоноры расплылась в улыбке:

– Ты вернулась!

– Ах, что за радушный приём, – усмехнулась Фелисити, входя в холл, предоставив Элеоноре бороться с зонтиком. – Беги, девочка, и доложи моему жениху, что я прибыла.

Ифе, покраснев, поспешила прочь. Фелисити окинула вестибюль оценивающим взглядом, разглядывая мраморные полы, широкую лестницу, перила из красного дерева.

– Запиши, Хартли, – сказала она, разглядывая обои. – Я хочу видеть здесь что-нибудь менее устаревшее. Зелень Шееле[21], например, подойдёт… Чарльз!

Чарльз, сияющий, как раз спускался по лестнице.

– Фелисити! Как тебе «Лэнгхэм»?

– Ах, просто очаровательно, хотя я, конечно же, ужасно по тебе скучаю. Ты просто обязан пригласить меня на ужин, иначе я увяну.

– Что ж, надеюсь, до четверга хватит хотя бы чашечки чая. А тебе, Элеонора, понравилось пребывание в «Лэнгхэме»?

– Спасибо, сэр, – ответила девушка.

– Не нужно называть меня «сэр», Элеонора.

Фелисити изогнула бровь:

– Я и не подозревала, что в твоём доме всё так… неофициально, Чарльз.

Он покраснел:

– Признаться, в обычных обстоятельствах я о таком не мог бы и мечтать. Но мы с Элеонорой росли вместе. Я просто не могу просить её называть меня «сэр» после того, как много лет дёргал её за косички. От неё это будет звучать как-то неестественно.

Глаза Фелисити блеснули, словно сталь клинка:

– Ах, вот как?

В груди Элеоноры нарастала тревога. Не прошло и десяти минут, как она вернулась в Гранборо, а уже попала в неприятности.

– Боже, да, – ответил Чарльз. – Кажется, я был с ней настоящим чудовищем. Она часто просила меня помочь ей с французским, а я учил её ужасным фразам.

Элеонора вздрогнула:

– Да? Каким?

Лицо Чарльза стало пунцовым:

– Я думал, ты знаешь! Ты всегда улыбалась, когда отвечала мне, и смеялась, стоило мне засмеяться. Конечно же, ты знала!

– Так чему же такому ты меня учил? – спросила Элеонора, не в силах удержаться от улыбки.

– Я не могу сказать. Ты ведь…

– Свободна, Хартли, – прервала Фелисити, беря Чарльза под руку. – Сейчас я не нуждаюсь в твоих услугах.

Элеонора побежала к лестнице для слуг, пока Чарльз и Фелисити поднимались по парадной лестнице в гостиную. Как только она оказалась в кухне, Ифе крепко обняла её.

– Ох, какая ты красивая! Покрутись, Элла! А я получила ещё одно письмо из дома. Прочитаешь мне?

Элеонора улыбнулась, отчасти позабыв страх:

– Конечно! Но скажи мне, ты в порядке? Ты не…

Обе посмотрели на миссис Филдинг.

– Я в порядке, – заверила Ифе, хотя от Элеоноры не укрылись тёмные круги под глазами и то, как она беспокойно теребила манжеты своего платья. – Пожалуйста, прочтёшь мне письмо?

Полчаса Элеонора провела на кухне, пока читала вслух письмо Ифе и писала ответ. При этом её буквально забросали вопросами о Фелисити и «Лэнгхэме». Слишком скоро раздался звон колокольчика из гостиной, и паника снова захлестнула Элеонору.

– Ты помнишь, что я сказала? – спросила она у Ифе, сжав руку подруги.

Ирландка кивнула. Элеонора поспешила наверх, вызвала кэб и в тишине сопроводила Фелисити обратно в «Лэнгхэм».

Девушка уже знала, что сейчас случится.

Фелисити стискивала пальцами юбки, поднимаясь по лестнице в свой гостиничный номер. Её руки были напряжены, словно тетивы луков, ожидающие выстрела. Фелисити ждала, пока Элеонора отопрёт дверь в комнату. Она стояла, словно палач у виселицы – молчаливая, неподвижная, с пустым непроницаемым лицом.

С колотящимся сердцем Элеонора притворила за ними дверь.

Все свёртки Фелисити были аккуратно сложены у изножья кровати. Подушки – взбиты, простыни – поменяны. Скатерть была чистой, на подоконнике не осталось ни пылинки, а все поверхности были отполированы до блеска.

Никто не придёт.

– Запри дверь, – велела Фелисити.

Элеонора заперла, пытаясь успокоить себя. Фелисити не могла причинить ей большого вреда. Да, ростом она была выше Элеоноры, но всё же оставалась леди. А руки у леди были тонкими, изящными и ладони – мягкими. Они предназначались лишь для игры на фортепиано и разглаживания юбок. Последние три года Элеонора избегала Лиззи, которая целыми днями таскала железные вёдра с углём вверх и вниз по лестнице. Конечно же, будет не так больно, как…

Фелисити дала её пощёчину.

Элеонора отшатнулась. Щека пульсировала. Фелисити сделала глубокий вздох.

– Цитируй, – велела она. – Двадцать три, четырнадцать.

– Я… что?

Фелисити снова дала ей пощёчину, но Элеонора успела отвернуться. Удар вышел не таким сильным, но кожу всё равно жгло.

– Притчи. Двадцать три, четырнадцать, – резко повторила Фелисити. – Повтори.

Всё, о чём могла думать Элеонора, это «избави нас от лукавого», а это принесёт ещё одну пощёчину. Потом девушка вспомнила, и её охватил страх.

«Ты накажешь его розгою и избавишь его душу от преисподней…»

Фелисити снова ударила девушку. Глаза мисс Дарлинг сияли.

– Я делаю это для твоего же блага, – прошипела она. – Как отцы – для своих детей. Прелюбодеяние – это грех, Хартли. Блуд – это грех. Ты уже слишком много нагрешила.

– Мисс, клянусь, я не…

– Мне не нужны твои оправдания! Ты – моя служанка. И нечего виться вокруг моего жениха! Больше я этого не потерплю. Не потерплю, ты слышишь меня?!

Смог просачивался сквозь закрытые окна экипажа. Фелисити настояла на том, чтобы их закрыли – потому что «на леди нельзя пялиться». Скорее всего, она просто не хотела, чтобы красители на её платье потекли. Сегодняшний наряд, похожий на пирожное, был пурпурным и розовато-лиловым, и если краситель потечёт, лицо Фелисити станет одним огромным синяком. Элеонору начало тошнить. Если мисс Дарлинг не откроет окно, леди придётся вдыхать запахи, оставленные предыдущими пассажирами. А пахло, похоже, дохлой кошкой.

Элеонора закрыла глаза и постаралась отвлечься, прислушиваясь. Уличные продавцы. Лошади. Водители омнибуса, ругаясь, проезжали мимо. Скрипачи. Дети, вопящие от восторга. Мистер Панч кричит: «Вот как это делается!» – и смеётся. Всплеск французской речи и какого-то ещё языка, которого девушка не знала. И вот наконец возница замедлил бег лошадей, кэб остановился.

Элеонора помогла Фелисити выйти, подоткнув юбки, чтобы не попали под грязные колёса.

– Отец!

Мистер Дарлинг был похож на развёрнутый рулон бумаги – высокий, тонкий, сворачивающийся сам в себя от самых плеч и ниже. К удивлению Элеоноры, под локоть его держала женщина, и она была ни капли не похожа на Фелисити. Фелисити была сверкающим кинжалом, тогда как миссис Дарлинг в сравнении казалась маленьким толстым воробушком.

Миссис Дарлинг потянула мужа за руку, и он увидел Фелисити. Измученное лицо мужчины пошло яркими пятнами, и глаза сузились.

– Что это на тебе надето?!

Взгляд Фелисити потух. Она сглотнула, понурила голову, теребя шнурки на манжетах.

– Это более чем приличный наряд, – начала она, – и вполне…

– О, вот вы где! Я думал, я вас не найду!

Чарльз вышел из тумана, свежий и чистый, облачённый в голубовато-серое. Его улыбка потускнела. Взгляд голубых глаз метался между мистером Дарлингом, который зло смотрел на свою дочь, поникшей Фелисити и Элеонорой, которая изо всех сил пыталась слиться с окружающей обстановкой.

– Надеюсь, я не помешал? – осведомился он, встревоженно глядя на Фелисити.

Та покачала головой, поджав губы и сжав кулаки.

Чарльз посмотрел на чету Дарлингов, а потом и на всех прохожих, которые явно пытались подслушивать. Затем – внезапно, словно вспыхнувшая вдруг спичка – улыбка снова озарила его лицо. Он широко развёл руки, расслабив плечи, такой сияющий, словно в мире сейчас не было никого, кроме Дарлингов.

– Ну что ж! – Каждое его слово было наполнено добродушным юмором. – А не пройтись ли нам? Я так ждал нашей встречи, мистер Дарлинг, миссис Дарлинг. Как ваши мальчики?

Миссис Дарлинг растаяла:

– Очень хорошо, благодарю. Уолтер и Эдгар так обрадовались солдатикам, которых вы им передали. А Джеральд просто обожает свою новую книгу. Надеюсь, вы получили их благодарственные письма?

Чарльз повёл их к портнихе, аккуратно встроившись между Фелисити и её отцом.

– О да, получил. Такие чудесные письма! Вы можете по праву гордиться близнецами. Моя рука в их возрасте не была такой твёрдой.

Фелисити цеплялась за локоть Чарльза. Мистер Дарлинг, кажется, начал смягчаться. Миссис Дарлинг буквально сияла. Элеонора следовала за ними бесшумной тенью.

Чарльз дипломатично кивал в ответ на какие-то реплики мистера Дарлинга и расточал похвалы братьям Фелисити. Он открывал перед Дарлингами двери и осторожно отводил их от разбитых или грязных участков тротуара. Он притуплял остроту их слов, умиротворял бушующие эмоции и наполнял неловкое молчание комплиментами, которые всегда звучали искренне. Для Элеоноры, которая знала Чарльза с четырнадцати и помнила, как он краснел и заикался, это было просто невероятно.

Лишь однажды флёр его очарования соскользнул. Фелисити с отцом обменивались резкими репликами, шипя друг на друга так громко, что их слова разносились через улицу. Мистер Дарлинг ткнул пальцем под нос дочери, пока они шли, и Фелисити отпрянула. На её щеках расцвели пунцовые пятна.

Чарльз видел, как прохожие смотрели им вслед и перешёптывались, и тоже покраснел. Элеонора почувствовала укол ностальгии и сочувствия, увидев его таким смущённым. Ей было почти больно видеть, как он стушевался. И сейчас он стал похож на того краснеющего мальчишку, которого она помнила. Девушка сдержала улыбку.

Чарльз поймал её взгляд и печально улыбнулся. Флёр очарования вернулся.

– Насколько я понимаю, вы выросли недалеко от Чатсуорта? – обратился он к миссис Дарлинг. – Вы должны непременно рассказать мне об этом. Я так хотел бы увидеть Пики осенью. Я слышал, они просто великолепны.

Миссис Дарлинг, от которой тоже не укрылась ссора, сразу же ухватилась за возможность сменить тему.

– Так и есть! Джеремайя, дорогой, Чарльз подумывает о том, чтобы посетить Пики. Подойди, поговори с ним…

Зайти в лавку портнихи было всё равно что оказаться в вольере для экзотических птиц. Отрезы ткани блестели, сияли на прилавках, словно яркое оперение колибри. Кружево трепетало в пальцах клиентов точно крылья. Звон и постукивание пересыпающихся пуговиц можно было принять за щёлканье клювов, а тихий смех немного походил на пение птиц. В своём простом платье Элеонора чувствовала себя слизнем, которого вот-вот склюют.

Фелисити наконец отлепилась от локтя Чарльза и подошла к портнихе, протиснувшись через группу женщин с покрасневшими глазами, разглядывающих складки чёрного бомбазина[22]. Портниха выскочила из-за прилавка ей навстречу.

– Мисс Дарлинг! – приветствовала она. – Как приятно снова вас увидеть! И вы привели своего жениха! И мать с отцом. Как мило…

– Она мне не мать, – прошипела Фелисити.

– Могу я заинтересовать вас чем-нибудь ещё, для вашего trousseau[23]? – осведомилась портниха. – Я думаю, что-то вроде eau-de-nil[24] прекрасно подчеркнёт цвет ваших глаз…

– Я просто хочу забрать заказ, – резко ответила Фелисити. – Вы говорили, он будет готов сегодня после полудня. Где же он?

Портниха кивнула паре продавщиц, которые тотчас же поспешили в заднюю комнату.

– Конечно, – ответила она, ведя Фелисити в примерочные. – Зелёный шёлк. Отличный выбор, мисс Дарлинг…

Миссис Дарлинг нахмурилась ей вслед.

– Эй ты, камеристка, – обратилась она к Элеоноре. – Надеюсь, зелёный шёлк – не для её свадебного платья?

Чарльз приоткрыл рот от изумления. Щёки Элеоноры горели от стыда.

– Нет, мадам, но полагаю, это что-то для её trousseau.

– О господи.

Губы мистера Дарлинга скривились:

– Иди и убеди её быть разумной, Эстер. Её мать была такой же легкомысленной – и ей нужна твёрдая рука. Я буду ждать в экипаже.

Он вышел. Миссис Дарлинг похлопала Чарльза по руке:

– Должна сказать, мы чрезвычайно рады, что Фелисити нашла такого разумного надёжного молодого человека. Дайте мне знать, если вам вдруг понадобится мой совет.

Она поспешила в примерочную. Как только она ушла, Чарльз повернулся к Элеоноре:

– Элеонора, позволь мне извиниться от имени…

– Я уверена, миссис Дарлинг не хотела ничего плохого.

– Но так с тобой говорить!

– Прошу, не беспокойся об этом. Я слышала и кое-что похуже.

Лицо Чарльза стало жёстче:

– О чём ты?

Элеонора надела свою привычную маску служанки – непроницаемое выражение лица хорошо ей служило. Но от Чарльза это не укрылось. Когда занавеси опустились, его взгляд метнулся к гардеробной и обратно.

– Элеонора, Фелисити… достаточно с тобой обходительна?

Щека Элеоноры всё ещё горела. Всё тело болело после сна на полу, и шею сводило так, что она никак не могла избавиться от судороги в мышцах. Туфли натирали, новое платье чесалось по швам, а корсет был тугим, словно железные обручи. Чарльз смотрел на неё так, словно знал всё это. И девушка покраснела. Насколько же всё было проще, когда они были совсем юными! Когда он ещё не был таким высоким и широкоплечим, когда его губы не казались такими полными. Она уже не могла представить себе, как могла ему в чём-то признаться без ощущения некой интимности. А ведь он женится на другой женщине всего через несколько недель. Но, несмотря на всё это и даже несмотря на то что они были окружены незнакомцами, Элеонора хотела рассказать ему всё.

Она облизнула губы, не зная, с чего начать.

В тот миг дверь в примерочную распахнулась, и появилась Фелисити, туго зашнурованная в кислотно-зелёное платье с кирасным корсажем, плиссированными оборками и блестящей золотой отделкой. Её мачеха следовала за ней, поджав губы. Лица у обеих раскраснелись.

– Ну? – резко спросила Фелисити. – Как вам?

– Очаровательно, мисс, – прошептала Элеонора.

– Да, – сказал Чарльз, но голос его звучал жёстко. – Очаровательно.

Фелисити сияла. Её белёсые волосы были уложены в замысловатые кудри. Слои её вызолоченных юбок были отделаны сверкающими бусинами, а в вырезе пенилось кружево. Бриллианты сияли оранжевым, белым и жёлтым, и сам свет, казалось, искрился и изгибался вокруг неё.

Она была похожа на подсвечник.

Весь день Элеонора суетилась вокруг Фелисити – начищала её драгоценности, накручивала ей волосы, тайком купила горшочек с румянами и пронесла их в гостиничный номер. Её пальцы саднило от натягивания шнурков, под ногтями застрял фиксатуар, а сама она провоняла духами Фелисити.

Во всём этом радостном волнении Элеонора совершенно забыла сообщить персоналу отеля, что Фелисити не понадобится ужин. Она даже велела им отправить ужин в комнату после семи часов, вместе со льдом. Фелисити дала ей пощёчину за то, что девушка пролила масло фиалки на платье, и щека всё ещё болела.

Этим вечером мисс Дарлинг ждали на ужин в особняке Гранборо как почётную гостью, и она будет сидеть во главе стола. Элеонора ожидала, что будет сопровождать её – леди ведь всегда нужен был сопровождающий, – и с нетерпением ждала того момента, как сможет уйти на кухню и повидаться с Ифе, ей не терпелось поговорить с подругой вдали от миссис Филдинг. Но Фелисити, заметив блеск в её глазах, заявила: «Твои услуги мне не понадобятся, Хартли» – и смотрела, как сникло отражение Элеоноры в зеркале.

Вместо камеристки Фелисити должны были сопровождать её родители, которые ждали дочь в холле. На полпути вниз по лестнице Фелисити замешкалась. Затянутые в перчатки руки стиснули атласные юбки, но в следующий миг она уже гордо расправила плечи и направилась в вестибюль.

Когда Элеонора вернулась в комнату Фелисити, ужин уже ждал на тарелке под сверкающей серебряной крышкой-клошем, и лёд был убран под стул. Девушка подняла крышку, и в клубах ароматного пара перед ней возникла пара бараньих котлет. Она села, положила на колени салфетку и разгладила. Может, и хорошо, что Фелисити решила повредничать. Теперь Элеонора могла позволить себе один прекрасный час.

Она села за стол Фелисити, в кресло Фелисити и съела ужин Фелисити. Она приняла горячую ванну, используя всевозможные мыла и лосьоны из разнообразной коллекции Фелисити. Она стояла перед гардеробом Фелисити в одной сорочке, завязывая волосы лентами Фелисити и держа в руках одежду Фелисити. Как же хорошо было касаться нежной ткани, которую не нужно было зашивать и чинить!

Но вот час закончился, и Элеонора снова оделась в своё простое шерстяное платье. Она сложила грязные тарелки и приборы у двери в чужую комнату и открыла окна, чтобы выпустить запах баранины. Затем девушка убрала платья и ленты, спрятала банные принадлежности и разгладила вмятину на матрасе Фелисити. Глаза у неё жгло.

Чтобы почувствовать себя лучше, Элеонора открыла свой потрёпанный чемодан и примерила туфли, на которые потратила первое желание. Они сидели на ногах идеально, хоть и выглядели немного странно в сочетании с грубым тёмным платьем. Потом девушка снова спрятала их. Не хотелось испортить эти туфельки, ведь они обошлись ей так дорого.

Пробило десять. Фелисити могла вернуться в любую минуту. В распоряжении Элеоноры не было даже книги, чтобы занять себя, – перед отъездом она не успела заглянуть в библиотеку. Нехватка книг зудом отзывалась в мыслях, делая девушку беспокойной и нервной. Всё, что она могла, – это прижать к щеке лёд и ждать.

Боль слабела, но кожу всё равно жгло. Чарльз никогда не узнает – Фелисити будет держать Элеонору подальше от него, пока следы от пощёчин не исчезнут. Ну а увольнение девушки было лишь вопросом времени – Фелисити уже начала присматривать другую горничную. И когда Элеонора окажется на улице – на кого она сможет положиться?

Ни на кого – только на себя саму и, возможно, на черноглазую женщину. Незнакомка то и дело пробиралась в мысли Элеоноры, сказочные и вместе с тем – совершенно реальные. Желания, которые исполняла черноглазая, сбылись. Элеонора могла загадать ещё, но тогда кто-то умрёт. Риск того не стоил.

Не в первый уже раз девушка подумала, как мало на самом деле знала о черноглазой. Элеонора понятия не имела, как та оказалась заключена в книге – вроде как джинн из лампы Аладдина? И девушка даже не знала, кто она такая, только предполагала, что черноглазая, наверное, была демоницей. В конце концов, она ведь сошла со страниц «Фауста», и Элеонора не могла придумать никого другого, заинтересованного в торговле душой. Но что-то не складывалось. Как тогда Элеонора могла ступить на святую землю?

Девушку буквально переполняли вопросы. Она откашлялась. Звуки в отеле начали таять ещё пару часов назад – шаги на лестнице, шум подъезжающих к входу кэбов и дилижансов, звук открывающихся и закрывающихся дверей, – но теперь они казались тише.

– Ты здесь?

Молчание.

– Я бы хотела поговорить с тобой. Ты можешь… выйти?

– Если ты настаиваешь, дорогая.

Тени сместились. Черноглазая женщина совершенно неподвижно стояла там, где только что не было ничего, кроме темноты. Спинка стула превратилась в выпуклости её юбок, острый край угла стал одной из линий её шали.

Незнакомка села за стол, аккуратно сложив руки. Что-то в её походке казалось неправильным – каждый шаг был чётко выверенным, точным. Это напомнило Элеоноре о том, как она впервые увидела Фелисити. Мисс Дарлинг ходила как манекен, словно боялась что-нибудь опрокинуть. Черноглазая была настолько же механически точна и аккуратна, словно двигаться привыкла не от природы, а из тщательных наблюдений за другими. Элеонора вздрогнула, подумав, сколько же времени незнакомка наблюдала.

– Я хотела извиниться, – проговорила девушка, стараясь не обращать внимания на щекочущее жжение где-то сзади шеи. – В последнем нашем разговоре я была ужасно грубой.

Черноглазая милостиво кивнула:

– Всё в порядке, моя дорогая.

– Ты скажешь мне, как тебя зовут?

Незнакомка улыбнулась своей пустой улыбкой:

– Ты можешь называть меня Элис. Или, если хочешь, Эммелиной.

Элеонора снова вздрогнула. Имя её матери… и имя миссис Пембрук. Услышать их из уст черноглазой было больно. И стул вдруг превратился в край железной кровати, вдавливающейся в спину.

– Но это ведь не ваши имена, – тихо заметила девушка.

Незнакомка развела руками:

– Но могут стать моими. Надеюсь, со временем ты научишься думать обо мне так. Я искренне, всем сердцем забочусь о твоих интересах.

Элеонора подавила желание спросить, было ли вообще у черноглазой сердце.

– Но я ведь должна называть тебя хоть как-то.

– В этом нет необходимости.

– А как же мне найти тебя, если мне что-нибудь понадобится? Я даже не знаю, где ты живёшь! Только что ты появилась вот из того угла! Как ты сюда попала?

– Это совсем не так впечатляюще, как может казаться. Достаточно сказать, что я настолько же реальна, как и ты, но это не означает, что мы одной природы.

– Я не понимаю.

– Да, думаю, не понимаешь.

Взгляд женщины был спокойным, не выражая ничего – как и её улыбка. Возможно, так она и проворачивала свои трюки с исчезновениями – просто замирала абсолютно неподвижно и взгляд проскальзывал мимо. Так делали медиумы и ворожеи. Было легче поверить, что незнакомка скорее похожа на них, чем признать, что она является существом совершенно иной, нечеловеческой природы.

– Зачем ты позвала меня? – спросила гостья.

Смотреть в чёрные глаза женщины было всё равно что смотреть в тёмный обрыв. Элеонора не выдержала и отвернулась.

– Я подумала, мы должны узнать друг друга поближе.

Черноглазая рассмеялась:

– Милая моя, я уже прекрасно тебя знаю. Но если ты желаешь беседы, я не откажу. Как тебе твоё новое положение?

Что она имела в виду, когда сказала: «Я уже знаю тебя»? Что она такое?

Элеонора сдвинула лёд на щеке и подумала, как лучше преподнести вопрос. Улыбка женщины не смягчала пустоту её взгляда, а при мысли о том, что эта улыбка исчезнет, ладони у девушки потели.

– Не совсем то, что я ожидала.

Черноглазая прищурилась:

– Мисс Дарлинг жестока, обращаясь с тобой так. Но, кажется, она совсем отчаялась. И полагаю, жестокость – её последнее оружие.

Элеонора вспомнила лицо мистера Дарлинга – измождённое, бледное, но перекошенное от гнева при виде платья дочери.

– Боюсь, твоего Чарльза ждёт пренеприятное откровение.

Ледяная капля растаявшего льда скатилась по руке Элеоноры – точно чей-то ноготь по коже.

– О чём ты?

– Уверена, миссис Дарлинг сейчас изображает перед Чарльзом ангелочка, но это продлится не дольше медового месяца. Ну а потом для него уже будет слишком поздно, разумеется. Она не даст ему повода отослать её прочь. Ещё один несчастливый брак в семействе Пембруков.

– Ещё один?

– О да. За все минувшие годы их было немало.

– И ты видела их все?

Незнакомка улыбнулась:

– Я видела немало, и ещё больше – увижу.

«Милая моя, я уже прекрасно тебя знаю…» Элеонора вздрогнула:

– А ты… ты видишь всё, что вижу я? Даже когда ты… находишься где-то ещё?

– Разумеется. Как же иначе я могла бы даровать тебе исполнение твоих желаний?

Девушка сглотнула. Лёд таял, и вода струилась по пальцам.

– А когда ты исчезаешь – куда ты деваешься?

Черноглазая погладила Элеонору по руке:

– Это сложновато объяснить. Я всегда с тобой, и вместе с тем одновременно я – где-то ещё.

– Не понимаю.

– Я и не ожидала, что ты поймёшь, моя дорогая. Но представь, это как двигаться между разрывами.

– Какими разрывами? Как можно двигаться между ними? Что… что ты имеешь в виду?

Лицо черноглазой женщины было непроницаемым, словно выточенным из камня. Свет огня из камина бросал зловещие тени на её кожу. В какой-то миг её глаза стали большими, точно глазницы в черепе, а потом – крохотными, острыми. В неверном свете казалось, что пространство за её креслом полно птичьих теней.

Ледяная вода стекала по запястью Элеоноры. Сердце трепетало, точно пойманная птица, и внезапно девушка поняла, насколько же оно было хрупким. Маленький механизм спотыкался, заикался, метался и танцевал, но однажды он остановится, а эта черноглазая женщина останется. Надежды и мечты Элеоноры не значили для незнакомки ровным счётом ничего. Её руки без возраста могли изменить жизнь девушки, лепить желания из бесформенных мечтаний, без забот и тревог.

Осознание постигало Элеонору – словно чернила расплывались по воде, кружась, и ужас окрашивал всё, к чему прикасался.

Улыбка женщины стала шире.

В следующий миг щёлкнул ключ в скважине, и черноглазая исчезла. Прежде чем Фелисити открыла дверь, Элеонора подалась вперёд и дотронулась до кресла, где только что сидела женщина.

То было холодным, словно гостья здесь и не появлялась.

Никто не рассказал Чарльзу, что Фелисити искала другую горничную, но он и так понял, что что-то было не так. Иногда Элеонора ловила на себе его взгляд, и каждый раз, когда смотрела в ответ, мужчина отворачивался. Но от девушки не укрылось, как он при этом хмурился и стискивал челюсть. Элеонора подумывала о том, чтобы поговорить с ним, рассказать правду, но вскоре поняла, что отдача будет мгновенной. Что мог сделать Чарльз? Только поговорить с Фелисити, а достанется Элеоноре. И всё же в те тихие минуты, пока мисс Дарлинг еще не проснулась, Элеонора представляла, как расскажет Чарльзу всё, и тихо улыбалась. Она знала, что друг будет защищать её. Как всегда.

Однажды Чарльз помог Элеоноре выйти из кареты. Он просто протянул руку, и девушка подняла голову, расправила плечи. В тот миг мир распахнулся в бесконечность. Конечно же, Фелисити увидела, но Элеоноре было всё равно. Пальцы Чарльза были такими тёплыми, такими нежными, и не хотелось отпускать их. Он мог бы повести Элеонору в танце, и на мгновение девушка представила, каково это будет – оказаться в его объятиях.

За это она заплатила позже. Фелисити так сильно щипала её за руку, что после всех щипков на руках Элеоноры оставались фиолетовые полумесяцы синяков. Пожалуй, придётся постригать ногти хозяйки покороче. Интересно, будет ли камеристка, которая придёт ей на замену, столь же предусмотрительной?

Пока Фелисити собеседовала девушек, Элеонора работала в гардеробной. Все гостьи были нервными, нетерпеливыми – и все были юными девушками, не женщинами. Некоторые и вовсе были почти детьми. О чём только думала Фелисити? Четырнадцатилетние девчушки из деревни не знали даже, с какой стороны подойти к леди. Спроси их, как отличить настоящее кружево от искусственного, и они ответят, что ткань не умеет притворяться.

А сейчас Фелисити обсуждала их недостатки с какой-то своей не самой умной подружкой. Элеонора сидела в гардеробной, и дверь была приоткрыта. Перед девушкой лежала стопка конвертов.

– Разумеется, нет смысла держать необразованную горничную, – протянула Фелисити. – Это довольно утомительно. Но излишне образованные – тоже плохо. Половина девушек, которых я видела, размазывали грязь по полу комнаты, а другая половина болтала о всяких глупостях. Камеристка должна знать, когда промолчать, правда же?

Звон чашек и блюдец не заглушал их голоса. Не заглушал он и скрипа пера Элеоноры и скрежета зубов. Никто из этих двоих не знал, что такое быть настоящей леди! Будь на их месте Элеонора, она ни за что не была бы такой бестактной. Она была бы совершенной, блистательной, доброй – смотрела бы на их грязные измученные лица и улыбалась.

Фелисити понизила голос:

– О нет, дорогая, эта совсем не подходит. Очень мило со стороны Чарльза, но думаю, он её совсем не знает. Конечно же, я была с ней мила при нём, и я дала ей шанс, но… ну… ты понимаешь…

Элеонора продолжала вкладывать в конверты содержимое. Фелисити с придыханием и приукрашиваниями пересказывала историю о смерти Лиззи. Элеонора аккуратно складывала письма, выписывала адреса на конвертах, но мечтала только о том, чтобы как следует приложить Фелисити по голове чайным подносом.

Именно в такие моменты она частенько думала о черноглазой женщине. Ох, что бы она сделала, если бы цена желаний не была так непомерно высока! Элеонора заставила бы Фелисити умолять о прощении. Она бы сделала так, чтоб мистер Пембрук никогда даже не прикоснулся ни к какой девушке. Она превратила бы себя в мстительного ангела, прекрасного, ужасающего, блистательного…

Но если она сделает так – кому-то придётся умереть.

Элеонора вписала адрес на следующий конверт. Голос Фелисити доносился через дверь гардеробной:

– О да, моя дорогая. Совсем не удивлюсь, если она подговорила того бедного мальчика…

Элеонора подумала, что была полной дурой, доверившись черноглазой незнакомке. Та скрыла истинную цену желаний – настоящее предательство! – и заключила Элеонору в ловушку сделки, с которой девушка не желала иметь ничего общего. Сколько лжи ещё предстояло раскрыть? Что ещё скрывала от неё черноглазая?

Но, с другой стороны, если незнакомка солгала о цене – откуда она узнала, что смерть необходима для их исполнения? Впрочем, черноглазая лгала обо всём остальном – и об этом тоже могла солгать.

Вдруг был такой способ, чтобы загадать желание, при этом никому не навредив?

Сердце Элеоноры забилось сильнее. Нет, нельзя, нельзя даже думать об этом! Слишком опасно. Она не должна была рисковать своей душой, не говоря уже о чьей-то жизни. Но если был способ пожелать, не навлекая ничью смерть, – Элеонора должна найти его! Несомненно, она могла пожелать чего-то такого, что не привело бы ни к чьей гибели. У желаний явно была шкала. Например, её чудесные туфельки стоили жизни одной только бедной канарейки мистера Пембрука. И если она попросит о чём-то таком, что и без того имело все шансы исполниться, – возможно, для этого не потребуется ничья смерть.

Она должна узнать.

При виде особняка Гранборо у Элеоноры сдавило горло. Она поскользнулась на подножке кареты и чуть не упала в грязь. Фелисити просто смотрела на неё, ожидая, пока девушка раскроет зонт.

Всё было точно так, как Элеонора помнила из детства. Под дождём окна сияли, точно зеркала. Чёрные перила резко контрастировали с белоснежным, умытым дождём камнем, сияющим в золоте уличных фонарей. Казалось, в любой момент дверь откроется, появится второй лакей, Джордж, и воскликнет с улыбкой:

– Ох, мисс Элеонора! Скорее спрячьтесь от дождя…

Фелисити кашлянула. Элеонора, опомнившись, раскрыла зонт, подняла и проводила мисс Дарлинг до двери. Вблизи было видно, что краска на окнах начала отслаиваться, а на железных перилах образовались пятна ржавчины. Джорджа уволили много лет назад. Миссис Бэнбёри рассказывала, что теперь он владеет трактиром в Брикстоне. В прошлом году он женился на Джени. По крайней мере, она обрела счастье, которое пытался отобрать мистер Пембрук.

С болью Элеонора молилась, чтобы и Лею ожидало счастье. Она смотрела на мокрую улицу и надеялась, что подруге было где переждать дождь.

Фелисити ворвалась в вестибюль. Влажный подол платья оставлял на мраморе бледный зелёный след.

«Она – точно слизень, – подумала Элеонора. – Оставляет ядовитые следы, куда бы ни направлялась».

Нужно будет предупредить Ифе и Дейзи про это платье цвета зелени Шееле, окрашенное мышьяком. Фелисити защищали корсет, сорочка и нижние юбки, но у Элеоноры голова начинала болеть, даже просто когда она зашнуровывала его.

Фелисити небрежно махнула Элеоноре рукой и начала подниматься по лестнице:

– Займись чем-нибудь полезным, Хартли. Я не желаю видеть тебя за ужином. Посмотри, может, тебе найдётся дело в судомойне.

– Да, мисс, – сказала Элеонора, стиснув зубы.

Она была камеристкой, занимала должность одного уровня с экономкой. Настоящая леди никогда бы не попросила её отскребать сковородки.

Элеонора прошла на кухню и натолкнулась на Ифе. Ирландка пыталась влезть в парадную форму и при этом не попадаться под руку миссис Бэнбёри. При виде подруги глаза Ифе наполнились слезами, и Элеонору затопил страх.

– Позволь, я помогу, – предложила девушка. – Можем мы пройти в вашу комнату, миссис Филдинг?

Элеонора увела Ифе в комнату экономки, прежде чем миссис Филдинг успела возразить, и закрыла дверь.

– Что случилось?

– Всё становится только хуже, – прошептала Ифе, и по её щекам заструились слёзы. – Он постоянно задаёт мне такие странные вопросы… на такие темы ни одна порядочная девушка говорить не станет! Он говорит, что если бы я была хорошей девочкой, то слушалась бы его, потому что он – хозяин. Но…

Ифе разрыдалась. Элеонора обняла её, украдкой сжав руку в кулак.

«Как он только смеет! – думала она. – Ифе ещё ребёнок – как он вообще о таком думает!»

– Когда ты вернёшься? – всхлипнула Ифе, утирая глаза. – Пока ты не ушла, всё было не так плохо.

– Не раньше свадьбы. Но осталось всего несколько недель.

– Несколько недель! – воскликнула Ифе.

Элеонора погладила подругу по волосам:

– Ифе, послушай. Ты давала ему лауданум?

– Ну, он не всегда у себя в кабинете, так что я…

– Тогда ты должна добавить наркотик и в другие графины. Миссис Бэнбёри держит лауданум в кухонном шкафу. Если будешь действовать ловко и быстро…

– Но это ведь отравление, Элла! Если меня кто-нибудь застукает, меня упекут за решётку – не успеет магистрат и глазом моргнуть! Ты не могла бы это сделать?

– Сегодня я не смогу попасть в столовую незамеченной. Обещаю, в следующий раз. А пока – ты должна достать нож.

Ифе побледнела:

– Нож? Элла, я не могу… не могу…

Элеонора схватила подругу за плечи:

– Ты должна сделать хоть что-то!

– Я просто… – нижняя губа Ифе дрожала. – Я просто так боюсь… Я не хочу, чтобы всё было так, Элла!

Ифе рыдала на груди Элеоноры, как ребёнок. Элеонора гладила её по волосам, сама едва сдерживая слёзы. Нельзя было позволить, чтобы Ифе увидела, как она расстроена, это только усугубит ситуацию. Ох, почему же она сразу не отказалась ехать с Фелисити? Как же она допустила, что всё стало так плохо?

– Всё будет хорошо, – сказала Элеонора. – Я найду способ тебя защитить. Обещаю.

Прошёл мелкий дождь с угольной пылью, оставляя грязные чёрные пятна на шляпах, пальто, окнах и раскрашенных телегах. Пятнышки угля, точно веснушки, покрыли лицо и руки Элеоноры, и она стала похожа на трубочиста. Фелисити, похоже, нравилось видеть её такой. Когда она громко жаловалась на неподобающий вид Элеоноры, уголки её рта кривились в улыбке. И пока она неспешно скользила по тёплым магазинам, дотрагивалась до шелков и атласа, она заставляла девушку ждать снаружи, точно бездомного пса. Сквозь оконное стекло Элеонора наблюдала, как Фелисити беспечно щебетала, улыбалась, смеялась, пока сама она дрожала на улице. И внутри, точно ядовитый цветок, распускалась ненависть.

Риджент-стрит была буквально запружена экипажами. Фелисити пребывала в полной безопасности в лавке портнихи, на последней примерке свадебного платья. Элеонору же оставили в облаке смога, и холодная жирная угольная пыль липла к её щекам. Мисс Дарлинг даже не позволила её переждать в новой карете – блестящем чёрном экипаже, её свадебном подарке Чарльзу. Фелисити заявила, что Элеонора должна заботиться о своей скромности, причём таким тоном, который недвусмысленно намекал, что скромность была Элле чужда. Дважды кучер пытался поймать взгляд девушки, прежде чем сдался и ушёл покупать себе ланч.

Продавщицы спичек кричали пронзительными голосами. Мимо с грохотом проезжали омнибусы, и возницы выкрикивали названия остановок или ругали столпотворение. Повсюду сновали мальчишки-продавцы, то зазывающие тихим льстивым голосом, а то вдруг перекрикивающиеся через всю улицу. Но всё, что видела Элеонора, – это смутные очертания в смоге. Голоса со всех сторон – и ни одного лица. Она вздрогнула.

Кучер бочком приблизился, оказываясь в поле её зрения, держа в руках газетный конус. С полной надежды улыбкой он спросил, протягивая её свёрток:

– Может, хотите моллюсков?

Элеонора заглянула в газетный конус. Моллюски воняли уксусом и посерели от чернил на газетной бумаге. Кажется, это были не моллюски, а улитки.

– Нет, благодарю.

Кучер пожал плечами и вернулся на своё место. Элеонора подумала, что, наверное, стоит рассказать ему, что это улитки, но он уже сгрёб горсть и закинул себе в рот. Девушка невольно содрогнулась.

Мимо прошёл какой-то церковник, поглядывая на неё из-под своей широкополой шляпы. Чуть позже он снова прошёл мимо девушки, позвякивая монетами в карманах. Элеонора решила, что если он пройдёт мимо и в третий раз, то она собьёт эту дурацкую шляпу с его головы. А если что-то скажет – она закричит. И так всё было хуже некуда. В одиночестве она бродила у торговой лавки, камеристка без госпожи, и ни одной женщины в поле зрения не было. Некоторые мужчины явно воспринимали это как приглашение. Возможно, ей стоит купить зонтик, чтобы было чем отбиваться в случае чего.

– Элеонора?

Чарльз материализовался в облаке смога и приподнял шляпу в знак приветствия. Безупречный и блистательный, защищённый от всей грязи вокруг. Девушка не удержалась от улыбки:

– Чарльз! Не рассчитывала увидеть тебя здесь.

– И я тебя. А где мисс Дарлинг?

Элеонора постаралась сохранить улыбку:

– Она внутри. Позвать её?

– Хорошо. – Мужчина понизил голос: – Мне нужно поговорить с тобой. Откуда у тебя синяки?

Девушка вздрогнула. Он как будто вышел из её грёз, а она паниковала. Когда она представляла себе этот момент, то казалась себе величественной, спокойной, несмотря на боль. А теперь её словно бросили на произвол судьбы, и она цеплялась за любое слово, которое приходило на ум.

– Синяки? У меня не…

– Понимаю. Значит, ты не против закатать рукав?

Девушка покраснела:

– На людях?

– Конечно… конечно, нет, я хотел сказать. Прости меня, я не подумал.

Когда Элеонора подняла взгляд, то увидела, что Чарльз тоже покраснел. Он протянул ей руку, и когда девушка её пожала, он увидел краешек кожи между перчаткой и рукавом. Из-под манжеты выглядывали пятна позеленевших синяков.

– Ох, Элеонора. Почему ты мне не рассказала?

Смущённая, девушка отдёрнула руку.

– Я бы поверил тебе. Думаешь, я никогда не смотрю на тебя?

Фелисити была осторожна, когда оставляла синяки. И она всё хорошо спланировала, когда дала Элеоноре пощёчину, а потом оставила её в гостинице, пока следы не исчезнут. Видимые следы ведь могли вызвать проблемы для мисс Дарлинг. Фелисити заставляла Элеонору закатывать рукава или собирать волосы в высокий пучок, обнажая шею.

Девушка с трудом могла смотреть Чарльзу в глаза.

– Я поговорю с Фелисити, – вздохнул он. – Такого я от неё не ожидал.

– Нет, нельзя, – прошептала Элеонора. – Ты не должен говорить ей ни слова!

Чарльз потёр подбородок. Сейчас он уже не казался таким безупречным.

– Мне очень жаль, Элеонора. Я никогда не думал, что она будет так с тобой обращаться. Кажется, не слишком я тебе помог…

– Не глупи, Чарльз.

Мужчина улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

– Ты не думала, что без меня всё было бы лучше?

Казалось, сам мир качнулся. Улица не изменилась – всё так же жалобно выкрикивали торговки спичками, а продавцы всё так же звали и уговаривали покупателей. Только теперь странное стремление охватило девушку. Сколько ещё мгновений ускользнёт сквозь пальцы, прежде чем Фелисити откроет дверь? Элеонора нуждалась в каждой из этих секунд, но могла лишь беспомощно наблюдать, как они утекают. Хотелось бежать, кричать или притянуть к себе Чарльза и прошептать ему на ухо, но было слишком шумно, и он стоял слишком близко. Казалось, одно неосторожное движение, и это хрупкое нечто, складывающееся между ними, которое она так хотела удержать, разобьётся.

– Нет. Никогда.

Слова были болезненными, искренними. В тот же миг, когда Элеонора произнесла их, она пожалела, и всё же никогда прежде она не была более искренней.

– Благодарю тебя, Элеонора. Могу я спросить ещё кое-что?

– Конечно.

– Как полагаешь, я сделал правильный выбор?

Они оба знали ответ. Но к чему спрашивать её, если он уже и так знал правду?

– Я не знаю, сэр, – сказала девушка. – Вы любите её?

– Это очень личный вопрос, Элеонора.

– Как и ваш, сэр.

Чарльз грустно рассмеялся:

– Если я правильно помню, я уже просил тебя не называть меня «сэр».

– Да, просил. Но ещё разок не помешает.

Мужчина рассмеялся – на этот раз искренне, тепло, и этот звук согрел Элеонору изнутри.

За витриной у стойки стояла Фелисити. Её свадебное платье было аккуратно уложено в коробку. Она отослала мальчишку-посыльного, отвесив ему подзатыльник. Чарльз увидел это, и его лицо приобрело такое выражение, которого Элеонора никогда бы больше не хотела видеть.

Факты сложились перед ней один к одному, как инструменты перед аккуратным мастером.

Фелисити уволит её. Мисс Дарлинг не позволит Элеоноре остаться в особняке Гранборо даже в качестве судомойки – она хотела избавиться от девушки. Но Фелисити дождётся свадьбы, потому что знает, что Чарльз и Элеонора близкие друзья. Такой рискованный шаг мисс Дарлинг не совершит, пока не укрепит своё положение.

Мистер Пембрук становился всё неприятнее. Ифе плакала, как ребёнок.

«Она и есть ребёнок», – думала Элеонора, пылая от гнева. Ифе была напугана, одинока и слишком стыдилась даже повторять то, о чём хозяин просил её. Элеонора не могла оставить подругу в особняке Гранборо больше ни на минуту. Нужно найти способ вернуться!

А ещё был Чарльз. Когда Элеонора вспомнила выражение его лица, то, как он смотрел на свою будущую жену, срывающуюся на мальчишек-продавцов, по коже бежали мурашки, а внутри рождалась странная смесь вины и гнева. Невыносима была сама мысль о том, что всю свою нежность, всё своё тепло Чарльз будет изливать на Фелисити, которая этого даже не оценит.

Похоже, пришло время загадать следующее желание.

Элеонора тщательно подбирала слова, сшивая их вместе деликатно, точно кусок тонкого кружева. Фелисити должна была уйти – Чарльз будет несчастен с такой хозяйкой Гранборо, Элеонору уволят, и некому будет помешать мистеру Пембруку дотянуться до Ифе. Чарльз уже сомневался в правильности своего выбора, и возможно, ей вообще не нужно загадывать желание. И всё же Элеонора не могла ждать, когда он одумается, ведь Ифе была в огромной опасности.

Если она будет беспечна – кто-то умрёт. Люди не женились по великому множеству причин, и смерть была одной из таких причин. И всё же риск того стоил. Черноглазая женщина сказала, что для исполнения желаний нужна смерть, но Элеонора уже поняла, что не может доверять незнакомке. Так почему Элеонора должна верить в эти слова, если они, как и многое из сказанного незнакомкой, оказались ложью? Если она сформулирует своё желание так, чтобы Чарльз и Фелисити сами предпочли не пожениться, никто не пострадает. Или, может быть, всё обойдётся лишь смертью какого-нибудь животного… Это было рулеткой, но Элеонора должна была попытаться.

Девушка ждала, пока Фелисити наслаждалась очередным ужином. Стоя у тёмного окна, она смотрела, как удаляются и исчезают из виду огни экипажа. Затем Элеонора заперла дверь и, стоя в пустом гостиничном номере, произнесла:

– Я желаю, чтобы Чарльз Пембрук предпочёл не жениться на Фелисити Дарлинг.

Пламя в камине замерло, и капли дождя застыли на оконном стекле. На миг Элеонора застыла в этой тишине, и мысли текли медленно, словно в патоке. Затем словно разряд энергии прокатился по её рукам, и всё её тело содрогнулось.

Она всё же сделала это. Она загадала желание.

Фелисити вернулась домой через несколько часов, когда Элеонора уже клевала носом над шитьём. Дверь с грохотом распахнулась, и девушка резко проснулась:

– Мисс?

Лицо Фелисити было искажено от злости:

– Что ты ему сказала?

– Простите, мисс, я не понимаю, о чём вы…

– Ах ты лживая маленькая ведьма! Ты прекрасно понимаешь, о чём я! Чарльз был достаточно любезен, чтобы сообщить мне: он считает, что я обращаюсь с тобой несправедливо! Что ты ему наговорила?

Элеонора протянула недоштопанный платочек, словно белый флаг.

– Я не сказала ничего, чего вы бы не слышали, мисс.

– Лгунья, – выплюнула Фелисити. – Мало того что ты была связана с этой девицей Бартрам, так ещё это…

Кулаки мисс Дарлинг сжимались и разжимались. Она стиснула зубы так, что на шее задёргалась вена, но всё же не двигалась, словно связанная смирительной рубашкой. И Элеонора поняла, что Фелисити не посмеет её ударить.

С любопытством она попробовала границы дозволенного чуть больше.

– Надеюсь, я не послужила причиной каких-либо раздоров между вами и мистером Пембруком, мисс.

Лицо Фелисити перекосило от ярости:

– Вон. Вон!

Она бросила бинокль прямо в голову Элеоноры, но девушка успела увернуться, и тот разбился о стену. Элеонора метнулась в гардеробную, захлопнула дверь и подперла стулом под ручкой. Фелисити билась в дверь, пинала, кричала, как ребёнок, а когда охрипла от крика – то тихо заплакала.

Элеонора так и не отперла дверь.

– Сработало? – шёпотом спросила она, вглядываясь в тёмные углы гардеробной.

Ответа не было.

* * *

Осеннее солнце вызолотило Роттен Роу. Над головой сияла дымка оранжевых листьев, переливаясь, точно тлеющие угли в камине. Представители высшего общества наслаждались прогулками. Герцоги и графы красовались верхом на своих скакунах, блестя сапогами. Ландо неспешно скользили вперёд, полные смеющихся женщин и предупредительных мужчин. Шуршали страусиные перья, и трепетали на ветру ленты. «Словно целое поле вымпелов, – подумала Элеонора, – как на средневековых рыцарских турнирах». На миг она представила себя принцессой, сидевшей в ложе, готовой к представлению, когда в её честь будут сражаться рыцари. Были даже зрители, облокачивавшиеся на железные ограждения по обе стороны от дороги. Они пришли сюда, чтобы созерцать, а не для того, чтобы созерцали их, но Элеонора всё равно смотрела.

Смотреть из окна было гораздо лучше, чем слушать оглушительную тишину внутри экипажа.

Фелисити сидела с закрытой записной книжкой на коленях и зло смотрела в окно. Чарльз смотрел в другую сторону, похожий на приговорённого в суде. Они были словно чужие. Элеонора сейчас всё бы отдала за то, чтобы забыться в чтении, пусть это и был просто способ спрятаться от реальности.

Она снова стала наблюдать за толпой. Моряки на побывке, гвардейцы в алых мундирах, няни, покачивающие детские коляски. Экипаж проехал мимо молодой семьи. У отца была внушительная борода, как у Уильяма Гилберта Грейса[25], а шляпку матери украшало зелёное перо. Их пухлый сынишка гонялся за обручем. Он бил по обручу палкой, изредка попадая по коленям кого-то из прохожих, но никто не сердился. Трудно было сердиться на мальчика, едва переставшего держаться за мамины юбки.

Мальчик с размаху ударил по обручу, и тот исчез в толпе. Элеонора улыбнулась, подалась вперёд и обернулась. Так приятно было видеть, как ребёнок играет, а не слоняется среди прилавков уличных торговцев, выпрашивая объедки.

Обруч перекатился через железное ограждение и выкатился как раз на дорогу на пути кэба. Мама мальчика озиралась:

– Сэмюэль?

Мальчонка рванул за обручем.

– Сэмми!

Лошадь встала на дыбы. Мальчик повернулся. Его родители уже перепрыгнули через ограждение. Элеонора ударилась о крышу экипажа.

– Остановитесь! – крикнула она. – Там ма…

Лошадь резко опустилась, подминая под себя всю семью…

А потом был только крик.

Элеонора высунулась из окна, зовя возницу:

– Позади нас произошла беда! Нужно…

Стук копыт. Крики. Хруст, о котором она даже думать не хотела. Элеонора повернулась и увидела, как лошадь рванула к ним, волоча за собой экипаж. Тот врезался в какое-то ландо, отбросив его в сторону. Всадники поспешно направляли коней прочь.

Элеонора нырнула обратно в экипаж, когда кучер, ругаясь, натянул поводья. Лошади фыркали, раздражённо притоптывая, и экипаж накренился.

– О господи… – выдохнул Чарльз, потянувшись к ней. – Ты в по…

Что-то ударило в них. Экипаж дёрнулся вперёд. Фелисити взвизгнула. Кучер выругался, что-то громко затрещало, и их повело вбок.

Потеряв равновесие, Элеонора упала… ударилась в дверь кэба, и та распахнулась. Девушка мельком успела увидеть лишь распахнутые глаза Фелисити и протянутую руку Чарльза. В следующий миг она с размаху упала в грязь.

Крики… так много криков. И такой ужасный грохот – хуже грома, от которого земля содрогалась и зубы клацали друг о друга. Лошади. Девушка подняла взгляд и увидела копыта, зацепы и огромные колёса с пятнами и брызгами крови. Она бросилась в сторону, прочь с дороги, спотыкаясь на грязи и гравии, пока не врезалась в железные ограждения.

Схватившись за перила, Элеонора посмотрела в небо. Голова кружилась.

– Мисс! Мисс, вы ранены?

– Эй, мальчик! Позови доктора!

Раздался резкий треск, потом ещё один, и Элеонора почувствовала, как что-то ударилось о землю. Кто-то протягивал ей руку, и она схватилась за ладонь. Ей помогли подняться. Колени дрожали. Привалившись к ограждению, девушка смотрела на хаос.

Расколотое дерево. Сломанные латунные спицы. Кровь заливала землю. Кто-то кричал, но она не могла разобрать, лошадь или человек, так сильно звенело в ушах. Лошадь – та, что понесла, – лежала мёртвая, истекая кровью из простреленного глаза. Всадников сбросило с сёдел, и их украшенные перьями шляпы лежали в пыли. Лошади топали и ржали, их рты покрылись пеной. Кареты перемешались, поваленные на бок, и под колёсами застыли тёмные фигуры. Элеонора оказалась не единственной, кого выбросило из кэба. Рядом лежала молодая женщина в зелёном. Руки у неё были широко раскинуты, а шея – изогнута под неестественным углом. Женщина не двигалась.

Того мальчонку Элеонора не видела.

Какой-то всадник громко раздавал приказы. Лошадей уводили. Испуганные животные натягивали уздечки и пытались укусить возниц. Несколько гвардейцев перебрались через ограждения, чтобы помочь людям. Какая-то лошадь лягнула одного из гвардейцев, и тот упал навзничь. Брызнула кровь.

Что-то тёплое, щекоча, скатилось по лицу. Няня, стоявшая в толпе, увидела и ахнула:

– У неё кровь! Мисс, мисс, у вас кровотечение!

Мужчина с запылёнными усами сжал плечи Элеоноры:

– Мисс? Вы меня слышите?

– Где мальчик?

Мужчина нахмурился:

– Мальчик? Мисс, прошу, вы ударились головой, и…

Элеонора отпрянула:

– Ребёнок! Тот, который напугал лошадь! Где он?

Лицо мужчины побледнело:

– Ребёнок?

В горле встал комок:

– Я… я видела, как он бросился под экипаж.

Незнакомец побежал к обломкам экипажа. Толпа хлынула вслед за ним. Цветочницы бросали свои подносы, которые носили на шее, и спешили к раненым. Солдаты и матросы с усилием пытались поднять разбившийся экипаж. Элеонора привалилась к ограждению, и её стошнило от запаха крови.

Мелкие камушки брызнули ей под ноги, когда кто-то резко остановился рядом.

– Элеонора? Элеонора, ты ранена? Ты… О боже мой…

Чарльз стоял рядом. Волосы у него были в полном беспорядке, а на побелевшем лице отражался неприкрытый страх.

Он полез в карман в поисках платка.

– Вот. Тебе больно? Рана глубокая?

Элеонора покачала головой. Чарльз бережно приложил платок к её щеке, и девушка прикрыла глаза, прижалась к его тёплой ладони.

– Я отправляю тебя домой, – сказал он. – И хочу, чтобы ты обещала мне: ты сразу же пойдёшь к миссис Бэнбёри, чтобы она позаботилась о тебе. Скажи миссис Филдинг, что я хочу, чтобы послали за доктором Макреди, если… ну. До этого не дойдёт. Но если что, она должна послать за ним немедленно. Ты поняла?

– Но как же Фелисити?

– К чёрту Фелисити! – рявкнул Чарльз. – Пойдём. На ногах держаться можешь?

Со стороны обломков экипажа раздался крик – тонкий и высокий. Так мог кричать только ребёнок. Элеонора подалась вперёд, но Чарльз крепко удержал её.

– О чём ты, чёрт возьми, думаешь? Ты не в том состоянии, чтобы…

– Мальчик! Чарльз… о боже, Чарльз, он жив! Я должна…

Мужчина преградил ей путь.

– Нет, – сказал он. – У тебя вся голова в крови, и я настаиваю, чтобы ты немедленно отправлялась домой и чтобы кто-то занялся твоей раной. Я сам найду ребёнка. Отправляйся домой. Пожалуйста.

В его глазах промелькнул страх. Часть её хотела продолжать спорить, просто чтобы остаться с ним, но Элеонора ничего не сказала.

Чарльз закатал рукава, словно простой рабочий, и присоединился к мужчинам, разбиравшим завал. Элеонора выждала, пока голова перестанет кружиться, и пошла за Чарльзом.

Путь ей заступила женщина, шатавшаяся и спотыкавшаяся. Бедняжка даже взгляд сфокусировать не могла. Элеонора обняла женщину за плечи и подвела к ограждению, помогая опереться, и только потом вернулась. Какой-то наездник, пытавшийся успокоить лошадь, отпрянул – конь лягнул его. Что-то хрустнуло. Друзья юноши успели поймать лошадь за уздечку и удержать. Элеонора оторвала рукав его куртки и закрепила ему руку повязкой.

Вокруг потерянно бродила девочка лет восьми, нервно грызя палец, озираясь в поисках своей матери. Элеонора нашла женщину и передала ей ребёнка. Каждый член перепуганной семьи девочки с благодарностью пожимал Элле руку. А когда её наконец отпустили, девушка обернулась, ища взглядом экипаж Фелисити.

Тот исчез.

Элеонора сидела, склонившись над кухонным столом в особняке Гранборо, прижимая к голове влажную ткань. Половина тела пульсировала, а на тыльной стороне рук остались царапины. Каждый укол боли был ярким и горьким напоминанием: она осталась жива, а многие другие – нет.

С манжет капала вода, а ноги были все в пыли. Платье трещало, стоило ей шевельнуться, и с него сыпались красно-коричневые хлопья высохшей крови… Чужой крови – вот что ей надлежало помнить. Забыть о криках, забыть о телах, забыть о запахе крови и пота и бог знает о чём ещё. Сосредоточиться на воде, залившейся в рукава, на грубом дереве стола под локтями и не забыть уйти.

Из гостиной снова раздался звон колокольчика. Элеонора поднялась, когда Ифе поставила перед ней чашку чая.

– Чёрт возьми, – сказала Дейзи. – Она когда-нибудь прекратит?

Миссис Филдинг строго посмотрела на неё:

– Ты говоришь о будущей хозяйке этого дома, Дейзи.

– Какая досада, – проворчала Дейзи.

Миссис Филдинг уже открыла рот, чтобы прочитать лекцию о приличиях, но Элеонора вышла раньше.

Фелисити ждала в гостиной. На улице было темно, но все шторы были по-прежнему раздвинуты.

– Где ты была? – рявкнула мисс Дарлинг. – Я уже пять минут звоню! Где Чарльз? Ты получала вести?

– Нет, мисс.

Фелисити снова отвернулась к окну, глядя, как дождь стекает по стеклу. Тусклый силуэт фонарщика двигался в жёлтой дымке. Уличные фонари оживали вслед за ним один за другим, и их огоньки трепетали на холоде, словно мотыльки.

– Ну? Не стой тут без дела – иди займись чем-нибудь полезным. И уже приведи себя в порядок. Ты вся грязная, это отвратительно.

– Я не могу переодеться, мисс. Все мои вещи в «Лэнгхэме».

Фелисити фыркнула:

– У тебя разве нет формы? Вот её и надень. От тебя исходит невыносимая вонь. Лошади, грязь и…

– Кровь, – подсказала Элеонора, чувствуя, как начинает закипать. – Конечно, мисс. Мне стоило подумать о вашем комфорте. Ведь это очевидно, запах вам был неприятен, иначе вы бы вышли из экипажа и кому-нибудь помогли.

– Да как ты…

– Сомневаюсь, что мастеру Чарльзу запах тоже был приятен, – продолжала девушка, – и всё же он пошёл помогать раненым. Он знает, что вы ждали в экипаже всё это время, пока те люди истекали кровью?

Фелисити побледнела.

– Не говори глупостей, – прошептала она. – Что я могла сделать?

– Не знаю, мисс. Никто не знает, ведь вы так ничего и не сделали.

– Ах ты маленькая…

Элеонора вскинула руку:

– Можете обзывать меня как вам угодно, мисс. Это не изменит того, что вы сделали.

Маска Фелисити треснула. Впервые Элеонора увидела, какой хозяйка была на самом деле – одинокой женщиной, барахтавшейся в воде, хватающейся за всё, чтобы только не утонуть. Элеонора попыталась пожалеть её, но не почувствовала ровным счётом ничего.

К парадному подъехал экипаж, и через несколько мгновений Чарльз вошёл в гостиную. Измученный, перепачканный, бледный, он выглядел лет на десять старше. Со стоном мужчина рухнул в ближайшее кресло. Фелисити вскочила, и на её лице отразилась паника:

– Чарльз, дорогой. Ты в порядке? Хартли, принеси ему что-нибудь поесть. И бренди. Быстро!

Чарльз покачал головой:

– Не надо. Я всё равно сейчас не смогу съесть ни кусочка.

Он попытался улыбнуться, но получилось больше похоже на гримасу. Фелисити присела на колени рядом и взяла его за руку:

– В самом деле, дорогой, хотя бы постарайся…

– Нет, не могу. Я… я сейчас из больницы. Когда мы прибыли, там был настоящий хаос. Вспышка тифа, помимо всего прочего.

Фелисити убрала руку, но Чарльз, кажется, не заметил.

– К сожалению, для большинства уже было слишком поздно…

– Сэр, – начала Элеонора, – что случилось с тем мальчиком?

Чарльз грустно улыбнулся:

– Он выжил, но пришлось ампутировать ему ногу. Её уже нельзя было сохранить.

Элеонора вспомнила крик – тот глухой ужасный крик – и хотела выскрести это воспоминание из своих мыслей. Мальчику было три… всего три, и он уже потерял ногу!

Чарльз повернулся к Фелисити:

– Боюсь, его родителям повезло ещё меньше. Я предложил ему поселиться у нас, когда он выздоровеет. Не знаю, сколько уйдёт на это времени.

Фелисити распрямилась:

– Что, прости?

– Его родители погибли, и у него нет родственников, которые могли бы взять его…

– Ты обещал этому оборванцу дом? Чарльз, ты даже не знаешь мальчишку!

– А что мне ещё оставалось?

– У него ведь есть родственники, не так ли? Он может жить у них!

Чарльз распрямился, глядя на Фелисити.

– Да, родственники у него есть, – сказал он. – Девять человек, живущих в одной комнате. У них семеро детей, все они работают и просто не могут позволить себе даже за жильё платить регулярно, не говоря уже о медицинской помощи, которая потребуется этому ребёнку.

– Ох, Чарльз, это просто смешно. Конечно же, они сумеют свести концы с концами!

– Ребёнок умрёт от голода!

– Не глупи. Есть ещё работный дом…

– Работный дом? Как ты можешь такое предлагать?

– А как ты можешь предлагать незнакомцу своё жильё? Ты не знаешь о мальчишке ровным счётом ничего! С кем он вырос? Воспитывался ли в приличной христианской семье? Боже мой, Чарльз, он же может быть настоящим дикарём для всех твоих знакомых!

– Он – ребёнок. У него нет никого, никаких средств к существованию, ничего! И если некому будет принять его, он вынужден будет стать попрошайкой. А я могу предложить ему лучшую жизнь, Фелисити!

Мисс Дарлинг обернулась, зло посмотрела на Элеонору:

– Хартли, оставь нас!

– Да, мисс, – пробормотала девушка и выбежала из комнаты.

В тот вечер входная дверь хлопала трижды.

Первый раз – вскоре после того, как Элеонора поспешила обратно в тепло кухни. Когда Чарльз и Фелисити продолжали спорить уже в холле, девушка услышала их крики у подножия лестницы для слуг. Дейзи даже поднялась по ступенькам, чтобы лучше было слышно.

Второй раз – почти два часа спустя. Элеонора сидела за кухонным столом, беспокоясь о вымокших манжетах платья. Было уже десять, а Фелисити за ней так и не послала. Дейзи и Ифе выкатывали свои соломенные матрасы, а миссис Бэнбёри уже переоделась в ночнушку. Даже миссис Филдинг уже вынула шпильки из пучка, и Элеонора изумилась, сколько же седины оказалось в волосах экономки.

– Как считаете, мне нужно вернуться в отель? – спросила Элеонора, теребя рукав. – Мисс Дарлинг ведь может без меня и не справиться.

– Если бы она хотела, чтобы ты была при ней, она бы уже за тобой послала, – заметила миссис Филдинг. – Лучше оставайся. Не надо тебе выходить в столь поздний час.

Миссис Бэнбёри погладила девушку по руке:

– Сегодня она вполне может расшнуровать свои корсеты самостоятельно, Элла. Оставайся с нами.

– Позволь напомнить, Мэри, что все разговоры о корсетах будущей хозяйки этого дома чрезвычайно не…

– Ой, да ладно тебе, Берта! – Миссис Бэнбёри зевнула. – Поворчишь на меня утром.

Хлопнула дверь. Все они поднялись, чтобы посмотреть, и Элеонора увидела свой саквояж. Вода тихо стекала с него на мраморный пол.

Миссис Филдинг положила ладонь на плечо девушки и тихо проговорила:

– Уверена, это к лучшему.

Вот и всё. Никакой больше камеристки. И единственное, по чему Элеонора будет скучать, – это по высокой оплате и ужинам в отеле. Но, по крайней мере, теперь она сможет приглядывать за Ифе.

В третий раз дверь хлопнула намного позже. Чистая и сухая, Элеонора лежала в постели и прислушивалась к крикам, доносившимся из кабинета мистера Пембрука. И когда дверь хлопнула, она понятия не имела, кого на этот раз принесло с дождя.

Как только в доме стало тихо, Элеонора спустилась в библиотеку. Каждый раз, стоило ей закрыть глаза, она видела кровь, залившую землю. Девушка отчаянно нуждалась в чём-то, что могло заглушить крики у неё в голове.

Элла тихо кралась по коридору. Да, ей нужна была сказка из тех, что читала ей миссис Пембрук. Всё тело болело, а ноги подкашивались. Сегодня она не сможет уснуть, если не поверит, что уродство может превратиться в красоту по одному только волшебному слову, а доброта и благородство непременно будут вознаграждены. Если её голова будет забита замками, стоящими в снегах или расположившимися на дне морском, ни для чего иного не останется места.

Что-то холодное ударилось о её ногу. Элеонора зажала рот ладонью, чтобы не закричать. «Что-то» подпрыгнуло и покатилось по коридору, и девушка побежала следом. Если миссис Филдинг услышит шум… или, что хуже, если мистер Пембрук услышит…

Элеонора схватила предмет и бросилась в библиотеку, чтобы как следует рассмотреть.

Это оказалось кольцо. Кольцо Фелисити.

Девушка отпрянула. Кольцо упало на пол и откатилось в сторону. Свеча Элеоноры тоже упала и, ударившись об пол, сломалась пополам. Девушка едва обратила на это внимание. Всё, что она видела, – внезапная темнота и стены библиотеки, давящие на неё.

Её желание было исполнено, а чтобы оно сбылось, потребовался этот ужасный несчастный случай.

Все эти люди погибли из-за неё…

Колени подогнулись. Миг падения словно растянулся, и ей казалось, что она стоит на виселице и дверь в подпол под ней распахивается. Но когда девушка ударилась о пол, то едва почувствовала.

Все эти люди…

В груди рождался странный звук – полустон, полувой. Так могла взвыть собака, которую кто-то сильно пнул. Элеонора зажала рот обеими ладонями, пытаясь заглушить крик. Она чувствовала, как дрожат пальцы.

Она не просто убила людей – она покалечила их. Сломанные кости, когда пассажиров буквально выбрасывало из экипажей. Конечности, раздавленные под копытами лошадей… Всё это сделала она. Это Элеонора сорвала колёса экипажей с осей и заставила возниц слетать с мест, когда они пытались сдерживать лошадей. Это она ломала шеи пассажиров, сбрасывая людей в грязь. Она сделала всё это одним только словом… Всё это случилось по её вине.

По её вине. Черноглазая женщина говорила правду: все желания исполнялись только с чьей-то смертью. «О господи…» Почему она вообще попыталась? Как она могла быть настолько глупа?

Жалобное скуление застыло в горле. Элеонора прижала ладони к губам сильнее, отчаянно пытаясь сдержать внутри свою скорбь и ужас. По лицу лились слёзы. Казалось, вместе с ними вытекало всё тепло, вся надежда, и мысли смешались, сливаясь в одну отчаянную литанию: «Простите, простите, я не хотела, о господи, я не хотела…»

– Элла?

Кто-то сел рядом с ней на корточки… Их было двое. Они пытались помочь, но девушка не могла отнять ладони ото рта. Просто не могла, иначе они услышат, что она сделала, и тогда, господи, что же ей делать тогда…

– Всё хорошо, Элла. Давай поднимайся.

Две пары рук подхватили её под локти и помогли подняться. Девушку осторожно проводили вниз по лестнице для слуг, и только когда она увидела соломенный матрас на кухне, то поняла, кто был рядом. Дейзи и Ифе присели перед ней. Обе выглядели очень встревоженными.

– Плита всё ещё горячая, – прошептала Дейзи. – Я погрею чай.

Служанка поднялась и пошла к плите. Бережно Ифе отвела руки Элеоноры от лица. Кожа запульсировала.

– Господи, у тебя такие холодные руки, – тихо проговорила Ифе.

Элеонора уткнулась в плечо подруги и всхлипнула.

Часть четвёртая

Больше желаний не будет.

Элеонора провела ночь на кухонном полу, устроившись на краю соломенного матраса Ифе. К тому времени, как холодный серый рассвет заскользил по грязному оконному стеклу, девушка приняла решение. Черноглазую незнакомку невозможно было провести. Элеонора больше не желала пытаться. Она не станет причиной нового кровопролития.

И она найдёт другой способ выбраться из особняка Гранборо.

Одеваясь, девушка обдумывала варианты. Всегда оставалась возможность выйти замуж, но из брака тяжело сбежать, если что-то пойдёт не так. Она могла бы открыть своё дело – например, читать и писать людям письма. Да и швеёй она была очень неплохой. Но для своего дела нужны были деньги, а ей так и не заплатили. Кроме того, Элеонора не могла взять с собой Ифе и Дейзи, а оставлять их одних в Гранборо не собиралась. И её всё ещё мучила мысль, что она никогда не станет настоящей леди – миссис Пембрук не хотела бы, чтобы она сдавалась, – но лучше уж так, чем никогда отсюда не выбраться.

Элеонора растопила печь и придумала план. Она подделает рекомендации для них троих – для себя, Ифе и Дейзи. Да, будет рискованно. Нельзя ведь было использовать ту дешёвую бумагу, которую миссис Филдинг держала в своей комнате, – серую и мягкую, которую и трогать-то боязно. Нет, ей понадобятся бумага и конверты из кабинета мистера Пембрука и его индийские чернила[26]. Элеонора понятия не имела, что должно быть написано в рекомендательном письме, и никогда не видела подпись мистера Пембрука, но должна была попытаться.

Ифе поднялась, как можно тише затянула корсет и надела форму поверх сорочки. Пройдя мимо всё ещё спящей Дейзи, ирландка коснулась плеча Элеоноры.

– Тебе уже лучше, Элла? – тихо спросила она.

Ифе всё ещё была бледна и встревожена. Элеонора ощутила прилив невероятной нежности – даже после всего, что заставил её вытерпеть мистер Пембрук, Ифе думала о подруге.

Элеонора крепко обняла ирландку:

– Спасибо, Ифе. Прости за вчерашнюю ночь.

Как же дорого ей далось возвращение в Гранборо, где она могла защитить Ифе. И будь Элеонора проклята, если оставит подругу гнить здесь.

– Ты кого-нибудь видишь?

– Вроде нет.

– Она говорит, что никого не видит. Что тебе ещё нужно, мисс Элеонора?

Элеонора дрожащими руками достала три листа бумаги, потом наполнила чернильницу, крепко стиснув бутылочку. Ифе стояла в дверном проёме, выглядывая в коридор. Дейзи остановилась рядом, приобняв ирландку за пояс.

– Он ведь вроде говорил, что его не будет сегодня после полудня, правда? – спросила Ифе.

Элеонора вскинула голову:

– «Вроде»? Ты сказала, что точно уверена!

– Прекрати, – прошипела Дейзи. – Я сама видела, как он уходил. А теперь давай уже пиши эти чёртовы письма.

Элеонора склонилась над столом, стараясь не думать обо всех этих лицах на портретах, наблюдающих за ней. Это была плохая идея. Это было незаконно. Любой, кто видел почерк мистера Пембрука, знал бы, что он не писал этих писем – почерк девушки был ничуть не похож на его.

Элеонора глубоко вздохнула. «Ну и что, что почерк не похож», – сказала она себе. Если они будут искать работу в другом районе, там никто и не знает, как выглядит почерк мистера Пембрука. Никому не нужно знать, что именно Элеонора написала эти рекомендательные письма.

«Для предъявления нанимателю, – писала она. – Пишу, чтобы порекомендовать мисс Ифе Флаэрти и её услуги горничной…»

Девушка заколебалась:

– Вы уверены, что никто…

– Да! – отрезала Дейзи. – Давай уже.

Никогда прежде Элеонора не видела рекомендательных писем. На краю мыслей притаилось сомнение. Что, если человек, читающий это, всё поймёт? Что, если есть какая-то тайная фраза, которую она упустила? Хуже того: что, если письма вернутся к мистеру Пембруку?

Элеонора промокнула письма так быстро, как только сумела, отчаянно пытаясь побыстрее сложить их в конверты и спрятать из виду. Девушка запечатала их, привела в порядок стол и вручила по одному Ифе и Дейзи.

– Вот, – прошептала девушка. – Я очень старалась. Не обращайтесь никуда поблизости. Мой почерк совсем не похож на почерк мистера Пембрука – любой, кто его знает, заметит.

Дейзи тут же сунула своё письмо в корсаж. Ифе колебалась:

– Это разве не опасно?

– Очень, – сказала Дейзи, пощекотав Ифе за подбородок. – Так что будь с ним осторожна.

* * *

Чарльза не было два дня. Элеонора всеми силами старалась не замечать этого, но без него особняк Гранборо был совсем другим. Каждый шаг казался невыносимо тихим, и паутина собиралась под высокими потолками, словно отяжелевшие от грядущего дождя тучи. Элеонора закусила нижнюю губу. Неужели он так сильно скучал по Фелисити?

– Он отправился за ней, – сказала Ифе, выуживая чистую тряпку. – Попомните мои слова. Будут цветы, шоколадные конфетки и цыган-скрипач…

Дейзи улыбнулась, натирая сковородку:

– Какие цветы?

– Sciolla earraigh[27], – вздохнула Ифе. – Я таких здесь не видела. Голубые, как глаза у ирландцев.

– Я найду тебе такие, – сказала Дейзи, брызнув мыльной пеной. – Но не думаю, что он отправился за ней. Если хотите моё мнение – он пошёл топить свои печали на дне стакана. И скоро вернётся, воняя джином…

– Дейзи! – одёрнула миссис Филдинг.

Когда Элеонора пошла убираться в комнате Чарльза, где оказалось на удивление чисто и все сувениры были аккуратно разложены по местам, она обнаружила пустой конверт с адресом, написанным рукой Фелисити. Письма внутри не было. Девушка спрятала конверт так, чтобы другие служанки не нашли. Чувство вины накатывало волнами.

Девушка узнала, что Чарльз вернулся, когда стояла, сунув руки по локоть в ведро с водой и содой, начищая столовые приборы, а миссис Филдинг тронула её за плечо:

– Элла? Тебя ждут в библиотеке.

Элеонора вытерла руки – кожу жгло от раствора – и пошла наверх. Так осуждённый поднимается на эшафот. Получил ли мистер Пембрук известие от Фелисити? Поделилась ли она с ним своими подозрениями касательно Элеоноры? И если так – что сделает хозяин?

Элеонора снова вспомнила Лею. «Не позволяй ему прикасаться к тебе». Живот скрутило. Где же Лея сейчас?

Но за дверью в библиотеку её ждал Чарльз.

Выглядел он ужасно. Короткая щетина покрывала подбородок, под глазами залегли тёмные круги, а рука была замотана в бинты.

– Твоя рука!

– Не о чем беспокоиться, – отмахнулся он и жестом пригласил её сесть в кресло. – Я сам виноват. Боюсь, я крепко сглупил и теперь должен разбираться с последствиями.

Элеонора присела:

– Что случилось?

– Никак не могу вспомнить, – признался Чарльз. – Я встретился кое с кем из старых оксфордских друзей. А когда они узнали, что случилось, то сочли просто необходимым поднять мне настроение. Кажется, в ход пошло слишком много бренди – никто уже не уверен в деталях. Боюсь, на некоторое время я стал несколько… недееспособен, а теперь, когда… когда свадьба отменена, ведётся большая переписка. Это будет скучная работа, и боюсь, она отвлечёт тебя от других твоих обязанностей. Но если ты мне поможешь, я буду очень благодарен.

Элеонора постаралась не слишком радоваться, что не придётся целый день мыть пол.

– Но только при одном условии.

– При каком?

– Ты должен рассказать мне, что за фразам на французском ты научил меня тогда…

Лицо Чарльза стало пунцовым:

– Нет. Ни за что.

Элеонора рассмеялась:

– Ох, ну ладно тебе. Неужели они были настолько жуткими?

– Мне было пятнадцать! Я находил это забавным…

– Тогда вы тот ещё мерзавец, Чарльз Пембрук.

Уголки его рта дёрнулись:

– В твоих устах это звучит просто очаровательно.

«Господа Эшдаун и Роу, обращаюсь к вам с просьбой аннулировать счёт на имя Пембрука в вашем заведении. Счета на любые покупки, совершённые после четвёртого октября, должны быть выставлены на имя мисс Фелисити Дарлинг по следующему адресу…»

Чарльз стоял спиной к огню, переплетя пальцы. Когда он диктовал адрес Фелисити, у его губ залегли горькие складки, и Элеонору укололо чувством вины. Были ли эти морщинки у него до того, как девушка загадала желание об отмене его помолвки?

Элеонора со всей возможной аккуратностью дописала письмо, и Чарльз устало опустился в кресло, беспокойно постукивая ногой по полу.

– С тобой всё в порядке?

Мужчина попытался улыбнуться ей:

– Сегодня я и правда немного взвинчен. – Позвонив в колокольчик, он начал теребить пуговицу на манжете рубашки. – Я должен написать Фелисити.

Элеонора вспомнила пустой конверт, который нашла в его комнате почти неделю назад. Сколько писем он получил с тех пор? Девушка представила, как родители Фелисити приедут забрать её из «Лэнгхэма». Что они скажут, когда увидят её драгоценности, шёлковые и атласные платья, зеркала в позолоченных рамах на стенах? От чувства вины по щекам Элеоноры разлился румянец. На месте Фелисити она бы тоже написала Чарльзу.

– Похоже, она готова меня простить, – сказал Чарльз, поднимаясь, опираясь на спинку кресла. – Она сказала, что свадьба может пройти как запланировано, при условии, что я отправлю мальчика в работный дом.

Неужели он это сделает? Видел ли он детей из работного дома, с остриженными головами и худыми лицами? Элеонора видела. Когда она плохо себя вела, миссис Филдинг отвела её в Союз святого Георгия и заставила Элеонору посмотреть. Экономка показывала на узкие длинные окна и шипела в ухо девочки: «Будешь и дальше так себя вести, хозяйка отправит тебя в богадельню. Тут тебе самое место».

Элеонора разгладила юбки. Но в присутствии Чарльза это выглядело так, словно она нежно погладила свои бёдра, и девушка быстро сложила руки.

– Что ты ответишь Фелисити?

Он вздохнул и несколько мгновений молчал.

– Я не могу на ней жениться.

Этого и пожелала Элеонора. Но она отчётливо представляла, каково придётся Фелисити, когда она получит письмо, написанное почерком Элеоноры, и что-то внутри сжалось. Возможно, она слишком поторопилась.

– Дама её положения мало что знает о таких вещах. Возможно, если бы она понимала, что предлагает, то была бы более снисходительна.

Чарльз улыбнулся:

– Ты с такой неохотой говоришь о людях плохо, Элеонора. Это очень великодушно с твоей стороны.

– Благодарю.

– Но должен сказать – я бы предпочёл, чтобы ты была менее великодушна по отношению к Фелисити.

– Прости, я…

– Нет, не извиняйся. Я едва знал её.

– Ты очень расстроишься, если я спрошу, как вы познакомились?

Он рассмеялся, садясь обратно в кресло.

– Конечно, нет! Об этом тебе точно не стоит беспокоиться.

Миссис Филдинг пришла с единственной чайной парой на подносе. Элеонора налила Чарльзу чая, но, когда экономка вышла, он передал чашку девушке.

– Это было на балу в Париже, – начал Чарльз. – Весной. Знаешь, Париж весной прелестен. Просто оказаться там само по себе было подарком: куда ни взгляни – встречаешь красоту. Но это совсем не как в Лондоне. Там очаровательно, но… не хватает некой наполненности, что ли, которая как раз присуща Лондону. Иногда кажется, что лёгкий ветерок может подхватить и унести весь город. Сложно объяснить… ты понимаешь?

Элеонора покачала головой:

– Я никогда не бывала в Париже.

Чарльз вскочил, подошёл к книжным полкам и подхватил одной рукой иллюстрированный дневник о путешествиях по Франции. Сев рядом с Элеонорой, он открыл книгу, не обращая внимания на всё, что она пыталась сказать, и быстро пролистал до изображения Нотр-Дама.

Ухмыльнувшись, он ткнул в рисунок:

– Вот здесь, в этой самой точке, я стоял. А если пойдёшь по той улочке, – он указал на узкую дорожку, – там будет ресторан с самым потрясающим coq au vin[28]. Хозяин говорил, там изволил трапезничать сам Наполеон. Ты непременно должна там побывать, Элеонора! Через пару дней ты там всех очаруешь.

Элеонора улыбнулась:

– Надеюсь, не самого coq au vin. Это ведь жаркое? Я ведь могу испортить платье.

– Оно того стоит, уверяю. И конечно же, нужно побывать в Версале! – добавил Чарльз, листая страницы, пока не нашёл иллюстрацию. – Но непременно весной. Аромат в садах просто чудесный…

Вопреки любопытству Элеонора отвела взгляд.

– Полагаю, там вы с Фелисити и познакомились?

Чарльз покраснел и снова начал постукивать ногой.

– Ох. Да. Ну, я был на балу, который давал посол Пруссии, и уже несколько недель не разговаривал ни с кем из англичан. Французы были очень любезны, но иной раз казалось, что между нами пропасть, и я чувствовал себя чужаком. Там я и познакомился с ней.

Лицо Чарльза осветила грустная улыбка, и девушку это задело.

– Фелисити была первой англичанкой, которую я встретил в Париже, – сказал он, глядя куда-то перед собой. – И полвечера мы говорили о доме. Казалось, что я знаю её уже целую вечность, намного лучше, чем на самом деле. Отец говорил о браке ещё до того, как я отправился на материк, потому было ожидаемо, что к этим разговорам он вернётся уже скоро. Семья Фелисити хотела забрать её домой, и она была просто в отчаянии, потому я сделал ей предложение. Это показалось мне поступком настоящего джентльмена. Но пока мы не вернулись в Англию, я ничего не знал о том, что она думает по тому или иному вопросу. Конечно же, отец не возражал против нашей помолвки. Он был просто счастлив, что я нашёл наследницу…

Чарльз осёкся. Элеонора поставила чашку и постаралась не думать о малой столовой, истлевающей под чехлами от пыли. О каретном дворе с разбитыми окнами. О прачечной, заброшенной в последние пару лет.

– Ты должна простить меня, Элеонора, – сказал Чарльз. – Как только я увидел, как она с тобой обращается, то понял, что просто не могу жениться на ней. Она… она оказалась совсем не таким человеком, как я думал.

– Не за что извиняться.

– Нет, есть. – Чарльз взял девушку за руку, едва заметно стиснул зубы, когда пошевелил забинтованными пальцами. Элеонора успокаивающе удержала их. О, она могла бы держать Чарльза за руку часами, если это помогало унять боль. – Элеонора, мне невыносимо осознавать, что я разочаровал тебя. Отец не позаботился о тебе, как должно. Фелисити не сумела обращаться с тобой по-доброму. Но ведь это из-за моего выбора ты осталась на их попечении, и бремя твоего несчастья – невыносимо. Ты заслуживаешь всех радостей этого мира, и мне стыдно осознавать, что из-за меня ты лишилась их. Прошу, скажи, что сможешь простить меня.

Девушка посмотрела в его синие глаза, которые были ярче океанских вод и полны обещания.

– Конечно же, я прощаю тебя.

– Благодарю тебя.

Следующие несколько дней Элеонора и Ифе готовили старую детскую. Комната была закрыта много лет, и когда девушки снимали очередной чехол от пыли, на них нападал приступ чихания и кашля. Они вымыли полы, вытрясли матрасы, вымели пауков из каждого угла и даже нашли небольшой тряпичный коврик, чтобы положить у кровати.

Но всё оказалось напрасно, потому что мальчик умер.

Чарльз сообщил новости, когда они уже закончили, – стоял в дверях детской, сжимая в руке письмо, судорожно сглатывая.

– Понимаю, вам нужна пара минут, чтобы прийти в себя, – сказал он. – Новость и правда шокирующая.

Ифе бросилась к лестнице для слуг. Элеонора, пошатнувшись, схватилась за спинку кровати, и обрывок детского воспоминания всплыл в памяти. Она сидела на полу у изножья материнской кровати, свернувшись клубочком, закрыв уши руками, желая только, чтобы прекратился этот кашель и стоны…

– Господи, – Чарльз ворвался в комнату. – Ты так побледнела.

Взяв девушку под локоть, мужчина повёл её в коридор на верхнем этаже. Элеонора привалилась к двери, ведущей к спальням для слуг. Сердце неистово билось.

– Отдохни остаток дня, Элеонора, – сказал Чарльз. – Я поговорю с миссис Филдинг. Ты не должна так перерабатывать – никто из вас не должен. Мы с отцом прекрасно сможем о себе позаботиться в течение вечера.

Элеонора покачала головой. Искушение было велико, но мысль о том, как она будет просто лежать в кровати, размышляя о том, что сделала, была невыносима.

– Я буду в порядке, Чарльз.

Он принёс из детской стул – одной рукой, как заметила девушка, – и усадил Эллу.

– Спасибо, но позволь мне судить.

Элеонора неуверенно улыбнулась:

– Может, ты тогда и полы за меня вычистишь?

Она пошутила, но Чарльз неожиданно задумался.

– Возможно, мне стоит попросить миссис Филдинг, чтобы поручила мне какие-то дела. Двигать мебель и прочее. Окно моей спальни то и дело заклинивает – может, попробую починить.

Элеонора уставилась на него:

– А ты знаешь как?

– Ну, нет, – Чарльз смущённо потёр шею, – но уверен, что сумею научиться. Мне неприятно бездельничать весь день, когда ты так усердно работаешь. У меня должно быть какое-то занятие.

Девушка помедлила.

– Если можно поинтересоваться, Чарльз… а чем ты занимаешься весь день?

Его лицо стало пунцовым.

– В том-то и загвоздка, – пробормотал он. – Я постоянно прошу отца, но он говорит: если я хочу чем-то помочь, я должен попытаться найти ещё одну богатую невесту. И он не даёт мне делать ничего.

– Ну, ты мог бы пробежаться по списку возможных невест, – предложила Элеонора.

Чарльз отвёл взгляд:

– Я никогда особо не разбирался в бухгалтерских книгах. Не так, как мама. Я могу проводить расчёты в уме, но, когда цифры записаны на бумаге, они словно сами собой перемешиваются. И голова начинает болеть. Отец продал последнее из наших владений, поэтому я не могу поехать осмотреть их. И нет смысла планировать ещё одну поездку, потому что отец хочет, чтобы я остался здесь, пока…

Он замолчал, но Элеонора и так поняла, что он собирался сказать: «пока не найду другую жену». Эта мысль зудела внутри. Чтобы отвлечься, она спросила:

– А ты правда хочешь снова уехать?

– Да, – сказал он и коротко посмотрел на неё. – И нет.

Элеонора поняла, что краснеет.

– Ну что ж, – ответила она, – по крайней мере, я рада, что ты вернулся. Это… – Она осеклась, гадая, что он знает о поведении своего отца. – И знаешь, Чарльз, я точно смогу найти тебе занятие. Ты мог бы помочь отнести ведро с углём и двигать мебель, чтобы я могла протереть под ней.

Чарльз улыбнулся:

– Тогда я в твоём распоряжении.

Элеоноре показалось, что она услышала звуки мюзик-холла. Девушка села в постели и прислушалась. Только это ей и оставалось, если она хотела сохранить репутацию. В мюзик-холлах творилось всякое. Несколько лет назад девушки, танцевавшие канкан в одном из больших залов, устроили такое откровенное зрелище, что всему театру запретили нанимать танцоров. Это было в «Альгамра» или в «Гейети»? Она не сумела вспомнить.

Зато она прекрасно помнила Лею, которая вернулась домой раскрасневшаяся и окрылённая после того, как ночью ей удалось улизнуть. Такой счастливой, как тогда, Элеонора подругу больше не видела. Лея всё смеялась, пока снимала старую шляпку и приглаживала волосы. Прошла не одна неделя, прежде чем она перестала напевать «Чарли Шампань»[29]. А Элеонора тогда вспоминала миссис Пембрук, всегда такую спокойную и безмятежную, и думала, полагается ли настоящим леди так громко смеяться. И теперь она только и думала, что о Лее. Где же подруга сейчас?

Элеонора прислушалась, но мало что расслышала. Далёкий шум мог быть аплодисментами или звуком проезжающего кэба. Облако, окрашенное оранжевым светом уличных фонарей, плыло по небу, и звёзды подмигивали ему по пути.

Идеальная ночь для воровства.

Элеонора прокралась по лестнице для слуг и прошла по первому этажу. Остановившись в дверях, она прислушалась, не доносились ли сверху звуки. Тишина заставила её медлить. Спит ли мистер Пембрук или сидит в своём кабинете, прислушиваясь к шагам этажом ниже?

Девушка прошмыгнула в малую столовую и закрыла за собой дверь. Белые чехлы от пыли вырисовывались в темноте, словно призраки. Морщась при каждом скрипе половицы, Элеонора на цыпочках подошла к письменному столу. Там она обнаружила, что искала: адресную книгу миссис Пембрук.

Сердце девушки сжалось при виде знакомого аккуратного почерка. Чернила остались такими же чёрными и яркими, словно миссис Пембрук только что отложила перо. В начале книги чуть более небрежно был написан адрес её матери, а рядом значилось: «Элис Хартли, урождённая Уотерс». Это был тот самый дом, где умерла мать. Элеонора прижала красную книжечку к груди, внезапно почувствовав себя маленькой.

Как только она начала рыться на столе, то уже не сумела остановиться. Она просматривала старые счета, меню, которым до сих пор пользовалась миссис Бэнбёри, письма в конвертах. Элеонора нашла старые школьные отчёты Чарльза – он очень старался, но не сильно продвинулся, – несколько рекомендательных писем, любовных писем от мистера Пембрука, которые девушка тут же отшвырнула, и, наконец, письмо о ней самой. Её имя ярко выделялось на бумаге, и Элеонора тут же развернула письмо.

«Дорогая миссис Пембрук!

Осмотрев мисс Элеонору Хартли, я рад сообщить, что у неё нет никаких признаков чахотки. Однако я считаю маловероятным, что ребёнок когда-нибудь снова заговорит. Не исключено, что смерть её родителей, особенно матери, повредила её рассудок. Если вы решите оставить её в доме, я бы порекомендовал воспользоваться услугами сиделки…»

Элеонора уставилась на письмо. Оно было написано доктором Макреди, семейным врачом Пембруков. Девушка не помнила, что не могла говорить, и ощутила укол негодования. «Повредила её рассудок»? Этот человек явно был шарлатаном! Девушка сунула письма обратно в ящик и поднялась наверх, крадучись по скрипучим половицам. Некоторые люди из адресной книги миссис Пембрук должны были вспомнить её. Если Элеонора напишет им, возможно, они смогут помочь. Девушка помнила некоторых друзей миссис Пембрук – нескольких строгих старых дев, милую ирландскую семейную пару, парочку рассеянных матерей, – и все они были добрыми. Конечно же, они помогут.

Элеонора сунула адресную книгу под матрас. План начал понемногу обретать форму.

«Повредила её рассудок», – ворчала она, укладываясь в постель.

Особняк Гранборо впитывал дождь, точно губка. Вода просачивалась с чердака и заливала пол спален служанок, собиралась на потолке и стенах влажными пятнами, похожими на язвы. В дом пробирался запах сырости, и Элеонора беспокоилась о сохранности библиотеки.

Миссис Филдинг выпросила у мистера Пембрука денег на ремонт, но, пока рабочие не прибыли, служанкам приходилось затыкать дыры мешковиной и надеяться, что затычки выдержат. Работа была неприятная. По влажным стенам и полу поднимался холодок, подол юбки Элеоноры тащился по лужам. Время от времени какой-нибудь кусочек вымокшей мешковины с влажным звуком падал ей на лицо или на плечо бредущей следом Ифе.

– Ненавижу это, – проворчала ирландка.

– Ну, подумай о чём-нибудь другом, – огрызнулась Элеонора, чувствуя, как вода капает на волосы. – Расскажи мне историю? Это отвлечёт тебя.

Ифе надулась было, но потом начала рассказывать историю про пса, хозяин которого потерялся в море. Ирландка как раз добралась до места, где должны были прийти вести о кораблекрушении, когда в дверь постучали. Элеонора взвизгнула от неожиданности и уронила мешковину. Ифе засмеялась над подругой.

Это оказалась миссис Филдинг.

– Элла, пришёл инспектор. Он хочет тебя видеть.

Элеонора поспешила вниз. Инспектор ждал её в гостиной, старательно не глядя на паутину, собирающуюся в тех углах, до которых не сумели добраться служанки.

Девушка прикрыла за собой дверь.

– Доброе утро, мисс Хартли, – приветствовал Хэтчетт, открывая блокнот. – Могу ли я снова побеспокоить вас касательно некоторых деталей о дне убийства мисс Бартрам?

– Но почему? – нахмурилась девушка. – Я полагала, вы уже узнали от меня всё. Помощник мясника…

Инспектор поднял руку:

– Боюсь, это больше не является основным направлением нашего расследования. Он доказал, что в ночь убийства даже не приближался к особняку Гранборо. Он был с другой юной девушкой, и она поручилась за своего друга. Вы можете рассказать что-нибудь ещё о смерти мисс Бартрам?

Элеонора осела в кресло.

Как такое возможно? Это ведь помощник мясника убил Лиззи! Возможно, Элеонора и загадала смерть Лиззи, а черноглазая женщина исполнила её желание, но именно он нанёс смертельный удар. Смерть служанки не могла быть результатом чистой магии – это было бы просто кошмарно, и Элеонора отбросила мысль об ужасном зрелище. Но Лиззи оглушили и утопили, дёшево и неряшливо, в огороде. Что в этом было волшебного?

Инспектор внимательно наблюдал за ней.

– Вы посоветовали мне найти других служанок, мисс Хартли. Мои поиски оказались весьма интересными. Я узнал, что мисс Лею Уоллес уволили из особняка за день до гибели мисс Бартрам. И полагаю, вы с мисс Уоллес были близки.

Элеонора не могла стиснуть подлокотники своего кресла, не могла сжать руки в кулаки. Она могла лишь сидеть абсолютно неподвижно, глядя прямо в глаза Хэтчетта, и подавлять каждую вспышку гнева внутри. В самом деле, не мог же он подозревать Лею!

– Возможно, вы могли бы рассказать мне о ней чуть больше? – продолжал инспектор. – Не могли бы вы описать её отношения с мисс Бартрам? И подробнее рассказать об обстоятельствах её увольнения?

Элеонора заставила свой голос звучать твёрдо.

– Лея была на пятом месяце беременности, – сказала девушка и удовлетворённо отметила, как Хэтчетт вздрогнул. – В день отъезда она не могла даже собственный корсет затянуть. На такое она просто не была способна.

По шее инспектора поползли красные пятна.

«Вот и хорошо», – подумала девушка, а вслух проговорила:

– Я бы посоветовала вам обсудить это с мисс Уоллес, инспектор. Я не видела её с тех пор, как она покинула Гранборо. Когда вы её найдёте, я буду очень признательна, если вы сможете дать мне её адрес. Как вы и сказали, мы были близки.

Девушка поднялась. Инспектор выпрямился, всё ещё строча что-то в блокноте, и подхватил шляпу. Элеонора ощутила мрачный триумф – приятно было нанести удар по его хладнокровию.

– Разрешите, я провожу вас, – сказала девушка, выводя Хэтчетта в коридор.

– Элла!

Голос мистера Пембрука ударил кнутом. Элеонора замерла на полпути. Инспектор повернулся, переводя взгляд с девушки на мистера Пембрука. Спокойный голос внутри прорезался сквозь страх, сковавший Элеонору: «Воспользуйся этим».

Она тихонько заскулила. Получилось, на её взгляд, немного наигранно, но инспектор услышал. Хэтчетт посмотрел на неё и увидел, как её взгляд метнулся к мистеру Пембруку.

Рука хозяина сжала её плечо. От него разило бренди.

– На пару слов, – прошипел он, утаскивая её обратно в гостиную, и бросил: – Инспектор, можете идти!

Когда дверь закрылась, мистер Пембрук повернулся к ней:

– Что ты ему сказала?

Элеонора расправила плечи. Нет, её так просто не запугать.

– Я помогала с вопросами, возникшими в ходе его расследования.

– Какие вопросы?

– Полагаю, это дела полиции, сэр.

Мистер Пембрук глубоко вздохнул и выдавил из себя улыбку. Казалось, кто-то оттягивал уголки его рта рыболовными крючками.

– Ну же, Элла, у тебя нет причин умалчивать, о чём вы с инспектором беседовали. У тебя не должно быть секретов от работодателя.

– А вы, сэр, не должны цепляться к вашим служанкам.

Слова вылетели прежде, чем она успела их остановить. На мгновение Элеонору охватила паника, но, похоже, то же самое испытывал и мистер Пембрук. Его руки сжались в кулаки, а взгляд лягушачьих глаз метнулся к двери, за которой остался инспектор. Затем хозяин достал свою записную книжку и начал перечитывать что-то в записях.

– Что нужно сделать, чтобы эти проблемы исчезли?

Элеонора собрала всё своё высокомерие:

– Я хочу, чтобы вы оставили в покое Ифе. И Дейзи. И меня. И если вы когда-нибудь тронете нас хотя бы пальцем, – добавила она, – я убью вас во сне.

Элеонора решила, что хватит уже дрожать в своей комнате, когда часы пробили десять. Решив найти книгу о каком-нибудь жарком и сухом месте, она спустилась по лестнице для слуг. Всё, что ей было нужно, – это полчаса в библиотеке. Тридцать благословенных минут, чтобы вернуть в мысли немного радости.

Девушка кралась по коридору. Так много времени прошло с тех пор, как у неё появлялась минутка почитать. А без чтения её воображение увядало, как цветы в кувшине. Писать письма Чарльза было не одно и то же. Ей хотелось погрузиться в слова, прекрасные и тёплые, словно бархат, а не нанизывать их словно на верёвку.

Дверь библиотеки открылась со скрипом, и Элеонора поморщилась. Нужно будет смазать петли маслом.

Золотые заглавия подмигивали ей с сотни корешков. Ванильный запах переплёта был лучше, чем запах нюхательной соли: один вдох – и её разум ожил. Ворота были открыты для неё, и сотня ключей, скрытых в кожаных переплётах, ждали её. Куда она отправится? Кем станет?

Её взгляд упал на «Путешествия Марко Поло». Лучше и придумать нельзя! Татарский хан в своём дворце в Персии. Купцы из Таврики в окружении шелков и золота. История о Старике-Горе и его уединённом Эдеме. Первый том был бездонным в своём богатстве, обширнее, чем ханская империя. Получаса явно не хватит.

Девушка сняла книгу с полки, и тут дверь открылась.

Она замерла. Прятаться было негде. Свет свечи выхватывал её белую сорочку, светлые волосы и золотое тиснение на книге, зажатой в руке. Книгу она уже почти достала, и её застукали с поличным.

Ужас охватил Элеонору. Вот и всё. Теперь её и правда уволят – выкинут на улицу в одной сорочке без единого пенса в кармане, и она ничего не сможет с этим поделать. Или, может, ей стоит загадать ещё одно желание? Нет, нельзя. Будет новая смерть. Но господи, куда же ей идти?

– Элеонора?

Это оказался Чарльз. В одной руке он держал свечу, в другой сжимал кочергу. Элеонора поспешно сунула книгу на место, лихорадочно соображая. Господи, что же ему сказать?

Чарльз улыбнулся.

– Я думал, нас грабят! Что же ты здесь делаешь? – спросил он, отставляя кочергу.

Девушка могла бы солгать ему, но какой в том был смысл? Он уже увидел книгу у неё в руках. И к тому же даже сама мысль о том, чтобы лгать Чарльзу, ей совсем не нравилась.

– Прости. Я просто искала, что почитать.

Мужчина подошёл к полкам.

– Марко Поло? Прекрасный выбор, но боюсь, его сведения несколько устарели. Не думал, что ты любишь путешествия.

– У меня не было шанса попробовать. Я всю жизнь прожила в Лондоне.

– Неужели?! Ты ведь наверняка хотя бы выезжала из столицы!

Девушка покачала головой:

– Я бы всем сердцем этого хотела, но не оказывалась дальше Бромли[30].

Чарльз поморщился.

– Я проезжал Бромли по пути из Франции и советовал бы тебе целиться немного выше, – он указал на кресло и сел напротив. – Итак. Куда бы ты хотела отправиться?

Пару мгновений Элеонора колебалась. Она бы никогда не могла позволить себе отправиться за границу, и описывать мечты вот так будет болезненно. Только настоящие леди могли позволить себе побывать во всех тех местах, которые она мечтала увидеть. Но хуже всего – и эта мысль прокручивалась внутри, словно нож в животе, – у неё была сила, дающая ей возможность исполнить все её мечты. Вот только Элеонора этой силой не могла воспользоваться. Но в глазах Чарльза горел искренний интерес, а на губах играла улыбка, и внезапно Элеонора осознала, что у неё нет никаких причин хранить свои надежды в тайне.

– Везде, – сказала она.

Чарльз улыбнулся, и в уголках его глаз образовались морщинки.

– Выбери хотя бы, с чего начать.

Элеонора достала с полки огромный атлас. Книга была размером с её корпус. Чарльз вскочил, поспешил помочь девушке, поджимая губы каждый раз, когда приходилось растревожить забинтованные пальцы. Осторожно они разложили книгу на полу, и когда сели рядом, Элеонора открыла книгу на карте Европы.

– Думаю, разумно было бы начать с Франции и объехать весь материк, – сказала она, очерчивая путь от Дувра до Кале. – Париж, конечно же. Я так много о нём читала, что странно было бы туда не поехать. А потом Орлеан, Нант, Бордо… о, и Каркассон. Я бы очень хотела увидеть старый замок катаров. И Ницца, но полагаю, что, пока я нахожусь на юго-западе, было бы разумнее пересечь границу с Испанией и посетить Ниццу после того, как я обогну Пиренейский полуостров. Тогда я могла бы… что такое?

Чарльз больше не смотрел на карту. Вместо этого он смотрел на девушку, и в его мягком взгляде была улыбка. Заметив, что Элеонора тоже смотрит на него, он вздрогнул.

– Нет, ничего. – Он поставил рядом свечу, чтобы ей лучше было видно атлас. – Прошу, продолжай.

– Что ж. – Элеонора внезапно осознала, что их разделяет всего несколько дюймов. – Тогда я перейду через Альпы, задержусь для небольшой экскурсии по Швейцарии, а затем отправлюсь в Италию. Думаю, там мне захочется задержаться… побывать в Риме, в Неаполе и Милане. И во Флоренции. Да, и в Болонье, и в Венеции, конечно… Ты ведь бывал там, правда?

– Бывал, – тихо ответил он. – Это бесподобно. Кажется, словно весь город плывёт. Это просто потрясающе: поворачиваешь за угол – и в скромной маленькой церкви вдруг обнаруживаешь фрески Тинторетто или Тициана. Можно провести в Венеции всю жизнь и никогда так и не раскрыть всех её тайн.

Элеонора посмотрела на него. Свет свечи обрисовывал его скулы, золотил короткую щетину на подбородке. И девушка подумала, что стоит ему случайно сдвинуть руку, его рука коснётся её.

– Неужели и правда словно плывёт?

– Если встать в нужное место. В центре город кажется крепким, неподвижным, но по краям на горизонте нет ничего, кроме неба и Адриатики. Это невероятно. Можно идти по оживлённой улице, со всех сторон будут здания, и вдруг взгляду открывается бескрайняя синева.

Элеонора невольно подалась вперёд. Её притягивало к Чарльзу, словно магнитом.

– А у них всё ещё бывает Карнавал? – шёпотом спросила девушка.

– Элеонора, – взгляд его голубых глаз был прикован к ней. – Тебе нельзя прятаться под маской.

Теперь они оказались так близко друг от друга, что Элеонора могла сосчитать все его ресницы. Девушка придвинулась ближе, глядя на него снизу вверх… и вдруг свет мигнул – и свеча упала. Невольно она задела край атласа.

Чарльз оттолкнул её и подхватил свечу. Края атласа тлели. Мужчина затушил пламя рукавом своего халата прежде, чем страницы успели загореться.

– Осторожнее! – прошептала Элеонора. – Как же твоя рука?

– Не о чем беспокоиться, – ответил он, оглядывая манжеты. – Ткань немного опалило, но это всё.

Элеонора закрыла атлас и встала, чуть поморщившись, когда поднимала тяжёлую книгу.

– Ты ведь мог обжечься.

Чарльз встал и перехватил у неё книгу.

– Как и ты, Элеонора, – возразил он. – И что бы я был за мужчина, если бы такое допустил? Я… я хочу, чтобы ты была в безопасности.

Он покраснел, и Элеонора почувствовала, как её обдает жаром.

– О… спасибо, Чарльз. Я… думаю, мне лучше отправиться спать.

– Да, конечно, разумеется. – Он смущённо провёл ладонью по волосам, потом открыл перед ней дверь в библиотеку. – Доброй ночи, Элеонора.

– Доброй ночи.

Она помедлила. На миг она задумалась, что бы сделал Чарльз, если б она протянула руку и захлопнула дверь библиотеки – и они остались бы внутри. Но Элеонора переступила порог, зная, что так и должна поступить. Проходя мимо, она заметила, как рука Чарльза дёрнулась, словно он хотел прикоснуться к девушке, но передумал.

Теперь, когда ночи становились длиннее, Ифе заняла вечера своими историями. С наступлением темноты она собирала Элеонору и Дейзи вокруг печки и с сияющими глазами рассказывала им истории о безликих дамах, вечно ищущих зеркала, и всадниках без головы, от которых путникам посчастливится сбежать, если удастся ослепить их. Теперь, когда ирландка больше не боялась мистера Пембрука, Ифе превратила страх в забаву.

Чарльз с отцом ужинали, и пока служанки убирали тарелки, миссис Бэнбёри подала кусочки ветчинного пирога и холодный картофель. Ифе сидела в конце стола, воздев над головой проткнутую половину картофелины на вилке.

– Но, конечно же, он не оценил такое, ведь он был джентльменом и знал больше, чем вы или я. Но уже на следующую ночь…

Дейзи фыркнула:

– Я-то могу рассказать вам, что отлично знают джентльмены.

Миссис Бэнбёри рассмеялась:

– Только не дай Берте поймать тебя на этом. Повезло тебе, что она ищет ещё одну служанку, иначе бы не прислуживала сейчас хозяевам за столом.

Ифе обвела их взглядом:

– Я сказала: на следующую ночь снова раздался стук, на этот раз – прямо за дверью его спальни…

Дейзи постучала костяшками пальцев по кухонному столу и подмигнула Ифе. Ирландка покраснела.

– Итак… из-за двери. Двери в спальню. Так. Но он знал, что это просто невозможно, ведь рядом никого не было, и…

Раздался ещё один стук. Ифе указала вилкой на Дейзи:

– Это ты, я знаю.

– Нет, не я, – ответила Дейзи, поднимая тарелку.

– Ты! – настаивала Ифе. – Элла, скажи ей, что…

И снова раздался стук. Дейзи держала тарелку, Элеонора – нож и вилку, а миссис Бэнбёри как раз наливала себе воды, но замерла. Все посмотрели друг на друга. Элеонора ощутила, как внутри расползался страх.

Ифе отложила вилку.

– Вы…

Снова раздался стук, и Ифе взвизгнула. Элеонора вскочила, нащупала кухонный нож.

– Это за дверью, глупышки! – воскликнула миссис Бэнбёри.

– Я не буду подходить, – быстро сказала Ифе.

Миссис Бэнбёри многозначительно смотрела на Элеонору, пока та наконец не подошла к двери для торговцев. Рука Элеоноры дрогнула у замка. В самом деле, бояться было нечего!

За дверью оказалась Лея.

Элеонора с трудом узнала в обтянутом кожей черепе красивое округлое личико Леи. На девушке было то же платье, в котором она покинула особняк, только рваное и всё в пятнах, обвисшее на плечах и натянутое на животе. При виде Элеоноры гостья улыбнулась такой родной улыбкой, что у Эллы всё внутри сжалось.

– Крошка Нелл, – проговорила Лея. – Я надеялась, что откроешь ты…

– Лея! – ахнула Элеонора. – Боже мой… входи же, входи!

Лея направилась прямо к печке и всхлипнула, протянув руки к теплу. Элеонора вытащила стул, и гостья тяжело села.

– Простите, – сказала Лея. – Я просто не знала больше, куда идти.

Миссис Бэнбёри уже доставала тарелку.

– Не извиняйся, милочка. Помой руки.

Лея окунула руки в раковину, потом схватила тарелку мокрыми пальцами. Она урчала и чавкала, хватая горячий картофель голыми пальцами и высасывая каждую капельку жира из-под ногтей. Элеоноре пришлось отвернуться. Лея никогда прежде не ела так неряшливо.

– Как ты? – спросила Элеонора, когда Лея закончила с ужином.

Лея вся ощетинилась:

– Сносно, спасибо. Я была у брата.

– А как он?

Лицо Леи потемнело:

– Я не стала спрашивать.

Элеонора заметила слабый запах, исходивший от высыхающих юбок Леи, – сырой, холодный, чем-то напоминающий запах канализации. Где же девушка спала всё это время?

– Съешь кусок пирога, – сказала миссис Бэнбёри. – Как ребёнок?

Лея прижала ладонь к животу:

– Беспокоится, трепыхается. Это нормально?

– Мама всегда говорит, что так и должно быть, – сказала Ифе. Её глаза были полны слёз.

Элеонора положила руку на колено Леи. Платье гостьи было влажным и липким.

– Не думай, что мы не рады тебе, Лея, – мы ужасно за тебя волновались. Но почему ты решила прийти?

Лея отставила тарелку.

– Я хочу подняться наверх и увидеть его. Это – его ребёнок. Он должен что-то сделать.

Ифе зажала рот ладонями. Дейзи, вытиравшая тарелки, замерла. Миссис Бэнбёри подозвала ирландку.

– Принеси старые вещи Лиззи. Лея может их забрать, если захочет.

Ифе бросилась наверх. Лея поднялась, потирая поясницу.

– А Лиззи не будет против? Где она?

В кухне воцарилась тишина. Хлещущая в раковине вода, казалось, разбивалась о молчание, словно волны о волнорез. Дейзи побледнела, выдернув руки из воды, и Элеонора вспомнила холодный болезненный запах, исходивший от корыта.

– Лиззи мертва, – сказала Элеонора.

Дверь открылась, и вошла миссис Филдинг, а за ней – Ифе, прижимавшая к груди изъеденный молью саквояж. При виде Леи глаза миссис Филдинг сузились.

– Прошу… – начала Лея.

– Я ясно изложила ваше положение, – отрезала экономка. – Я лишь хочу…

Миссис Филдинг повернулась к Ифе:

– Кликни констебля.

Элеонора побежала наверх за шалью. К тому времени, как она вернулась на кухню, Лея уже, сгорбившись, шла по улице и рыдала. Элеонора выбежала через чёрный ход и устремилась за подругой, подхватив саквояж.

– Вот, – она сунула шаль и сумку Лее в руки и, прежде чем та успела что-то сказать, побежала обратно в дом.

* * *

Октябрь наслал на город холод. Сквозь окна просачивалась сырость. Плесень протянула ползучие пальцы по дому и залила всё чёрными и зелёными пятнами. В комнатах, которые не использовались, Элеонора видела, как её собственное дыхание срывается с губ и зависает облачками пара. На чердаке было так холодно, что девушка проснулась от того, что дрожит. На кухне служанки сгрудились возле печки, словно скряги, склонившиеся над своими драгоценностями.

Будь миссис Пембрук жива, такого бы никогда не случилось. Она заказывала уголь летом, когда цены были ниже, и всегда была готова к зиме, когда холод просачивался в щели под дверями. Она всегда велела служанкам разводить огонь в каминах, и по её распоряжениям они бегали по дому, вооружившись горячей водой и карболовым мылом. Но теперь миссис Филдинг вынуждена была выпрашивать деньги у мистера Пембрука, который скупился на каждый пенс, если тот не был потрачен на бренди или членские взносы для его клуба. С каждым днём в доме становилось всё тише и темнее. Воздух стал безвкусным, и от него хотелось отказаться.

Миссис Филдинг старалась поддерживать в доме порядок. Она заставляла всех подниматься до рассвета, мыть, стирать, полировать, а ещё ждала, что у всех будут чистые волосы и безупречно чистая форма. Руки болели, ладони саднило. Элеонора отправлялась спать с застрявшей под ногтями полиролью и резким запахом карболового мыла, от которого першило в горле. Но когда звонил колокольчик в библиотеке, Элеонора могла бросить все щётки и тряпки и спрятаться в тихой тёплой комнате.

Чарльз настоял на том, чтобы огонь горел и везде были зажжены лампы. Единственными звуками были треск горящих углей, скрип пера Элеоноры и низкий голос Чарльза. Комната светилась. Там всё казалось возможным. Она даже рассказала Чарльзу про Лею, и когда мужчина увидел её дрожащие руки, услышал, как срывается её голос, то пообещал найти её подругу. Элеонора не позволила бы никому отнять у неё эти минуты. Другие могли бы попытаться, но никто из них не умел читать.

Однажды, спустившись, Элеонора увидела, как Ифе склонилась над «Иллюстрированными лондонскими новостями», водя пальцем по словам и хмурясь. Дейзи при виде ирландки засмеялась и подалась вперёд, чтобы разгладить складочку между бровями.

– Иначе так и останется, – объяснила Дейзи.

Ифе оттолкнула её руки:

– У тебя пальцы пропахли луком.

– Ты же не против, – улыбнулась Дейзи.

Заметив Элеонору, она отдёрнула руку. Ифе бросилась за газетой и поспешно сунула её в ведро, избегая встречаться взглядом с Эллой.

– Элеонора! Твои руки!

Девушка вздрогнула и чуть не опрокинула чернильницу. Чарльз стоял позади неё и чуть ли не кричал ей на ухо. Она покраснела и спрятала руки на коленях.

– Ничего страшного.

Её руки все покраснели и покрылись паутиной мелких порезов и шелушащейся кожи. Узлы суставов и бугрившиеся вены только усугубляли положение. Руки стали похожи на варёных лобстеров – мокрых ракообразных существ, выловленных со дна океана.

– Ты позволишь мне взглянуть?

– Не беспокойся.

– Пожалуйста?

Элеонора заколебалась, потом всё же протянула ему руку. Внутри нарастал стыд. Пусть он увидит, что она – не настоящая леди. Увидит во всех мельчайших деталях. Следы от его прикосновений горели.

– Больно?

– Иногда. Три года домашней работы оставляют свой след.

Лицо Чарльза потемнело:

– Я должен был остаться. Отец бы никогда не заставил тебя работать служанкой, если бы я не был в отъезде.

Об этом она не раз думала тёмными ночами на протяжении этих лет.

Помедлив, Элеонора спросила:

– Почему ты не вернулся, Чарльз?

Он грустно улыбнулся:

– Мы с отцом никогда особенно не ладили. А без мамы…

Девушка сжала его руку:

– Разумеется. Прости меня, я не подумала…

– Что ж, – сказал Чарльз, взглянув на часы. – Боюсь, я должен откланяться. У меня в городе есть кое-какие дела.

Элеонора почувствовала укол сожаления. Не следовало вспоминать о миссис Пембрук – это только расстроило его. Он ушёл прежде, чем девушка успела извиниться.

После ухода Чарльза ей пришлось вернуться к работе.

Полы следовало вычистить, столы – отполировать, ковры – как следует выбить, подушки – взбить, чтобы стали снова пухлыми и мягкими. А ещё нужно было натереть графитом решётки, собрать бельё для прачечной, избавиться от мёртвых мышей, чьи головы зажало мышеловками. И собрать свежую зелень, почистить обувь и развесить пальто на просушку. А теперь вдобавок нужно было разжигать и поддерживать огонь в каминах, хотя солнце уже село и всё тело Элеоноры болело.

Она вошла в комнату мистера Пембрука и разожгла камин, стараясь не смотреть на опустевшую птичью клетку, вырисовывавшуюся впереди. Комната была наполнена запахами хозяина – бренди, несвежим потом и ноткой чего-то, напоминавшего старую рвоту. Элеонору затопило отвращением. Без малейшего укола страха она сложила одежду мистера Пембрука в гардероб. На этот раз он сдержал слово – Ифе не плакала вот уже несколько недель. И ел он каждый раз молча, когда Элеонора прислуживала за столом, и наблюдал, как она наполняет его бокал и подаёт ему блюда. Иногда она поворачивалась спиной, помешивая напиток ложкой, и смотрела, как на лбу мужчины выступают капельки пота, когда она с улыбкой протягивала ему бренди. На самом деле девушка уже ничего ему не подмешивала, но её охватывало приятное чувство при виде того, как взгляд мистера Пембрука метался от стакана к её рукам.

Уходя, девушка увидела несколько пустых бутылок, сгрудившихся вместе, словно стая голубей. Лауданум, портвейн, хрустальные графины, лежавшие на боку, и пустые тарелки, которые она не припоминала, чтобы приносили в его комнату. Элеонора недобро усмехнулась. Мистер Пембрук избегал её. «Вот и хорошо, – подумала девушка. – Пусть хоть раз почует на своей шкуре, каково это – жить в страхе».

В комнате Чарльза ничего подобного не было. Здесь было тихо и спокойно – и холодно, потому что он всегда настаивал, чтобы в течение дня окна были открыты. Его одежда была аккуратно разложена на полках, а все предметы туалета на умывальнике были выстроены в линию с военной точностью. У него был набор щёток для одежды, которыми явно часто пользовались, а поверх стопки одежды в гардеробе лежал квадрат ткани. Элеонора знала, что удивляться не следует – у Чарльза ведь не было камердинера, который следил бы за его одеждой, и он должен был делать это сам. Но девушка не знала, что для её друга детства это стало привычкой.

Опустившись на колени у камина, Элеонора разложила растопку. Её руки выглядели так, словно были чужими. Отчётливо она представляла, как снимет кожу и обнаружит внутри пару аккуратных дамских кистей, пухлых, белоснежных, без шрамов.

Девушка чиркнула спичкой. Огонёк затрепетал и погас.

Не имеет значения. Руки были руками – главное, как они служили ей, как работали. В том-то и дело – любой мог сказать, просто посмотрев на них, что эти руки привыкли к работе.

Девушка зажгла ещё одну спичку, и та сломалась пополам.

Ей ещё повезло, что руки выдавали только тяжёлый труд. Справедливее было, если бы эти руки были снабжены кривыми окровавленными когтями или были бы похожи на сморщенные руки ведьмы с бугрящимися венами. Она убивала людей одним словом, но, когда смотрела в зеркало, на лице так и не проявилось никаких следов.

А ведь она забрала так много и так у многих…

Элеонора попыталась зажечь ещё одну спичку – слишком быстро – и ударилась запястьем о железную решётку.

У неё тоже забрали слишком много. Её невинность, её будущее, её душу. Какой она станет без души? Что, если души у неё уже и не было и черноглазая женщина солгала? Где вообще хранилась душа? Девушке приходилось видеть несколько анатомических схем, и она знала, что у каждого органа есть своя функция: мозг хранит мысли, сердце перекачивает кровь, а лёгкие дышат воздухом. Ни один из умных медиков, писавших все эти книги с прекрасными иллюстрациями, так и не обнаружил, где же заключена душа.

Что, если души вообще не было?

Дверь открылась.

– Элеонора?

Она взвилась на ноги, и спички рассыпались по полу. Чарльз стоял в дверном проёме, безупречный в своём изысканном чёрном и белоснежном. Всё в нём казалось блестящим и мягким, а в ней в сравнении – сморщенным и потрёпанным.

Инстинктивно девушка сделала реверанс:

– Прошу прощения. Я разожгу огонь через…

– Ты чем-то расстроена.

– Нет-нет, это просто дым…

– Из незажжённого камина? Ладно тебе. Что тебя на самом деле беспокоит?

– Ничего.

Чарльз закрыл за собой дверь и поставил свечу. Когда он ослабил воротник, девушка увидела форму его горла, выпуклость его кадыка.

– Садись, Элеонора. Позволь мне разжечь огонь.

И даже говоря себе не делать этого, девушка передала ему коробок спичек. Рука у Чарльза была крепкая, спокойная, и вскоре огонь вспыхнул.

– Я со школы этого не делал, – сказал он, поднимаясь, – хотя тогда мы разжигали огонь лишь затем, чтобы сжечь пачки сигарет и штрафные листы. Такими вот мы были мерзавцами. Ты уверена, что у тебя всё хорошо?

На мгновение Элеонора подумала, сумеет ли объяснить, но тут же отбросила эту мысль:

– Всё пройдёт.

– Ну, возможно, это поможет беде пройти побыстрее. У меня для тебя кое-что есть. Закрой глаза.

Так девушка и сделала, и в следующий миг в ладони ей лёг какой-то металлический диск. Когда Элеонора открыла глаза, то увидела небольшую белую жестяную баночку, украшенную голубыми цветами, которые складывались в слова: «Гигиенический и успокаивающий лосьон из иссопа лекарственного, Лондон».

– Это для твоих рук, – объяснил Чарльз, и его шею залил румянец. – Они всегда выглядят такими болезненными. Нет, у тебя прекрасные руки, конечно… – Он покраснел ещё больше. – Просто я подумал…

– Благодарю тебя.

– Это меньшее, чем я могу помочь, после всего, что ты сделала. Ты настоящий ангел.

Они стояли очень близко друг от друга. Свеча слабо горела, и огонь обращал тьму в тусклый свет, заставляя Чарльза сиять. Блестели полированные пуговицы. Мерцал перламутровый шёлк. Даже повязки на его руке были цвета рассвета на снегу. Вблизи она видела морщинки у его губ, которые становились глубже, когда он улыбался, и ощутила запах последнего клубящегося следа сигарного дыма, оставшегося на его одежде.

Так хотелось, чтобы он наклонился и поцеловал её. И вместе с тем Элеонора боялась, что именно так он и сделает.

– Мне лучше уйти, – хрипло сказала девушка. – Миссис Филдинг захочет получить своё ведёрко для угля обратно.

– О… о да, конечно.

И всё же она медлила… а потом сунула банку в карман и ушла. Пустое ведро из-под угля покачивалось на её руке.

Элеонора молчала, ставя ведёрко на место. Она ничего не сказала, когда миссис Филдинг заперла дверь, а Дейзи с Ифе развернули свои соломенные матрасы. Ифе медленно распустила свои тёмные волосы, и Элеонора увидела странную жажду во взгляде Дейзи, которая наблюдала, как кудри падали на плечи ирландки. Судя по томным движениям рук, Ифе знала, что Дейзи наблюдает.

Элеонора поднялась по лестнице, вспоминая всё, к чему прикасалась. Неровности старых ступенек под туфлями. То, как пальцы сжимали юбки, когда она карабкалась вверх. То, как двигался над бёдрами корсет. И вес жестяной баночки в кармане был словно тайна или чья-то рука. Когда она оказалась в одиночестве в комнате, стало ещё хуже. Раздеваться казалось неприличным, когда она остро чувствовала каждое движение ткани по коже – по бёдрам и по плечам, словно касание забинтованных пальцев.

Элеонора брызнула себе в лицо холодной водой, прежде чем успела навоображать чего-нибудь ещё, а потом легла в постель.

Кровать была холодной и неровной, и за это девушка была благодарна как никогда. Полоска лунного света струилась через окно, и баночка на ладони казалась горшочком серебра. Помедлив, Элеонора открыла её.

Лосьон оказался нежным и влажным, и лицо девушки залилось краской.

* * *

Они пробирались к церкви, ковыляя через грязь, лужи и мусор, стекавший с тротуаров. Улицу скрывал целый лес зонтиков, и только голова какого-нибудь нищего без шляпы то и дело мелькала в толпе. Чарльз отправится за ними в экипаже – когда они ушли, мужчина всё ещё рылся в гардеробе в поисках шейного платка.

По крайней мере, так он им сказал.

Разум Элеоноры был полон мыслей. Каждый взмах юбки по бёдрам был словно ласка. А стоило хоть на миг закрыть глаза, и она видела лицо Чарльза, в свете камина точно отлитое из золота. Он не посмотрел на миссис Филдинг, когда сказал, что пойдёт с ними в церковь. Неужели он и правда старался избегать Элеоноры? Он тоже думал о ней?

И когда девушка наконец сумела выкинуть из головы все мысли о Чарльзе, она столкнулась с другой загадкой.

Были ли души настоящими?

Мысли гудели в голове, точно мухи. Как она могла узнать, была ли у неё душа на самом деле? Она всегда считала, что да. Та её часть, что жила за пределами взора, что чувствовала притяжение чудесных новых миров всякий раз, когда девушка открывала книгу, – да, это должна была быть душа. Что же ещё? Но если мысли и чувства рождались в разуме и сердце – то при чём здесь душа? Для чего вообще нужна была душа?

И может быть, Элеонора считала, будто у неё есть душа, лишь потому, что так ей кто-то сказал?

Они добрались до церкви даже раньше, чем девушка успела заметить. Надгробия отбрасывали длинные тени на кладбище, протянувшиеся до самых ног Элеоноры. Девушка споткнулась на мокрой дорожке. Мысли всё ещё кружились в голове. Если души были чем-то ненастоящим, то что же она отдала черноглазой женщине? А если души у Элеоноры не было – то что же? Неужели и незнакомку Элеонора всё это время лишь воображала себе? Женщина казалась такой настоящей.

В итоге Элеонора не выдержала. Казалось, она отчасти наблюдала за собой со стороны, отстранённая и вместе с тем внутренне кричащая от этой отстранённости. Она подошла к священнику, поражённая самим фактом, что вообще могла переставлять ноги.

– Можно вас на пару слов, преподобный отец?

Преподобный высморкался:

– Прямо сейчас, мисс Хартли? Служба вот-вот начнётся.

Она не обратила на эти слова внимания:

– Я хотела узнать, что вы можете рассказать о природе душ.

Священник уставился на неё:

– Я не слыхал такого вопроса с тех пор, как учился в университете! Отчего в вас вдруг проснулся такой интерес к душам?

Элеонора попыталась найти предлог:

– Я… мне просто любопытно. Я хочу лучше всё понимать…

– Излишнее любопытство может быть опасно для молодой женщины, мисс Хартли. Вы должны быть осторожны и не слишком напрягать свой разум. Это может привести к истерии. Позаботьтесь о своём здоровье.

– Но…

Священник напустил на себя суровый вид, но насморк несколько скрадывал впечатление.

– Если вы не хотите принять обеты, такие темы едва ли подходят для простого человека вроде вас. Надеюсь, вы больше не читали?

– Нет, – быстро ответила Элеонора.

– Тогда я бы посоветовал вам просто выбросить эту тему из головы. В самом деле! Дорогая моя девочка, что на вас нашло? Некое детское любопытство вполне объяснимо и даже очаровательно в таких вопросах, но если я услышу от вас что-то ещё на эту тему, мне придётся поговорить с вашим опекуном.

Элеонора задумалась, что бы сам мистер Пембрук мог сказать о природе душ, и поняла, что это не важно. Он просто ухватится за удобный предлог и упечёт её в дом для умалишённых где-нибудь подальше. Эта мысль вызывала панику. Если души не были чем-то реальным, а черноглазая незнакомка была ненастоящей – возможно, именно в доме для умалишённых Элеоноре и было самое место.

– Постарайтесь думать о вещах более приятных и понятных, – сказал священник. – А теперь простите, я должен начинать проповедь.

Бинтов на руке Чарльза становилось всё меньше.

Несколько дней Элеонора старалась не думать об этом, ведь когда снимут последние повязки, дверь библиотеки закроется для неё, и она навсегда будет отсечена от тепла комнаты. Эта мысль была словно холодная рука, сжимавшаяся на шее.

В библиотеке они были одни. Дождь заглушал всё, кроме скрипа пера и низкого голоса Чарльза. Элеонора заставила себя выбросить из головы все мысли о душах и доме для умалишённых. Конечно же, ей не привиделось! Чарльз не доверил бы ей писать свои письма, если бы сомневался в её здравом уме. И она должна была верить в себя так же, как и он. Так она убеждала себя и краснела при мысли о том, насколько он доверял ей.

– …искренне ваш и так далее. Уверен, ты лучше меня знаешь, как завершать письма. Доверяюсь твоим умелым рукам, Элеонора.

Она подписала письмо и написала адрес на конверте.

– Ну да, я подпишу письмо именем какого-нибудь мерзавца, – поддразнила девушка.

Чарльз рассмеялся и позвонил в звонок, чтобы принесли ужин.

– Как твои руки?

– Намного лучше, благодарю.

– Прекрасно.

Расслабленно откинувшись в кресле, Чарльз улыбнулся ей. Он всегда ей улыбался, а когда улыбался – смотрел на неё. Иногда Элеонора ловила его взгляд на своих губах и руках, но мужчина отворачивался каждый раз, стоило ей заметить.

В дверь постучали, и оба вздрогнули. Вошла Ифе с обедом для Чарльза на подносе. У камина ирландка задержалась, а когда вышла, выглядела такой уставшей, словно вот-вот расплачется.

Чарльз этого не заметил, восхищённо оглядывая ужин. Здесь были дымящаяся тарелка супа, хлеб, блюдо с холодным мясным ассорти и сырами, а ещё – три маленькие фруктовые тарталетки, и капельки джема на них блестели, словно драгоценности. На кухне Элеонору ждал кусок хлеба с сыром, если только кто-то его уже не съел.

– Ну что ж, – девушка поднялась, – если на этом всё…

– Останься, поужинай со мной.

– Чарльз, я не могу забрать у тебя еду…

– Здесь полно всего. Не могу же я оставить леди голодать?

Элеонора уловила запах майорана. Имитация черепахового супа[31] – одно из лучших блюд миссис Бэнбёри. Бесчисленное число раз девушка наблюдала, как кухарка готовит этот суп, но ни разу не попробовала.

– Ну, если ты настаиваешь. – Она села рядом.

– Вот, – он протянул ей полную ложку.

– Чарльз, я уже слишком взрослая, чтобы кормить меня с ложечки.

Мужчина улыбнулся:

– Разве джентльмен позволит даме пошевелить хотя бы пальцем, не говоря уже о ложке?

Ложка звякнула о зубы девушки, когда Чарльз сунул суп ей в рот. Бульон был маслянистым, насыщенным, с нотками розмарина и гвоздики. Никогда Элеонора не пробовала ничего подобного.

Их разделяли какие-то несколько дюймов. Девушка могла бы протянуть руку и погладить его шёлковый шейный платок. В уголках его глаз залегли морщинки, и так хотелось пробежать по ним кончиками пальцев.

Элеонора облизнула губы, и взгляд Чарльза метнулся к её рту. Она увидела, как дёрнулся его кадык – мужчина сглотнул, всё так же не сводя глаз с её губ. Он был так близко, что девушка могла разглядеть едва пробивающуюся золотистую щетину и вспомнила ту ночь в библиотеке. Если бы в тот вечер она не перевернула свечу, в чём бы признался Чарльз в той мягкой обволакивающей темноте комнаты, когда все мечты Элеоноры были разложены перед ними?

Чарльз переместился в кресле и отвёл взгляд. Молча они доели ужин.

Бинты Чарльза сняли на следующий день, и весь этот день Элеонора провела за уборкой, как настояла миссис Филдинг. Элеонора скребла и тёрла, вытирала пыль, полировала мебель до тех пор, пока не заболели спина и колени. Запах карболового мыла и плесени впитался в волосы.

– Так для тебя лучше, Элла, – заявила миссис Филдинг. – Девушку вроде тебя обязательно нужно заставлять работать.

К концу дня Элеонора превратилась в липкое серое создание. Больше всего ей сейчас хотелось облачиться в свои чернильно-бумажные доспехи и покинуть особняк Гранборо. Как же прежде ей удавалось выдерживать запах сырости и отвратительное ощущение грязи под ногтями? Плесень словно заползла ей под кожу, наполнив гнилью вены изнутри. И не важно, сколько раз она мыла руки мыльной водой и сбрызгивала волосы розмариновой водой, плесень холодными пальцами скользила по коже. Никогда Элеоноре не сбежать от этого ощущения.

В дверь постучали. Элеонора пинком отправила под кровать грязную одежду и отперла. На пороге стоял Чарльз с большой бутылкой под мышкой, и его взгляд был полон надежды.

– Я тебе кое-что принёс. Можно мне… о господи! Ты спишь здесь?

– Полагаю, в этом есть свои достоинства. Лучше так, чем на кухонном полу.

– О нет, я не то имел в виду… Прости, это было ужасно грубо с моей стороны. У тебя прелестная комната.

Брови Элеоноры взметнулись, и он покраснел:

– Мы могли бы перебраться куда-нибудь, где потеплее, если хочешь.

– Перебраться и?..

– Отпраздновать, конечно же! – сказал он, взмахнув бутылью. – Я не могу придумать лучшего способа отблагодарить тебя за помощь. Спустишься?

Элеонора заколебалась:

– Если миссис Филдинг узнает…

– Она хорошая старушка и не будет возражать.

– Она не станет возражать, если ты это сделаешь. Со мной всё несколько иначе.

– Да, разумеется… глупо с моей стороны.

Он выглядел таким расстроенным, что Элеонора окончательно растаяла.

– Нам просто придётся быть поосторожнее.

Чарльз ухмыльнулся. Они спустились по лестнице для слуг и проскользнули в гостиную. Чарльз запер за ними дверь, а Элеонора присела у камина, пытаясь раздуть угли.

Раздался хлопок. Девушка аж подпрыгнула, чуть не выронив кочергу.

– Что это было?

– Всего лишь шампанское, – ответил Чарльз, наполняя её бокал. – Не волнуйся.

– Надеюсь, достать его было не слишком трудно?

– Открыть шампанское – лучший способ проверить, как работает рука. – Мужчина протянул ей бокал: – За прекрасного писаря!

Элеонора чуть не поперхнулась шампанским. Пузырьки покалывали язык.

– Нравится? – спросил он с надеждой.

Девушка кивнула. Глаза слезились. Она не была уверена, нравится ли, но напиток был таким дорогим, что Элла решила: будет лучше, если ей понравится. Чарльз просиял и подлил ей ещё. Его собственный бокал уже опустел.

– Пей, сколько душе угодно, – сказал он. – Нет смысла открывать бутылку шампанского, если не выпить всю. В Оксфорде мы пили его как воду.

Элеонора сделала ещё глоток.

– А мы-то все думали, что вы там усердно работаете.

– Учитывая, сколько мы пили… это был весьма тяжёлый труд, уверяю!

Она рассмеялась:

– Не верю. Совсем не похоже на тяжёлую работу.

– С тобой ничего не трудно.

Девушка пригубила шампанское, просто чтобы скрыть румянец смущения. Теперь, привыкнув к пузырькам, она даже начала получать удовольствие. Сделав ещё глоток, Элеонора с изумлением обнаружила, что бокал пуст… но ненадолго – Чарльз уже подливал ещё.

– Садись, если хочешь.

– Благодарю, я лучше постою здесь. Я немного замёрзла.

Мужчина тотчас отставил бокал и сбросил сюртук.

– Какое упущение с моей стороны! Прошу прощения. Вот, возьми… Нет, я настаиваю, Элеонора.

Он накинул сюртук на плечи девушки – тёплый, пахнувший сигарным дымом и какими-то специями. А когда Чарльз разгладил рукава на её плечах, Элеонора невольно задрожала от его прикосновений даже сквозь ткань.

А потом они услышали скрип.

– Прячься!

Элеонора метнулась за диван, когда Чарльз отпер дверь.

– И кому только… о, миссис Филдинг. Я не думал, что вы ещё не спите.

Элеонора вся сжалась, постаравшись быть как можно более незаметной. Если миссис Филдинг увидит её сейчас – прячущуюся за диваном, в одной сорочке и сюртуке Чарльза, – её тут же уволят. Стоило бы испугаться, но пока шампанское текло по венам, хотелось смеяться.

– Мастер Чарльз! Что это был за звук? Я уж было подумала, что нас убьют прямо во сне!

Мужчина рассмеялся:

– Нет, ничего столь ужасного! Я наслаждался напитком. Надеюсь, я вас не напугал.

– Вы всегда можете позвонить в звонок, если вам что-то потребуется…

– В столь поздний час? Что вы, я бы не стал. Ложитесь спать, миссис Филдинг. Я справлюсь.

– Ну, хорошо. Доброй ночи, сэр.

– Доброй ночи.

Элеонора услышала, как закрылась дверь. Через несколько секунд тишины закрылась и дверь вдалеке. Девушка развернулась, словно мокрица, свёрнутая в колечко, и подавила желание рассмеяться.

Чарльз помог ей выбраться из-за дивана. Его глаза сверкали.

– Ещё?

Приближался канун Дня Всех Святых и приносил с собой темноту. Ифе сказала, что праздник и тьма были связаны. Она то и дело крестилась, хоть миссис Филдинг и ругала её за это, и специально надевала чулки наизнанку. «На удачу», – объяснила ирландка. Но пока она получила только волдыри от натёртостей и кучу насмешек со стороны Дейзи.

Элеонора не знала, как относиться к суевериям Ифе. Натирая полы, трудно было представить себе, что вурдалаки и привидения реальны. Но в особняке Гранборо было так холодно, так темно, что иногда сам воздух казался тихим, влажным и мёртвым. Иной раз Элеонора задерживалась на кухне, пока служанки готовились ко сну, и слушала, как Ифе шёпотом рассказывает о sluagh[32] – орде призраков, пожирающих души, летящих на тёмных крыльях. И потом девушка бегом поднималась наверх, вздрагивая каждый раз, когда слышала за окном хлопанье крыльев голубей.

Миссис Филдинг пыталась изгнать затхлость.

Ковры выбивали что было сил. Заказывали свежий уголь, а каждый лишний клочок бумаги шёл на розжиг. Стены вычищались, а холл подметался, и каждый предмет тщательно протирался от пыли, пока экономка не оставалась довольна. Со всей работой Элеоноре было проще не обращать внимания на страхи. Но когда работа прекращалась, они с Дейзи собирались у печки, чтобы послушать истории Ифе. И сколько раз ни говорила себе Элеонора, что пугается теней, она всё ждала, что следующая сказка Ифе будет о женщине с чёрными глазами без белков и радужки.

Элеонора придвинулась ближе.

– Будьте осторожнее с окнами, выходящими на запад, – прошептала Ифе. – Вот откуда они входят в дом. Не открывайте.

Элеонора посмотрела на кухонное окно. На улице уже стемнело.

– Ты же шутишь, Ифе? – улыбнулась Дейзи. – Да и кому придёт в голову открывать окна в такую погоду?

– Вы не должны их открывать, – повторила Ифе. – Так вы пригласите их в дом, а это к беде. Господь видит, бед нам и без того хватает.

Что-то промелькнуло за окном. Элеонора вздрогнула, прежде чем поняла, что это всего лишь крыса. Ифе, взвизгнув, отпрянула от печки, и Дейзи рассмеялась.

– Ну, вы даёте обе! – Она поднялась и потянулась. – Уж поверьте мне, более старшей и мудрой: такого не бывает.

– Тебе всего девятнадцать, – огрызнулась Ифе. – К тому же все чего-то боятся.

– Мой отец – моряк, – сказала Дейзи и, проходя мимо, погладила ирландку по волосам. – Когда я слышу сказку, я сразу узнаю.

Элеонора придвинулась ближе к печи.

– Уверена, Дейзи права. Кроме того, sluagh незачем приходить за нами, правда же?

Дейзи встряхнула соломенные матрасы и разложила на полу, очень близко друг к другу. Ифе наблюдала за подругой.

– Они приходят за грешниками, – сказала ирландка, и на её лице отразилось странное выражение.

От Элеоноры не укрылось ни это, ни два матраса, лежавших совсем близко, и она поняла. Вспомнила, как Дейзи наблюдала за Ифе, распускающей волосы, и снова ощутила всё бремя своего одиночества. У Ифе и Дейзи был секрет, о котором они никогда не расскажут, и этот секрет был у них один на двоих. А тайна Элеоноры была слишком велика, слишком ужасна, чтобы поделиться ею с кем-либо.

Накануне Дня Всех Святых Лондон был окутан туманом. Когда Элеонора покинула особняк Гранборо, она словно шагнула в серую пустоту. Бредя по ней, девушка видела улицу вспышками: лошадей, продавцов кофе, брошюры, брошенные ей чьими-то бестелесными руками, торговца мехом, который, как девушка была уверена, продавал перчатки с кошачьей подкладкой. Элеонора зашагала вперёд. В руках у неё был свёрток занавесей для балдахинов. Невидимые крики торговцев доносились из тумана, словно вой призраков. Да, не стоило ей слушать сказки Ифе. В особняке Гранборо хватало и собственных призраков.

Когда Элеонора вернулась, она замёрзла, была перепачкана, а платье покрывал тонкий слой влаги, чуть почерневший и липкий от угольной копоти. Она развесила занавеси по перилам, чтобы проветрить, и прокралась в библиотеку. Холод просочился до самого нутра. Подхватив дневник путешествий по Азии – сейчас она редко бывала в настроении для сказок и тех желаний, которые они вызывали, – девушка присела у огня и начала читать, отчаянно пытаясь представить, что ей тепло. Когда она сдалась, на улице уже совсем стемнело, а по пустым коридорам эхом разносился звон ножей и вилок. Сунув книгу обратно на полку, Элеонора подхватила занавеси и пыталась представить свет в степи, пока шла по выстуженному коридору к комнате Чарльза.

Сбросив туфли и фартук, Элеонора опустилась на колени на кровати Чарльза. Занавеси были такими тяжёлыми от влаги, словно их вытащили из реки. Подняв ткань над головой, Элеонора попыталась навесить кольцо на ближайший крюк, но это было всё равно что пытаться повесить поток воды.

Огонёк свечи затрепетал, и она вспомнила рассказы Ифе о sluagh. Конечно же, девушка знала, что то были просто сказки, – но разве не пришли бы sluagh как раз в такой момент, когда она оказалась одна в темноте, спиной к двери?

– Элеонора?

Девушка вскрикнула и спрыгнула с кровати. Обернувшись, она увидела в дверях Чарльза, который подмигнул ей. Девушка с облегчением привалилась к кроватному столбику.

– Прости, – сказала она. – Я полагала, ты ужинаешь.

– Позволь мне помочь.

– Нет, нельзя. Миссис Филдинг узна…

– Я не пророню ни слова, – улыбнулся Чарльз.

Элеонора сдалась и показала ему ряд крючков на внутренней части каркаса для балдахина. Забравшись обратно на кровать, девушка начала развешивать ткань. Чарльз последовал её примеру. Элеонора сосредоточилась на том, чтобы нанизывать кольца на крючки. Волосы растрепались и с каждым движением сползали всё ниже на шею. Что же скажет Чарльз, если её волосы рассыпятся по плечам?

«Сосредоточься», – велела она себе.

Краем глаза она различила вспышку белого – Чарльза в одной рубашке, ослепительного в свете свечей. Когда он успел снять сюртук? И видела ли она его раньше таким? Наверное, да, но тогда это не имело значения. И каково будет увидеть, как он неспешно снимет свои накрахмаленные «доспехи»?

«Сосредоточься».

Матрас двигался в такт шагам мужчины, и девушка вместе с ним. Они словно плыли на плоту по бескрайней глади океана, только вдвоём. Когда Чарльз поднимал руки, девушка слышала шорох ткани занавесей по шёлку его рубашки.

«Сосредоточься».

Их руки были всё ближе. Нужно было думать об этом раньше, нужно было догадаться. Их руки встретятся в темноте и тишине, и это будет не похоже на все прежние касания.

«Сосредо…»

Рука Чарльза коснулась её руки, и он не отнял ладонь.

Развешивая занавеси, они замкнули себя внутри, словно в небольшом тёмном ларце. Холод, сырость, голод – всё это осталось по ту сторону занавеса. Элеонора не могла заставить себя впустить их. Да, было бы безопаснее, если б впустила. Она ведь должна была думать о своей репутации. Элеонора не станет исключением… к ней отнесутся как к Лее и всем остальным девушкам прежде. Но сейчас Элеоноре не хотелось считаться ни с холодом, ни с голодом, ни с угрозой увольнения.

– Элеонора?

– Да?

– Могу я кое о чём спросить?

– Конечно.

– Ты считаешь меня злым и безнравственным?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

Он откашлялся:

– С тех пор как свадьба отменилась, мне столько раз говорили, что я, должно быть, обезумел. Но я ни слезинки не проронил по Фелисити и не уверен, что когда-нибудь пролью. И каким человеком это делает меня? Каким…

Элеонора протянула руку, коснулась его щеки кончиками пальцев, чувствуя под ладонью короткую щетину. У Чарльза перехватило дыхание. Девушка подумала обо всей доброте, которую он проявлял к ней, обо всём, что они потеряли и что разделили. И она знала, что может сказать только одно.

– Чарльз, – прошептала Элеонора. – Ты не злой и не безнравственный…

Его губы на её руке. Её пальцы в его волосах. Его ладонь скользнула по её талии, а её пальцы коснулись шёлка его жилета. От страха закружилась голова – она ужаснулась силе собственного стремления… но, когда их губы встретились, Элеонора поняла, что уже никогда не сможет уйти.

Было три часа ночи. Дом вокруг скрипел и щёлкал, и во сне Чарльз притянул Элеонору ближе. После нескольких лет сна на матрасе, похожем на мешок с булыжниками, спать на лёгкой перине Чарльза было сложно. Каждый раз, когда девушка закрывала глаза, ей казалось, что её унесёт прочь.

Она посмотрела вверх, на балдахин.

Всё же она впала во грех, как когда-то Ева. Погубила себя.

Но Элеонора не чувствовала себя погубленной. «Быть погубленной» – это что-то болезненное, что следовало оплакивать. Совсем не похоже на то, что она испытывала сейчас. Это оказалось странным чувством облегчения – отбросить все заботы и пропасть в его объятиях.

Элеонора знала, что ей должно быть стыдно. Ей следовало драматично прижать ладонь ко лбу, мило сокрушаться, а затем броситься с моста, как все девушки в бульварных романах. Но заставить себя стыдиться она сумела, только когда представила, как миссис Филдинг распахивает шторы балдахина и с криком вытаскивает её из постели. Насколько это вероятно?

Чарльз пробормотал что-то, уткнувшись в подушку. Изгиб его плеча был едва заметен в полумраке.

И чего же ей стыдиться? Даже у принца Уэльского были любовницы, а некоторые из них были титулованными леди. Три года в помещениях для прислуги научили Эллу прекрасно понимать, что происходит между мужчинами и женщинами. Раньше были лакеи, которые прятались в каретном дворе с хихикающими горничными. Позже были продавцы, ждавшие у задних ворот с охапками цветов. Некоторые из них женились на служанках, некоторые нет, но, похоже, никто не возражал.

Конечно же, миссис Филдинг узнает об этом, но лишь тогда, когда сама природа сделает невозможным скрывать последствия. Это грозит мгновенным увольнением, без рекомендаций. И это беспокоило Элеонору гораздо больше. Её лицо вспыхнуло, когда она вспомнила, как миссис Филдинг отзывалась о Лее. Вспомнила измождённое лицо подруги и запах, исходивший от её юбок. Семья, похоже, не приняла её – Лея однажды рассказывала о них, и её брат-евангелист не произвёл впечатления снисходительного человека. Одному Богу известно, где она спала и как находила крышу над головой.

Что, если и с Элеонорой в конечном итоге будет так же?

На миг она закрыла глаза и позволила себе насладиться мягкостью и теплом, а потом отодвинула руку Чарльза и начала одеваться.

– Элеонора?

Мужчина отдернул занавеску, пока девушка натягивала чулки.

– Прости. Я не хотела тебя будить.

– Вернись в постель.

Она покачала головой:

– Не могу. Мне нужно идти.

Его лицо побледнело:

– Я сделал тебе больно?

– Нет.

– Хорошо, – искренне сказал он. – Но прошу, не уходи. Позволь мне обнять тебя ещё ненадолго.

– Чарльз, ты представляешь, что случится, если кто-нибудь нас обнаружит? Или если у меня будет ребёнок? Лучше для нас обоих будет, если это никогда не повторится.

Он подался вперёд и взял её за руку:

– Я не позволю никакой беде коснуться тебя.

– И женишься на мне?

– Иногда я желаю, чтобы мы действительно могли пожениться.

На миг Элеоноре показалось, что в углу комнаты она разглядела очертания черноглазой женщины, но, присмотревшись, увидела только темноту.

– Если случится худшее, – продолжал Чарльз, – я позабочусь о тебе, обещаю.

– А твой отец? Что ты станешь делать, если он узнает?

На лице Чарльза промелькнул страх – только на миг, но Элеонора уже не сумела этого забыть.

– Я позабочусь о тебе, – повторил он.

Элеонора кивнула. Риск был слишком велик. Она отняла руку и вернулась в свою холодную пустую комнату. По дороге она вспоминала тёплую постель Чарльза и мягкий свет его камина. То, как он улыбался и вздыхал. Всё то, что он нашёптывал ей…

Всё это ей придётся забыть.

Дни становились короче, туман – всё гуще, и Элеонора проклинала себя за то, что отдала шаль. Больше у неё ничего не было. Она подкладывала за корсаж газеты и спала в одежде, но, что бы ни делала, всё равно просыпалась, дрожа. Туман высосал из неё весь цвет и тепло, пока она не стала похожа на влажный гриб. Тёмные пятна выступали на всех зеркалах в доме, словно её отражение кто-то сложил в комод и оставил там тлеть.

Иногда она видела черноглазую.

Больше незнакомку никто не видел, даже в зеркале. Когда Ифе врывалась с целым ворохом белья для прачечной или когда Дейзи поднималась по лестнице, черноглазая женщина исчезала. Элеонора думала, видел ли её вообще кто-нибудь ещё, слышал ли эхо её голоса. Конечно же кто-то слышал шёпот её обещаний.

Конечно же она была настоящей!

Элеонора отчаянно хотела загадать желание. Она хотела тёплую одежду, горячую еду, крышу над головой, которая не протекала. Она хотела драгоценности и меха, цветы, свежие апельсины в середине зимы, и всё это доставили бы ей бравые офицеры кавалерии на белоснежных скакунах, которым позавидовал бы даже Чарльз. Она хотела избавиться от запаха карболового мыла и уксуса под ногтями. Но кому придётся умереть, чтобы дать ей всё, чего она хотела?

И потому она тёрла, полировала и скромно опускала взгляд, стараясь не думать о том, как же сильно ненавидит холодную суровую добродетель.

– Что всё это значит? – прошипела миссис Филдинг.

Дождь лил через низкое окно кухни. Элеонора, Ифе и Дейзи выстроились в ряд, а миссис Филдинг вышагивала перед ними с письмом в руке. Письмом с поддельной рекомендацией Ифе.

Элеонора смотрела прямо перед собой. Её лицо не выражало ровным счётом ничего, а руки она спрятала за спиной. Рядом с ней плакала Ифе, и щека у неё покраснела от пощёчины. После полудня Ифе приходила в контору, где регистрировались слуги, чтобы найти другую работу. Далеко ей продвинуться не удалось. Когда она передала письмо, клерк сразу поняла, что то было написано не рукой мистера Пембрука.

Ладони Элеоноры стали скользкими от пота. Подделка рекомендательного письма была уголовно наказуема. А она была единственной служанкой, которая умела читать и писать. Миссис Филдинг ходила взад и вперёд, скомкав письмо в руке, заглядывая в каждое испуганное лицо. Сердце девушки колотилось – скоро экономка поймёт, что это сделала Элеонора.

Миссис Филдинг остановилась перед Ифе.

– Я должна немедленно уволить тебя, – выплюнула она.

– Я… – Ифе слишком сильно плакала и была не в силах промолвить ни слова. Миссис Филдинг дала ей пощёчину, и ирландка отшатнулась.

– Прекрати сейчас же! – рявкнула экономка. – Я должна послать в магистрат немедленно!

– Это не её вина! – воскликнула Дейзи.

Элеонора резко повернулась, глядя на служанку. Дейзи покраснела, кулаки её были сжаты. У неё было собственное поддельное письмо – конечно же она не расскажет…

Миссис Филдинг повернулась к Дейзи:

– И почему же?

Элеонора желала, чтобы Дейзи не смотрела на неё. На мгновение воцарилась тишина.

– Ифе не умеет читать, – сказала Дейзи. – Откуда ей было знать, что письмо не от хозяина?

– Возможно, – сказала миссис Филдинг ледяным голосом, – потому что это письмо дала ей не я? Откуда ты взяла письмо, Ифе?

– Я… нашла его. – Ифе сглотнула. – В кабинете, когда убиралась.

– Нашла, – повторила экономка.

– Да, и я знала, что письмо для меня, потому что на конверте было моё имя. Я не знаю букв, но я знаю, какими буквами пишется моё имя. Зачем же ещё хозяину было писать мне? – тараторила Ифе.

Миссис Филдинг сунула письмо Ифе под нос:

– Покажи мне.

Элеонора затаила дыхание, молясь, чтобы Ифе не соврала.

– Вот эти, – сказала ирландка.

Миссис Филдинг фыркнула, но ничего не сказала. Элеонора услышала, как Дейзи выдохнула. Кусок угля вылетел из очага, и все трое вздрогнули.

– Я уже видела этот почерк раньше, – медленно сказала миссис Филдинг.

Девушке показалось, что она падает. Письма Чарльза… Должно быть, миссис Филдинг видела их, когда Элеонора писала. Она знала… Господи, она знала…

Экономка подошла к девушке. Каждый шаг, казалось, гремел по кухне. Элеонора не сводила взгляда с точки над кухонной дверью и старалась, чтобы страх не отразился на лице.

– Наверх, – сказала экономка. – Быстро.

Миссис Филдинг вывела её из кухни и повела вверх по лестнице для слуг. Не успела Элеонора опомниться, она уже стояла у двери в кабинет и услышала, как кто-то позвал:

– Входите!

Чарльз сидел за столом своего отца, обхватив голову ладонями, глядя на большую стопку бухгалтерских книг. Когда Элеонора вошла, он вскочил. Взгляд заметался между девушкой и миссис Филдинг, и кровь отхлынула от лица.

– Что случилось? – спросил он.

Миссис Филдинг протянула поддельное рекомендательное письмо:

– Интересно, сэр, узнаёте ли вы этот почерк.

Чарльз взял конверт и просмотрел письмо. Впервые Элеонора заметила, как медленно он читает. Хмурясь, он шевелил губами, читая страницу. Девушке хотелось вырвать письмо из его рук и бросить в огонь.

Наконец он поднял взгляд, посмотрел на письмо, потом на Элеонору и снова на письмо.

– Боюсь, что нет.

Облегчение охватило Элеонору. Ей понадобились все её силы, чтобы колени перестали дрожать. Ифе была в безопасности.

– Вы уверены, сэр? – спросила миссис Филдинг. – Может быть, встанете поближе к свету?

Чарльз одарил экономку своей самой чарующей улыбкой:

– Миссис Филдинг, я понимаю, что, возможно, я не самый образованный молодой человек на свете. Но надеюсь, вы не сомневаетесь, что я в состоянии узнать знакомый почерк.

Элеонора чувствовала на себе взгляд миссис Филдинг. Девушка не проронила ни слова и даже не шелохнулась – смотрела прямо перед собой, призывая на помощь весь свой самоконтроль.

– Возможно, мне стоило бы обсудить это с вашим отцом, – сказала миссис Филдинг.

Чарльз сунул письмо в карман пиджака.

– Позвольте, я сам это сделаю. Очень много вещей требуют его времени, а это вопрос явно деликатный. Думаю, будет лучше, если вы не будете вносить никаких изменений в домашний персонал, пока мы не разберёмся с этим.

Миссис Филдинг поджала губы:

– Хорошо, сэр. Пойдём, Элла.

Экономка буквально вылетела из кабинета. Прежде чем Элеонора последовала за ней, она увидела, как Чарльз чуть улыбнулся и бросил письмо в камин.

Перед глазами Элеоноры были только пакеты и свёртки, выскальзывающие из её рук. Всё, что сумела, девушка сунула в корзину, но та оказалась недостаточно велика. Два свёртка с бельём она сунула под мышку, а третий сжимала влажной ладонью. Она проталкивалась сквозь толпу, ненавидя всех этих людей. И подумать только – даже недели не минуло с той ночи, которую она провела в постели Чарльза… но нет. Элеонора заставила себя встряхнуться. Нельзя об этом думать.

– Певчие птицы! Прекрасные певчие птицы, чудные мелодии!

– Часы! Старые часы!

– Голубиный пирог! Горячий голубиный пирог, вкуснейший, заме… эй! А ну положил на место, ты, вороватый подонок!

Крики раздавались со всех сторон. Обладатели голосов затерялись в коричневом смоге, душившем дневной свет. По мере того как девушка приближалась, смутные фигуры в тумане обретали очертания прохожих.

Элеонора держалась тротуара, прислушиваясь к грохоту повозок и омнибусов. Откуда-то со стороны дороги раздался высокий возглас и ругань – кто-то не успел вовремя убраться с дороги. Кто-то врезался в плечо девушки, и свёрток выскользнул из её рук. Прежде чем она успела дотянуться, из тумана выскочил ребёнок и подхватил свёрто к.

– Стой! А ну, стой!

Но воришка лишь показал ей язык и убежал. Элеонора поманила к себе мальчика в потёртой куртке:

– Эй, мальчик! Верни этот свёрток и получишь шесть пенсов!

Он окинул девушку скептическим взглядом:

– У вас нет шести пенсов, миссис!

– Ты получишь свои шесть пенсов! Просто беги побыстрее и принеси свёрток!

– Я не дурак! У вас нет шести пенсов даже на шаль, так что тем более не найдётся для меня!

Он побрёл прочь. Элеонора в отчаянии озиралась, но вор исчез в тумане. И, как назло, рядом не было ни одного констебля и даже бесцельно слонявшихся молодых людей, готовых помочь светловолосой девушке в беде. Вор скрылся бесследно – просто исчез в шести футах от неё. Оставалось только вернуться домой и объясниться. Цену потерянных вещей вычтут из её зарплаты, и в зависимости от того, что было в свёртке, на этом всё может и кончиться. Оставалось только надеяться, что там были фартуки горничных, а не шёлковые шейные платки мистера Пембрука.

Когда Элеонора рассказала миссис Филдинг, что случилось, экономка устроила ей взбучку, а потом забрала свёртки к себе в комнату. Девушке пришлось ждать, пока та разберёт бельё.

Миссис Филдинг открыла дверь:

– Манжеты и воротники. Повезло тебе, что это были не шейные платки. Иди в кабинет и объяснись.

– Но…

– Теперь не мне выбирать для тебя наказание. Давай быстро наверх.

Ифе сочувственно посмотрела на подругу, пока та поднималась по лестнице. Сердце оборвалось. Что же ей делать? Она могла бы пригрозить мистеру Пембруку инспектором, но раньше уже воспользовалась этой возможностью. Сработает ли снова?

Дверь на второй этаж со скрипом открылась. Сквозь щель под дверью кабинета пробивался свет – единственное цветное пятно в давящем полумраке коридора. Её ждали.

Что же делать? Что сказать? Он будет просто молча сидеть за столом, ссутулившись, или потянется к ней?

Дверь замаячила впереди.

Может, пока не поздно, свернуть? Нет, хозяин заметит, что его одежда пропала. Или не заметит? Мистер Пембрук был либо пьян, либо с похмелья, а лауданум лишь усугубит ситуацию. Он вообще обращал внимание на содержимое своего гардероба? Или, что ещё хуже, на то, что эти манжеты и воротники были подарком миссис Пембрук, последним, который она успела сделать перед смертью?

Рука девушки легла на дверную ручку и задрожала. Элеонора глубоко вздохнула. Она отчаянно нуждалась в каком-нибудь плане. Она могла бы солгать, или схватить кочергу, или налить ему ещё бренди с наркотиком. Она могла бы флиртовать… нет, пожалуй, не смогла бы. Разве не с этого начались проблемы Леи?

Девушка открыла дверь.

Чарльз сидел за столом своего отца, разложив бухгалтерские книги. Он вскочил, и стул с грохотом отлетел в сторону.

– Элеонора! Я… ох, присядь, прошу. Давай садись. Я… может, тебе что-нибудь налить?

Девушка покачала головой:

– Я должна кое-что вам сказать.

Чарльз побледнел:

– О боже… ты… ты не…

– Я потеряла часть вашего белья, сэр. Мне очень жаль. Его украли на улице, и я…

Чарльз вздохнул с облегчением:

– И это всё? Я уж думал, ты собираешься сказать мне что-то совсем другого толка!

– Да? Я… О-о!.. Нет-нет.

С улыбкой он налил себе бренди. Элеонора вспомнила о лаудануме, и внутри кольнуло чувством вины, пока она смотрела, как янтарный напиток плещется в бокале.

– Ты не сердишься?

– Господи, конечно, нет! Это же всего лишь бельё. А ты выглядела такой испуганной.

– Я боялась, что обнаружу здесь твоего отца. Ты ведь ему не расскажешь?

– Даже не подумаю, если тебе это причинит беспокойство. Тем более, пока он в клубе, нет нужды его беспокоить.

Девушку буквально окатило волной облегчения, и она подсела ближе к огню.

– Ты совсем замёрзла, – проговорил Чарльз. – Надеюсь, ты не выходила на улицу в такую ужасную погоду?

– Там не так плохо, как кажется. Но нужно найти новую шаль, а то и правда кажется холоднее, чем есть.

– Новую шаль?

Элеонора рассказала ему, как подарила свою шаль Лее. Когда он улыбнулся, в уголках его глаз собрались морщинки. В ту ночь девушка видела его так близко, что могла разглядеть каждую из них, и при этой мысли голос оборвался. Ей следовало быть осторожной, ведь эта улыбка могла растопить её самообладание.

– Ну что ж, – проговорил Чарльз, когда она закончила, – тебе лучше остаться и погреться у огня. И я буду рад твоей компании.

Пламя в камине потрескивало в тишине – точно так же, как в ту ночь, когда они занимались любовью. Девушка расслышала эти звуки, лишь когда Чарльз откатился от неё, тяжело дыша. А когда он притянул её к себе и, обняв, заснул, Элеонора думала, как всё это происходило у мужчин и женщин в прежние времена, прежде чем крахмал и корсеты заключили всех их в рамки приличий.

Хотелось остаться. Хотелось взять Чарльза за руку и сбежать вместе в туман, туда, где их никто не увидит.

Но потом Элеонора вспомнила страх, отразившийся в его глазах, когда она спросила, что они станут делать, если отец узнает. Девушка сделала свой выбор и собиралась придерживаться его, как бы это ни было больно.

– Не думаю, что это будет мудро, сэр.

Чарльз покраснел:

– Возможно, и правда.

Элеонора присела в реверансе, увидела, как он вздрогнул. В следующий миг она отвернулась от тепла и света.

– Элеонора? Прошу, не называй меня «сэр». Не после всего…

Девушка кивнула и отступила в холод.

На следующий день, когда Элеонора отправилась спать, она обнаружила у двери свёрток. Коричневая бумага шуршала и проминалась под её пальцами, когда она подхватила его. Девушка открыла… и краска хлынула ей на колени – волна насыщенно-алого, с тонкими белыми и жёлтыми узорами. Текучая, мягкая ткань выскальзывала из пальцев, но, когда Элеонора накинула её себе на плечи, ей стало теплее, чем за всё последнее время. Она словно завернулась в лучи заката.

Записки к свёртку не прилагалось.

Чарльз сделал прекрасный выбор. Шаль была лёгкой, тёплой и такой широкой, что в неё можно было закутаться. В такой шали Элеонора не выглядела как служанка, и никто не догадается, если она станет накрываться этой тканью как одеялом. Эта шаль была самой мягкой и красивой вещью из всех, что у неё были. Но Чарльз не оставил записки. Не передал лично в руки, не задержался, чтобы посмотреть, как она разворачивает свёрток.

Ткань была единственным ярким пятном в её комнате. Всё остальное поблекло из-за бесконечного мытья и наползающей сырости. Когда-то шторы здесь были красными, но теперь стали ржаво-коричневыми и липли к грязному стеклу, скользкому от влаги. Сейчас шаль горела ярким заревом, но Элеонора знала, что если оставит её здесь, та тоже поблекнет.

И она сама поблекнет, померкнет… Весь цвет, вся мягкость будут выпиты из неё. Это уже началось. Разве не была она всегда усталой и замёрзшей? Разве не болело всегда тело? Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз пробиралась в библиотеку и позволяла воображению унести её прочь? Что, если однажды она просто забудет, как это, – и в один прекрасный день просто не сможет сбежать даже в собственный разум? Скоро она станет такой же холодной и бесцветной, как все прочие пустые вещи в особняке Гранборо, и даже не заметит, что потеряла.

Нет, этого Элеонора не допустит. Этого просто нельзя допустить! Она не будет двигаться по жизни, словно заводная игрушка по намеченной траектории.

Девушка поднялась, и шаль упала к её ногам.

Элеонора побежала.

Когда она постучала к нему дверь, Чарльз сразу открыл:

– Элеонора! Что ты…

Она схватила его за лацканы сюртука и поцеловала. На миг он замер, а потом притянул её к себе и обнял за талию.

Когда Чарльз закрыл за ними дверь, холод и темнота перестали иметь значение.

Когда вставало солнце, Элеонора должна была изображать приличную девушку. Если бы миссис Филдинг уловила хоть малейший намёк на то, что между Элеонорой и Чарльзом было что-то, выходящее за рамки приличий, её бы уволили.

Чарльз специально задерживался в комнатах, которые она убирала, делая вид, что предлагает переставить мебель или стремянку, когда кто-то оказывался рядом. Элеонора опускала взгляд, делая вид, что недосягаема для него. Иногда девушка ловила его взгляд и подмечала, как подрагивал его кадык, когда мужчина сглатывал.

Они должны были соблюдать осторожность.

В свой выходной она прогулялась в Челси, чтобы найти сердобольного аптекаря. Весьма успешно притворяясь камеристкой, Элеонора задала несколько деликатных вопросов от имени своей вымышленной госпожи и получила небольшой мешочек с травами. После девушка поговорила с Чарльзом по душам, и теперь он тоже был осторожен.

Он всегда был с ней очень бережен. В его комнате неизменно были напитки и еда, а камин всегда был зажжён. Чарльз заботился о том, чтобы Элеоноре не было холодно, и если девушка хотела принять горячую ванну – он всегда готовил для неё ванну.

В те ночи, когда мистера Пембрука не было дома, Элеонора читала вслух, а Чарльз гладил её кожу, погружаясь в мелодию её голоса. А когда мистер Пембрук был дома, они тайком пробирались в самые дальние комнаты, запирали двери и целовались до умопомрачения. Мысль о том, чтобы не видеться, даже не приходила им в голову. Холод отступал, и во тьме становилось светлее каждый миг, когда Элеонора была с Чарльзом. Разве могла она держаться от него подальше, если он дарил столько тепла и света?

Но в четыре часа утра ей приходилось уходить. Работа девушки заключалась в том, чтобы утром первым делом вычистить и разжечь печь. Она не могла опоздать – её бы хватились.

Чарльз притянул Элеонору к себе, уткнулся лицом в её волосы, и его губы нашли её шею.

– Останься со мной сегодня, – прошептал он. – Считай, что это приказ твоего работодателя.

Девушка игриво оттолкнула его:

– Ты же знаешь, мне нельзя.

– Я знаю, ты этого хочешь. – Его ладонь скользнула по её плечу.

– Да.

– Сошлись на болезнь. Они ничего не заподозрят.

– А если пошлют за доктором?

Чарльз ухмыльнулся:

– Тогда я сам буду тебя выхаживать, пока ты не встанешь на ноги.

Его руки нежно ласкали её всю. Поцеловав Элеонору, он снова было притянул её к себе… когда хлопнула входная дверь. По дому разнеслись неуверенные шаги – кто-то поднимался по парадной лестнице.

Чарльз выругался и покраснел:

– Элеонора, прости…

– Твой отец, – прервала девушка, вылезла из постели и натянула одежду.

Платье её было смято, волосы растрёпаны. Одного взгляда со стороны было бы достаточно, чтобы понять, чем она тут занималась.

Чарльз поспешно натягивал на себя халат и пытался пригладить волосы.

– Давай я выйду первым. Помогу ему дойти до спальни, а ты как раз успеешь ускользнуть.

Он вышел. Вскоре Элеонора услышала, как мужчины разговаривали на дальнем конце коридора. Выжидая, она встряхнула и разгладила свои мятые юбки, а когда стало тихо – открыла дверь и выскользнула. Волосы свободно ниспадали на спину.

Девушка уже почти добралась до лестницы для слуг, когда мистер Пембрук поднялся по лестнице. Он был всё ещё одет во вчерашнюю одежду, влажную, мятую, плохо пахнущую. Чарльз стоял за спиной отца с совершенно белым лицом.

Мистер Пембрук уставился на девушку рассеянным взглядом, и она решила рискнуть.

– Простите, сэр, – Элеонора присела в реверансе и проскользнула мимо.

За спиной она слышала, как хозяина вырвало, и гадала, что он вспомнит об этой встрече.

Позже Элеонора соскребала плесень с подоконника в библиотеке и изо всех сил старалась держать глаза открытыми. Ночи с Чарльзом были настоящим блаженством, но усталость брала своё. Все её кости казались свинцовыми, а веки чуть ли не склеивались. Ритмичный скрип щётки по влажному дереву, треск поджаривавшихся на улице каштанов – все звуки сливались в колыбельную, и глаза закрывались сами собой.

– Элеонора!

Девушка распахнула глаза, услышав голос Чарльза. Мужчина пересёк комнату и опустился перед ней на колено.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Просто немного устала.

На его лице отразилось чувство вины:

– Не нужно мне было так… Ты же за всю ночь ни разу не прилегла.

Элеонора подавила желание пошутить.

– Прошу, дорогой, не волнуйся.

– Миссис Филдлинг и правда должна нанять больше девушек, – заявил Чарльз, провожая Элеонору к креслу. Это жестоко, что всё бремя забот по дому ложится на ваши плечи.

– Ты полагаешь, она наймёт?

Чарльз поморщился:

– Она уже говорила об этом с отцом, но мы не можем нанять больше слуг, пока не починим крышу. А рабочие не сказать чтобы дёшево обошлись отцу.

Кто-то кашлянул.

– Мастер Чарльз, что вы делаете? – спросила миссис Филдинг.

Элеонора тут же поднялась, дрожащей рукой пригладила волосы. Что успела услышать миссис Филдинг?

Чарльз уже успел распрямиться и улыбнулся:

– Не о чем беспокоиться, миссис Филдинг, Элеоноре немного нездоровится.

– У Эллы есть обязанности, – сказала экономка. Её взгляд метался между Чарльзом и Элеонорой.

– Прошу прощения, миссис Филдинг, – подала голос девушка. – Мне уже намного лучше.

– Не сомневаюсь.

Чарльз напрягся, и его голос зазвучал внезапно жёстко:

– Это вы о чём, миссис Филдинг?

Элеонора невольно отпрянула – он говорил отцовским тоном. Экономка опустила взгляд и присела в реверансе:

– Я ничего плохого не имела в виду, мастер Чарльз. Лишь хочу убедиться, что Элла не уклоняется от своих обязанностей.

Чарльз одарил её чопорной улыбкой:

– Я уверен, вам совершенно не о чем беспокоиться.

Миссис Филдинг вышла, и Чарльз, повернувшись к Элеоноре, ухмыльнулся, но девушка подняла руку. Половицы скрипнули – экономка всё ещё стояла за дверью и подслушивала.

– Я могу быть ещё чем-то полезна, мастер Чарльз? – громко и отчётливо спросила девушка.

Он подмигнул ей:

– Пока на этом всё.

Половицы снова заскрипели – миссис Филдинг удалялась. Элеонора притворила дверь так тихо, как только сумела.

– Что мы будем делать, если она узнает? – прошептала девушка.

Чарльз погладил её по щеке:

– Я уже говорил тебе – я никогда не допущу, чтобы с тобой приключилась беда, Элеонора.

Девушка прильнула к его ладони:

– Нам нужен план.

– Без тебя я не смогу, – тихо проговорил Чарльз и коснулся губами её лба. – Если она узнает, мы сбежим.

– Правда?

– Конечно! Но нам нужно ещё немного времени. Я должен собрать денег, найти, где мы будем жить… и, конечно же, нам нужны билеты в Гретну-Грин[33].

Элеоноре показалось, словно её окатило волной света, и сердце отчаянно забилось, полное жизни и любви. Девушка лучезарно улыбнулась, не в силах поверить в то, что он только что сказал.

– В Гретну-Грин?

Чарльз поцеловал её.

– Ты же не думаешь, что я похищу тебя и не женюсь? Ну а оттуда – куда угодно. Всё будет так, как мы мечтали ещё в ту ночь, в библиотеке. – Он нежно спрятал прядь волос Элеоноры, выбившуюся из причёски, за ухо. – Я бы отвёз тебя к самим звёздам, если бы ты попросила.

В тот миг казалось, что за её спиной вот-вот вырастут крылья, и Элеонора даже не сомневалась – ей по силам всё что угодно.

Миссис Филдинг следила за Элеонорой. Иногда, когда девушка мыла полы или выметала золу, она замечала экономку – отражение на мокром мраморе или подвижную тень у решётки. А иногда Элеонора замечала и черноглазую женщину, чей пустой взгляд следил за ней. Или нет. Сказать наверняка было невозможно. В тени незнакомка, казалось, была повсюду и наблюдала. Элеонора старалась заслоняться от этих видений, до конца не уверенная, не мерещилось ли ей.

Особняк Гранборо теперь был полон густых теней. Декабрь окутал дом тьмой. Туман душил мигающие лампы. Огонь в каминах плевался и кашлял, точно умирающий. Уличная грязь примерзала к полу холла и, оттаивая, сочилась по мрамору. Даже огромная кухонная печь не могла до конца прогнать могильный холод. Дейзи и Ифе, спавшие на своих соломенных тюфяках, жались друг к другу в попытках согреться, и когда Элеонора спускалась в кухню, то видела, что они спали, крепко друг друга обняв. Конечно же для тепла! Так они объясняли, когда резко поднимались, отчаянно краснея.

А её теплом был Чарльз.

В его объятиях Элеонора оживала. Одно касание – и её кожа буквально пела. Один взгляд – и казалось, всё её тело заливается румянцем. Чарльзу не обязательно было даже находиться рядом – воспоминания об их последней ночи вместе согревали её изнутри. Каждый украдкой выпитый бокал портвейна, каждый спрятанный поднос с пирожными зажигал внутри свечу, и теперь девушка светилась. В такие дни она всегда была уставшей – но это была усталость блаженная, томная, как у кошки, растягивавшейся перед огнём. Волосы её стали блестящими, тело не болело, и рёбра перестали выпирать. Любовь была определённо ей к лицу.

Сейчас девушка вальяжно разлеглась на кровати Чарльза, словно Клеопатра. Их ноги переплелись. Они провели вместе уже несколько часов, но пока он лишь произносил её имя. Чарльз смотрел на балдахин, и девушка наблюдала, как вздымается и опадает его грудь, как трепещут его ресницы, когда он моргает. Под его ухом была небольшая родинка, которую Элеонора прежде не замечала.

Девушка поцеловала его в эту родинку.

– Что-то случилось? Ты даже пары слов не сказал.

– С отцом поговорили не очень приятно. Ничего страшного.

Элеонора распрямилась, стиснув простыни.

– Ты думаешь, он о чём-то подозревает?

– Господи, нет! Нет, я совершенно в этом уверен.

– Тогда что же тебя так беспокоит?

– Наши финансы. Боюсь… боюсь, в этой области всё не так хорошо, как мне хотелось верить.

Элеонора ничуть не удивилась. Плесень на подоконниках и сырость на стенах вряд ли были признаками процветающего дома. И поспешный брак с наследницей хорошего состояния мог бы всё исправить, но Элеонора предотвратила его. Именно из-за неё теперь Ифе страдала от обморожений, окна на чердаке леденели, а суставы миссис Бэнбёри опухали. Элеонора подавила чувство вины. Если бы Чарльз женился, они никогда не были бы вместе.

– Отец не даёт мне доступа к дополнительным средствам. Боюсь, собрать денег, которые нам понадобятся для Гретны-Грин, займёт дольше, чем мне бы хотелось. Нам ведь нужно пробыть там три недели, прежде чем мы сможем пожениться. А потом медовый месяц. Побываем в нагорьях, увидим озёра, голубые, как твои глаза.

Девушка улыбнулась:

– Как же ты с этим справишься?

– Думаю, что-нибудь продам, – вздохнул он и притянул её ближе к себе.

– Я не понимаю, – сказала Элеонора. – У вас ведь должен быть доход. Земли, имущество, вложения?

Чарльз погладил её по руке.

– Отец всё распродал. Даже те земли, которые принадлежали нам много веков. Я не так много знаю о том, как они вообще появились в нашей семье, а слухи ходили разные.

Что-то в самом воздухе изменилось. Элеонора готова была поклясться, что почувствовала, как на плечо легла чья-то ладонь.

– Да, правда?

– Мой предок, Джекоби Пембрук. Он сколотил состояние ещё в Гражданскую войну, а до этого был никем. И да, о нём ходили самые разные слухи. Шантаж, пиратство, колдовство.

Элеонора подумала о чёрной книге, дожидавшейся её на полке в библиотеке. Как давно этот томик был в семье Пембрук? Сколько ещё отчаявшихся людей увидели нацарапанное на фронтисписе существо и заглянули в бездонные глаза?

Чарльз ухмыльнулся:

– Знаешь, он умер в тысяча шестьсот шестьдесят шестом. И говорят, он был настолько ужасным человеком, что сам Дьявол пришёл забрать его. А ещё, – ладони мужчины неспешно заскользили ниже по её телу, – он питал непреодолимую слабость к золотоволосым девушкам…

– Ты чудовище!

– О да. Я получил эту слабость в наследство от ужасного старого Джекоби.

Элеонору охватило облегчение. Нет, это просто не могло быть совпадением – предок Чарльза сколотил семейное состояние с помощью черноглазой женщины. Незнакомка не померещилась Элеоноре.

Чарльз поцеловал девушку, и до самого утра им было не до разговоров.

На следующий день Элеонора, сгорбившись над крыльцом, скребла его и отмывала. Улица была серебристая от инея, и железные перила поблёскивали в свете фонарей проезжающих кэбов. Было слишком темно, чтобы сказать наверняка, вычищены ли ступени должным образом, а когда девушка закончила работу – они уже замёрзли. Но миссис Филдинг настаивала. Чистые ступени выглядели респектабельно, потому их надо было вычищать.

Лошади недовольно фыркали, когда их копыта оскальзывались на льду. Дети скользили мимо, словно конькобежцы, визжа и смеясь. Бочком к девушке подошёл сын уличного торговца – мужская куртка болталась на нём и доходила аж до колен. Мальчишка нервно поглядывал на длинные окна высоких домов Мэйфера.

– Горячий кофе, миссис? Всего за пенни из тачки папы.

– Нет, благодарю.

Когда Элеонора закончила, её руки были похожи на клешни омара, и каждая косточка на спине щёлкнула, когда она поднялась. Девушка поспешила на кухню и сгорбилась у печи, стараясь не обращать внимания на запах лукового супа миссис Бэнбёри, вонявший потом. Обычно запах не был так уж плох – наверное, кухарка изменила рецепт.

Миссис Филдинг поманила её:

– Элла? Можно тебя на пару слов?

«Чарльз», – подумала Элеонора, и страх раздулся внутри, как воздушный шар.

Экономка провела её по коридору в свои комнаты. В маленькой коричневой гостиной было жарко и сыро из-за печи. Здесь были стол, стул и дверь, ведущая в спальню миссис Филдинг, – ничего больше. Тёмные пятна сырости расползлись по всем поверхностям, и у Элеоноры рождалось неприятное ощущение, словно она оказалась в лапах огромной рыси.

Взгляд миссис Филдинг метнулся к животу девушки.

– Садись.

Элеонора послушно села и выпрямилась так, чтобы экономка убедилась – живот у неё не выпирает. Миссис Филдинг стояла у окна, испытующе глядя на собеседницу, и наконец сказала:

– Ты уже думала о своём будущем, Элла?

Элеонора невольно опешила. Да, она много думала о своём будущем – и о желаниях, и об их с Чарльзом плане сбежать в Гретну-Грин. Если избавиться от желаний было нельзя, Элеонора будет следить за языком всю оставшуюся жизнь, ведь озвучивание праздных фантазий могло стоить кому-то жизни. Эта тень будет висеть над ней до самого дня её смерти, но вынести проклятие будет легче, когда они с Чарльзом поженятся. Ей нужно будет подделать ещё одно рекомендательное письмо для Ифе, прежде чем отправиться в Шотландию. Угрозы Элеоноры в адрес мистера Пембрука сработали, но так продолжится лишь до тех пор, пока сама Элеонора будет здесь. А как только девушка уедет, вернутся и его аппетиты.

Но вслух Элеонора сказала только:

– Нет, миссис Филдинг.

Экономка поджала губы:

– Что ж, я не удивлена. Тебе семнадцать. В этом возрасте девушка уже должна задумываться о том, что ждёт её в будущем. О муже и прочем.

Элеонора замерла. О муже? Миссис Филдинг узнала про Чарльза? Должно быть, видела что-то. А может, услышала шаги в коридорах после того, как слуги легли спать, и поднялась по лестнице, чтобы посмотреть?

– Но, Элла, всё не так просто, как кажется. Ты должна быть очень разумной и внимательной. Джентльмены говорят самые разные вещи, чтобы вскружить девушке голову. Я знаю, вы с Леей были близки, и я должна предупредить тебя, чтобы ты не следовала такому плохому примеру. Добродетель не в том, чтобы слушать, но в том, чтобы оставаться благочестивой.

Элеонора постаралась сохранять непроницаемое выражение лица. В этом за три года службы она отлично преуспела. Но знала девушка и то, что миссис Филдинг, не одно десятилетие руководившая служанками, прекрасно видела, как захлопнулись ставни внутри Элеоноры.

– Я не понимаю, о чём вы.

Экономка потёрла шрам на шее – неровную рваную линию около двух дюймов в длину. На каждом конце шрам был шире, а по всей длине был испещрён прерывистыми ямками.

Следы от укуса.

Но ведь не могла же она, Элеонора, оставить эти следы! Что бы там ни говорила Лиззи. Даже когда Элеонора была совсем маленькой, она бы не посмела укусить экономку и уж точно запомнила бы, случись что-то подобное.

Миссис Филдинг прижала ладонь к шраму и чуть повернулась, словно готова была отступить, оставить изначальную тему.

Элеонора отвела взгляд. Нет. Это неправда. Это не могло быть правдой. Она такого не делала!

– Мы говорили о твоём будущем, – сказала миссис Филдинг, и её голос, казалось, звучал слишком громко.

– Как я уже сказала, миссис Филдинг, боюсь, я не…

Экономка подняла руку:

– Знаю, ты хотела не этого. Да ты и не скрывала. Если бы вы с мисс Дарлинг нашли взаимопонимание, всё могло бы сложиться иначе и никто из нас не обижался бы на тебя за это. Но ты никогда не была здесь счастлива, не так ли?

Элеонора поёжилась.

– Но… ты юная, Элла. Тебе ещё только предстоит научиться добродетели терпения. А мастер Чарльз… он хороший мальчик, но после смерти матери его единственным примером для подражания остался отец. Чарльз на четыре года тебя старше и повидал уже немало в этом мире… и немало мирских вещей.

– Миссис Филдинг, я…

– Он купил тебе ту шаль?

Элеонора сглотнула:

– Он дал мне немного денег в знак признательности за то, что я помогала ему писать письма. Я купила шаль в лавке подержанных вещей, добавив денег с того, что мне заплатила мисс Дарлинг.

Миссис Филдинг снова поджала губы и замолчала. Как только Элеонора открыла свёрток, она знала, что ей понадобится какое-то объяснение, откуда у неё взялась шаль. Любой мог сказать, что Чарльз относился к ней по-особенному.

Девушка подалась вперёд:

– Миссис Филдинг, я обязательно подумаю над тем, что вы сказали. Но позвольте заверить вас, что ни мастер Чарльз, ни я никогда не вели себя ненадлежащим образом в отношении друг друга.

На лице экономки отразилось нескрываемое облегчение.

– Ты можешь идти.

Элеонора встала. Она не могла позволить себе выглядеть виноватой. В конце концов, она ведь не сделала ничего плохого. Она не кусала миссис Филдинг, а её отношения с Чарльзом скоро станут более чем просто подобающими. Никого не будет волновать, как они познакомились, когда они будут женаты.

Элеонора покинула комнаты экономки, зная, что та наблюдает за ней. Девушка держала спину прямо и ничем не выдала своего волнения: что же на самом деле знала миссис Филдинг?

* * *

В церкви было так холодно, что дыхание Элеоноры вырывалось облачками пара, но снаружи было ещё хуже. И хотя бы на этот раз служанок оставили в покое: сын миссис Кеттеринг вернулся из Индии с новой женой, и половина прихожан устроили бедной женщине настоящий допрос. Чарльз отбивался от второй половины паствы – сплетников и нетерпеливых матерей, тащивших за собой краснеющих дочек. Элеонора украдкой наблюдала, как Чарльза знакомят с девушками, одетыми в блестящие меха и бархатные манто, и ещё острее ощущала, какие грубые у неё руки и как сильно заштопана одежда. Неужели Чарльз женится на ней, когда в Лондоне полно хорошеньких девушек?

– Пойдёмте, – сказала миссис Филдинг, не дожидаясь, пока Чарльз выберется из толпы прихожан. – Нужно готовить воскресный ужин.

Дрожа, они пошли по улицам домой. У Элеоноры всё болело, а под ногами было столько льда, что девушка скользила по тротуару. Увидев собственное отражение в плену бурого льда, девушка покраснела, подумав, что мужчина, идущий следом, должно быть, видел её юбки. Впрочем, он был бы разочарован. На ней было столько слоёв одежды, что ему повезёт, если он разглядит хотя бы носок её ботинка.

Подняв взгляд, девушка поняла, что потеряла остальных из виду – она шла так медленно, что даже не заметила, как далеко они ушли вперёд.

В воздухе висела тяжёлая смесь запахов кофе, супа и дыма, и Элеонору тошнило. Лошади выдыхали пар, и нищие прижимались к их тёплым бокам, чтобы хоть немного согреться. Девушка увидела трубочиста и позавидовала ему – он был так сильно покрыт копотью, что та, должно быть, совсем не пропускала холода. Она уже собиралась продолжить путь, когда вдруг услышала голос:

– Элла?

Женщина, стоявшая перед ней, была кривая и уродливая. Казалось, каждая лишняя унция плоти была съедена голодом, кроме живота, который сейчас казался настолько раздутым, что его хозяйка вот-вот могла потерять равновесие. Кожа туго обтягивала кости. Большие глаза, губы потрескавшиеся и такие белые, словно она была привидением из историй Ифе. И только когда Элеонора разглядела клетчатую шаль, сейчас мерцавшую от покрывающего её инея, она узнала…

– Лея! О господи, я…

Лея сжала её локоть. Лихорадка в уголке её губ треснула, и из неё сочилась сукровица.

– Дай нам пенни. Этого хватит на миску горячего супа. Больше ни о чём не прошу.

– У меня нет денег. Всё осталось в доме.

Лея одарила её ужасной ухмылкой:

– Ну, хоть что-то у тебя должно быть. Хоть что-нибудь! На одну ночь в ночлежке. Пожалуйста!

Элеонора подвела Лею к ближайшей палатке с супом.

– У меня правда нет денег, – сказала девушка, когда хозяин прилавка отмахнулся от них. – Лея, где ты спишь?

Лея не ответила. Они остановились перед тележкой другого торговца. Там кипела кастрюля с супом, и от запаха лука Элеоноре стало плохо. Хозяйка палатки, индианка средних лет, закутанная в шали, оценивающе посмотрела на них.

– Мадам, – обратилась к ней Элеонора. – Не могли бы вы кормить эту бедную женщину тарелкой супа в день, пожалуйста? Она хорошая, просто переживает трудные времена.

Хозяйка прилавка скептически посмотрела на Элеонору. Её взгляд метался между её платьем и изысканной шалью.

– Шиллинг в неделю, – сказала она наконец.

Элеонора подумала о мистере Пембруке, валявшемся сейчас в постели пьяным и воняющим, и ненависть всколыхнулась в ней, яркая, словно молния. Ему-то не приходилось беспокоиться о том, когда он поест в следующий раз.

– Вы можете отправить счёт в особняк Гранборо, – резко сказала она. – И счёт будет оплачен.

Торговка вздохнула:

– Я могла бы догадаться. Хорошо, дорогая. Вернись завтра в это же время. Учти, я не хочу, чтобы ты слонялась у прилавка. Ты отпугнёшь моих постоянных посетителей.

Лея взяла плошку с супом, которую вручила ей женщина, и заглотила одним махом, фыркая, лакая, словно животное, слизывая брызги с грязных пальцев. Элеонору охватила смесь злости и стыда, и она поспешно отвернулась.

Дейзи была опозорена. Ей удалось убедить миссис Бэнбёри позволить ей испечь устричный пирог.

– Семейный рецепт, – сказала девушка. – Бабушка всегда его готовила.

Элеонора согнулась над ночным горшком, и её вырвало.

«Семейный рецепт, да», – с горечью подумала она, утешая себя, что, по крайней мере, не единственная мучилась.

Ифе была снаружи, прячась в кустах роз. Миссис Филдинг осталась в своих комнатах, сославшись на «лёгкую головную боль». Миссис Бэнбёри вяло ругалась на Дейзи в перерывах между рвотными позывами.

Мистер Пембрук посмотрел на бледные потные лица своих служанок и отправился в клуб.

– Простите меня! – причитала Дейзи. – Может быть, они были порченые?

Миссис Бэнбёри невесело рассмеялась.

Всем полегчало через несколько дней, но только не Элеоноре. Недуг словно так и не отступил. Хуже всего было по утрам, когда она улавливала сильный запах. И что бы она ни делала, она всегда чувствовала фоном этот запах – словно зловоние Темзы в жаркий день.

Чарльз сдувал с неё пылинки. В отсутствие отца он обыскал все комнаты и несколько раз сходил в ломбард, но не хотел оставлять Элеонору одну надолго. Чтобы компенсировать своё отсутствие, он кормил её кусочками карамелизированного имбиря, покупал ей тоники и настойки, которые, по его словам, должны были подействовать наверняка. Элеонора перепробовала несколько – большинство оказались просто подслащённой водой. Она всё равно их выпила, потому что Чарльз хотел помочь.

А после у неё было самое лучшее Рождество, какое она только могла вспомнить. Её вырвало шесть раз, и её парадная форма была слишком тесной, но это не имело значения. Когда служанки вернулись из церкви, они все заходили в гостиную и получали подарки от семьи. Всем досталось одно и то же – достаточно ткани, чтобы пошить новое форменное платье, и рукопожатие от Чарльза, пока мистер Пембрук храпел в углу.

Миссис Бэнбёри и Дейзи, которой теперь поручили нарезку овощей, устроили настоящий пир. Жареный гусь, огромные миски картофеля, палестинский суп[34], каштаны, колбаса, маринованные грецкие орехи и рождественский пудинг, щедро сдобренный сливочным кремом с бренди. Еды для мистера Пембрука и Чарльза было слишком много, поэтому, когда они прислали оставшееся на кухню, служанки набросились на блюда, объедаясь воздушным жареным картофелем и хрустящей золотой гусиной кожей.

Элеонора ускользнула, когда Ифе и Дейзи всё ещё урчали от удовольствия, поглощая ужин. Чарльз ждал её наверху.

Он вручил девушке подарок – голубино-серые лайковые перчатки, мягкие и нежные, точно шёлк. Элеонора вручила ему свой – книгу с сонетами, и этот подарок казался таким дешёвым в сравнении с его. Книжечка была маленькой, и синяя краска отслаивалась с переплёта прямо под пальцами. Но когда Чарльз прочёл посвящение: «Для Ч., с любовью», – он просиял, и все мысли о собственном убожестве покинули её. Его улыбка исцеляла все несовершенства, и когда он целовал Элеонору, она словно рождалась заново.

Январь тянул холодные руки по всему дому. Вода скапливалась на подоконниках, и занавески провисали от влаги. Запах сырости проникал внутрь, и Элеонора ощутила, как сжался желудок. Её стошнило в ночной горшок, и она проклинала всех устриц на свете. Никогда она больше не съест ничего, что происходило из моря! Всё дело было в рационе для слуг. У неё не было сил побороть недуг. Когда она была совсем юной, то ела всё, что ей нравилось, и никогда не болела – до самого первого кровотечения.

Элеонора отёрла губы и распрямилась. Её озарило.

Она испытывала постоянную усталость, и всё тело ломило. Платья становились всё теснее. Запахи заставляли её задыхаться, а каждое утро её тошнило, и она не сумела вспомнить, когда у неё последний раз шла кровь. Но это могло означать всё что угодно. Было много вещей, которые девушка не могла вспомнить – она научилась не полагаться на собственную память. Её ежемесячные кровотечения никогда не были регулярными. А платья становились теснее, потому что Чарльз скармливал ей половину своих ужинов. А от тех устриц плохо было всем: так разве удивительно, что она подхватила какой-то недуг, от которого всё никак не могла избавиться?

Вот и всё. Дело только в этом.

Ладони девушки легли на живот, и она с силой надавила, но ничего не почувствовала. Это ничего не значило. Бывают на свете такие вещи, которые не сразу видишь и чувствуешь, а они всё равно есть. Вот, например, черноглазую женщину Элеонора видела не всегда, а та ведь была.

И эта незнакомка должна была знать!

Элеонора откашлялась:

– Я бы хотела поговорить. Ты не могла бы выйти?

Тени сместились, и черноглазая возникла перед ней:

– Конечно

– Я… мне нужно кое о чём спросить. И если я спрошу – ты ответишь правдиво?

Женщина улыбнулась:

– Я всегда отвечаю правдиво, дорогая.

Элеонора прикрыла глаза:

– Я… я ношу ребёнка?

– Полагаю, ты уже знаешь ответ на этот вопрос.

Накатила тошнота, и живот сжался. Или это ребёнок так давал о себе знать? Нет, не могло такого быть. Она ведь не готова! Она думала о детях, но мысли эти были такими смутными, как изредка задаваться вопросом: какой бы она была с рыжими волосами? Возможно, через десять лет ей бы захотелось детей, после того как она выйдет замуж за Чарльза и повидает мир. Но не теперь, когда она не замужем, в разгар зимы, в ожидании жалованья. «Не сейчас… о Господи, только не сейчас…»

– Это не ответ, – возразила Элеонора. – Я думала, ты о таком знаешь!

– Знаю.

– Так скажи мне!

Глаза женщины сверкнули:

– Вот что я тебе скажу. Родится мальчик. Он появится в июле, незадолго до твоего собственного дня рождения. И когда он родится, то будет здоровым ребёнком. Ну а что будет после – я сказать не могу.

– Как? Почему?

– Всё зависит от тебя.

Элеонора опустилась на кровать, спрятав лицо в ладонях. Все её грандиозные планы в одночасье рухнули – Франция, Италия, длительное турне по Европе, о котором она так мечтала. Внутри словно разверзлась бездна.

– Как же такое могло случиться! Я ведь была так осторожна!

– Видимо, недостаточно осторожна.

Как только представился шанс, Элеонора тайком пробралась в комнату Чарльза. Он сидел на краю кровати, вычищая сюртук. При виде девушки он просиял:

– Элеонора? Как неожиданно… Господи. Ты в порядке?

На его прикроватной тумбочке стояли два бокала, липкие и бурые от вчерашнего портвейна. Элеонора взяла один из бокалов, покрутила в руке. Горло вдруг сжалось, и она была не в силах вымолвить ни слова. Солнечный свет вспыхнул в гранях хрусталя и померк так же быстро. И новый страх охватил её. То, что было между ними, – неужели оно столь же мимолётно, как вспышка света во тьме?

– Чарльз, я ношу ребёнка.

Она снова повернула бокал, глядя, как свет играет в хрустале. Чарльз закрыл дверь и запер. Ещё никогда щелчок замка не казался таким громким. Он запирал её внутри или прятал от всего остального мира?

– Что же нам делать? – спросила она.

– Собирай вещи. Мы отправляемся в Гретну-Грин.

Чарльз приподнял угол матраса и пошарил под ним, а потом вынул расписание поездов и прочитал, нервно проведя ладонью по волосам.

– Завтра же утром сядем на экспресс, – сказал он. – Мне нужно кое о чём позаботиться, прежде чем мы уедем, но это не займёт много времени. Нам понадобятся деньги, одежда… это всё, что у тебя есть? Для Шотландии не подойдёт. Тебе нужно быть в тепле. О господи, где мой сундук?

– Но как же все наши планы? – прошептала девушка. – Как же все места, которые мы хотели увидеть вместе?

– Ох, Элеонора, – тихо проговорил он. – Чтобы быть счастливыми, нам совсем не нужны грандиозные приключения. – Чарльз привлёк её к себе и приподнял её лицо за подбородок. – Я мог бы прожить в маленькой деревеньке до конца своих дней и считать себя счастливчиком, если со мной будешь ты.

Элеонора попыталась улыбнуться:

– Но… но всё будет совсем не так, как мы планировали.

– Всё будет ещё лучше, чем мы планировали, – заверил её Чарльз. – Возможно, немного медленнее, но бояться нечего. И мы по-прежнему сможем отправиться в путешествие, когда ребёнок подрастёт. А пока всё, чего я желаю, – это защитить тебя и нашего ребёнка и дать вам обоим всё, что только в моих силах. – Он просиял, глядя на девушку: – Наш ребёнок. Разве это не чудесно?

Мужчина поцеловал её. Элеонора знала, что должна быть довольна – Чарльз собирался сдержать обещание и жениться на ней. Они начнут новую жизнь вместе, вдали от смога и города, вдали от всего, что она совершила. Наверное, она должна радоваться такой жизни, но к этому счастью придётся привыкнуть. И хотя Чарльз говорил, что они могут потом путешествовать вместе, Элеонора не была в этом уверена. Она видела, как её мечты обращаются в дым. Сколько ей будет лет – и о скольких детях ей придётся заботиться, – когда она наконец увидит все те места, о которых мечтала? И неужели ей никогда не представится шанс станцевать в туфельках, которые она себе пожелала? Сколько ночей она пролежит без сна, думая обо всём, от чего отказалась?

– Мой экипаж будет ждать нас в три часа ночи, – сказал Чарльз. – А до тех пор, прошу, будь осторожна.

– Я буду сама скрытность.

Очень нежно он положил ладонь ей на живот:

– Я не об этом. Не таскай тяжести. И следи за тем, что ешь… Господи, а что тебе вообще можно есть?

Элеонора улыбнулась, и её глаза наполнились слезами.

– Наверное, об этом сказано в какой-нибудь книге.

Чарльз снова поцеловал её.

– Три часа ночи. Не опаздывай.

В доме раздавались крики. Встревоженная, Элеонора прошла в столовую под предлогом уборки: оттуда она хотя бы могла слышать кое-что из того, о чём говорили.

Запах старой баранины в луковой подливке – ее подавали на ужин мистеру Пембруку – обдал девушку, и к горлу подкатила тошнота. Ей пришлось сделать несколько вдохов над банкой с полиролью, чтобы желудок перестал сжиматься. А когда тошнота утихла, она поняла, что спор прекратился. Всё, что она теперь сумела расслышать, это нетвёрдые шаги и тихое перешёптывание тех, кто подслушивал разговор.

Голоса принадлежали Чарльзу и отцу. Элеонора подкралась к камину и взяла кочергу. Что бы ни сделал мистер Пембрук сейчас, она не даст ему застать её врасплох.

Дверь с грохотом распахнулась, и мистер Пембрук, пошатываясь, вошёл в комнату.

– Итак, – буркнул он, – ты всё-таки запустила когти в моего сына.

Мужчина захлопнул дверь ногой и рухнул в ближайшее кресло, уронив лицо в ладони. Элеонора наставила на него кочергу – она не собиралась подпускать Пембрука близко.

– Положи эту чёртову штуковину, – хрипло сказал он. – Испачкаешь мой сюртук.

Элеонора оскалилась:

– Я могу сделать и кое-что похуже.

Его взгляд сверкнул:

– Да, например, выйти замуж за моего мальчика.

Внутри вспыхнул гнев. Она была честной девушкой из хорошей семьи, и не было никаких причин, почему она не могла выйти замуж за Чарльза. Но мистер Пембрук говорил с ней так, словно она была самой обыкновенной шлюхой!

– Как вы узнали? – спросила она ровно.

Лицо мистера Пембрука исказилось.

– Я застукал его в спальне его матери, – выплюнул он. – Чарльз копался в её драгоценностях, а в руке сжимал её кольцо! Подумать только, что он готов подарить кольцо Эммелин такой никчёмной, дурно воспитанной…

– Довольно, – прервала его Элеонора, и, к её удивлению, Пембрук замолчал.

– Я не хочу видеть тебя своей невесткой, – проворчал он. – Слышишь меня? Я скорее уж сожгу весь этот дом дотла, чем подпущу тебя к своему сыну!

– Так сожгите, – прошипела Элеонора. – Он любит меня. Вы не сможете удержать его.

Мистер Пембрук вскочил, и девушка выставила кочергу, точно меч. Некоторое время они буравили друг друга взглядами. Потом мистер Пембрук подошёл к буфету и налил себе бренди.

– Сюда ты тоже что-то подлила?

Элеонора промолчала. Он знал о лаудануме или просто подзуживал её? Ведь она видела, как он бледнел, когда она помешивала его напиток ложкой.

– Я должен тебя уволить, – пробормотал он, откидываясь на спинку кресла. – Я должен привести тебя в магистрат. А мальчишке нужно к врачу! Гретна-Грин, ну ты подумай…

– Вы же знаете, это никогда не сработает, – сказала Элеонора. – Чарльз уже достиг совершеннолетия и может жениться, на ком пожелает. Вы не сумеете заставить врача поверить, будто с ним что-то не так. Я не лишена красоты и обаяния.

– Если ты хоть раз посмотришь на моего сына… ещё хоть раз, – рыкнул Пембрук, – я разрушу всю твою жизнь. Я позову констебля и скажу ему, что это ты убила Лиззи. Моё слово против твоего. Тебя повесят до лета!

Элеонора заставила свой голос звучать твёрдо:

– И если вы это сделаете, то ваш сын больше никогда не пожелает даже взглянуть на вас.

Челюсти мистера Пембрука сжались:

– Что мне нужно сделать, чтобы ты держалась от него подальше?

Элеонора выдвинула стул и села, лихорадочно соображая. Мистер Пембрук был прав. Других подозреваемых не было, и, если хозяин обвинит её в убийстве Лиззи, её арестуют. Он был джентльменом, его послушают. Она хотела выйти замуж за Чарльза и сбежать туда, где мистер Пембрук никогда не сумеет их найти. Она желала этого так отчаянно, каждой клеточкой своего тела! Но этого она не могла получить, а если попросит, то навсегда этого лишится.

Но кое-что она всё же могла.

– Я знаю, вы не желаете, чтобы я стала частью вашей семьи, – сказала девушка. – Этого желает Чарльз. Но эта проблема легко решаема. Обеспечьте мне дом и отложите для меня пособие, которое будет ежемесячно поступать на мой счёт. Вам, конечно же, придётся открыть для меня счёт. Я скажу вам, какой банк бы предпочла.

Хозяин выпрямился, глядя на неё так, словно видел впервые. Рот у него приоткрылся, и на один ужасный миг он стал похож на Чарльза. Элеонора отбросила тревогу. Сейчас она не могла позволить себе колебаться.

– Да как ты смеешь…

– Я не закончила. Вы обеспечите меня горничной и будете платить ей зарплату… наша молоденькая ирландка подойдёт, – сказала Элеонора, стараясь казаться беспечной. – Обеспечьте мне возможность провести моё заточение в качестве уважаемой леди, и я больше не вернусь сюда.

– Корыстолюбивая шлюха, – пробормотал Пембрук. – Сколько ты хочешь?

– Достаточно, чтобы покрывать аренду, зарплату горничной, а также расходы на питание и одежду для меня и ребёнка. Может быть, триста фунтов в год, которые будут выплачиваться ежемесячно. Я не собираюсь возвращаться к работе после рождения вашего внука.

Мистер Пембрук фыркнул:

– Чёрт бы побрал твои триста фунтов! Я должен выбросить тебя на улицу прямо в том, в чём ты стоишь!

Элеонора ответила ему самой гадостной улыбкой, какую только сумела изобразить:

– Но вы ведь не станете этого делать. Вы помните инспектора? Он был чрезвычайно увлечён моим рассказом.

Кровь отхлынула от лица мистера Пембрука. Кожа покрылась тонкой плёнкой пота, а руки задрожали.

«Вот и хорошо, – подумала девушка. – Пусть боится. Он это заслужил».

– Ну, хорошо, – глухо рыкнул он. – Хорошо. Я дам тебе то, о чём ты просишь, но при одном условии.

– При каком?

– Избавься от отродья.

Элеонора замерла. Она, конечно же, догадывалась, что Пембрук мог потребовать такого, но услышать это, произнесённое вслух, было словно ощутить нож под ребром.

– Ты получишь свой дом, свою служанку и свои проклятые триста фунтов, – выплюнул мистер Пембрук, – если избавишься от отродья. Мой сын женится на наследнице богатого состояния, и у тебя не будет на него никаких прав. Я не позволю ему расплачиваться за эту ошибку до конца своей жизни!

Элеонора крепче сжала кочергу.

– Я – не ошибка!

– Осмелюсь не согласиться. Итак, мы договорились?

Элеонора знала, что у неё оставался лишь один возможный вариант. Если она откажется, мистер Пембрук и правда разрушит её жизнь. Если он расскажет миссис Филдинг, девушку вышвырнут на улицу без денег, без рекомендаций, и ей даже негде будет скоротать ночь. Она закончит, как Лея, коченея у дверей лавок, с пинающимся ребёнком внутри, и все друзья отвернутся от неё.

Но если она примет сделку мистера Пембрука, у неё будет крыша над головой, доход. И, что самое главное, Ифе окажется вне досягаемости хозяина.

Да, она могла ответить только одно. Но Элеонора подумала о Чарльзе, о том, как он обнимал её и улыбался, и стало так больно внутри.

– Я хочу, чтобы наша договорённость была зафиксирована письменно, – сказала девушка. – Не о ребёнке, конечно же. Я говорю лишь о письменном соглашении, согласно которому вы будете выделять мне триста фунтов в год, пока я… буду не замужем. Уверена, в вашем распоряжении имеется адвокат, который поможет с этим.

Лицо Пембрука исказила гримаса, и девушка не могла сказать наверняка, пытается ли он улыбнуться или морщится.

– К вечеру ты получишь соглашение.

Элеонора поднялась:

– Об остальном я позабочусь.

Живица. Травы. Мята болотная. Пижма. Коробка «Дамских пилюль доктора Мерривэзера», которая позвякивала в кармане при каждом шаге. Элеонора выпила всё, что только сумела найти, но её вырвало там же, за лавкой аптекаря. Горло всё ещё жгло от эфирного масла живицы, а в комнате теперь пахло плесенью и рвотой, и от этого запаха её снова затошнило. Больше не было смысла принимать таблетки – её снова вырвет.

В доме было тихо. Другим Элеонора сказала, что отравилась испорченным моллюском, и ей до сих пор верили. Но завтра её снова будет тошнить, а они уже видели девушек в таком положении и безошибочно узнают все признаки.

Когда Элеонора вернулась от аптекаря, горло всё ещё жгло. Под дверью она обнаружила лист бумаги. Это оказалось подписанное мистером Пембруком соглашение. Девушка запихнула бумагу в саквояж вместе с адресной книгой миссис Пембрук. Серебристые туфельки приветственно блеснули ей, но в тот миг ей хотелось разорвать их на клочки.

Она постучала в дверь спальни Чарльза, но когда вошла – внутри никого не оказалось. Элеонора ведь до сих пор не знала, где он был. Все его вещи были разбросаны по комнате, и даже кольцо миссис Пембрук лежало на полу, забытое. Девушка вспомнила слова мистера Пембрука: «Мальчишке нужно к врачу!» Сама мысль о том, где сейчас мог находиться Чарльз, вызывала у неё дрожь.

Элеонора вернулась к себе, села на край кровати, уронив лицо в ладони, чувствуя себя так, словно всё тепло, все цвета были высосаны из неё. Если бы они с Чарльзом успели сбежать, их жизнь не была бы идеальной. Она никогда не стала бы леди, никогда бы не посмотрела мир, но они были бы друг у друга. А теперь она лишилась всего. Снова мистер Пембрук вырвал из её рук будущее, которого она так желала. И сколько ещё он отберёт у неё? Неужели она была собрана из составных частей, которые можно украсть и обменять? Неужели никогда ей не стать целостной и счастливой?

Ей придётся согласиться на сделку мистера Пембрука. Скрыть ребёнка она не сумеет, а без денег и она, и ребёнок окажутся в холоде, голоде и грязи. Их не ждало иного будущего, кроме работного дома, и даже там их бы разлучили, если родится мальчик. А её имя будут повторять шёпотом, разносить за пределы церкви, и матери будут ставить её в пример нерадивым дочерям, предупреждая их о такой судьбе. И даже если она сумела бы выдать себя за респектабельную молодую вдову, как же она сумела бы вырастить ребёнка Чарльза без него? Как она вынесет это – видеть взгляд Чарльза и улыбку на чужом лице?

Элеонора вздрогнула. Нет, она совсем не была уверена, что сумеет хорошо позаботиться о другом человеке, который полностью бы от неё зависел. Ведь несколько лет назад она уже пыталась заботиться о матери. Пока Элис Хартли лежала в постели, кашляя кровью, Элеонора пыталась стирать простыни, убирать дом, готовить ужин. Но она обожглась о медный котёл для стирки, а палка оказалась слишком тяжёлой. Она не могла наносить достаточно воды в вёдрах, чтобы вымыть пол. Она не могла как надо зажигать кухонную печь, и, чтобы дотянуться до плиты, ей приходилось вставать на стул. Сначала Элеонора плакала и просила соседей помочь, но перестала, когда никто так и не пришёл.

При мысли о новом бремени, о весе ответственности её охватила паника.

Нет, она не могла. И не станет. Она не собиралась снова проходить через такое, а если попытается – то лишь вымотает себя. По крайней мере, если она согласится на сделку мистера Пембрука, то сумеет начать всё заново, без каких-либо препятствий. Никому не нужно знать, что она сделала, кем была.

Она собиралась загадать желание.

Весь день она только и могла думать, что о черноглазой женщине, та витала на задворках сознания, словно силуэт чудовища под водой. Пустые глаза поблёскивали из каждой лужи, с каждого мельком увиденного отражения. И когда Элеонора позвала незнакомку, то знала – та будет улыбаться.

Снаружи стемнело. Снег на окнах таял, струясь по стеклу точно слёзы. Позже Элеонора ещё выплачется, но сейчас было не время.

– Ты здесь?

Голос раздался откуда-то из-за её плеча. Элеонора обернулась – черноглазая стояла у изголовья её кровати.

– Я всегда здесь, дорогая.

– Я хочу загадать желание.

Улыбка незнакомки стала шире:

– Стало быть, ты изменила мнение о нашем соглашении?

Элеонора кивнула, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Когда она отняла ладони от живота, ткань платья оставила на коже бороздки.

Глаза женщины блестели, словно масленые.

– Я знаю, что ты хочешь от меня, но я ничего не могу сделать, пока ты не загадаешь желание.

Несколько месяцев назад Элеонора была уверена, что больше никогда не позовёт черноглазую, но теперь вся её уверенность истаяла. Люди будут умирать. Но ведь и она могла погибнуть.

– Если… если я это сделаю – кто-то ещё пострадает?

На миг девушке показалось, что в глазах гостьи промелькнула тень жалости.

– Нет, – ответила незнакомка. – Никто больше не пострадает.

Тень гостьи колебалась на стене. Казалось, моргнёшь, и увидишь всё что угодно – мужчину в высоком цилиндре, изогнутую лозу, бесформенное создание без костей, выползающее из своего округлого кокона. В тот миг, когда чёрные глаза женщины взирали на неё так спокойно, так бесстрастно, всё казалось возможным. В оконном стекле Элеонора мельком увидела своё отражение за головой гостьи. Она с ужасом поймала себя на мысли, что и её глаза будут такими же пустыми и тёмными, но те оставались голубыми, как летнее небо.

И Элеонора загадала желание.

Элеонора была уверена в нескольких вещах.

Во-первых, она лежала на полу. Её кровать была более комковатой и пахла иначе. А сейчас она была совершенно уверена, что лежит в чём-то неприятном, потому что горячее густое зловоние проникало ей в рот, словно надзиратель, силком открывающий челюсти заключённого.

Ещё она была уверена, что одета как-то не так. Слишком жарко. Неужели она надела всю одежду сразу? Но и в самом ощущении жара было что-то неправильное – пышный, покалывающий жар обвивался вокруг неё, словно змея. Свернувшись в её животе, эта змея лениво распускала кольца по всему телу девушки.

И было так больно…

С вещами, в которых Элеонора уверена не была, было сложнее. Например, она не понимала, как вдруг оказалась на полу, и откуда исходит этот ужасный запах, и где она вообще находится. Вроде бы был январь, прохладный и сырой. Но сейчас явно был не январь, потому что в январе никогда не было настолько сыро и влажно. А ещё она не понимала, о чём говорили голоса вокруг.

– О Господи… пожалуйста, пожалуйста, прошу…

– …и я пошла, чтобы привести её, как вы сказали, когда вдруг…

– Ох, глупая девочка. Элла, бедная ты глупая девочка…

Она узнала эти голоса, омывающие её, точно волны, и с каждым новым шелестом этих волн девушка начинала понимать, что именно было не так. Нужно было подняться.

Она попыталась.

Раздался чей-то крик. Мельком она увидела размытые лица, прежде чем яркая вспышка боли рассекла её живот, и она упала без чувств.

Элеонора видела странные сны.

Вместо живота у неё была яма со змеями. Змеи двигались внутри её рук и ног, словно пальцы руки, затянутой в перчатку. А потом она покачивалась на волнах бескрайнего океана, и нечто огромное, тёмное билось в водах прямо под ней. И пока она отчаянно пыталась заставить это «нечто» остаться под водой, её руки, её платье вымокли насквозь. Потом была длинная вереница детей, которые подходили к ней и клали ей в руки большие гладкие камни, и она знала – дети не перестанут, даже когда камни раздавят ей пальцы.

Когда Элеонора пришла в себя, она увидела Чарльза, сидевшего у её постели.

Очевидно, он провёл здесь уже немало времени. На бледном лице пробивалась щетина, а под глазами залегли тени. Ворот и манжеты его рубашки были расстёгнуты, жилет – распахнут, а шейный платок болтался на спинке стула. Зрелище вызывало тревожное чувство. Элеоноре уже доводилось видеть его обнажённым, но тогда он не казался настолько… уязвимым.

Она потянулась и взяла Чарльза за руку, и показалось, на это потребовалась целая вечность. Когда её пальцы вдруг стали такими тонкими, а руки – такими тяжёлыми? И если она коснётся волос – неужели пряди стали белыми?

Элеонора взяла Чарльза за руку. Он вздрогнул и заплакал.

К Элеоноре не допускались посетители, но Чарльз постоянно оставался рядом. В коконе морфия она мало что помнила, но он всегда был рядом. Ладонь Чарльза, прижимающая к её лицу холодную фланель. Голос Чарльза, мягкий, неспешный, когда мужчина читал что-то из сборника сонетов. Спина Чарльза в белой рубашке, когда он склонялся над умывальником или над камином.

Он не хотел рассказывать девушке, что случилось.

Но одно Элеонора знала наверняка: черноглазая женщина исполнила её желание. Это оставило после себя много боли и много крови, помимо прочего. Чарльз обнаружил её и послал за доктором Макреди, который и дал девушке морфий. Этого было мало. Живот всё ещё болел – морфий лишь смягчал муку.

Элеонора пожалела о содеянном, лишь когда увидела лицо Чарльза. Он пытался улыбаться и говорить спокойно, но маска то и дело соскальзывала, и выглядел он постаревшим и грустным. Иногда он прижимался губами к её руке и шептал, уткнувшись в пальцы: «Прости меня, прости». Это было похоже на молитву. И девушка думала о жизни, которую они могли бы прожить, если бы их не обнаружили. Эта жизнь была бы мягче и неторопливее, чем её мечты, и всё же – счастливая.

Не было смысла тосковать по тому, что могло бы быть, когда уже случилось совсем иное. Понемногу к Элеоноре начали возвращаться силы, и действие морфия становилось слабее. Но Чарльз всё равно не отходил от неё, взбивал ей подушки, забирал тарелку сразу же, как Элеонора заканчивала есть. Казалось, ему тяжело давалось даже просто встречаться с ней взглядом, и всё же, когда девушка потянулась, чтобы взять его за руку, он тотчас же подскочил к ней, словно боясь, что одно лишнее движение может сломать её.

– Твоей вины нет, Чарльз, – сказала Элеонора.

Мужчина покачал головой:

– Мне не следовало пытаться забрать кольцо матери. Не будь я так глуп, нас бы не обнаружили!

Девушка подалась вперёд, схватила его за ворот рубашки, заставляя посмотреть ей в глаза.

– Ты последний, кого стоит в этом винить.

– Но это – моя вина, – возразил он. – Если бы ты не пережила такой шок… если бы я был рядом, когда отец говорил с тобой… Но он сказал, что, если я не верну заложенные в ломбарде вещи, он предъявит мне официальные обвинения. А я не хотел оставлять тебя одну, Элеонора, чтобы ты растила нашего ребёнка, пока я…

В его глазах блестели слёзы. Девушка бережно отёрла их, желая хоть немного облегчить его бремя. Что бы она ни говорила, он всегда будет винить себя. В ней он по-прежнему видел бедную, милую девушку, которую жестокий мир вокруг обманывал раз за разом. Невинную девушку.

Очень хотелось рассказать ему всё. Чарльз считал, что она потеряла ребёнка, и не знал, что она сделала на самом деле. Тайна придавливала её к земле, точно тяжёлые кандалы. Элеонора никому не рассказывала о черноглазой женщине, которая прокрадывалась из каждой тени. Никто не знал обо всех тех ужасных вещах, которые совершила незнакомка, ведь её никто даже не видел. Если Элеонора расскажет ему правду, между ними больше не будет преград. Наконец-то она могла бы разделить с кем-то это бремя, и Чарльз узнал бы её по-настоящему, увидел её как есть.

Эта мысль ужасала.

Как она могла рассказать? Это было всё равно что рассечь себе грудь, распахнуть грудную клетку и показать ему пульсирующий внутри хаос. А что, если Чарльз отвернётся? Что, если из всех именно он посмотрит на неё с ужасом и отвращением, если она расскажет ему, что сотворила?

Он решит, что она сошла с ума. Или хуже того – поверит ей и будет считать убийцей. Шок, неверие, страх, может быть, даже ненависть… Нет, Элеонора не могла допустить, чтобы Чарльз испытывал к ней такие чувства. Во всех остальных аспектах она была хорошим человеком, и пусть Чарльз никогда не увидит другие её стороны. Черноглазая женщина убила всех этих людей и прекрасно знала, что Элеонора этого никогда не хотела. Элеонора по-прежнему была доброй подругой, которая кормила и одевала Лею, когда та голодала. Подругой, которая всеми силами старалась защитить Ифе. И женщиной, которая искренне любила Чарльза.

Элеонора знала, что она – не убийца, и не желала, чтобы Чарльз видел её такой.

И потому она ничего не рассказала, а лишь погладила его по волосам, прижала ладонь к его щеке и смотрела, как он прикрыл глаза. Он так нуждался в ней, что сердце забилось сильнее.

– Я люблю тебя, – сказала девушка.

Чарльз обнял её, устроил у себя на колеях, словно она была маленькой девочкой. Элеонора уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как его слёзы капают ей на лоб, когда он целовал её волосы.

– И я тоже люблю тебя, – искренне ответил он.

Чувство вины обжигало изнутри. Девушка была рада, что он не видит её лица.

Чарльз уснул в кресле, склонив голову на плечо. Огонь в камине чадил и отплёвывался в туман, просачивавшийся сквозь дымоход, но этого было недостаточно, чтобы разбудить мужчину. Теперь, когда он спал, Элеонора видела новые морщинки на его лице и то, как обвисла на нём рубашка, прежде так хорошо сидевшая. Он и слышать ничего не хотел о том, чтобы спать в своей постели. Ей с трудом удалось убедить его хотя бы нормально есть, но даже тогда он велел относить его еду к ней в комнату.

Умиротворение не продлится долго.

Пока что она была в безопасности. Она всё ещё приходила в себя, и, пока не встанет с постели, Чарльз будет рядом. Но когда она оправится достаточно, чтобы уехать, её отправят прочь. Миссис Филдинг посещала её только однажды и, посмотрев Элеоноре в глаза, поставила её саквояж в изножье кровати. Ифе прокралась в комнату сразу после ухода экономки. Лицо ирландки было бледным, а глаза покраснели.

– Ох, Элла, – прошептала она, бросив взгляд на Чарльза, спавшего в кресле у кровати. – Я так сильно буду по тебе скучать!

Элеонора взяла Ифе за руку:

– Не придётся. Ты отправишься со мной.

На лице Ифе отразилось недоверие:

– Что? Но я… а как же Мишель? Мне ведь нужно оплачивать его лекарства. Я не могу отсюда уехать.

– Меня отправят в дом подальше отсюда. И мне выделят горничную. Я просила, чтобы это была ты. Ты по-прежнему будешь получать плату за работу и к тому же будешь подальше от всего этого.

Глаза Ифе просияли:

– А Дейзи тоже сможет поехать с нами?

– Я не могу забрать вас обеих. Прости.

Ифе отняла ладонь и поджала губы, стараясь не расплакаться.

– С Дейзи всё будет хорошо, – успокоила Элеонора. – Она сильная. Миссис Бэнбёри будет задерживать её в кухне подольше, и к тому же у Дейзи по-прежнему есть то письмо с рекомендациями. Она справится.

Даже говоря эти успокаивающие слова, Элеонора чувствовала, что они окружены ложью. Жестоко оставлять любую девушку одну в особняке Гранборо, а она могла взять с собой только одну служанку. И Дейзи, проницательная, бдительная, циничная, имела гораздо больше шансов выжить в Гранборо, чем Ифе.

Ирландка кивнула на Чарльза:

– Значит, ты получила всё это из-за него?

Элеонора покраснела и отвернулась. Ифе никогда не поймёт правду.

– Он действительно собирался жениться на тебе, да?

Элеонора посмотрела на Чарльза, спавшего, уронив голову на грудь. Когда он проснётся, шея будет болеть. От этой мысли в горле внезапно встал комок. Такая мелочь, о которой она сожалела.

– Когда он вернулся, я думала, что нас грабят, – прошептала Ифе. – Мы все в ночнушках, и вдруг входная дверь с грохотом распахивается – и по лестнице для слуг раздаются шаги. Мы с Дейзи думали, что это… ну, они говорят, что убийца – не тот парень из лавки мясника, но мне он всё равно никогда не нравился. Ну и мы поднялись наверх, и там он был с…

Ирландка замолчала, потом добавила:

– После ухода доктора он заперся с тобой. Кричал через дверь на хозяина, когда тот пытался отослать тебя. Как думаешь, ты ещё будешь видеться с ним после того, как уедешь?

Бремя заключённой сделки душило Элеонору.

– Нет, не думаю.

Ифе обернулась через плечо:

– Что ж… раз уж я поеду с тобой, я ведь могу при случае вернуться и навестить Дейзи. И если ты захочешь ему написать, я могла бы передать письма.

Элеонора сжала руки Ифе. Надежда билась внутри, словно птица в клетке:

– Правда? Ты передашь?

Ифе улыбнулась:

– Ну конечно! Ты прочитала мне вслух столько писем, так чего мне стоит доставить несколько твоих.

Когда к Элеоноре вернулись силы, она постаралась держаться жизнерадостно. В саквояже у неё лежало письменное соглашение с мистером Пембруком, и вскоре она оставит позади особняк. Ифе поедет с ней и, главное, поможет сохранить общение с Чарльзом! А последнее желание девушки показало, что желания всё же можно контролировать. Да, черноглазой женщине придётся отнять чью-то жизнь, но, по крайней мере, Элеонора сможет удержать её от того, чтобы сеять уничтожение.

Нет, девушка была не настолько глупа, чтобы думать, что теперь она в безопасности.

Сейчас черноглазая пряталась в тенях комнаты. Сначала Элеоноре казалось, что в комнате пусто, но чехол от пыли принял форму юбок незнакомки, а ножки умывальника – складок её платья. Заметив, что Элеонора смотрит, черноглазая подмигнула.

– Итак, – пробормотал мистер Пембрук, – ты покончила с этим.

Он стоял в дверях, тяжело привалившись к косяку, в наполовину расстёгнутом сюртуке и жилете, воняя бренди. Элеонора бросила взгляд на черноглазую незнакомку, всё так же ожидавшую в тенях, и улыбка той стала шире. Мистер Пембрук проковылял в комнату, так и не заметив черноглазую.

– Как видите, – ответила девушка.

Мистер Пембрук порылся в кармане сюртука и швырнул ей пачку бумаг – документы на дом и первую часть пособия. Просматривая эти бумаги, Элеонора почувствовала, как внутри укололо болью. Ради такой мелочи она отдала так много.

Хозяин плюхнулся у изножья её кровати:

– Ты не жалеешь об этом?

– А вы?

Он взглянул на Чарльза, всё ещё спавшего в кресле. Даже во сне под глазами залегли глубокие тени. Элеонора поёжилась. Только взглянув на Чарльза, тонущего под весом своей вины и скорби, она подумала, что лучше бы никогда не соглашалась на сделку мистера Пембрука.

– Это вы назначили условия сделки, – проговорила она. – А я бы родила ребёнка.

Хозяин бросил на неё обжигающий взгляд:

– И навсегда связала бы себя с моим сыном. Я сделал то, что лучше для него, и однажды он поблагодарит меня за это.

Черноглазая женщина всё так же стояла в углу комнаты, улыбаясь. Мистер Пембрук прошёл прямо мимо неё. Уже несколько месяцев назад Элеонора поняла, что незнакомка выбрала форму, следуя воображению девушки. Неужели только в воображении она и существовала? И когда Элеонора взяла её за руку, почувствовала ли она в самом деле, как её ладонь сжимают холодные пальцы, или только вообразила то, что должна была ощутить? Была ли эта женщина на самом деле?

Элеонора собрала бумаги и разложила их по порядку, собирая мысли в порядок. Конечно же черноглазая существовала. Желания ведь сбывались: и как ещё они бы сбывались, если б их не выполняла незнакомка? Просто она предпочитала являться одной лишь Элеоноре. Ещё одна уловка, призванная вселить сомнения.

– Вы расскажете ему?

Мистер Пембрук не ответил. Оба снова посмотрели на Чарльза. Морщины на лице молодого мужчины казались глубже в меркнущем свете свечи.

– Не говори ему об этом ни слова, – тихо сказал он. – Если он узнает, это убьёт его.

– Не скажу, – согласилась Элеонора. – Вы разобьёте ему сердце.

Черноглазая медленно растворилась в тенях. Последней исчезла её усмешка.

Часть пятая

Когда Элеонора открыла глаза, то поняла, что уже не в Гранборо. На кровати вместо белоснежных простыней лежало выцветшее жёлтое одеяло. Свет струился сквозь бледно-зелёные занавески, словно вода в пруду. Полы были голыми, и пахло новой штукатуркой.

Чарльза рядом не было.

Элеонора приподнялась, садясь, и голова закружилась от видений морфия. Цвета искажались, становились ярче и снова таяли. Она наклонилась над подоконником и выглянула на незнакомую улицу.

Девушка оказалась среди аккуратных рядов домов, двухэтажных, окутанных дымом. По улице грохотали экипажи, а откуда-то неподалёку раздался свист паровоза.

Элеонора вцепилась в занавеску. Где же парки? Где шпили Вестминстерского аббатства, прорезающие туман? Где мюзик-холлы, унылые и тихие в утреннем свете? Церковный колокол пробил десять, и Элеонора вздрогнула. Это был неправильный звук.

Она больше не была в Мэйфере.

У изножья кровати стоял её саквояж. Поверх аккуратно сложенных вещей лежало письмо. Она сразу узнала округлый почерк Чарльза, и к горлу подкатил горький ком.

Набросив на плечи шаль, Элеонора спустилась по ступенькам.

В доме пахло так, словно его только отделали, – полиролью, штукатуркой, краской. Наверху расположились две спальни – для Элеоноры и ещё одна поменьше. Внизу – выложенный плиткой холл, гостиная в передней части дома и столовая в задней. Обе комнаты были оклеены дешёвыми обоями. Дальше расположилась кухня, откуда раздавался грохот кастрюль и шипение кипящей воды.

У плиты стояла невысокая темноволосая женщина на несколько лет старше Элеоноры. При виде девушки она усмехнулась:

– Здрасьте, мисс! Чайку́?

Элеонора вцепилась в дверной косяк.

– Где я?

Женщина кивнула:

– Мне сказали, что вам нехорошо. Тут ваш новый домик, а я – ваша новая прислуга. Бесси Бэнбёри.

Комната покачнулась.

– Я… что? А где Ифе?

– Кто?

Бесси взяла её под руку и усадила в кресло в гостиной. Не считая мягкого дивана и пустого книжного шкафа, в комнате было пусто – словно декорации, расставленные для незнакомой постановки. Казалось, стена того и гляди отъедет на колёсиках и Элеонора окажется лицом к лицу с публикой, услышит смех толпы.

Бесси вошла с чашкой чая и сунула её в ослабевшую руку Элеоноре. Тот пролился на колени девушки.

– Мы в Лондоне?

Бесси скривилась в гримасе.

– В Пекхэме[35], – ответила она. – Недалеко от станции.

– Как долго я спала?

Бесси пожала плечами:

– Ну, не знаю. Ты проспала всю дорогу сюда. Тётушка Мэри говорила, тебе рассказали.

Элеонора с грохотом отставила чашку. Никто ей ничего не сказал. Мистер Пембрук одурманил её морфием, связал, как тюк старых тряпок, и запер – с глаз долой.

– Он не может так со мной поступить!

Бесси приподняла брови:

– Как поступить? Подарить милый домик в пригороде? Ну, я прямо не знаю.

Элеонора хлопнула ладонью по подлокотнику кресла, расплескав чай.

– Ты не понимаешь. Мне никто не сказал, что я отправляюсь сюда! Я подам на него заявление в магистрат, за похищение! Он не может так со мной поступить!

– Похищение, мисс? Ну, какое ж это похищение. У вас милый домик и трудолюбивая, хорошо обученная служанка, уж не обессудьте, что я так о себе. Нет смысла обращаться в магистрат. Там только посмеются.

Элеонора откинулась на спинку кресла, всё ещё одурманенная, всё ещё кипящая от гнева внутри.

– Не унывайте, мисс. Через пару деньков полегчает.

Элеонора вскрикнула от отчаяния, но Бесси не обратила внимания.

Далеко не сразу Элеонора сумела прочесть письмо Чарльза. Поначалу все слова сливались воедино, закручивались друг вокруг друга, точно побеги чёрного плюща. И лишь когда она начала дрожать и вспотела, то узнала признаки морфия. Бесси оставила её поспать, чтобы последствия прошли, и обернула одеялом.

Когда Элеонора проснулась, в висках пульсировала сильная боль, а в венах билась тупая ярость. Мистер Пембрук опоил её наркотиками, чтобы избежать скандала, когда она уезжала. Особняк Гранборо разваливался, и с половиной служанок приключились там пренеприятные истории, но в центре скандала была она, Элеонора. Её нужно было отослать тайком, пока сам мистер Пембрук пропивал будущее своего сына и распускал руки с любой служанкой, оказывавшейся в досягаемости. Хуже всего, он оставил рядом Ифе. О боже… что же подумает Ифе, когда обнаружит, что Элеонора уехала без неё? Страх вонзил когти в сердце девушки. Что станет делать мистер Пембрук теперь, когда понял, что Ифе небезразлична Элеоноре?

Девушка отчаянно хотела вернуться, но руки у неё дрожали, даже когда она просто пыталась сесть ровно, а кости в ногах кто-то словно заменил ниточками, такими они казались слабыми. Как же она сумеет добраться до Мэйфера и обратно?

Элеонора утёрла глаза. Медленно она достала письмо и с шелестом развернула.

«Моя дорогая Элеонора!

Я пишу эти несколько строк в спешке, так мало мне дали времени, и знаю, что этих слов никогда не хватит. Любовь моя, у меня печальные известия. Я уговорил отца устроить для тебя комфортную жизнь, но взамен он требует, чтобы я с тобой больше никогда не увиделся. Разве я мог выбрать что-то иное, кроме твоего комфорта и безопасности?

Если бы я только знал, что отец организовал твой отъезд прямо сегодня вечером, я бы осыпал тебя цветами и драгоценностями. Но воспоминания о нашем времени вместе – ярче любого алмаза. Знать, что ты в безопасности, что о тебе хорошо заботятся, – лучший бальзам на сердце любого мужчины. Моя дорогая девочка, я всегда буду думать о тебе, но умоляю, не думай обо мне. Не хочу, чтобы ты пролила хоть слезинку по этому безнадёжно влюблённому дураку.

Всегда любящий тебя,

Чарльз».

Прикованная к постели, Элеонора кипела. Бесси кормила её пищей для больных – кашей, куриным бульоном и крепким говяжьим отваром. Эту пищу Элеонора когда-то пыталась приготовить для матери, когда та лежала в постели, задыхаясь от кашля. Запахи вернули девушку в детство, когда ей было девять, и она пыталась дотянуться до плиты, но сил не хватало, чтобы снять сковороду с огня. Элеоноре хотелось швырнуть такой обед в стену, но хуже всего – именно такая пища ей и требовалась.

Морфий остался в Гранборо, и Элеонора поняла, насколько слабой стала без него. Январь перетёк в февраль, но по её коже всё ещё пробегали мурашки, а пульс трепыхался, словно птица в клетке. Она умоляла Бесси, чтобы та приносила ей журналы, газеты и дешёвые бульварные романы, и старалась сосредоточиться на приключениях Джека Прыгуна и Дика Терпина[36], листая страницы дрожащими вспотевшими пальцами. Бумага была дешёвой и тонкой, но Элеонора нуждалась в своём щите.

Если б в её распоряжении не было этих брошюрок, оставалось бы только раз за разом перечитывать письмо Чарльза. Плакала она лишь поначалу, а когда перечитала – то была взбешена настолько, что чуть не разорвала письмо на клочки. Мистер Пембрук солгал своему сыну, позволил Чарльзу поверить, что домик для Элеоноры был его собственной идеей, и заставил Чарльза променять собственное счастье на это. Разве не достаточно, что она променяла своё?

Элеонора попыталась успокоиться. Она ведь могла и нарушить обещание. Пара месяцев, чтобы убедить мистера Пембрука, что всё забыто… а потом она снова сможет найти Чарльза. Ну а до тех пор она сделает из себя настоящую леди.

Это оказалось труднее, чем она думала. Глаза Элеоноры распахивались каждое утро в пять, и она испытывала странное чувство вины, просто сидя в кресле. Но теперь, когда еду не выхватывали из рук, когда больше не приходилось подносить и бегать по поручениям, все добродетели, которым научила её миссис Пембрук, понемногу вернулись. Манеры леди уже были при ней – теперь нужны были только деньги.

Триста фунтов мистера Пембрука покроют аренду дома и предметы первой необходимости, но этого недостаточно. Рабочие отказались чинить крышу особняка Гранборо в кредит, и раз уж сведения о его долгах разлетелись среди торговцев – долги эти, наверное, были весьма значительными. Пособие на следующий месяц могло и не поступить, а без денег Элеонора не могла помочь Ифе покинуть особняк. Нужно было найти другой источник дохода.

И тогда она обратилась к записной книжке миссис Пембрук. Элеонора написала по каждому знакомому адресу. Нет, конечно же, она не просила денег напрямую – это было бы слишком дешёвым приёмом, – но писала, что надеется на удовольствие возобновить знакомство, и писала это целую дюжину раз лучшим своим почерком. Это были скользкие бесхарактерные письма, и девушка ненавидела себя за то, что писала их, но Элеонора должна была суметь выплачивать Ифе столько же, сколько та получала в Гранборо, а достойного способа заработать так много у неё не было. Только состоятельный покровитель мог предоставить такие средства, а Элеонора могла бы встретиться с такими людьми, лишь пресмыкаясь посредством пера и чернил, сгладив всю свою резкость, притворяясь, что никогда даже не видела ведёрка с углём. Она станет прелестным, идеальным созданием, ведь другого выбора у неё не было.

И она не станет загадывать желание. Черноглазая больше не получит от неё крови.

Конечно же, найти покровителя было бы легче, если б её навещали соседи. Но Элеонора не сумела вспомнить, когда в последний раз разговаривала с кем-то кроме прислуги и лавочника. Бесси едва ли можно было назвать компаньонкой: она покидала дом при любой возможности, а когда оставалась здесь, то работала. Элеонора даже писем не получала – ей оставалось писать только Чарльзу, но его отец запретил это.

Как же она скучала по тому, как смягчался взгляд Чарльза при виде её, по тому, как он шептал её имя и тайно улыбался. Иногда ей снилось, что они сбежали вместе, и Чарльз сидел рядом, и их ребёнок рос. А потом девушка просыпалась, и горе пульсировало внутри, как старая рана.

Задняя дверь отворилась – Бесси вернулась домой.

Элеонора поднялась, отчаянно нуждаясь хоть в чьей-нибудь компании, чтобы только отвлечься от мыслей о Чарльзе.

Бесси закрыла за собой дверь, напевая, и сделала несколько шагов по коридору, а потом вдруг остановилась. Элеонора услышала шелест бумаги.

«Нет!» – Элеонора вспыхнула. Бесси не посмеет!

Девушка вылетела из гостиной. Бесси как раз сунула руку в корзину для писем, но вздрогнула и обернулась, рассыпав письма по полу коридора.

– И что это ты делаешь, Бесси? – рявкнула Элеонора.

На Бесси по-прежнему была шаль, и служанка, аккуратно накинув её на руку, ответила:

– Проверяю ваши письма, мисс.

Девушка вздрогнула:

– Так ты признаёшь, что читаешь мою переписку?

– Ну конечно, – в голосе Бесси не было ни намёка на чувство вины. – За это мне и платят.

– Тебе платят не за это, – резко ответила Элеонора. – Ты же моя служанка! Ты здесь, чтобы готовить и убираться, и всё! Как ты смеешь так говорить со своей хозяйкой?

Бесси ухмыльнулась:

– Однако ж платите мне не вы, мисс.

Подмигнув Элеоноре, она направилась в кухню.

* * *

На следующий день Элеонора стояла в очереди у стола дежурного сержанта, молясь, чтобы никто не узнал её, когда она вошла. После нескольких недель вдали от лондонского шума тот казался громче, чем когда-либо. Звуки давили со всех сторон. Входили и выходили констебли, звенели ключи, свистели и кричали телеграфисты. Мимо проковыляла женщина в поношенном платье, с прикрытыми шалью руками, и Элеонора уловила позвякивание наручников. Из дальнего конца коридора доносились звуки из камер – пьяное пение, рыдания, стук дубинки по решётке. Полицейский участок находился недалеко от Мэйфера. Чарльз мог увидеть, как она зашла, и что бы тогда подумал? Элеонора заставила себя расправить плечи и высоко поднять голову, чтобы не выглядеть виноватой. Она ведь не сделала ничего плохого.

Подойдя к столу сержанта, девушка попросила о встрече с инспектором Хэтчеттом. Её проводили в кабинет, и инспектор поднялся навстречу, чуть склонив голову:

– Мисс Хартли! Какой сюрприз. Чем я могу вам помочь?

Элеонора села.

– Инспектор, однажды вы сказали мне, что, если какая-нибудь из служанок в Гранборо окажется в беде, я должна пойти к вам.

Инспектор схватил блокнот. Лицо у него потемнело.

– Одна из служанок в опасности, – сказала Элеонора, и её буквально захлестнуло облегчение, когда Хэтчетт начал записывать. – Молодая женщина по имени Ифе Флаэрти, пятнадцати лет от роду. Я видела, как мистер Пембрук разговаривал с ней в коридоре. Он хочет ей навредить, я точно знаю!

– Мисс Хартли, разговор в коридоре едва ли можно назвать уголовным преступлением.

– Но вы не слышали, что он говорил! – резко ответила Элеонора. – Он… он делал грязные намёки. И всякий раз, когда ей приходилось остаться с ним наедине, она возвращалась в слезах. Она так напугана… ей же всего пятнадцать, инспектор!

Хэтчетт отложил ручку, потёр глаза и тяжело вздохнул.

– Мисс Хартли, – проговорил он. – Я знаю, что за человек мистер Пембрук. Я не сомневаюсь в ваших словах о том, что ваша подруга в опасности. Но чего вы от меня ожидаете? Мне нужно больше доказательств, чтобы продолжить это расследование.

Элеоноре стало нехорошо, и она с неверием посмотрела на собеседника:

– Вы что же, будете ждать, пока на неё нападут?

Челюсти инспектора сжались:

– Я не могу продолжить это дело без доказательств. У меня связаны руки.

Элеонора поднялась. Инспектор предложил ей помощь, но результатов это не дало – всё равно что кричать в пустоту.

– Тогда прошу простить меня, инспектор, – сказала она, отчаянно пытаясь сдержать гнев. – У меня нет времени дожидаться, когда Фемида снимет повязку со своих глаз.

Элеонора писала письмо за письмом, пока плечи не заболели, а руки не свело судорогой. Это был единственный способ помочь Ифе. Но когда девушка писала, она кипела от гнева. «До чего же инспектор бесполезен!» – думала она. Почему никто не мог ей помочь? Инспектор Хэтчетт, мистер Пембрук, миссис Филдинг, даже Лиззи – все они должны были заботиться об интересах служанок, но все они подвели Элеонору. А теперь девушка вынуждена была попрошайничать у незнакомцев, обращаясь к связям, которые едва могла вспомнить, потому что тем, кому она вроде бы имела право довериться, довериться она не могла. От этого хотелось сплюнуть.

Пока Элеонора писала письма, она часто вспоминала Лею. Трудно было не вспомнить. Если бы всё случилось иначе, это Элеонора сейчас могла копошиться на улице, а Лея спала бы в чистой тёплой постели. Но девушка поняла вдруг, что помочь Лее было намного легче, чем Ифе. Элеонора могла отыскать Лею, не чувствуя дыхания мистера Пембрука за спиной.

Воспользоваться желанием было нельзя. Их осталось слишком мало – всего три, считая то, которое она не должна была загадывать никогда. Вместо этого Элеонора написала в работные дома. Может быть, Лея уже успела родить, и, конечно же, заботясь о ребёнке, ей нужно было поехать туда. Сердце Элеоноры сжалось при мысли о том, что Лея могла оказаться в таком месте.

Элеонора ущипнула себя за переносицу. Ощущение было странным. Она намазала руки медвежьим жиром, чтобы кожа стала мягкой и упругой, но переборщила, и пальцы то и дело выскальзывали из перчаток. Если двигать руками слишком быстро, в итоге в ладони у неё окажется жирный комок ткани.

Во входную дверь постучали.

Чарльз! Наконец-то он здесь. Элеонора никогда в нём не сомневалась. День святого Валентина уже совсем скоро – и, конечно же, он вспомнил о ней. Девушка посмотрела на своё платье – ох, почему же она не надела что-нибудь получше! – и похлопала по юбкам, разглаживая складки. Сорвав перчатки, она сунула их под подушку и вытерла жир с рук. Нельзя, чтоб её видели в перчатках в закрытом помещении – иначе что подумает Чарльз? Что же она скажет ему? И что он сделает?

Бесси открыла дверь и высунула нос на улицу:

– Миссис Флора Клири.

Все надежды угасли. Чарльз не приехал.

Элеонора скрыла разочарование и быстро покопалась в памяти. Спустя мгновение ужасающей пустоты она вспомнила… имя миссис Клири было в адресной книге миссис Пембрук. И более того – эта женщина жила поблизости. Чувства Элеоноры ожили. Это был её шанс помочь Ифе покинуть особняк Гранборо! Она не могла допускать грубых ошибок.

Миссис Клири была округлой яркой женщиной с седыми волосами и массой морщинок на лице. Она опиралась на трость с серебряным набалдашником. Чёрное выходное платье было оторочено мехом и перьями, что несколько портило облик благочестивой вдовы. Элеонора отчаянно пыталась вспомнить хоть что-нибудь, но не сумела.

– Подойдите, мисс Хартли, – протянула миссис Клири. – Дайте мне взглянуть на вас.

Элеонора сразу узнала акцент – ирландский. Внутри слабо затрепетало воспоминание: Элла сидела рядом с миссис Пембрук, пока та наливала чай. Наблюдала за миссис Пембрук, глядя на сапфировое кольцо, подмигивающее на пальце, ожидая момента, когда женщина попросит её передать чашку миссис Клири.

Улыбаясь, Элеонора подошла ближе:

– Какая радость снова увидеть вас, миссис Клири…

– Да-да. Ах, дайте же мне взглянуть на вас, милочка!

Элеонора закрыла рот, когда миссис Клири окинула оценивающим взглядом её лицо и платье. Такого она не помнила.

– Что ж, – сказала наконец миссис Клири, – не могу сказать, что удивлена. Я всегда знала, что вы вырастете настоящей красавицей. Конечно же, с этим могут быть сопряжены свои сложности, но я рада, что вы не забыли о скромности вашего положения.

Миссис Клири выжидающе посмотрела на неё, и Элеонора вздрогнула, приходя в себя.

– Рада слышать, что вы так думаете, – сказала девушка, жестом приглашая миссис Клири устроиться в лучшем кресле. – И позвольте мне выразить вам свои соболезнования. Если бы я знала, что вы в трауре…

Миссис Клири величаво кивнула:

– Очень любезно с вашей стороны, мисс Хартли, хоть и немного запоздало. Мой бедный Альфред скончался два года назад.

Элеонора покраснела.

– Мне очень жаль. Миссис Пембрук всегда так хорошо отзывалась о нём, – сказала она, не вспомнив ровным счётом ничего о мистере Клири.

– Ах, дорогая Эммелина, – лицо миссис Клири смягчилось. – Она была такой доброй, иначе бы не приняла вас. Вы были очень… трудным ребёнком. Носились по дому, визжа и огрызаясь на слуг. По крайней мере, так было в первый год нашего знакомства. И вы не произносили ни слова, даже когда с вами заговаривали.

Элеонора с трудом могла поверить в то, что услышала. Она никогда не вела себя так плохо! Девушка сдержанно кашлянула:

– Ну, я… прошу прощения за своё поведение в прошлом. Должна признаться, я этого не помню.

Миссис Клири фыркнула:

– Полагаю, это даже к лучшему. В конце концов, Эммелина научила вас манерам, и должна сказать, она проделала отличную работу. Никто из тех, кто бы увидел вас теперь, не поверил бы, что когда-то вы были настоящим ужасом.

Миссис Клири улыбалась, кажется, искренне полагая, что сделала Элеоноре комплимент. Девушка изо всех сил старалась, чтобы недоверие не отразилось на лице. В следующий миг улыбка миссис Клири истаяла, и Элеонора увидела, как воспоминания окутывают её, точно опавшие листья.

– Смею предполагать, так всё и было, – поспешно сказала девушка, чтобы отвлечь гостью. – Мне так не хватает её опеки в последние месяцы. Она была мне как мать… – Элеонора позволила голосу стихнуть и отвела взгляд, зная, что миссис Клири наблюдает за ней. – Я ужасно по ней скучаю.

– Конечно же скучаете. Любой, кто знал Эммелину, скучает по ней, – сказала миссис Клири, быстро моргая. – Что ж, мисс Хартли, если вам понадобится опека, напишите мне. Я буду очень рада помочь.

Элеонора заморгала, словно сдерживая слёзы, задаваясь вопросом, не переборщила ли.

– Ох, миссис Клири, вы так любезны! Это будет настоящим утешением.

От Элеоноры не укрылись отделка на платье миссис Клири из настоящего соболя и бриллиантовые шпильки в седых волосах, и весь оставшийся день она была само очарование и внимательность.

Поезд в Лондон с грохотом летел мимо длинных рядов домов с террасами, сбившихся в кучу в дымке смога. То тут, то там Элеонора видела тонкие коричневые полоски – грязную улочку или влажную кору голого дерева. Короткая вспышка цвета – когда они проезжали рынок, плоский участок мшистой зелени – когда они проезжали парк, и наконец Темзу, похожую на слизня, сочащуюся под ними, – когда поезд прогрохотал по мосту к вокзалу Виктория.

Огромные железные арки возвышались над головой, теряясь в дымке пара. Над платформами лежала пелена дыма, густая и тёмная. Засвистели паровозы. Чьи-то саквояжи цеплялись за её платье, и кто-то наступил ей на юбки. Элеонора, сохраняя самообладание, пробиралась к выходу. До особняка Гранборо было недалеко – самое большее полчаса ходьбы. Приятно было бы идти вдоль парков, но нужно было сохранять благоразумие. Если она в своей прекрасной шали свернёт куда-то с Пикадилли, повезёт, если её только ограбят. И всё же она должна была попытаться. Если действовать осторожно, она сумеет увидеться с Чарльзом или Ифе или разузнать, не приходила ли Лея снова.

С площади напротив особняк Гранборо выглядел потрёпанным и сырым. Он скрючился на улице, словно огромная поганка, и под каждым окном остались потёки от воды. Туман клубился вокруг перил, точно облако спор.

Не знай Элеонора всего – подумала бы, что дом покинули и законсервировали на зиму. Все окна были тёмными, ступеньки – грязными. Каретник пристроился рядом – смутный приземистый тёмный силуэт в тумане. Время от времени мимо проезжал кэб, и свет фонарей блестел в разбитых окнах, похожих на сломанные зубы.

Особняк должен был выглядеть как сказочный замок. От этого девушке легче было бы думать о всех тех годах, которые она провела взаперти на чердаке. Но в ставнях, покрытых шелушащимся слоем краски, не было романтики, а в покорёженных раздутых оконных рамах – никакой загадки. Этот дом, словно губка, впитывал дождевую воду и грязь. Сейчас она видела это ясно и была разочарована.

Элеонора посмотрела на каретник. Если там кто-то был – это было бы легко разглядеть. Всё внутри уже давно продали или украли. Если разжечь огонь, пламя осветит все разбитые окна оранжевым светом. Но Элеонора ничего не видела – значит, Лея не возвращалась. Девушку охватило разочарование. Несмотря на укрытие, которое каретный сарай мог предоставить от липких февральских туманов, несмотря на друзей, которые могли бы помочь Лее, если бы она жила где-то рядом с особняком, остаться там было бы слишком рискованно. И всё же Элеонора ждала, прячась за влажным платаном. Может, Леи здесь и не было, но она могла мельком увидеть Ифе или Чарльза.

Краем глаза девушка заметила, что в окне особняка быстро шевельнулись занавески. Чарльз? Ифе? Девушка вернулась на своё место на площади и ждала, неотрывно глядя на грязное стекло.

В то воскресенье Элеонора по дороге в церковь увидела экипаж миссис Клири, запряжённый четвёркой лошадей. Экипаж ехал сквозь толпу прихожан, направлявшихся в противоположном направлении. Самой миссис Клири внутри не было. Элеонора стояла на холоде в окружении шепчущихся соседей, и её пронзала зависть. Бесси сплетничала с соседями, а за Элеонорой тянулся шлейф тишины и шепотков всякий раз, стоило ей ступить в церковь, хоть она пробыла в Пекхэме уже почти два месяца. А вот миссис Клири не только не приходилось мириться с единоверцами Элеоноры – её экипаж следовал по направлению к католической церкви. Ей даже не приходилось выходить из дома. Просто послать экипаж от своего имени было достаточно, чтобы люди остались довольны, тогда как Элеонора должна была сидеть прямо и изображать искреннее внимание, пока за её спиной перешёптывались.

Как только Элеонора вернулась домой, она написала миссис Клири ещё одно письмо, прося совета, в котором не нуждалась. Когда девушка наконец получила приглашение на ужин, то разве что не танцевала по гостиной. Это был её шанс!

Деньги мистера Пембрука скоро закончатся. Элеонора всё ещё не стала леди в полном смысле этого слова – ей не нужно было работать, у неё были прекрасные манеры, но без денег всё это ничего не значило. Она не могла позволить себе ни одеться, как подобает, ни покупать билеты на поезд первого класса, чтобы её видели в подобающей компании. Она не могла позволить себе даже отыскать Лею или однажды – Ифе. Ей нужен был богатый покровитель. Такой, как миссис Клири.

Конечно, Элеонора всегда могла выйти замуж. Она ведь так и не получила весточки от Чарльза, а его отец будет толкать его к ближайшей наследнице богатого состояния, как только начнётся сезон. Так зачем ей ждать его, если ему не позволено ждать её? Но эта мысль оставляла грязные отпечатки на всех её мечтах. Стоять у алтаря рука об руку с безликим незнакомцем было бы предательством. Но, возможно, всё было бы не так уж плохо. Соседи избегали её – все, кроме миссис Клири, а если Элеонора выйдет замуж – ей хотя бы будет с кем поговорить.

Хотя нет, ей было с кем поговорить – пусть она не могла доверять и не понимала этого создания. У Бесси был выходной, и в доме царила тишина, но Элеонора всё же закрыла дверь гостиной, прежде чем заговорить.

– Ты можешь выйти? Я бы хотела поговорить с тобой, если можно.

С каминной решётки брызнули искры, когда кусок угля шевельнулся. Элеонора озиралась, ища взглядом черноглазую женщину. Медленно она проявилась – узор на обивке дивана стал узором её набивного ситцевого платья. Все цвета слились воедино.

– Здравствуй, дорогая, – улыбнулась гостья и окинула взглядом гостиную. – Кажется, ты продвигаешься в своём положении.

Элеонора покраснела:

– Всё благодаря тебе, конечно.

Черноглазая склонила голову.

– Хотя должна признать, – добавила девушка, – я не совсем понимаю, почему вы приложили столько усилий из-за меня.

– Мы заключили сделку. Я обязана соблюдать её условия, согласно законам, которые во много раз превосходят нас обеих.

– Но… почему ты явилась мне? Я ведь не единственная в особняке Гранборо, кто читал эту книгу.

Гостья улыбнулась и взяла Элеонору за руку.

– Недостаточно просто прочитать книгу. Мне нужно кое-что посильнее. – Она провела линию по одному из пальцев Элеоноры в перчатке: – Здесь была отметка. Разве ты не помнишь?

Элеонора покачала головой. Улыбка женщины стала шире:

– Ах да, конечно. Ты ведь так многого не помнишь.

Её тон был холодным, словно пальцы, сомкнувшиеся на шее. Невольно девушка вспомнила Лиззи, кричавшую, что Элла когда-то укусила миссис Филдинг. Конечно же, Лиззи врала!

Под предлогом того, чтобы разгладить юбки, Элеонора отняла руку.

– Могу ли я спросить кое о чём?

– Конечно, спрашивай, дорогая.

Элеонора сосредоточенно разглядывала шов на своей юбке.

– Почему ты попросила мою душу взамен? Что ты собираешься с ней сделать?

– Я буду беречь её, как драгоценное сокровище, – ответила черноглазая, и её голос звучал легко и беспечно. – Я нанижу её на шёлковую нить и буду носить на шее.

– Но у тебя ведь наверняка есть причина, чтобы желать мою душу.

– Конечно же есть.

– Ты не расскажешь мне?

В камине внезапно загремело. Элеонора вздрогнула, но это оказался лишь кусок угля, скатившийся по решётке. Когда девушка обернулась – гостья всё ещё сидела напротив. Её лицо осталось прежним, и она не двигалась, но свет стал словно более тусклым, и что-то холодное покалывало шею Элеоноры. Девушка готова была поклясться, что слышала тихий мягкий ропот – помимо свистка поездов и грохота повозок и экипажей.

Черноглазая подалась вперёд, и тени двигались вместе с ней, меняясь. Странные формы изгибались на стенах, и извилистая тьма струилась за юбками черноглазой, ползла по обоям, обвивалась вокруг её ног.

Когда гостья усмехнулась, показалось, что зубов у неё было слишком много.

– Нет, – ответила она.

Скрипнула дверь – вернулась Бесси. Черноглазая исчезла. Элеонора, взмокшая, сидела на краю своего кресла, и сердце бешено колотилось. Диван перед ней был пуст, а подушки выглядели всё такими же пухлыми, словно никто только что не сидел на них. Ни следа не осталось от прихода гостьи – лишь тьма, задержавшаяся в углах комнаты.

Несколько мгновений Элеонора вглядывалась в тени, гадая, не померещилось ли ей. А когда она покинула гостиную, то крепко сжала руки в кулаки, чтобы не дрожали.

Когда Элеонора впервые увидела дом миссис Клири, то решила уж было, что ошиблась поворотом. Кованые ворота, огромные широкие стены и аккуратный ухоженный сад – она словно снова оказалась в Мэйфере или у одного из меньших железнодорожных вокзалов. Девушка шла по тропинке, Бесси семенила рядом. Шум капель дождя, бьющего по листьям, напоминал аплодисменты. Бесси посмотрела на входную дверь с нескрываемой жадностью, а Элеонору вдруг охватила паника. Ох, сколько могло быть от Бесси вреда, если служанка поговорит с миссис Клири…

– Почему бы тебе не взять выходной этим вечером? – спросила Элеонора, стараясь выглядеть как можно более беспечной.

– Дважды повторять не придётся, – ответила Бесси и унеслась прочь вместе с зонтиком.

Дверь открыл лакей и подхватил плащ Элеоноры. Дворецкий провёл её в гостиную, и девушка чуть не приоткрыла рот от изумления.

Она читала о дворцах египетских пашей и обо всех тех блистательных дарах, которые они отправляли ко двору своих султанов. Казалось, все эти дары прибыли прямиком сюда – полосы алого бархата, сверкающий хрусталь и золото, нежный мерцающий фарфор. Изящные тёмные столы, чрезвычайно мягкие диваны и пуфики по колено высотой сгрудились, точно придворные, борющиеся за внимание короля. Папоротники стояли во всех углах, похожие на огромные зелёные опахала. Все вазы были полны цветов, а на каминной полке расположился огромный изукрашенный аквариум.

Миссис Клири ожидала её здесь, сидя в кресле, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Она была одета в великолепное вечернее платье из чёрного шёлка, блестящее, словно отлитое из смолы. Большое чёрное перо украшало её седые волосы. При виде Элеоноры хозяйка протянула руку, но не поднялась.

– Добрый вечер, миссис Клири, – девушка широко улыбнулась. – Премного благодарна за приглашение, это так любезно с вашей стороны…

– Не стоит, – отмахнулась миссис Клири.

– Будет много гостей? – спросила Элеонора, стараясь не смотреть на простые синие юбки своего лучшего платья.

– Только вы и я. Моя компаньонка, мисс Хилл, сегодня приболела. – Миссис Клири подалась вперёд и погладила Элеонору по руке: – Не беспокойтесь о своём наряде, мисс Хартли. Для девушки вашего возраста и положения простота в одежде абсолютно уместна.

Элеонора постаралась, чтобы улыбка не получилась слишком натянутой.

– Рада, что вы так думаете.

В дверях гостиной материализовался дворецкий. Миссис Клири выжидающе посмотрела на Элеонору, и та сразу же поспешила помочь хозяйке подняться с кресла.

– В отсутствие джентльменов на ужин меня сопроводите вы, – проговорила миссис Клири, и Элеонора предложила ей локоть. Подумав, что Чарльз, наверное, чувствовал себя так же, девушка поняла, что отчаянно скучает по нему.

Элеонора провела миссис Клири в столовую. В созвездии свечей идеально чёткие линии выложенных столовых приборов сверкали, и цветы на столе были залиты золотым светом. Элеонора села, пытаясь вспомнить, рассказывала ли миссис Пембрук что-то о том, как правильно пользоваться лопаткой для рыбы.

Еда была настолько чудесна, что девушка чуть не расплакалась. Тут был и суп из бычьих хвостов, и варёная пикша, и жареная баранина, и голубиный пирог, и несколько больших мисок с овощами, за которыми подали тарталетки с ревенём, радужное формованное желе и огромный сливочный пудинг, в который хотелось запрыгнуть. Элеонора пыталась есть осторожно – ведь хотелось перепробовать всё, – но в окружении ароматного пара, блестящего мяса всех сортов и огромных тарелок со сливками, только и ждавших, чтобы их зачерпнули ложечкой, её сил едва хватало на то, чтобы не облизывать тарелки.

Миссис Клири отложила столовые приборы, и тотчас же за её стулом возник лакей, готовый отодвинуть его.

– Подайте кофе в гостиной, Уоткинс, и передайте мои комплименты миссис Аллесли.

– Конечно, мэм.

Лакей отодвинул стул миссис Клири, и Элеонора вздрогнула, когда второй лакей подвинул и её стул. Мужчина двигался так тихо, что она даже не услышала, как он подошёл. Элеонора предложила миссис Клири локоть, и от неё не укрылось, как в глазах пожилой женщины блеснул огонёк удовлетворения. Девушка повела хозяйку обратно в гостиную. Там их уже ждали серебряный кофейник и две чашки из китайского фарфора. Элеонора помогла миссис Клири сесть и наполнила её чашку кофе.

– Должна заметить, мисс Хартли, вы совсем не такая, как я ожидала, – сказала миссис Клири, одарив Элеонору таким тяжёлым взглядом, что девушку чуть ли не вжало в кресло. – Вы были окружены всевозможными слухами.

Элеонора чуть не поперхнулась кофе:

– Вот как?

– О да, ещё какими! – отозвалась хозяйка. – Вы ведь, можно сказать, исчезли после того, как дорогая Эммелина скончалась. Говорили, что вы… стали прислугой.

Элеонора лихорадочно соображала. Лгать напрямую было нельзя – если до миссис Клири доходили все эти слухи, то и правду она могла узнать. Но тон хозяйки не оставлял никаких сомнений: бывшая служанка – явно неподходящая компания для блистательной миссис Клири.

– О, я понимаю, почему у некоторых могло сложиться такое впечатление, – задумчиво проговорила Элеонора, сохраняя невозмутимое выражение лица. – Но это не совсем так. Возможностей у меня стало гораздо меньше, но не настолько. Мистер Пембрук позволил мне продолжать учёбу, понимая, что со временем я стану гувернанткой.

– Разумеется, я так и подумала, что эти слухи просто не могут быть правдивы. У вас манеры настоящей леди! Такие манеры просто невозможно сохранить среди прислуги.

Элеонора с облегчением вздохнула. Люди редко спрашивали о гувернантках – те были слишком респектабельными, чтобы быть интересным предметом для обсуждений.

– Но вы должны непременно рассказать мне, как же вы оказались в этом районе одна? – продолжала миссис Клири, и её глаза снова блеснули. – Я слышала, что в этом был замешан некий юноша…

Элеонора вспомнила о Чарльзе и поняла, что краснеет.

– О господи, – проговорила она, постаравшись сесть как можно более прямо, чтобы миссис Клири увидела, что она не носит ребёнка. – Как кто-то мог такое подумать?

Она не могла сказать, испытывала ли пожилая хозяйка облегчение или разочарование. Но как бы там ни было, она подалась вперёд и похлопала Элеонору по колену:

– Мисс Хартли, подобные слухи всегда будут следовать за хорошенькой юной девушкой. Не обращайте внимания. Ведите себя с достоинством и скромностью, и все увидят, что это неправда.

Элеонора изобразила облегчение так хорошо, как только сумела.

– Благодарю вас, миссис Клири. Должна сказать, я испытываю острую потребность в опеке. Я ужасно боюсь совершить какую-нибудь оплошность, тем более теперь, когда миссис Пембрук больше не с нами и мне не на кого равняться. Может быть, у вас есть дочери, которым я могла бы писать и, возможно, просить их советов?

Миссис Клири натянуто улыбнулась:

– Боюсь, у меня не осталось живых детей.

– Мне очень жаль, – ответила Элеонора, отставляя фарфоровую чашку.

– Но если вам понадобится совет, мисс Хартли, непременно приходите ко мне. Я вижу, советы женщины с моим опытом могли бы вам пригодиться.

В груди вспыхнул триумф. Именно на это она и надеялась!

– Это так любезно с вашей стороны, миссис Клири, – проговорила она и ангельски улыбнулась.

С наступлением марта, словно весенние птицы, появились и уличные торговцы. Под водянистым солнечным светом они катили по улице свои тележки с горячим картофелем, выносили вёдра с молоком на порог и размахивали букетами у лиц прохожих. Они толпились у входа на вокзал Виктория, хватая Элеонору за локти, когда она шла через толпу. Продавщица билетов попыталась убедить её взять недельный тур, рябой мальчик лет тринадцати предлагал ей экскурсии по достопримечательностям Лондона, при этом заикаясь и краснея. Мужчина с цветком в петлице попытался увести её в переулок. Элеонора с силой наступила ему на ногу и решительно направилась к Мэйферу, высоко подняв голову, буквально кипя внутри.

В определённом свете Элеонора видела особняк Гранборо таким, каким он был когда-то. Весенний ветер разогнал облака, и когда солнечные лучи упали на стены, её буквально отбросило в прошлое. Искрились камни, сияли перила. Девушка позволила себе вообразить, как лакей в ливрее открывает дверь и зовёт её «мисс Элеонора», приветствуя дома. Но первая вспышка света померкла, и снова водяные разводы на окнах стали похожи на следы слёз, а на бледном камне резко выделялись пятна сажи.

Чарльза там не было.

Элеонора обошла дом вокруг, пока не оказалась под его окном, и всё это время держалась на безопасном расстоянии от дверей. Окно оказалось закрыто, и потому девушка знала, что Чарльза не было – в течение дня он всегда держал окна открытыми. Где же он? Его отослали? Должно быть, так. Мистер Пембрук ведь уже как-то попытался это сделать.

Думать о Чарльзе было всё равно что оказаться в оке бури. Замереть, сохранять идеальное спокойствие – это, казалось, было единственным способом избежать того, чтобы тебя не разорвало на клочки. Элеонора так скучала по нему, что думать о нём могла лишь на расстоянии. Стоит подойти ближе – позволить себе вспомнить синеву его глаз, тепло его рук, обнимающих её, то, как его пальцы сжимали её ладонь, – и всё, что она потеряла, нахлынет на неё, а сомнение расколет все надежды на осколки. Она так сильно любила Чарльза – до сих пор любила, хотя признавать это было больно. Конечно же, он забыл её…

Девушка снова вернулась к передней части дома, глядя вверх, на гостиную, библиотеку, столовую. В окнах было темно. Может, ей стоит оставить какой-нибудь знак, чтобы Чарльз, когда вернётся, понял, что она здесь побывала? Повязать шаль на ветку? Нет. Шаль была его самым первым подарком, и Элеонора не могла с ней расстаться.

Вместо этого она заставила себя искать Лею. В конце концов, она заплатила за проезд в поезде, и теперь может использовать оставшееся время. Может быть, когда она закончит, Чарльз вернётся.

Элеонора отыскала продавщицу супа, но та не видела Лею с самого Нового года. Затем девушка зашла в каждую лавку, описывая подругу, и спрашивала, не видели ли они, как та просила милостыню или спала у дверей. Никто Лею не вспомнил. Подавив свою гордость, Элеонора подходила к каждому входу для торговцев каждого дома на улице. Здесь тоже не повезло. Другие слуги узнавали её как «последний позор особняка Гранборо» и захлопывали двери прямо перед её носом.

Солнце начинало садиться. Элеонора потратила целый день, рыская по улице, и что получила? Болящие ноги, грязный подол и разочарование, висевшее на ней точно цепи призрака Джейкоба Марли[37].

Теперь каждый раз, когда Элеонора навещала миссис Клири, за ней посылали экипаж, запряжённый четвёркой лошадей. При первом же ударе хлыста соседские дети с визгами бросались к окнам, а топот множества ног был не хуже звона дверного колокольчика. Когда кучер стучал, Элеонора была уже готова и шла с гордо поднятой головой, под изумлёнными взглядами соседей. Экипаж плыл по улице, точно барка Клеопатры, а Элеонора сидела внутри, расправив плечи, яростная и гордая.

Но эти эмоции она тщательно скрывала, когда прибывала на место.

Каждый раз при виде сияющих стен дома миссис Клири Элеонора думала об Ифе. Крохотная частица огромного состояния Клири могла бы с лёгкостью покрыть зарплату Ифе. Бесси почти не разговаривала с Элеонорой, Чарльза отослали, а Лею она так и не отыскала. Без миссис Клири у неё совсем никого не было, и Элеонора просто не могла позволить себе потерять её расположение. В противном случае не останется никакой надежды на то, чтобы вытащить Ифе из Гранборо.

Элеонора смеялась над шутками миссис Клири и просила объяснять вещи, которые и так уже знала. Она хвалила платья миссис Клири и скромно краснела, когда старушка спрашивала её о мужьях. Она познакомилась с компаньонкой миссис Клири – высокой уравновешенной чернокожей женщиной по имени мисс Хилл, которая также пребывала в трауре. Изо всех сил Элеонора старалась подражать той лёгкой манере, с которой мисс Хилл обходила колючки и колкости мисс Клири. Девушка даже надела зелёное в День святого Патрика, просто из вежливости, и беспокоилась об этом несколько дней, когда миссис Клири словно ничего и не заметила. Элеонора была благочестива, застенчива, добра, полна восхищения, и мисс Клири никогда не замечала, как девушка меняла одну маску на другую. Но старушка ни словом не обмолвилась о пособиях, и в конце каждого вечера Элеоноре оставалось лишь смотреть на голые стены своей обшарпанной комнатки, прислушиваясь, как тикают часы, приближая полночь.

А сейчас девушка пила кофе, стараясь не морщиться. Кофе был турецким и наверняка очень дорогим, потому она была полна решимости научиться наслаждаться этим напитком, сколько бы времени ей на это ни потребовалось. Миссис Клири как раз заканчивала монолог о последних веяниях моды, за которыми тщательно следила, несмотря на траур, а мисс Хилл вежливо кивала. Элеоноре доводилось видеть не так уж много вдов, но она была уверена, что они не должны блестеть.

– …и, конечно же, всегда приятно видеть возвращение моды поры юности, – заключила хозяйка. – Полагаю, именно поэтому мне так подходят последние наряды. Юной леди не пристало слишком интересоваться веяниями моды, но в моём возрасте уже можно быть смелее.

Элеонора, ожидавшая, что хозяйка того и гляди залихватски взмахнёт юбками, кивнула:

– Ваше платье действительно чудесно.

Мисс Хилл кашлянула:

– Вы тоже очень хорошо одеваетесь, мисс Хартли. Я вижу, вы прекрасно управляетесь с иголкой. Такая прекрасная работа над…

– Нет, – прервала миссис Клири, окинув Элеонору взглядом с головы до ног. – Нет, мисс Хартли, вам и правда следует надеть кое-что получше. Пойдёмте со мной.

Она протянула руки. Мисс Хилл помогла старушке подняться с дивана, а Элеонора подала трость с серебряным набалдашником. Миссис Клири вышла в коридор и, поднявшись по широкой лестнице, провела их обеих в гигантскую спальню. В центре, занимая почти всю комнату, расположилась кровать с балдахином – голубые парчовые занавески на четырёх столбиках. Лицо у миссис Клири раскраснелось.

– Мисс Хилл, – проговорила она, – не принесёте ли вы моё старое платье для прогулок? Зелёное с белым… и, возможно, то бордовое тоже. Я, кажется, немного переутомилась.

Мисс Хилл скрылась в гардеробной, а Элеонора помогла хозяйке сесть.

– Миссис Клири, это слишком великодушно…

– Вздор! Моя дорогая мисс Хартли, я проведу в трауре всю оставшуюся жизнь и больше не буду носить эти платья. Кроме того, я ведь могу пожелать появиться в вашей компании на публике, а вам нельзя показываться рядом со мной в таком наряде, – и она кивнула на милое голубое платье Элеоноры.

– Вы чрезвычайно добры, миссис Клири, – сказала девушка, подавляя гордость. – Позвольте, могу я спросить ваш совет?

– Спрашивайте.

Элеонора облизнула губы, вдруг разнервничавшись.

– Я бы хотела постараться найти старую подругу, но боюсь, для неё сейчас настали трудные времена.

– Если это, так сказать, вопрос семейный, вам лучше умыть руки и забыть о ней, – резко ответила миссис Клири.

– О, Лея никогда бы не попала в такую ситуацию, – возразила Элеонора, чувствуя, как правда обжигает изнутри.

Хозяйка кивнула:

– В таком случае я могу предложить вам услуги одного из моих слуг. Он будет сопровождать вас, если вы захотите побывать в каком-нибудь не слишком респектабельном месте. Хотя должна заметить, мисс Хартли, лучше бы вас вообще не видели в подобных местах. Барнс вполне справится, действуя по вашему поручению.

На следующий день прибыл Барнс. На пороге Элеоноры возвышался крупный мужчина средних лет. Выглядел он так, словно его забрали с ближайшей верфи, а потом велели обращаться с девушкой как с леди. Заговорив с Элеонорой, он снял шляпу, а потом прокладывал для неё путь сквозь толпу на Оксфорд-стрит, чтобы её никто не беспокоил. Миссис Клири, должно быть, велела ему присмотреть за девушкой.

Да, это ей понадобится.

Церкви, благотворительные организации, общежития, работные дома и бюро – Элеонора посетила их все и не нашла никаких сведений о Лее. Она прошла по каждой приличной улице и постучала в каждую чистую дверь. Люди, жившие в этих опрятных ухоженных домах, либо никогда не видели Лею, либо предпочитали пройти мимо. Но в Лондоне было немало мест, где можно спрятаться. Крохотные дворы, где теснились узкие домики, борясь за каждый клочок дневного света. Зловонные подвалы, сквозь стены которых просачивались нечистоты. Вонючие переполненные трущобы, где лежали трупы, источавшие вонь, потому что никто не мог позволить себе позвать гробовщика. Зайди Элеонора в любое из этих мест одна, выбраться оттуда невредимой она сумела бы разве что чудом.

Первым таким местом в её списке был переулок Сент-Кристофер, зажатый между Оксфорд-стрит и Вигмор-стрит, словно отсутствующий зуб в улыбке. Да и сам переулок был похож на влажный рот, коричневый, зловонный, вот-вот готовый проглотить незваную гостью целиком. Толстый слой утрамбованной грязи покрывал тротуары, и что-то мерзкое сочилось по стенам. Между окнами на верёвках сушилось грязное бельё. К стене привалился безногий нищий, и Элеонора не могла сказать наверняка, пьян он или уже мёртв.

Переулок был коротким. Теоретически она могла бы добраться до Оксфорд-стрит меньше чем за пять минут. Но некогда большие величественные дома были построены на совесть, с толстыми стенами и заколоченными окнами. И окажись она в одном из этих тёмных высоких домов, никто не услышит её крик.

– Что ж, – сказала девушка, подбирая юбки, чтобы не запачкались, – полагаю, пора приступать.

Они подошли к ближайшей двери и постучали – никто не ответил. Барнс задумчиво посмотрел на грязные ставни и толкнул их, открывая. На несколько мгновений он задержал Элеонору, а потом они вошли внутрь.

Все половицы были содраны, обнажая грязь под полом. Мягкие шторы разделяли комнату на несколько частей, впитывая запах дыма и сырости. Барнс зашагал через комнату и дёрнул ближайшую занавеску. Что-то кубарем отлетело в угол. Раздался крик. Элеонора увидела перепуганную еврейскую семью. Люди жались друг к другу, умоляя на языке, которого она не знала.

– Вы понимаете, что они говорят? – спросила девушка, но Барнс лишь покачал головой.

Следующий дом оказался немногим лучше. На чердаке жил старый одноногий солдат, а его комната была полна щебечущими певчими птицами. На среднем этаже они обнаружили девятилетнюю девочку, поившую дюжину младенцев джином, а на первом этаже расположился целый улей из закрытых занавесями клетушек. В каждой были узкая койка и несколько уставших женщин.

Рядом оказалась просторная прачечная, наполненная звонкими медными котлами и дрожащими трубами. Затем была комната, где хромая старуха варила в нескольких чанах апельсины. Потом – игровой притон, полный голубого дыма. Элеонора уже очень хотела вырваться к клочку дневного света на другом конце улицы. Верёвки для белья над головой были похожи на сеть.

Барнс вытащил из куртки короткую дубинку и стучал ею по каждой двери. Элеонора поняла, что это был его талисман. Стук обёрнутого в кожу предмета по дереву сообщал другим, что он вооружён. Компания моряков ввалилась во второй дом, и слишком поздно Элеонора поняла, что это был за дом. Что-то выплеснулось из окна – Барнс успел оттащить девушку с дороги. Засмеялся ребёнок, потом послышался шлепок.

Грязные дети, косолапые нищие, исхудавшие мужчины с запавшими глазами, женщины, у которых было слишком много детей и явно не хватало денег. Элеонора чувствовала на лице их полные отчаяния взгляды и сейчас больше всего на свете хотела оказаться рядом с Чарльзом. Как легко было бы отступить в его мягкий тёплый мир, где другие люди готовили ему еду и стирали его одежду. Там она могла быть весёлой, красивой, интригующей, а здесь? В ней видели жертву? Угрозу? Может быть, кто-то из этих людей считал её инспектором, которого прислали, чтобы забрать у них детей?

Наконец Элеонора и Барнс добрались до другой стороны переулка. Дубинка исчезла в куртке Барнса. Элеонора стояла в ярком утреннем мартовском свете, вся дрожа. Её платье было всё перепачкано, и всё тело казалось липким. При этом она ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы найти Лею.

Пошарив в сумочке, она извлекла монету и вложила в ладонь Барнса:

– Благодарю, Барнс. Прошу простить, мне нужно закончить одно дело.

Элеонора знала, что не должна была. Будет только хуже. Но всё же она пошла к особняку Гранборо и долго смотрела на неосвещённые окна.

Элеонора сидела на мягком стуле у портного миссис Клири, борясь с желанием ущипнуть себя за переносицу. Магазин был забит полотнами прекрасной парчи, целыми рядами лент, а прилавки ломились от шёлка и атласа, окрашенного в соответствии с последними веяниями моды. Миссис Клири стояла у одного из прилавков, рассматривая образцы шёлка такого прекрасного качества, что он будто сиял. Хотя на Элеонору никто не смотрел, она старалась не выдать своей усталостью. Лицо уже болело от улыбки. Всё утро она была терпелива, тактична и полна энтузиазма, и такое безупречное поведение уже порядком утомляло. Но всё же это было необходимо.

«Только богатые могут позволить себе быть грубоватыми», – думала она, глядя на миссис Клири.

Они были уже очень далеко от грязи переулка Сент-Кристофер. Все пасхальные выходные Элеонора провела, силясь оттереть ощущение пребывания там со своей кожи. Она содрогнулась. Хорошо, что Леи там не оказалось, но, может, радоваться и не стоило. Сент-Кристофер был не настолько ужасным местом, как о нём писали в газетах. Были места и похуже, и туда могла попасть Лея.

Шорох юбок поблизости заставил Элеонору вздрогнуть. Перед ней стояла мисс Хилл.

– Вам нехорошо, мисс Хартли? – спросила она. – Прошу извинить, но вы немного бледны.

– Просто отвлеклась, – сказала Элеонора, не сводя глаз с миссис Клири. – Поиски моей подруги не слишком успешны.

Мисс Хилл грациозно села рядом:

– Мне очень жаль.

Элеонора уставилась на свои ладони.

– Вы когда-нибудь пытались отыскать старого друга?

Мисс Хилл грустно улыбнулась:

– Да. И я нашла её, но, боюсь, воссоединение произошло слишком поздно. До того как я приехала к миссис Клири, я вызвалась работать медсестрой в Крыму[38], и… – она осеклась.

– Мне очень жаль, – сказала Элеонора.

– Прошу, не беспокойтесь, мисс Хартли. Это, конечно, было печально, но теперь мне не о чем сожалеть. Миссис Клири приняла меня так, как не многие другие леди могли бы принять. Она может быть… требовательной, – её взгляд сделался многозначительным, – но очень щедра.

Миссис Клири подошла к ним. Стук её трости с серебряным набалдашником приглушали толстые ковры.

– Ну, посмотрите, сплетничают, словно старые куры, – сказала старушка. – А теперь, мисс Хартли, подойдите сюда. Здесь есть «полонез»[39], который вам подойдёт.

Вернув на место ослепительную улыбку, Элеонора последовала за миссис Клири к стенду. Ей пришлось побороть себя, чтобы не обернуться через плечо. «Она может быть… требовательной, но очень щедра». Почему мисс Хилл выразилась именно так? Неужели догадалась, что Элеонора терпела миссис Клири только ради денег? Даже на полпути через лавку Элеонора чувствовала, что мисс Хилл внимательно наблюдает за ней.

Что же компаньонка миссис Клири слышала об Элле?

Элеонора всегда старалась, чтобы миссис Клири не узнала о её прошлом, и чем дальше – тем становилось проще. Миссис Клири овдовела почти два с половиной года назад и почти не появлялась в высшем обществе, как ей и подобало. К тому же она была католичкой, что не слишком приветствовалось в высших кругах. Учитывая оба этих факта, миссис Клири почти ничего не знала о том, что на самом деле произошло в доме её старой подруги.

Каждый раз, получая следующее приглашение, Элеонора вздыхала с облегчением. Она собиралась добиться того, чтобы миссис Клири стала обожать её. Ничто не могло встать у неё на пути.

Девушка отпускала Бесси со строгими инструкциями вернуться в десять – нельзя было позволить служанке переговорить со слугами миссис Клири. Каждый раз на ужин Элеонора надевала платья, подаренные миссис Клири, фасон которых был чуть изменён согласно соображениям старушки насчёт того, что подобало носить молодым леди.

Миссис Клири давала советы, и некоторые из них Элеонора даже записывала, когда казалось, будто миссис Клири считает её недостаточно благодарной. К первой неделе апреля Элеонора заполнила целую тетрадь. Девушка сопровождала миссис Клири на ужины, помогала ей подниматься из кресла и садиться – и при этом непременно улыбалась. Она даже настояла на том, чтобы помогать мисс Хилл, и знала, что компаньонка миссис Клири была благодарна ей за передышки. Элеонора была послушна, невинна и внимательна – короче говоря, стала примерной дочерью.

Но всё это оказалось напрасно, потому что однажды, когда девушка вышла из гостиной ровно в десять вечера, она увидела, что мисс Хилл перешёптывалась о чём-то с Бесси. Завидев её, обе сразу же замолчали.

Как только за ними закрылась входная дверь, Элеонора повернулась к служанке:

– Что ты ей сказала?

– Ничего, мисс, – ухмыльнулась Бесси.

Когда на следующий день Элеонора позвонила в дверь дома миссис Клири, ответа не было. Она попробовала ещё раз на следующий день и в день после. И лишь когда лакей велел ей убираться прочь, она осознала правду.

Бесси рассказала мисс Хилл об особняке Гранборо, ну а мисс Хилл передала это миссис Клири.

Миссис Клири узнала, что Элеонора солгала… ну, не солгала, но, скажем так, была не до конца честна, немного приукрасив. А вот Бесси была лгуньей. Одному Богу известно, что она там наговорила мисс Хилл. Разумеется, простая правда не могла бы заставить миссис Клири просто взять и оборвать всякое общение с Элеонорой – нет, наверняка Бесси наврала. Два месяца кивков, улыбок и выслушивания ненужных советов были потрачены впустую.

Элеонора зашагала домой, буквально пылая от ярости. Она упустила такой прекрасный шанс отыскать Лею и вытащить Ифе из особняка, и во всём была виновата Бесси! С самого момента их встречи Бесси сплетничала, лила яд соседям в уши. Теперь у Элеоноры не было ни друзей, ни покровительницы, и ничего за душой. Ну что ж, значит, будет так. По крайней мере, больше не нужно будет кивать, улыбаться и притворяться, лепить из себя что-то, словно из теста. Зачем вообще ей нужна миссис Клири, когда Элеонора могла носить свою независимость гордо, как меховое манто?

Элеонора сама отыщет Лею – уж как-нибудь справится. А потом, без чьей-либо помощи, вытащит Ифе из особняка. Пусть миссис Клири сидит и гниёт в своём переполненном безделушками доме. Элеоноре она была не нужна.

Когда Элеонора добралась до Гранборо, то всё ещё кипела и мысли неслись вскачь. Казалось, всякий прохожий норовил наступить ей на юбки или толкнуть локтем, проявляя пренебрежение, а в голосе каждого встречного уличного торговца звучала насмешка. Руки уже болели, так сильно она сжимала кулаки. Хотелось просто взять и ударить кого-нибудь.

– Элла?

Прямо к ней направлялась Ифе. Под зелёными глазами залегли тени. Элеонора лучезарно улыбнулась – как же хорошо было снова увидеть подругу! – но затем заметила выражение лица ирландки, и улыбка угасла. Ифе выглядела такой измождённой, словно вот-вот упадёт в обморок. В руках она несла огромный свёрток, завёрнутый в коричневую бумагу и перевязанный бечёвкой.

– Господи, что ты здесь делаешь?

– Ифе! Как Чарльз? И как ты? Что здесь произошло, пока меня не было? Ради бога, Ифе, прошу, расскажи мне! Я не получала от вас вестей несколько месяцев!

Ифе обернулась через плечо:

– Лучше тебе уйти. Если миссис Филдинг прознает, что мы говорили…

Элеонора преградила ей путь и выхватила свёрток из её рук.

– Отдай!

Элеонора отступила назад:

– Не отдам, пока не ответишь.

– Тогда я сейчас же позову констебля!

– Давай. Я скажу ему, что это моя посылка, и посмотрим, кому он поверит.

– Нет… ты бы не стала. Элла, ты же так не поступишь!

Внутри кольнуло стыдом, но свёрток девушка не вернула. Ифе окинула взглядом прекрасно скроенное платье подруги, и плечи её поникли.

– Ты никому не расскажешь, что я тебя видела?

Элеонора покачала головой.

– Мастера Чарльза отослали, – сказала ирландка. – Никто из нас не знает куда. Но он возвращается на сезон. Хозяин говорит, что женит его до конца этого года.

К горлу подступил комок:

– Ты полагаешь, он примет такое решение отца?

Ифе пожала плечами:

– Не думаю, что у него есть выбор.

Элеонора сделала вид, что в глаз попала соринка. Ифе отвернулась, сделав вид, что не заметила.

– А как ты, Ифе? Ты не…

Ифе шикнула на неё. Лицо у ирландки стало пунцовым.

– Я не буду обсуждать такие вещи на улице, Элла!

– Но ты ведь в безопасности, да?

– Я… большую часть времени. Он знает о лаудануме, но ему всё равно. Теперь он заставляет меня добавлять лауданум во все его напитки. А ещё он оставил себе весь твой морфий, поэтому половину времени даже ничего не видит перед собой. Но…

Элеонора поспешно отвела Ифе в сторону, чтобы продавец фруктов ничего не слышал.

– Но – что?

– Он заставляет меня делать ему все уколы. Ненавижу их! Я всё думаю, что в один прекрасный момент он воткнёт один из этих шприцов в меня… и кажется, он думает о том же. То, как он смотрит нам меня… и иногда он…

Ифе прижала ладонь ко рту, и по её щекам заструились слёзы. Элеонора обняла подругу за плечи.

– У меня всё не так плохо, как у Леи, – Ифе захныкала. – Но не потому, что он не стал бы так поступать. Просто пока не хочет.

В сердце Элеоноры закрался холодный страх. Ифе рыдала ей в плечо, цепляясь за её одежду, словно ребёнок. Макушка ирландки едва доходила Элеоноре до подбородка. Что же могло заставить маленькую Ифе так горько плакать?

– Я не допущу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, – тихо проговорила она. – Я найду способ.

Ифе отстранилась, при этом забрав свёрток обратно.

– Как? – воскликнула она. – Тебя же здесь нет!

* * *

Элеонора захлопнула входную дверь, всё ещё дрожа от гнева. Она пыталась разыскать Лею, пыталась помочь Ифе, но из этого ничего не вышло. Недели поисков, все эти ужимки перед миссис Клири, и никаких результатов. Ифе всё ещё в опасности, а Лея… да бог знает где она вообще! Элеонора билась, билась, но все её попытки ни к чему не приводили. Всё оказывалось впустую!

Элеонора пнула подставку для зонтов, и старый залатанный зонтик покатился по полу. Этого было недостаточно. Хотелось что-нибудь сломать.

Бесси не было дома. Как всегда! А однажды она просто уберётся отсюда подобру-поздорову, потому что быть служанкой ей нравилось не больше, чем прислуживать такой госпоже. И с чем тогда останется Элеонора? Снова будет вычищать пустой дом.

По соседству играли дети, пока отец пытался уложить их спать. В доме Элеоноры эхом разносились крики и топот ног. Запоздалые молочницы и продавцы кофе зазывали покупателей, по улице грохотали тележки для мусора, вдали визжали свистки поездов. Жизнь стояла у самых дверей девушки, жаркая, яркая, но как бы она ни старалась – она не могла дотянуться, дотронуться. Элеонора была словно куколка, запертая в коробке.

Чтобы хоть что-то изменить, ей нужны были деньги. Если бы она была богата, то смогла бы выкупить для Ифе выход из особняка Гранборо или нанять хорошего детектива, чтобы тот отыскал Лею. Если бы она была богата, когда болела мать, отец мог бы заплатить врачу или сиделке, а не оставлять дочь ухаживать за умирающей, когда та была слишком мала, чтобы даже поднять ведро с углём. Что Элеонора могла без денег? Пособие за прошлый месяц запаздывало уже на две недели, миссис Клири разорвала всякое общение, а работа, которую могла получить девушка, никогда не принесёт необходимых средств. Швеям и прачкам платили шиллингами, а Элеоноре нужны были гинеи[40]. Ей уже до смерти надоело смотреть, как тают деньги на счете, и знать, что она ничего с этим не может поделать.

Если только она не загадает желание…

Солнце начало садиться, окрашивая небо в грязно-оранжевый. Соседские дети прекратили игру. Телеги и уличные торговцы ушли дальше по улице. Элеонора осталась одна в пузыре тишины, и внутри этого пузыря ожидало нечто.

Нет, нельзя. Если она загадает желание – кто-то умрёт. Это ведь не как в прошлый раз – теперь у неё было желание, которое подействует не только на неё одну. Всегда умирает кто-то другой – кто-то больший, чем просто толчки в её животе. Человек, настоящий человек, со своими надеждами, мечтами, семьёй.

Элеонора огляделась. Занавески нужно было заштопать, стулья – заменить. Нужно было заказать больше угля, больше полироли. Нужно вычистить тряпки для дальнейшего использования. Как она могла разыскать Лею и спасти Ифе, если ветхий дом съедал всё, что у неё было?

Если она загадает желание, кто-то умрёт. А если не загадает – Ифе изнасилуют, Лея умрёт в зловонной сточной канаве, а сама Элеонора зачахнет, пытаясь удержать нити своей жизни, чтобы не порвались окончательно.

Она будет на шаг ближе к тому, чтобы потерять душу. А возможно, душа её уже исчезла… или вообще не было у неё никакой души изначально. Утрата добродетели не сделала её менее добродетельной. Возможно, потеря души имела значение лишь потому, что однажды кто-то сказал, что это должно быть так. Если всё это вообще было правдой, если черноглазая женщина была настоящей, а не плодом больного воображения. Как Элеонора вообще могла поверить в свои желания, если даже не знала, не придумала ли их?

Элеонора глубоко вздохнула и попыталась отбросить сомнения. Тревоги о том, настоящей была незнакомка или нет, не помогут спасти Ифе и отыскать Лею. Она должна была верить хоть во что-то – так почему бы не в себя саму?

Нужно быть осторожной. Настоящие души или нет, Элеонора не станет рисковать и загадывать последнее желание. Все её инстинкты кричали о том, что в этом не будет ничего хорошего.

А потом на неё снизошло озарение.

Все её проблемы можно было решить одним желанием.

Первая проблема: ей нужны деньги. Однако ей ещё не исполнился двадцать один год, а до тех пор все её деньги будут находиться под контролем законного опекуна, мистера Пембрука.

Вторая проблема: мистер Пембрук собирался изнасиловать Ифе, а потом выбросить её на улицу, как только ему надоест.

Если Элеонора загадает желание – пусть ради этого умрёт мистер Пембрук.

Но хотя девушка искренне ненавидела его, эта мысль леденила кровь. Это совсем не похоже на все те разы, когда она загадывала желание. На этот раз она точно знала, кто должен умереть, словно оглашала его смертный приговор. Словно сама перерезала ему глотку.

В самом деле, способна ли она на такое?

Элеонора бессильно осела в кресло. Голова шла кругом. Девушка попыталась представить себе, как приставит нож к горлу мистера Пембрука, как увидит страх в его глазах, и всё внутри сжималось от этой мысли. Нет, она не могла. Пембрук уже превратил её во множество вещей, которыми она быть совсем не хотела: служанка, позор для семьи, шантажистка, хранительница постыдных секретов. Она не позволит ему добавить к этому списку ещё и убийцу.

Но ведь она никого не убьёт, не так ли? Убивала черноглазая женщина, и она знала, что Элеонора этого не хотела. Элеонора загадывала каждое желание лишь потому, что была вынуждена. И в глубине души она даже мистеру Пембруку не желала смерти. Она просто хотела денег, а такое желание каждый день загадывали тысячи людей. Она ведь не просила черноглазую убить мистера Пембрука – это будет просто неудачным последствием желания.

Её вины здесь нет.

– Я желаю иметь достаточно денег, чтобы увидеть всё, о чём мечтала, и уберечь от вреда тех, кто мне небезразличен.

В воздухе висела пыль. Кровь стучала в висках, и всё, что слышала Элеонора, – это её собственное дыхание. И нечто иное тоже слушало.

Элеонора проснулась в собственной постели. У неё болели руки и ноги. Нет, болело всё тело. Стоило ей подняться с постели, и её затошнило.

На простынях была кровь.

Руки у неё дрожали, как и каждый раз, когда она просыпалась и обнаруживала, что ночью началось кровотечение. В мысли проникал старый страх, и девушка ненавидела себя за это. Ей было семнадцать, она была уже слишком взрослой, чтобы бояться. Но каждый раз, когда она видела кровь на простынях, вспоминала мать, бледную, завёрнутую в простыни, с кровью, пузырящейся на губах и сочившейся по подбородку…

Элеонора сорвала одеяло. Ступни внизу были все в царапинах и в крови. Это удивило девушку: разве она выходила минувшей ночью? Видимо, да. Были и синяки – фиолетовые отметины на руках и животе. Она с кем-то подралась? Заглянув в зеркало, Элеонора посмотрела на своё лицо – бледное, но в порядке. Её ладони были нетронуты, а волосы спутались, но никто не вырвал ни пряди. Наверное, ночью она выходила подышать свежим воздухом и на что-то наткнулась.

Девушка почистила порезы и прикрыла пятна крови, прежде чем позвала Бесси, чтобы та помогла ей одеться для похода в церковь. Незачем служанке было знать, что случилось. Элеонора попыталась вспомнить, но разум был пуст. Последнее, что она помнила, – это загаданное желание.

Она спустилась и проверила письма. Никакого огромного почтового перевода, который решил бы все её проблемы. Никакого письма с чёрной рамкой, сообщающего о трагической гибели её опекуна. Но сейчас только воскресенье. Возможно, о смерти мистера Пембрука она узнает завтра, когда придёт свежая почта. Сколько времени потребуется, чтобы желание сбылось? Элеонора надела шляпку и шаль, стараясь не думать о том, как Чарльз воспримет известие о смерти своего отца. При одной мысли об этом её охватило чувство вины.

Раздался звук полицейского свистка.

Девушка остановилась. За окном она видела бегущих людей, а когда подошла ближе – услышала крики. Через улицу совершенно неподвижно стояла черноглазая женщина и улыбалась. Никто, кроме Элеоноры, не видел её.

Элеонора пошла посмотреть, что случилось.

Улица была полна бегущих людей – прихожан в шотландских тартанах, детей, державших за руку своих нянь, рабочих с шапками в руках. Лошади топали и фыркали, вращая глазами. Элеонора попыталась понять, откуда доносятся крики, и поняла…

Из дома миссис Клири.

У ворот собралась целая толпа. В стороне служанка согнулась, и её вырвало у подножия кованых ворот. Мужчина с густыми тёмными бакенбардами попытался оттолкнуть Элеонору:

– Лучше идите домой, мисс.

Девушка стряхнула его руку, но он схватил её за плечо. Теперь Элеонора видела полисменов, выходивших из дома, выводивших трясущихся слуг. Девушка заметила и мисс Хилл, лицо которой было пепельным от ужаса.

– Пропустите меня! – воскликнула Элеонора, вырвавшись.

– Ради бога, мисс, лучше уходите…

Но девушка протолкнулась вперёд. Кто-то пытался схватить её за талию, кто-то за плечо, но она вырывалась и упрямо двигалась вперёд. В утреннем свете дом миссис Клири был белым, точно кость.

– Мисс!

Щёки у неё стали мокрыми от слёз. Неужели ночью сюда пробрался грабитель? Нет, хуже. Она чувствовала это в движении каждой ладони, пытавшейся задержать её, видела это в каждом пустом взгляде. А потом её окатила волна запаха… Кровь. Запах крови шёл волнами, врывался в самую глотку. И что хуже, к этому запаху примешивался запах отвратительной сладости.

Элеонору охватил ужас. Она знала этот запах, помнила с тех пор, как ей было девять.

Она рванула через толпу, вся в синяках. Дом нависал впереди, и девушка уже знала, что обнаружит там. Серые лица, полисмены, запах… нет, это не могло быть правдой. В любой миг миссис Клири выйдет из теней коридора, пригласит её внутрь, простив. Неправда. Это не могло быть правдой!

Полисмен заступил ей дорогу:

– Идите домой, мисс.

Сквозь открытые двери она увидела огромное тёмное пятно на полу холла, и желудок сжался.

– Нет, – прошептала девушка. – Нет, не может быть…

Чьи-то руки легли ей на плечи, и издалека она услышала мужской голос. На другом конце тёмного коридора открылась дверь. Вышел полицейский, удерживая в руках что-то, завёрнутое в окровавленную ткань.

Черноглазая женщина то появлялась на периферии зрения, то исчезала, и каждый раз её усмешка становилась всё шире.

– Лучше уходите, мисс. Не смотрите.

Но она уже увидела.

* * *

Элеонора сидела в гостиной, закутавшись в одеяло, и пыталась слушать, что говорил констебль. Из холла доносились шаги и скрип половиц – полисмены ходили туда-сюда, а потом скрипнула дверь, когда Бесси открыла её. Люди стучали в её окна, а мальчишки-газетчики кричали на улицах, и мимо проезжали повозки. Элеонора подумала, что, наверное, одна из них была полицейской повозкой, которая увезла миссис Клири.

Кто-то настойчиво сунул ей в руки горячую кружку. Она подхватила, но недостаточно ловко – напиток расплескался по юбкам, и желтовато-коричневое пятно растеклось по ткани. Бренди. От этого запаха к горлу подкатила тошнота. Этим же напитком Элеонору поили в тот день, когда она обнаружила Лиззи.

«Как же похожи эти два дня», – подумала Элеонора. Сейчас её платье было таким же сырым, как в то утро, когда утопили Лиззи.

Констебль присел перед ней на корточки:

– Вспоминайте, мисс.

Что хотел от неё полисмен – что она должна была вспомнить? В её памяти было слишком много провалов. Булыжники под ботинками, синяки от чужих пальцев на руках, давление и шум толпы – всё это было реальным. Она всё ещё чувствовала каждый камень под своими ушибленными ногами, а ещё – горячую смесь пота и засохшей крови. Но могла ли она точно назвать день, когда в последний раз видела миссис Клири живой? Этого она никак не могла вспомнить.

– Когда вы в последний раз…

Черноглазая женщина.

Это она убила миссис Клири. Она!

Но это было нечестно! Элеонора так старалась придумать, как решить обе проблемы одним желанием, а черноглазая убила миссис Клири ей назло, а потом позволила увидеть тело. Этот вонючий город буквально кишел людьми. Почему же черноглазая не выбрала кого-то другого?

Элеонора уронила лицо в ладони.

– Мисс?

Когда же это закончится? Девушка думала, что с возрастом сталкиваться со смертью будет легче. Но каждый раз это было похоже на возвращение на берег бескрайнего океана, и каждый раз – в новом месте. Как бы часто она ни видела смерть, она не могла осознать всю глубину. Всё, что она могла, – это стоять на берегу и кричать.

Она хотела вернуть их – не только миссис Клири, но всех тех, кто погиб в аварии. И даже Лиззи. А ещё миссис Пембрук и мать. Она бы нырнула в воду, вытащила их всех, одного за другим, если бы только это было так просто.

– Сержант, не могли бы вы…

– Мисс? Пожалуйста, мисс, послушайте меня…

Каждый раз, когда Элеонора видела ещё одно тело, то словно чуть больше старела, но внутри всё ещё чувствовала себя ребёнком. Она хотела, чтобы Чарльз вернулся за ней. Хотела, чтобы полисмены стояли на страже у её дверей. Хотела открытого неба, пустых полей, чтобы кричать, кричать до хрипа там, где никто не слышит. Холодная, горячая, старая, молодая, одинокая и отчаянная. Неприкаянная, Элеонора барахталась в тёмных водах, а под ней в тёмной глубине двигалось существо с лицом черноглазой женщины.

Сержант присел перед ней на корточки и взял за руки. На его груди сверкал ряд серебряных пуговиц, подмигивающих, словно блестящие шиллинги. У отца когда-то были такие же пуговицы, и он разрешал Элеоноре играть с ними, когда они отваливались с его куртки.

– Мисс, я понимаю, что вы глубоко опечалены. Но нам нужно всё обсудить. Есть ли хоть кто-то, кто мог бы прийти и успокоить вас?

Глаза девушки наполнились слезами:

– Я хочу к папе.

– Вот так-то лучше. Констебль, бегите и приведите отца молодой леди. Мисс, не могли бы вы дать нам его адрес?

– Он мёртв, – зарыдала Элеонора. – Мёртв…

В конце концов Элеонора всё-таки рассказала полиции о последнем ужине с миссис Клири, не упомянув, впрочем, деталей их расставания. Хотелось сохранить последние воспоминания о старушке счастливыми.

И Бесси в кои-то веки повела себя как хорошая служанка и уложила Элеонору в постель, дав ей для сна «Кордиал Годфри»[41], как будто та была ребёнком. Тошнотворно-сладкий сироп на опии отправил девушку в омут сновидений, где было много когтей и ран, где царила настоящая бойня, и проснулась Элла в холодном поту.

Когда Элеонора оделась и спустилась, она почувствовала себя лучше, хотя всё тело по-прежнему болело. Она просмотрела в гостиной свои письма и когда дошла до толстого кремового конверта, её руки замерли.

Бумага была плотной, конверт – тяжёлым. Под пальцами девушка чувствовала нежную текстуру бумаги, а на обратной стороне был выписан юридический адрес. На бумаге с чёрными краями обычно писали соболезнования. И работные дома никогда не могли позволить себе такую бумагу. Осознание этого проникло в сердце девушки, потянуло вниз. Это письмо могло значить только одно…

На миг лицо черноглазой женщины мелькнуло в чернильнице – как всегда, улыбающееся.

Элеонора открыла письмо и прочитала:

«Мисс Хартли, мой долг – сообщить вам, что вы являетесь единственным бенефициаром имущества миссис Флоры Клири. К настоящему письму прилагается полный список имущества и счетов, которые перейдут в ваше владение…»

Девушка вытащила ещё одну пачку бумаги, дрожащую в её руках.

Миссис Клири оставила ей всё – недвижимость в Лондоне, Манчестере и Ливерпуле, долю в старом судоходном бизнесе своего мужа, акции, облигации, договоры, доли. С такими деньгами Элеонора могла путешествовать по миру – слова загаданного желания отчётливо вспыхнули в памяти.

Слёзы обожгли уголки глаз. Это было её спасением – и не только её! Теперь она сумеет отыскать Лею, спасти Ифе, выйти замуж за Чарльза. Цена оказалась высока – миссис Клири была её единственным другом, – но теперь на пути больше не было препятствий.

Девушка перечитала письмо ещё раз, чтобы убедиться:

«…которые перейдут в ваше владение как наследницы. Но, учитывая ваш нежный возраст, до вашего замужества или до достижения вами возраста двадцати одного года ваше имущество будет находиться в доверительном управлении вашего законного опекуна, мистера Фредерика Пембрука…»

Пальцы Элеоноры смяли бумагу.

Нет! Он ведь должен быть мёртв! Девушка пожелала денег, но те не будут ей доступны, пока она не уберёт с дороги мистера Пембрука. Она лихорадочно рылась в письмах в поисках ещё одного письма с чёрной каймой. Счета, ответ из работного дома, письмо с соболезнованиями от преподобного – и никаких новостей о смерти мистера Пембрука.

Элеонора побежала наверх и захлопнула дверь своей спальни.

– Мне нужно с тобой поговорить.

На этот раз черноглазая женщина не появилась из теней. Элеонора моргнула, и гостья просто оказалась перед ней – сидела за туалетным столиком, утопая в бледно-зелёном свете. Освещение и чёрные глаза делали её похожей на создание из морских глубин.

Элеонора ткнула ей письмо:

– Мистер Пембрук всё ещё жив?

Гостья расправила юбки. Впервые Элеонора поняла, что платье было украшено не цветами, а чем-то очень похожим на цветы, но, когда попыталась сосредоточиться на узоре, у неё заболела голова.

– Ты, кажется, расстроена, – проговорила женщина. – Почему? Я ведь исполнила твоё желание.

– Нет, не исполнила! – прошипела Элеонора. – Я просила денег и…

– И теперь они у тебя есть – по закону, пусть ты и не можешь получить к ним доступ. Но, моя дорогая, желания не всесильны. В наши дни семнадцатилетние девушки не имеют доступа к своим деньгам. Неужели ты ожидала, что я в одночасье изменю законодательство Англии? Твоя вера в меня так мила.

Элеонора бросила письмо на туалетный столик.

– Я ждала, что ты убьёшь его. Ты меня обманула!

Черноглазая ответила ей улыбкой – пустой, мёртвой.

– Если ты чего-то хочешь, дорогая, тебе стоит об этом попросить. Не упрекай меня в обмане – ты ведь прекрасно знаешь, о чём на самом деле думала, когда желала денег. Ты хотела его смерти, но знала, что не сумеешь перерезать ему горло. Возможно, я дала тебе не всё, чего ты хотела, но исполнила именно то, о чём ты просила.

Элеонора вскипела – черноглазая была права. Нужно было как следует подумать, прежде чем доверяться желаниям. Они были ядом.

– Разве ты не могла выбрать кого-то другого?

– Ты загадываешь желания – я их исполняю. Ты хоть знаешь, что это такое? Знаешь, как сложно заглянуть в мутные воды будущего и вылепить его в соответствии с твоими требованиями? Но если у тебя есть предложения – смелее, выскажи их, и я, возможно, смогу усовершенствовать мои методы!

В мягком зелёном свете черноглазая женщина выглядела словно забальзамированная. Она была совершенно неподвижна, и когда шагнула вперёд – Элеонора невольно отшатнулась.

– Если хочешь, чтобы он умер, – ласково сказала гостья, – загадай ещё одно желание. Произнеси вслух. Я убью его, если ты попросишь. Я даже позволю тебе засвидетельствовать исполнение твоего следующего желания. О, я знаю, как ты его ненавидишь, моя дорогая. Ты бы этого хотела?

– Нет, спасибо, – прошептала Элеонора.

– Тогда не сомневайся в моих методах, дитя. Я исполнила твоё желание – какие у тебя могут быть претензии?

С этими словами гостья исчезла. Девушка смотрела на пустой стул и скомканные простыни. Рухнув на кровать, она обхватила голову руками. Теперь её ладони стали мягкими и белыми благодаря кропотливой заботе, медвежьему жиру и лимонному соку. Руки леди – не руки убийцы.

Она не убивала миссис Клири. Это черноглазая убила старушку, и Элеонора ничего не могла с этим поделать. Разве это делало её убийцей? Она ведь не желала миссис Клири смерти. Да, старушка разорвала между ними всякое общение, но ведь в конце концов одумалась бы. Она бы не оставила Элеоноре все свои деньги, если бы в самом деле не желала иметь с ней ничего общего. Элеонора даже не просила о смерти мистера Пембрука. Да, она желала этого, годами желала, но и это не превратило её в убийцу.

Элеонора убеждала себя, что совсем не такая, как черноглазая. Они были совсем разными: одна – человек, вторая – нечто совсем иное. Так почему же Элеонора удивлялась, что её слова были истолкованы превратно?

«И потом, что мне ещё оставалось?» – подумала девушка, поднимаясь.

Мир вокруг был жестоким, резким. Нищие умирали пьяными в сточной канаве. Дети мучились, вычищая дымоходы и продавая спички, иногда умирая от холода. Служанок насиловали, а потом выбрасывали на улицу их хозяева. Неужели она должна была просто сидеть сложа руки и смотреть, что делают с её близкими, когда в её распоряжении была сила, способная спасти их? Несомненно, это был лишь ещё один вид убийства – бездействовать, зная, с какими ужасами им придётся столкнуться. И, по крайней мере, теперь у неё была сила помочь, не прибегая к желанию… а точнее – эта сила будет в её власти, когда мистер Пембрук умрёт.

Элеонора расправила простыни и одеяло, прежде чем поняла, что ей больше не нужно заправлять кровати. Тем не менее это помогло ей привести мысли в порядок. Теперь наконец она знала, что ей надлежит сделать. Вопрос был лишь в том, хватит ли ей на это смелости.

Часть шестая

Если Элеонора собиралась носить траур по миссис Клири, ей пришлось бы написать мистеру Пембруку, чтобы он выделил ей средства. Сама мысль об этом вызывала тошноту. Вместо этого девушка сделала себе чёрную повязку на руку и каждый раз, надевая, испытывала стыд. Черноглазая женщина использовала желание Элеоноры, чтобы убить миссис Клири, а девушка даже не могла оплакать старушку должным образом.

Раздался стук в дверь. Элеонора даже не потрудилась встать из-за письменного стола. Наверняка это очередной омерзительный посетитель, охочий до кровавых подробностей. Она велела Бесси не пускать таких на порог.

Дверь гостиной отворилась, и вошла служанка. Глаза её сияли:

– Инспектор Хэтчетт, мисс.

Элеонора поднялась навстречу гостю. Инспектор, пригнувшись, вошёл. «Зачем он пришёл? Что ему нужно?» – подумала девушка, но изобразила улыбку и постаралась скрыть тревогу.

– Инспектор! Садитесь. Бесси, ты мне больше не понадобишься.

Бесси захлопнула за собой дверь, когда инспектор сел. Элеонора не сомневалась, что служанка подслушивает.

– Мисс Хартли. Вы ведь всё ещё мисс Хартли, я полагаю? – его взгляд метнулся к руке девушки.

Она по-прежнему носила перчатки, а пальцы были покрыты медвежьим жиром. Не нужно ему знать, что кольца у неё нет. Было бы легче солгать, но одному Богу известно, что ей делать, если инспектор пожелает поговорить с её воображаемым мужем.

– Пока да, – ответила она, краснея. – Чем я могу вам помочь?

– Я пришёл выразить вам свои соболезнования, – сказал Хэтчетт, кивая на её чёрную повязку. – Когда я услышал, что вы обнаружили ещё одно тело, то больше всего беспокоился о вашем благополучии.

Его тон был удивительно ровным. Элеонору внезапно охватил страх при мысли о том, сколько он репетировал эти слова.

– Очень любезно с вашей стороны, – отозвалась девушка и выдвинула стул к свету, чтобы гость мог видеть, как бледно её лицо, какие глубокие тени залегли под глазами.

– Кажется, вам в самом деле не везёт. Два убийства за такой короткий промежуток времени.

Элеонора сложила руки на коленях. Она была уверена, что гость следит за её ладонями, приглядывается, не дрожат ли.

– Но к счастью, – продолжал гость, – вы не остались ни с чем. Насколько я понимаю, миссис Клири оставила вам всё. Какая доброта – позаботиться о вас.

Его голос был совершенно пуст, взгляд тёмных глаз – прикован к лицу. Элеонора заставила себя посмотреть на собеседника прямо. Если бы она отвернулась или ёрзала, то выглядела бы подозрительно. Нужно было сохранять лицо непроницаемым, иначе он набросится с расспросами.

– Да, она была очень добра, – согласилась девушка, заставив свой голос дрожать. Это было несложно. Всякий раз, когда она думала о миссис Клири, горе, гнев и чувство вины душили её. Миссис Клири всегда старалась быть доброй, пусть это и не всегда ей удавалось. – Вы что-то слышали о расследовании? Местная полиция ничего мне не рассказала.

– Они и не должны были, – ответил инспектор. – Подобные детали не подлежат разглашению.

Руки Элеоноры вспотели. Интересно, он заметил?

– Может быть, вы прольёте немного света?

– Нет, не могу.

Внутри всё сжалось. Подумать только, Хэтчетт считал, что она способна была совершить эти убийства! И подумать только, она знала настоящего виновного, но не могла рассказать. Элеонора посмотрела в угол комнаты и увидела, что черноглазая смотрит на неё в ответ. Гостья стояла там, словно внимательная камеристка, и её улыбка блестела, словно лезвие ножа. Инспектор не сказал ни слова об этом, и девушка знала – он не видит черноглазую.

Ни на миг Хэтчетт не сводил глаз с лица Элеоноры, и она поняла: он ждёт, когда она совершит ошибку, с той же тихой уверенностью, как охотник, преследующий свою добычу. Под покровом страха вспыхнул гнев. Хватит с неё охотников!

– Возможно, вам стоит предложить свои услуги местной полиции, – сказала девушка, попытавшись улыбнуться. – Жаль, что это дело предоставлено им и не попадает под вашу юрисдикцию. Уверена, при всём вашем опыте вы сможете привлечь убийцу к ответственности.

На челюсти инспектора дёрнулся мускул. Элеонора подавила усмешку.

– Замечательная идея, мисс Хартли. Возможно, так я и поступлю.

– Надеюсь на это, – сказала Элеонора. – Я никогда не забуду, как вы предложили мне свою помощь в особняке Гранборо. Как жаль, что эту помощь вы так и не сумели оказать, когда я просила.

Инспектор покраснел:

– Вам известно, что у меня не было выбора.

Элеонора поднялась, желая, чтобы колени не тряслись так сильно.

– Есть очень мало ситуаций, в которых у человека в самом деле нет выбора, инспектор. Всегда можно сделать хоть что-то.

Она прошла к двери и придержала её для гостя. Хэтчетт поднялся, но не последовал за хозяйкой.

– Как бы это ни было неприятно? – уточнил он.

– Не понимаю, о чём вы.

Инспектор подхватил шляпу и пошёл к двери.

– Думаю, понимаете.

Элеонора просмотрела все газеты, какие только попадали ей в руки в течение последующих нескольких дней. Все они были полны ужасающих подробностей убийства миссис Клири. Девушка подробно рассмотрела детали расследования. Кто-то должен был убить старушку – конечно же, магия черноглазой не могла перерезать горло без руки, державшей нож. Но хотя в газетах содержалось много возмущённых заметок и множество констеблей толпилось у дверей дома миссис Клири, Элеонора ничего не слышала о подозреваемом.

Это тревожило. Всякий раз, когда девушка проходила мимо какого-нибудь констебля, она чувствовала взгляд, прожигающий спину. Казалось, за ней наблюдали, куда бы она ни шла, – в церкви, на почте, за окном гостиной. Соседи и раньше шептались о ней, но теперь даже не утруждали себя тем, чтобы понизить голос.

Элеонора позаботилась о том, чтобы они видели её горе. Она перешила свою старую парадную форму в траурное платье, немного переделав и повязку на руке, чтобы не быть похожей на камеристку. Она пришила чёрную кайму ко всем своим носовым платкам и экстравагантно использовала их в церкви. Она разместила объявления в газетах, прося сведений и обещая вознаграждение, хоть и не собиралась платить, но делала вид, что собирается.

В своём чёрном платье Элеонора чувствовала себя жутким магнитом, притягивающим внимание, но этого было достаточно, чтобы развеять самые ужасные слухи.

Постоянно изображать горе было тяжело. Девушка уже устала обшивать всё, что у неё имелось, чёрными лоскутками, чтобы притупить остроту во взглядах ненавидевших её людей. Если бы в мире царила справедливость, ей бы позволили оплакивать миссис Клири так, как ей удобно. Но до тех пор, пока в газетах не будет названо имя подозреваемого, всё что угодно, кроме экстравагантных слёз на публике, будет указывать на неё как на убийцу.

Каждый день Элеонора ходила на почту, чтобы узнать, кто откликнулся на её объявления. Обычно все отклики были лишь кучей плохо написанной лжи. Но одним апрельским утром, когда влажный весенний туман срывал подол её чёрного платья, Элеонора получила телеграмму, в которой не было ничего, кроме адреса церкви в Пимлико[42] и слов: «Мы должны встретиться – это чрезвычайно важно». Девушку охватило волнение. Наконец-то что-то многообещающее!

Всё, что нужно, – это сообщить подробности Бесси, и невиновность Элеоноры станет предметом слухов уже к обеду. Девушка села на ближайший поезд до вокзала Виктория, протолкнулась сквозь толпу и вскоре вошла в выбеленные залы церкви.

Было тихо. Шаги Элеоноры по истёртым плитам эхом отдавались по церкви, когда она проходила мимо рядов блестящих скамей. Девушка огляделась. На одной из скамей молилась прихожанка, а в стороне преподобный тихо, серьёзно обращался к краснеющей молодой паре. Казалось, никто её не ждал.

Из галереи послышался тихий стук. Преподобный посмотрел наверх, потом снова повернулся к паре. Элеонора поспешила к лестнице и поднялась на галерею. «Конечно же, информатор не хочет, чтобы его видели», – упрекнула она себя.

На вершине лестницы в галерее стоял Чарльз.

Девушка застыла, нога замерла на последней ступеньке. Казалось, весь мир сжался в одну точку. Элеонора позабыла и о миссис Клири, и о слухах, окружавших её, и о растущих подозрениях инспектора. В тот миг остались лишь чистые весенние солнечные лучи, золотившие волосы Чарльза, нежное прикосновение его пальцев к щеке и его сияющая радостью улыбка.

Он обхватил лицо девушки ладонями, тихо проговорил:

– Элеонора… это ты.

В его глазах блестели слёзы. Как она могла забыть, какие невероятные синие у него глаза? Воспоминание об этом оттенке не могло сравниться с реальностью.

В церкви внизу кто-то закашлялся. Чарльз украдкой взглянул через парапет галереи, отступил на пару шагов влево и жадно поцеловал Элеонору. Спрятав их обоих из виду, он обнял её за талию и притянул ближе. Девушка сжала лацканы его сюртука и горячо ответила на поцелуй. Не хотелось отпускать его, никогда.

Наконец они отстранились друг от друга, чтобы вздохнуть. Чарльз сжал её руку, поцеловал её пальцы и провёл её вниз по ступеням.

– Что ты здесь делаешь? – прошептала девушка.

– Отец вызвал меня на сезон, – ответил Чарльз. – Он пытается устроить мою женитьбу.

Элеонора отняла руку – эти слова задели её гордость.

– Тогда ты и подавно не должен быть здесь.

– Напротив. Именно здесь и должен.

Девушка покраснела. Чарльз улыбнулся:

– Я знал, что могу вернуть румянец твоим щекам. Ты в самом деле очень бледна, Элеонора. Я читал об этом ужасном инциденте с миссис Клири и должен был увидеться с тобой. Ты, должно быть, обезумела от горя.

Трудно было скорбеть, когда Чарльз держал её за руку. Рядом с ним Элеонора вообще сомневалась, что способна чувствовать себя несчастной. Она рассказала всё, что произошло с тех пор, как они расстались, а пока говорила – неотрывно смотрела ему в лицо. Хотелось запомнить каждую деталь.

– Я не должен был позволить отцу отослать меня, – тихо проговорил Чарльз. – Я согласился лишь потому, что думал – так для тебя будет лучше. Подумать только, такое бремя тебе пришлось выносить в одиночку!

– И я по-прежнему буду выносить всё в одиночку, если ты женишься.

Она попыталась отнять руки, но Чарльз не отпускал.

– Отец может планировать что угодно. Я не женюсь ни на ком, кроме тебя. И не вижу, почему мы не можем отправиться в Гретну-Грин, как собирались. Но на этот раз я буду куда как более осторожен.

Элеонора едва могла поверить услышанному. После всех этих месяцев тоски Чарльз вернулся, держал её за руки и говорил слова, о которых она мечтала. Эти слова зажгли в ней огонь – она чувствовала, как светится изнутри.

– Нам придётся быть очень осторожными, – продолжал Чарльз. – Отец не должен ничего заподозрить. Когда у меня появятся деньги, я скажу ему, что еду навестить друга. Ты отправишься следом. Он не должен ничего узнать до тех пор, как мы вернёмся мужем и женой.

Но даже когда она улыбнулась на словах «муж и жена», её радость была омрачена сомнением. Мистер Пембрук как её законный опекун мог расторгнуть этот брак. Чтобы брак стал действительным, понадобится его разрешение. А хуже всего, он мог объявить Чарльза сумасшедшим и отправить в приют для умалишённых. В романах, которые Элеоноре доводилось читать, так всё и случалось. Но даже если Пембрук не разлучит их – в самом деле сможет ли она вернуться в Гранборо? Плохо было уже от того, что мистер Пембрук тратил её деньги. Могла ли она вернуться в этот дом, снова засунуть шею в петлю?

– Я должен идти, – прошептал Чарльз, – но скоро мы увидимся вновь. Очень скоро, Элеонора.

Он ещё раз поцеловал девушку и ушёл. Элеонора смотрела ему вслед и молилась, чтобы он оказался прав и его надежды оправдались.

Элеонора расхаживала по гостиной, и разум её был полон планов.

Она перебрала все свои вещи, ища хоть что-то, что могла бы продать. За прекрасные платья, которые подарила ей миссис Клири, можно было выручить хорошие деньги, но Элеонора не могла продать их. Никто не поверит, что она – жена Чарльза, если она будет одета как служанка. Мебель, по сути, принадлежала мистеру Пембруку: если он поймёт, что девушка продала что-то, то может обвинить её в краже. Всё, что оставила ей миссис Клири, находилось в доверительном управлении мистера Пембрука. Что бы она ни продала, он сможет оспорить эту сделку. У неё не оставалось ничего, кроме пары мелочей – коллекции шляпных булавок, нескольких книг и старой шляпки, которая могла бы уйти за шиллинг, если нашить пару обрезков ткани. Недостаточно даже на билет на поезд до Гретны-Грин и тем более – на три недели, которые им предстоит провести там, прежде чем они смогут пожениться.

Элеонора рухнула в кресло. Как же обидно было понимать, что она – наследница и при этом не может тронуть свои деньги. Деньги лежали в банке, и ей сказали, что, если она хочет снять какую-то сумму, ей придётся предъявить разрешение опекуна. Клерк похлопал её по руке и сказал, чтобы она не волновалась – деньги её только испортили бы, а опекун действовал в её лучших интересах. Элеонора ушла, сжав руки в кулаки.

И снова мистер Пембрук стоял у неё на пути.

В действительности она не хотела уезжать в Гретну-Грин. Почему им с Чарльзом нужно было бежать под покровом ночи, словно их свадьба была чем-то позорным? Только потому, что мистер Пембрук считал это позорным. «Я не хочу видеть тебя своей невесткой» – так он сказал. При одном воспоминании об этом Элеонора невольно скалилась.

Разве это была свобода? Даже если они с Чарльзом сбегут, мистер Пембрук всё равно будет диктовать условия их брака. Он был подлым кукольником, и единственный способ избавиться от него – это перерезать ниточки.

Элеонора вспомнила слова черноглазой. «Если ты чего-то хочешь, дорогая, тебе стоит об этом попросить». Девушка вздрогнула.

Кто-то тихо постучал во входную дверь. Элеонора тотчас же распрямилась. Чарльз? Нет, это не мог быть он. Он бы не позволил себе такую беспечность – прийти к ней домой, ведь Бесси докладывала мистеру Пембруку обо всём.

Служанка ворвалась в гостиную.

– Это мисс Хилл, – сообщила она и вернулась на кухню.

Мисс Хилл коротко кивнула Бесси, проходя в комнату, и Элеонора ощутила укол страха. Что ей сказала служанка?

– Доброе утро, мисс Хартли, – приветствовала мисс Хилл. – Надеюсь, я не помешала.

Элеонора лучезарно улыбнулась:

– Нисколько! Приятно увидеть вас снова. Присядете?

– Вы очень любезны.

Платье мисс Хилл недавно штопали, и когда гостья села, Элеонора мельком увидела из-под подола пару изношенных туфель. Не она одна наблюдала за собеседницей. Взгляд тёмных глаз мисс Хилл метнулся к голым стенам, к чёрному платью Элеоноры, к пустому ведру для угля. Всё это время её лицо сохраняло то же выражение сдержанного интереса, и девушка распрямилась. Она явно имела дело с экспертом.

– Примите мои соболезнования, – проговорила мисс Хилл. – Я знаю, что вы с миссис Клири были очень близки. Если бы обстоятельства позволили, я навестила бы вас раньше.

Элеонора попыталась изобразить печаль.

– Да, я… я ужасно скучаю по ней. Такое потрясение. И вы, должно быть, теперь совсем одиноки.

– Уверена, она бы гордилась вами, видя, с каким достоинством вы справляетесь с горем.

Гордилась? Почему мисс Хилл сказала «гордилась»? Элеонора вспомнила свой последний ужин с миссис Клири. После того вечера старушка явно не гордилась своей связью с Элеонорой. Почему же мисс Хилл принесла такие неприятные воспоминания? Чего она хотела?

– Благодарю. Итак, чему я обязана удовольствием от нашей встречи?

Пальцы мисс Хилл теребили манжеты её платья, хотя лицо сохраняло нейтральную учтивость. Элеонора чувствовала исходившую от неё сильную тревогу. Гостья выдала себя. Она ужасно нервничала.

– Не могли бы вы написать мне рекомендательное письмо? Я надеялась, вы можете оказать мне такую услугу, ведь вы знали меня как компаньонку миссис Клири. Без такого письма мне придётся пойти в прислуги, а вы, сами будучи молодой леди, понимаете мои опасения.

Элеонора расслабилась. Мисс Хилл не собиралась требовать долю состояния миссис Клири или загородный домик. Если бывшая компаньонка старушки хотела просто получить новую должность, Элеоноре было не о чем беспокоиться.

Девушка подошла к письменному столу, достала перо и бумагу. Она уже окунала перо в чернильницу, когда в голову вдруг пришла мысль, прогнавшая по венам холодный страх.

Мисс Хилл рассказала миссис Клири о прошлом Элеоноры. А если она и полиции расскажет? Мисс Хилл ведь знала, что Элеонора лгала, чтобы сблизиться с миссис Клири. Как инспектор распорядится этой информацией?

Ладони вспотели. Дать мисс Хилл то, чего она желала, было всё равно что пустить стрелу в темноту – не знаешь, где та приземлится. И при том Элеонора должна была заставить мисс Хилл думать, будто та в долгу у девушки – чтобы той даже в голову не пришло пойти в полицию.

– Я буду счастлива оказать вам услугу, мисс Хилл.

Элеонора написала блестящую рекомендацию, зная, что мисс Хилл видит написанное со своего стула. Внутри кольнуло чувством стыда. Закончив, девушка сунула письмо в ящик и повернулась к бывшей компаньонке, которая снова теребила манжеты своего платья.

– Ну, вот, готово, – улыбнулась Элеонора. – Когда вы найдёте подходящую должность, дайте адрес, и я сама направлю письмо.

Подбородок мисс Хилл дёрнулся:

– О, я бы не хотела доставлять вам излишние хлопоты, мисс Хартли. Я могла бы забрать письмо сейчас.

Элеонора рассмеялась, невольно вздрогнув от звука собственного голоса. Мисс Хилл намекнула, что найти место у миссис Клири было нелегко. И всё же у Элеоноры не оставалось выбора – нельзя было позволить компаньонке сболтнуть лишнего.

– Очень любезно с вашей стороны! Но прошу, не беспокойтесь, никаких хлопот. Я буду рада помочь вам. – Элеонора улыбнулась. – Вам нужно просто спросить.

На миг мисс Хилл застыла, и лицо её стало непроницаемым, но когда поднялась – то снова изобразила вежливое безразличие.

– Благодарю, мисс Хартли. Не хотелось бы заканчивать на мрачной ноте, но я буду благодарна, если вы сообщите мне, когда состоятся похороны миссис Клири.

Элеонора замерла. Она так отвлеклась, что почти забыла о похоронах. Перед смертью миссис Клири всё подготовила сама, и когда полиция вернула тело, его отправили обратно в Ирландию, как старушка и хотела. Элеонора спрятала счёт гробовщика в ящик стола и с тех пор об этом не думала.

– Конечно же, – солгала она. – Я сообщу… да. Я напишу вам и сообщу подробности. Доброго вам утра, мисс Хилл.

Девушка отвернулась. Её охватил стыд. Мисс Хилл вышла.

Когда Элеонора мельком увидела своё отражение в чернильнице, она отшатнулась. Зрачки её были словно две огромные зияющие ямы.

Элеонора и Чарльз встретились в другой церкви, на этот раз – на окраине Сохо[43]. Пел хор, за которым не было слышно их голосов, и шёпотом они обсуждали свои планы. Они пытались вести себя так, словно не знали друг друга, но держались за руки за высокими спинками церковных скамей.

Чарльз погладил большим пальцем тыльную сторону ладони девушки.

– Совсем скоро, – пообещал он. – Ещё пара недель… самое большее – месяц. Я больше не в силах быть вдали от тебя.

Элеонора прижалась своим коленом к его.

– Когда мы окажемся в Шотландии, пройдёт три недели, прежде чем мы сможем пожениться. Там придётся ещё немного подождать.

– Это другое, – шёпотом возразил он. – Ты будешь рядом. Мы сможем есть вместе, гулять по селению, посещать церкви и развалины… всё что угодно! – Он робко улыбнулся. – Ты себе не представляешь, как долго я хотел показать тебя миру!

Девушка подалась к нему ближе, глядя на него сквозь полусомкнутые ресницы.

– Разве ты не будешь скучать по тому времени, когда я была только в твоём распоряжении? – тихо спросила она.

Его рука скользнула к её талии.

– Элеонора, – чуть слышно проговорил Чарльз, привлекая её ближе. – Я скучал по тебе каждый день…

Чей-то кашель эхом разнёсся по церкви. Они дёрнулись и отпрянули друг от друга.

– Я должен идти, – прошептал Чарльз, в последний раз чуть сжав её руку. – Я скоро напишу тебе.

Он ушёл. Элеонора ждала, сделав вид, что молится. Разум буквально кишел мыслями.

Одно желание решит все её проблемы. Мистер Пембрук контролировал доступ к её деньгам. Мистер Пембрук мешал их с Чарльзом женитьбе. Мистер Пембрук приставал к Ифе. Элеонора желала ему смерти.

Достаточно будет одного слова.

Она даже выстроила предложение в сознании.

«Я желаю, чтобы мистер Фредерик Пембрук был мёртв».

Даже проговаривая эти слова просто в мыслях, она чувствовала себя сильной. Впредь её ничто не остановит! Он будет пресмыкаться, плакать, сопротивляться, но не сумеет остановить черноглазую женщину – она придёт за ним, словно ангел возмездия. Она будет смотреть, как он умоляет.

Элеонора вздрогнула от силы собственного предвкушения. Что она делала? Когда она научилась так радоваться перспективе смерти и насилия? Вовсе не такой она желала быть. Она хотела уберечь подруг, хотела выйти замуж за Чарльза, и у неё ведь оставался только один способ.

Разве это превращает её в чудовище?

Элеонора посмотрела на витражное окно. Святые плакали, и ангелы пели, а Иисус страдал в ярких красках. Взгляды всех их, казалось, были прикованы к девушке. Будь она более добрым, светлым человеком, то верила бы в Бога, или в судьбу, или во что-то ещё, что должно было вознаграждать добрых и наказывать нечестивых. Прежде она бы так и поступила. Но теперь она сама увидела, что жизнь делает с людьми, которые верят в некую туманную благостную высшую силу и не полагаются ни на что иное. Возможно, такие явления существовали в мире лишь потому, что в них верили. Возможно, на самом деле их не было вовсе, и только сила миллионов людей, отчаянно желавших, чтобы это было реальностью, давала им знаки, которые они искали. Эта мысль покалывала внутри – возможно, только поэтому она чувствовала то, что чувствовала.

Возможно, она видела черноглазую лишь потому, что желала видеть.

Элеонора отбросила эту мысль. Она обратилась к инспектору за помощью. Она пыталась уберечь Ифе от опасности, когда заключала сделку с мистером Пембруком. Она пыталась заслужить у миссис Клири деньги, чтобы отыскать Лею и выкупить для Ифе выход из Гранборо. Всё это не увенчалось успехом. Дела пошли на лад, лишь когда Элеонора взяла всё в свои руки.

Она уже сделала столько всего, о чём раньше даже подумать не могла, – возлежала с мужчиной вне брака, угрожала своему работодателю, избавилась от нежеланного ребёнка. Сколько из этих поступков были злом? Они с Чарльзом были влюблены друг в друга. Угрозы мистеру Пембруку заставили хозяина оставить в покое Ифе. И, конечно же, лучше вообще не иметь ребёнка, чем родить его без возможности как следует о нём позаботиться.

Так будет ли злом убить мистера Пембрука?

Элеонора чуть вздрогнула и поднялась. Ей нужно было на свежий воздух – проветрить мысли.

Город окутала тончайшая пелена грязного дождя. Вблизи Сохо простое платье Элеоноры казалось прекрасным среди заштопанной поношенной одежды людей вокруг. Маленькие девочки, торгующие кресс-салатом, выращенным на грязной фланели, бродили от двери к двери, и их волосы обвисли мокрыми прядями. Трубочисты вычищали трубы, сплёвывая в сточные канавы. Элеонора ускорила шаг, направляясь к большим чистым улицам. Какая-то женщина в потрёпанной шали последовала за ней. Лучше здесь и правда не задерживаться.

Элеонора проталкивалась через толпу, мимо ярко освещённых витрин магазинов, где нарисованные горцы у табачных лавок и мужчины, носившие рекламные доски, рекламировали всё, от обуви до сургуча. Продавцы книг всеми силами пытались спрятать товар от дождя. Ярко одетые женщины чинили плетёные стулья на заднем крыльце красивых домов. Мальчик в наспех нанесённом клоунском гриме раздавал грязные приглашения на шоу заезжего цирка.

Элеонора брела сквозь толпу и гадала, что они бы сделали или пожелали сделать с ней, если б узнали, что она сотворила.

Не успела девушка опомниться, как вышла к особняку Гранборо.

Она не сразу узнала дом, потому что тот уже чуть ли не рушился. Часть черепицы упала с крыши и разбилась о мостовую. Все окна были покрыты толстым слоем грязи, а на каждой стене остались влажные потёки. Ставни в гостиной были закрыты, как и у половины спален, и ни одна из труб не работала как надо – дым выходил из длинной трещины, бегущей по стене. Однако ступеньки главного входа были вычищены, и при виде этого к горлу подкатил ком.

За стеной сада Элеонора увидела, как открылась задняя дверь. Пару мгновений спустя через ворота прошла Ифе с большой корзиной в руке. Элеонора бросилась навстречу подруге:

– Ифе!

Завидев её, ирландка крепче сжала корзину и поспешила прочь, но девушка последовала за ней.

– Ифе, постой! Я лишь хочу поговорить с тобой.

Ифе не встречалась с ней взглядом.

– Хозяин запретил нам с тобой разговаривать.

– Ну конечно же, – огрызнулась Элеонора. – Когда это имело значение? Разве мы не друзья?

– Хозяин запретил нам с тобой разговаривать, – повторила Ифе.

Элеонора замерла. На Ифе было новое платье из тонкой мериносовой шерсти, с кружевом на воротнике и манжетах. И она всё так же не смотрела на Эллу.

Страх всколыхнулся внутри.

– Ифе, – тихо позвала Элеонора. – Что ты наделала?

Ирландка наконец вскинула голову. Её глаза горели:

– Ничего я не сделала! Не смей…

– Тогда откуда у тебя новое платье?

– Он заработал немного денег, – пробормотала Ифе. – Сказал, что мы все получим новое платье. А мне дал первой, потому что…

Элеонора положила руку на плечо подруги, чувствуя вдруг ужасную тошноту:

– Не надо говорить вслух. Я знаю, тебе не нравится говорить о таких вещах.

– Ты не понимаешь, Элла! – торопливо сказала Ифе. – Я должна думать о семье! Мишелю становится хуже с каждым днём, и хозяин говорит, что, если я буду его слушаться, он даст мне чуть больше денег на лекарства. И так ведь будет лучше, чем просто ждать, пока он… пока он…

«Нет! – подумала Элеонора. – Только не Ифе. Пожалуйста, только не Ифе…»

– Ты ведь не…

Ифе резко обернулась через плечо.

– Пока нет, – прошептала она, – но собираюсь поступить именно так. И не смей делать мне выговор, Элла, – мне этого хватило и от Дейзи.

Элеонора схватила Ифе за плечо, впившись ногтями. Она помнила синяки Леи, и ужас пополам с отвращением охватил её.

– Ифе, не нужно тебе этого делать, – прошипела она. – Я найду способ, обещаю…

Ифе отдёрнула руку.

– Ты уже говорила это и раньше, – ответила она. – А я всё ещё здесь. Ради всего святого, Элла! Я не буду просто сидеть сложа руки, пока ты не придумаешь какой-нибудь очередной глупый план. Я уже выбрала.

Ифе зашагала прочь, и на этот раз Элеонора не пошла следом. У неё просто не было сил. Казалось, её кости сделались вдруг пустыми и звонкими, хрупкими, как фарфор: одно неосторожное движение – и она разобьётся на куски.

Девушка обернулась. В окне особняка Гранборо стоял мистер Пембрук. Глядя прямо на Элеонору, он улыбнулся.

Дождь превратился в туман, льнувший к окнам, густой и чёрный. Стемнело задолго до захода солнца. Робкий свет уличного фонаря пытался пронзить сумрак, но из окна Элеонора видела лишь чуть более светлое пятно тьмы.

Девушка помнила своё возвращение от Гранборо во всех деталях. Она смотрела на огромные железные балки вокзала Виктория, на грубые деревянные скамьи в вагоне третьего класса, на булыжники под ногами. Весь свой ужас, отвращение и ярость она плотно захлопнула в пульсирующей коробочке, чтобы только благополучно добраться домой. Толкнув входную дверь, Элеонора поднялась к себе, легла на кровать, не раздеваясь, и просто глядела в потолок, пока не услышала, как Бесси поднимается, чтобы отправиться ко сну.

Часы пробили полночь. Старые воспоминания выплыли на поверхность восприятия, как всегда – изножье железной кровати за спиной, её собственные ладони, зажимавшие уши. Кровать содрогалась от каждого приступа кашля матери. Пружины скрипели, и металл больно упирался в позвоночник. Если бы она подошла к матери, то могла бы успокоить женщину, но вместо этого она просто свернулась клубочком, желая лишь, чтобы шум прекратился… и в какой-то момент он в самом деле вдруг прекратился.

Тогда она ничего не сделала. Она была слишком юна, слишком напугана.

Но сейчас она знала, что надлежит делать.

За окном горели уличные фонари. С улицы не доносилось ни звука. Это не было похоже на Мэйфер: когда закрывались все двери, улочка погружалась в тишину. Элеонора зажгла свечу и прокралась на кухню.

Здесь она откупорила бутылку бренди.

От одного запаха у неё заслезились глаза. Вкус оказался ещё хуже. Элеонора налила немного бренди в стакан, и на миг её кольнуло чувство вины – напиток ведь был дорогой, нужно его беречь. Но девушка отмела эти мысли. Это ведь её чёртов бренди!

Нет. Бренди мистера Пембрука. Она ведь купила напиток на его деньги, значит, бренди принадлежал ему. И дом тоже. Не важно, что Элеонора жила здесь и изо всех сил пыталась сделать его своим домом – дом принадлежал Пембруку. Было ли у неё хоть что-то её? Даже если она сама шила себе платье, девушка никогда не покупала ткань. Всё всегда исходило от кого-то другого, и кто-то другой всегда мог это забрать.

Элеонора проглотила бренди. В горле горело. Она сплюнула, но стало только хуже.

Хватит с неё. Как долго ей ещё нужно мириться с этим мужчиной, запускающим когти в каждую часть её жизни? Не было ничего, чего бы он не забрал у Элеоноры. Даже Ифе – бедную милую Ифе. И, увидев отчаяние на лице Элеоноры, когда Ифе ушла, Пембрук улыбался. Он хотел, чтобы девушка знала: он может забрать её подруг и уничтожить.

Элеонора долила бренди в стакан, хотя знала, что не стоит. Она знала также, что и загадывать желание не стоит. Это желание в большей степени, чем всё, совершённое ею прежде, превратит её в убийцу. Но если она выждет ещё дольше, зная, что произойдёт, в кого это превратит её? Возможно, она уже превращалась в монстра, но даже в своих кошмарах никогда не была таким чудовищем, как Пембрук.

Девушка выпила ещё.

Когда он покончит с Ифе – что дальше? Элеоноре придётся улыбаться и исхитряться, чтобы получать своё пособие? Нет. Годами она была тем, кем ей приходилось быть, – преданной дочерью, послушной служанкой. Всё это были маски. Элеонора снимала и надевала их, сколько себя помнила. Осталось ли у неё лицо под этими покровами?

Больше она не будет этого делать. И уж точно не будет этого делать для Пембрука.

На этот раз она отхлебнула прямо из бутылки.

Скольким ещё девушкам Пембрук поломает жизнь на её глазах? Это не закончится на Ифе. Всегда были служанки, которые не обращали внимания на слухи. А он, с его начищенными до блеска туфлями и прекрасно скроенной одеждой, всегда будет в безопасности, пребывая в счастливом неведении за грудой соверенов и шиллингов.

Элеонора отпила ещё. Лучше избавить его от страданий, которые он распространял вокруг.

Девушке это надоело. Ей надоело смотреть на синяки, заплаканные лица, увеличившиеся животы и знать, что она ни черта не может с этим поделать. И не только это. Ей до чёртиков надоели голые половицы в доме, пренебрежительное отношение к ней всех соседей и весь этот удушливый замызганный городок. Она даже горизонта не видела, а когда вглядывалась в глубину неба, то было похоже на крышку коробки.

Во всём был виноват мистер Пембрук. Он осквернял всё, к чему прикасался, и будущее Элеоноры не стало исключением. Она отхлебнула ещё.

Что ж, раз так, Элеонора положит всему этому конец. Чарльз станет её мужем, а Ифе выберется из Гранборо, и всё, что для этого потребуется, – всего лишь слово. Всего лишь несколько слов. После этого Элеонора сможет переделать мир, как только пожелает, со всеми теми деньгами, которые окажутся в её распоряжении. Она сумеет исправить всё, что сломал мистер Пембрук, увидеть все те места, которые он закрыл от неё. Всё, о чём она мечтала, было в пределах её досягаемости – если только ей хватит смелости убрать последнее препятствие на пути.

Девушка отставила бутылку. Та уже опустела, а Элеонора даже не заметила.

«Если ты чего-то хочешь, дорогая, тебе стоит об этом попросить».

Она знала, чего хочет, – всегда знала, просто теперь примет это.

– Я желаю, чтобы мистер Фредерик Пембрук умер до восхода солнца.

Мир замер. Лунный свет блестел на стекле. Мышь замерла под комодом, наблюдая за ней. Каждая пылинка на деревянной поверхности выделялась резкими краями. Что-то коротко сжало плечи Элеоноры, словно любящие руки матери.

На следующее утро Элеонора проснулась в собственной постели. Всё тело болело. Солнечный свет струился сквозь занавески, окрашивая комнату в нефритово-зелёный. Вдалеке визжали свистки поездов, под окнами грохотали колёса телег и экипажей, а в нескольких улицах отсюда часы на церкви пробили десять.

Девушка села. Желудок сжимался, а во рту появился неприятный привкус. Голова болела, как всегда, когда она плакала.

Элеонора брызнула холодной водой себе в лицо. Её платье валялось на полу, покрытое коркой грязи, всё ещё влажное. Лежало ли оно там так вчера, когда девушка вернулась из Гранборо? Она никак не могла вспомнить. Проверив сумочку, Элеонора не досчиталась четырёх шиллингов. Не могла же она быть так глупа, чтобы взять экипаж обратно до Пекхэма? Разве она ехала не в поезде? Бренди забурлил в гортани, и Элеонору стошнило в умывальник. Она поклялась себе, что больше никогда не притронется к алкоголю.

Девушка подняла взгляд, встретившись глазами со своим бледным отражением. Больше бренди ей не понадобится. Больше она никогда не станет загадывать таких желаний. Теперь ничто не стояло у неё на пути. Эта мысль осела в сознании, словно камни, от которых отяжелели карманы, и её снова вырвало.

Накинув на плечи шаль, она спустилась. Бесси была на кухне и что-то напевала мимо нот, роясь в шкафах. При виде Элеоноры служанка ухмыльнулась:

– Славная была ночка, да?

– Прошу прощения?

Бесси бросила пару луковиц на кухонный стол и начала их чистить, стряхивая кожуру и комья грязи на пол.

– Ты о чём, Бесси? – спросила Элеонора.

– Я слыхала, как вы вошли. В таком часу все порядочные люди уже спят. Не удивлена, что вы не помните. Вы поднимались по лестнице, шатаясь, словно моряк.

Лицо девушки вспыхнуло:

– Не понимаю, о чём ты.

Бесси многозначительно улыбнулась и вернулась к луку. Нож в её руке блеснул. Служанка не могла знать о мистере Пембруке, иначе бы так не улыбалась.

– После того как я ушла, были… были ли какие-то посетители? Или, может быть, письма?

– Почему вы спрашиваете об этом, мисс?

– Я… я не…

Бесси отложила нож и ухмыльнулась:

– Думаете, я не знаю, что вы уже не раз уходили, чтобы повидаться со своим парнем? И для чего сбегали так поздно в прошлый раз? Спорим, именно потому вы спрашивали о посетителях? Боитесь пропустить следующего клиента?

– Да как ты смеешь! Убирайся из моего дома. Не желаю тебя здесь больше видеть!

Бесси рассмеялась:

– Вы не можете меня уволить, мисс. Платите мне не вы.

Прошло два дня с тех пор, как Элеонора загадала желание. Дождь стучал в окна. Ветер ревел в трубах так, что огни пламени трепетали. Щёлканье упряжи и стук колёс не были слышны в завываниях бури. Учитывая весь шум снаружи, каждый скрип половицы мог возвестить о непрошеном госте у дверей. А когда она раскладывала шпильки на комоде, звук напоминал повороты ключа в замке. С каждым звуком она с колотящимся сердцем спешила к ближайшему окну, но снаружи никого не было.

Элеонора знала, что мистер Пембрук мёртв. Чувствовала это. Но пока она не получила новости, девушка вздрагивала от каждой тени.

По улице, сгибаясь под порывами ветра, шаркал фонарщик. Шест дрожал в его руках, и газовые фонари трепыхались, словно бабочки, когда он проходил мимо.

Элеонора попыталась испытать сожаление от своего желания, но ничего не почувствовала. Она поступила правильно. Мистер Пембрук был последним препятствием на пути к её счастью, и теперь его устранили. Ифе будет в безопасности. Элеонора и Чарльз поженятся, а её деньги будут принадлежать только ей. Всё, о чём придётся беспокоиться, – это последнее желание. Черноглазая будет выжидать всю оставшуюся жизнь Элеоноры.

Черноглазая видела всё, что делала девушка. Элеоноре было некуда деться. В церкви, в доме миссис Клири, с Чарльзом… Боже, она видела, как Элеонора была с Чарльзом. И если Элеонора никогда не загадает желания, у всех, даже самых сокровенных, мгновений её жизни будет зритель. Это был тот самый тайный ящичек, где она спрятала свои сбережения, и воспоминания о рыжеволосом гвардейце, подмигнувшем ей, когда ей было четырнадцать, и свою единственную попытку писать стихи. О, она бы бережно прижала эти секреты к груди, если бы знала, что никогда впредь не сможет уединиться.

Элеонора вглядывалась в края своего отражения, ища движения теней.

Черноглазая видела не только тайны – она видела, что ребёнок, который мог бы родиться у Элеоноры, был мальчиком. Она видела что-то из жизней миссис Пембрук и матери Элеоноры, хотя те умерли много лет назад. Девушка невольно задумалась, как черноглазая вообще воспринимает время. Может, прошлое и будущее эхом отзывались в настоящем? Или когда незнакомка не появлялась здесь, в реальности, то витала в каком-то месте, где время, форма и расстояние вообще не имели значения?

Завывал ветер. Элеонора неотрывно смотрела в отражённую темноту и ничего не видела. Но она была не так глупа, чтобы полагать, словно там, во тьме, ничего не было.

Раздался стук в дверь.

Вскочив, Элеонора бросилась к окну. Снаружи было слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то – фонари погасли на ветру. Стоя близко к стеклу, девушка чувствовала холод ветра, каждую струйку дождя, и было что-то ещё – странное, магнетическое ощущение, от которого волосы на руках встали дыбом. Она набросила шаль, подхватила свечу и направилась к лестнице. Огонёк трепетал на сквозняке, отбрасывая на стены уродливые тени.

Стук повторился.

Бесси выкатилась из своей спальни.

– Ради бога, – проворчала она. – Надеюсь, это не один из ваших чёртовых посетителей.

Элеонора проигнорировала служанку и спустилась. Кто бы ни стоял по ту сторону двери – сюда его привело желание. Девушка знала, что ей принесли вести о смерти мистера Пембрука. Уверенность её была столь же холодна и окончательна, как сама смерть. Но ей необходимо было услышать слова. Под кожей пульсировало странное томление. Когда она услышит слова, будущее развернётся перед ней сияющей тропой, на которой не будет препятствий.

Бесси поспешила за девушкой:

– Уходите! Не дурачьтесь в такую ночь!

Что-то было не так. Инстинкты обрисовывали все цвета в темноте и заостряли каждую неровность пола под ногами. Холодный воздух обдувал лодыжки. По ту сторону двери кто-то стучал дверной ручкой.

– Мисс! – прошипела Бесси. – Простите, я просто дурачилась. Конечно же, у вас не было посетителей. Ради бога, не впускайте чужих! Нас никто даже не услышит в такую погоду!

Элеонора заколебалась. Всегда что-то стояло на пути. Она послушалась черноглазую, сказала, чего желала, но знала, что полноценную награду не получит. Что острое и неприятное могло свернуться вокруг её желания, словно змея? Отставив прочь свечу, девушка схватила зонт.

Удерживая его, словно дубину, Элеонора распахнула дверь.

На пороге стоял Чарльз. Он вымок насквозь. Губы у него были бледны, щёки впали, а под глазами залегли тени. Мужчина потянулся к ней дрожащими пальцами. Судя по выражению его лица, он ожидал, что рука пройдёт сквозь неё.

Влажная рука коснулась её щеки, обжигающе холодная, словно лёд.

– Элеонора, – прошептал он.

Зонт выскользнул из руки девушки. Чарльз прижался к ней, рыдая.

– Отец… Он мёртв.

Элеонора постаралась сделать всё, что нужно, – развесила одежду Чарльза, чтобы та просохла у огня, послала Бесси за пирожными и золочёными имбирными пряниками, на которые пришлось потратить несколько драгоценных шиллингов, а после держала Чарльза за руку. Всё это время вина жгла ей нутро горячими комочками. Это она убила мистера Пембрука, а Чарльз держался за неё, словно она спасла его от утопления.

Девушка была шокирована, когда увидела его настолько расстроенным. Теперь им ничто не мешало – они наконец-то смогут быть вместе. Несомненно, скоро он это увидит, поймёт. Элеонора молча погладила его по волосам. Со временем он поймёт, каким благословением была смерть мистера Пембрука.

Чарльз вернулся на следующий день, с розами в руках. На фоне его осунувшегося лица цветы выглядели чрезмерно яркими и неискренними. Девушка поставила их в потёртый кувшин и велела себе набраться терпения. Скоро Чарльз придёт в себя.

– Элеонора, – сказал он, – я хочу поблагодарить тебя. Утешение, которое ты подарила мне… я…

Он плакал. Элеонора поцеловала его в щёку.

– Прости. Проклятое детское поведение.

Девушка толкнула его в кресло.

– Ты имеешь полное право скорбеть.

– Какой толк в том, чтоб об этом скулить? Впереди много дел. Расходы, расследование, а потом ещё дом, и слуги, и завещание, и… О господи!

Он спрятал лицо в ладонях. Элеонора положила руки ему на плечи:

– Тебе не обязательно справляться с этим в одиночку. Позволь мне разделить твоё бремя. Ты знаешь, как я люблю тебя. Позволь мне помочь тебе.

Чарльз схватил её руку и прижал к губам. Она чувствовала, как его слёзы текут по её пальцам.

– Предоставь всё мне, – тихо продолжала девушка. – Не нужно тревожиться о мелочах, когда уже несёшь такое тяжёлое бремя. Это… это расследование…

– Ты – просто ангел.

Некоторое время они сидели рядом. Чарльз неотрывно смотрел в огонь, пока Элеонора гладила его по волосам, и слово «расследование» эхом прокатывалось по её мыслям. Она спрашивала, но Чарльз не желал обсуждать.

Позже девушка начала планировать похороны – написала гробовщикам, и приходскому священнику, и в траурный склад. Она заказала писчую бумагу с чёрной окантовкой и ткань для нарукавных повязок. Она разузнала о конных экипажах, о плакальщицах, о перьях для лошадей и содрогнулась от цен. С каждым росчерком пера Элеонора хоронила мистера Пембрука. Она представила, как сыпет чернильно-чёрную землю на его гроб, но ничего не ощутила.

Часть седьмая

Когда Чарльз и Элеонора сидели у огня или работали вместе, они были словно муж с женой. Пока Элеонора просматривала счета от гробовщика, а Чарльз разглядывал карикатуры в «Панч»[44], ничто внешнее не могло их коснуться.

Чарльз перевернул страницу и фыркнул от смеха:

– Вот это просто отлично! Элеонора, посмотри.

Он протянул девушке журнал. Она как раз наклонилась, чтобы посмотреть на карикатуру, когда в дверь постучали. Бесси из кухни выругалась, гремя сковородками. Несколько мгновений спустя она распахнула дверь в гостиную и, откашлявшись, флегматично произнесла:

– Инспектор Хэтчетт, мисс.

Элеонора чуть не выронила счёт от гробовщика. Инспектор? Что ему нужно? Она посмотрела на Чарльза и с удивлением отметила, что тот побледнел. Шею сзади покалывало. Что Чарльз говорил о расследовании?

Инспектор Хэтчетт нырнул в дверной проём. Когда он сутулил плечи, то походил на хищную птицу. Элеонора поднялась и улыбнулась – просто идеальная хозяйка.

– Инспектор! Какая неожиданная радость. Как видите, у меня гости, так что, возможно, мы могли бы поговорить в столовой? Это дальше по коридору.

– Благодарю, мисс Хартли, но это не просто визит вежливости. Мне нужно срочно поговорить с вами обоими.

Улыбка Элеоноры померкла. Слово «расследование» всё так же эхом гремело в мыслях.

– Всё в порядке?

Хэтчетт извлёк свой блокнот.

– Я предпочёл бы поговорить с каждым из вас по отдельности. Не могли бы вы оставить нас, мисс Хартли?

Чарльз начал постукивать ногой по полу:

– Так ли уж нужно вовлекать её в это?

Инспектор одарил Элеонору долгим тяжёлым взглядом:

– Я думаю, да.

Элеонора почувствовала, как запульсировала жилка на шее. Интересно, инспектор заметил это под высоким воротом её платья? Даже когда она посмотрела в сторону, то почувствовала его изучающий взгляд на лице. Полисменов ведь обучали, как обнаруживать признаки виновности. Неужели она уже успела выдать себя, сама того не заметив?

Чарльз взял девушку за руку и обратился к инспектору:

– Я хочу присутствовать на вашей беседе с мисс Хартли. И не хочу, чтобы вы так её пугали.

Элеонора посмотрела на бледное лицо Чарльза, и сердце бешено заколотилось.

– У меня есть повод для страха, Чарльз?

– Я… ну…

– Мистер Пембрук, – начал инспектор, и Элеонора невольно вздрогнула, услышав такое обращение к Чарльзу, – это глупо. Я надеялся, вы отнесётесь к расследованию убийства вашего отца серьёзнее.

Слова тяжело отозвались в разуме – словно на Элеонору рухнули свинцовые гири. Нет, это не могло быть убийством! Мистер Пембрук был стар, много пил, принимал морфий. Инспектор, должно быть, ошибся. Просто у Пембрука не выдержало сердце, или он вставил иглу не в то место, или…

– Убийство? – шёпотом переспросила она.

На лице Чарльза промелькнула паника. Инспектор что-то яростно писал.

– Чарльз, твой отец… твой отец…

– Я думал, ты знаешь! – воскликнул он. – Об этом писали в газетах!

Элеонора покраснела. Она не привыкла к богатству и могла пройти мимо сотни мальчишек-газетчиков, даже не подумав, чтобы потратить деньги.

– Почему ты мне не сказал? – нахмурилась девушка.

– Уж не хотите ли вы сказать, мисс Хартли, – каждое слово инспектора было пронизано недоверием, – что не знали, что мистер Фредерик Пембрук был убит?

Элеонора закрыла глаза ладонью и опустилась на стул.

Убийство. Очередной акт злобы со стороны черноглазой женщины.

«Я могла бы догадаться», – с горечью подумала Элеонора.

Черноглазая вполне могла остановить сердце мистера Пембрука или позволить одной из его игл выскользнуть. Вместо этого она заставила кого-то убить его.

«Пожалуйста… Господи, пожалуйста, только не Ифе!» – думала Элеонора.

Потому что смерть могла наброситься на неё, кусая за пятки, затягивая ближе к инспектору и к последнему запретному желанию.

Чарльз упал перед девушкой на колени:

– Элеонора, прости, мне следовало…

Она поднялась, чувствуя дрожь в коленях.

– Прошу простить меня за задержку, инспектор, – хрипло проговорила Элеонора, – но не могли бы мы отложить беседу? Кажется, мне нехорошо.

Инспектор смотрел на неё, хмуря лоб. Его взгляд скользнул с её бледного лица на чёрное платье. Хэтчетт закрыл блокнот, всё ещё не сводя с неё взгляда.

– Разумеется, мисс Хартли, – сказал он наконец. – Я нанесу визит ещё раз, когда вам станет лучше.

Когда Чарльз и инспектор ушли, Элеонора решила разузнать, что же случилось на самом деле. Она рылась в мусоре, пока не отыскала старую газету, скомканную, испачканную сырой бараниной.

Мистера Пембрука зарезали ночью. В газетах выдвигали предположения, что перед этим его накачали наркотиками – никаких признаков борьбы обнаружено не было. Кто-то просто подкрался, убил его и ускользнул. Две служанки скрылись, а вместе с ними – крупная сумма денег. Элеонора вспомнила, как Дейзи наблюдала за Ифе, за тем, как рассыпались по спине волосы ирландки, и надеялась, что обе девушки были в безопасности, вместе.

Возможно, нож держала Дейзи или Ифе, возможно – кто-то другой… может, Лея или какая-то другая бедная девушка вроде неё. Элеонора могла придумать целый список девушек, каждая из которых была бы счастлива увидеть смерть Пембрука, и солгала бы, если б не добавила в этот список собственное имя.

Элеонора совершила то, о чём все они мечтали. Она послала за Пембруком черноглазую женщину, словно ангела возмездия, и от этого мир стал лучше.

Но теперь ей придётся тягаться с инспектором.

Элеонора тщательно подготовилась к его визиту. Всё, что Хэтчетт замечал, попадало в его блокнот, поэтому всё должно было быть идеально. Девушка попросила Бесси вымыть дом сверху донизу, а затем дала ей выходной. Служанка и так нанесла достаточно вреда ещё в истории с миссис Клири.

Элеонора вычистила своё чёрное платье до блеска и накрыла единственное зеркало отрезом тёмной ткани. Майское солнце струилось сквозь окно гостиной, нагревая воздух внутри; девушка осторожно подвинула стул так, чтобы свет падал ей на волосы, но не позволял потеть на солнце.

Когда Хэтчетт приехал, Элеонора предстала перед ним, словно дочь, приветствующая отца у дверей, а не богатая наследница, которая могла купить инспектора десяток раз. Подойдя к аккуратно поставленному стулу, оставив инспектора щуриться от солнечного света, девушка начала пришивать к платочку чёрную кайму. Лучше чем-то занять руки, чтобы они не выдали её волнения.

Хэтчетт сел, подобрав под себя длинные ноги. Он выглядел так, словно его сложили пополам.

– Мисс Хартли, прежде чем мы займёмся этим вопросом, я должен извиниться. Я предполагал, что вы знаете детали смерти мистера Пембрука. Надеюсь, я не усугубил ваше горе в свой последний визит.

– Вовсе нет, инспектор. Я понимаю. Должно быть, это невероятно трудно – постоянно иметь дело с такими трагическими обстоятельствами.

Хэтчетт открыл блокнот.

– А теперь, пожалуйста, я хотел бы узнать, где вы находились в ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое апреля.

Двадцать седьмого она была в церкви в Сохо. В ту ночь она загадала своё шестое желание. Элеонора была готова к этому вопросу – практиковалась перед зеркалом за туалетным столиком, заставляя голос звучать ровно, а лицо выглядеть непроницаемым, пока говорила.

– Что ж, – начала девушка, – я поднялась около восьми, занялась кое-какими делами и сделала кое-что по дому утром, а днём отправилась в город. Я вернулась около шести вечера и сразу отправилась в постель, поскольку мне было не очень хорошо. На следующий день всё было точно так же, разве что в город я не ездила.

Инспектор всё записывал.

– Кто-то может подтвердить ваши передвижения?

Слишком поздно Элеонора вспомнила про Бесси. Та ведь слышала, как хозяйка вернулась в середине ночи. Где она была? Этого девушка не помнила. В её кошельке недоставало монет. Она наняла экипаж или ехала в поезде? Её обокрали? Элеонора всеми силами постаралась сохранить непроницаемое выражение лица. Почему она не помнила?

– Наверху остались корешки билетов, если вы хотите посмотреть, – сказала Элеонора.

– А ваша служанка?

– Боюсь, её нет дома. Я могу отправить её в участок, когда она вернётся – дорогу она найдёт.

Инспектор одарил девушку долгим взглядом. В его волосах на висках блеснула седина, а лицо наполовину скрывали морщины и складки. Его эмоции невозможно было прочесть.

– Простите, мисс Хартли, – проговорил он, – но я удивлён, что вы оплакиваете мистера Пембрука. Откровенно говоря, я не думал, что вам он небезразличен.

Элеонора заколебалась и поняла, что, колеблясь, дала собеседнику ответ, которого он ждал.

Девушка покраснела и ответила:

– Мне небезразличен Чарльз. Я в трауре ради него.

– Что ж, это одно из преимуществ всей этой печальной истории. Я так понимаю, вы планировали сбежать… теперь вы можете пожениться беспрепятственно.

В каждом из слов инспектора не было никаких намёков. Хэтчетт произносил их тщательно, словно мастер игры в шахматы, расставляющий пешки. Он не писал – просто наблюдал, а за его стулом материализовалась черноглазая женщина. Взглянув через плечо инспектора и прочитав его записки в блокноте, незваная гостья посмотрела на Элеонору и сокрушённо покачала головой.

Хэтчетт проследил за взглядом девушки, обернулся и посмотрел прямо на черноглазую… нет, сквозь неё, потому что он оглядывал комнату в поисках того, что могло привлечь внимание собеседницы.

Элеонора чуть вздрогнула, заставила себя не обращать внимания на черноглазую. Инспектор бы решил, что девушка сошла с ума, если бы увидел, как она дёргается и смотрит в никуда.

– Инспектор, очень любезно с вашей стороны видеть в этой истории только хорошее, – сказала она. – В этом я найду утешение.

Хэтчетт, не говоря ни слова, сделал ещё одну пометку в блокноте.

Чарльз вернулся через несколько дней с целыми охапками роз. Цветные облака у лица и плавно падающие лепестки делали его похожим на дерево, сбрасывающее яркие листья. Всё ещё переживая новости о мистере Пембруке, Элеонора решительно смотрела на платье, которое подшивала.

– Я принёс тебе цветы, – сказал Чарльз.

Она не сводила глаз со своего шитья, сдерживая эмоции.

– Я вижу.

– Красные – символ страсти. Белые – невинности или, возможно, очарования. Розовые… изящество, я полагаю? Есть и другие. Если сложить их вместе, получится: «Ты для меня всё».

Элеонора не подняла взгляда:

– А есть ли цветы, символизирующие извинения?

Он переступил с ноги на ногу.

– Гиацинты. Но… я подумал, они будут выглядеть странно.

Девушка вернулась к шитью.

– Элеонора, я…

– Ты вообще собирался рассказать мне, что случилось с твоим отцом?

Цветы поникли. Хотелось вырвать букеты у него из рук.

Когда Чарльз заговорил, его голос отчётливо выдавал напряжение:

– Я знаю, что должен был рассказать тебе. Прости.

Элеонора вздохнула и отложила шитьё.

– Надеюсь, это не войдёт в привычку. Мне бы не хотелось узнавать все новости от офицера полиции. Можешь себе представить.

– Да, представляю. Надеюсь, он был вежлив с тобой, когда вы встретились.

– Достаточно вежлив, да. Он весьма суров, правда?

Чарльз чуть улыбнулся.

– Господи, да. – Он сложил цветы на стол и присел на край дивана. – Мне правда очень жаль, Элеонора.

Почувствовав укол жалости, девушка поцеловала его бледную щёку.

– Я знаю.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал Чарльз, сунув руку в карман. – Инспектор спрашивал о тебе, когда я упомянул о нашем плане побега. И я понял, какими же глупыми эти планы были.

Он извлёк небольшую коробку. Внутри оказалось сапфировое кольцо – перстень миссис Пембрук. Чарльз так рисковал ради этого кольца! Мистер Пембрук чуть не выгнал его, когда Чарльз впервые попытался забрать перстень. Теперь кольцо наконец принадлежало Элеоноре. Путь был долгим и кровавым, но теперь она выгрызла себе место рядом с Чарльзом.

Чарльз надел ей кольцо на палец.

– Лучше сделать всё как следует, – сказал он. – Ты была для меня настоящим утешением, Элеонора… единственной опорой во всей этой ужасной истории. Ты заслуживаешь гораздо лучшего, чем побег.

Казалось, прежде её руки были такими несбалансированными, но вес кольца Чарльза на руке наконец вернул баланс. Внутри разлилось тепло – словно восход солнца. Наконец-то она могла оставить своё прошлое позади! Больше не будет желаний. Теперь у неё было всё необходимое. Теперь она сможет всё исправить. Рядом с Чарльзом ей всё будет по силам!

Элеонора поцеловала его. Счастье горело в ней, словно лесной пожар. Кольцо Чарльза превратило её из беспризорницы в девушку, которая вот-вот станет принцессой.

Теперь все двери были перед ней распахнуты. Наконец пришли навестить соседи, с робкими улыбками и изучающими взглядами. Чарльз добился для Элеоноры приглашения на бал к подруге, и девушка корпела над благодарственной запиской, обложившись книгами по этикету. Всё должно было быть идеально. На балу Чарльз собирался представить её всем как свою невесту.

Она не думала о том, что пришлось совершить, чтобы достичь всего этого, а об убийстве мистера Пембрука пожалела, лишь когда увидела синяки под глазами Чарльза. Но теперь она похоронила чувство вины под шёлковыми и атласными платьями, утопила в шампанском. За смерть миссис Клири девушка тоже не чувствовала себя виноватой. Элеонора, конечно, оплакивала старушку, но ведь не просила о её смерти. Миссис Клири убила черноглазая женщина, чтобы опечалить Элеонору, и лучший способ отдать дань уважения наследству старушки – это как следует насладиться им. Да, Элеонора унаследовала деньги при неудачных трагических обстоятельствах, но оттого состояние не переставало принадлежать ей.

Ах, какие у неё были планы! Она написала семье Ифе, обещая найти хорошего врача для брата ирландки. Она даже думала о том, чтобы попытаться найти Ифе, но передумала. Если черноглазая использовала ирландку, чтобы нанести смертельный удар, Элеоноре лучше не привлекать к подруге внимания. А пока девушка занялась поисками дома для себя – она больше не желала ни ногой ступать в особняк Гранборо. Но это могло подождать окончания медового месяца. Чарльз привёз атласы из Гранборо – теперь уже покрытые плесенью, – и вместе с Элеонорой они сидели и планировали свадебное путешествие, прямо как в тот вечер в библиотеке. Они проедут по всей Европе и организуют путешествие просто роскошно.

Впервые в жизни Элеонора почувствовала, что ей подвластно всё.

Желудок у неё не урчал, плечи не сгибались, спина и колени не болели. Она парила над грязью и холодом в таких высотах, где никто не мог дотянуться до неё. Наконец-то она заняла подобающее место в мире, и люди признают её, и никто не посмеет забрать это у неё!

Теперь ничто её не коснётся. Она была недосягаема для бедности, голода и холода. Больше не будет ночей, когда она дрожала на чердаке или когда сворачивалась калачиком у изножья кровати матери, ожидая, когда же прекратится кашель, хоть и знала, что это будет означать. Какая разница, если она просила о помощи, но никто не приходил? Теперь, если ей нужна будет помощь, она могла хорошо заплатить, и люди сами прибегут. Элеонора будет парить над всем и наблюдать, как другие суетятся вокруг, выполняя её приказы, и каждый благодарил бы за привилегию служить ей. В конце концов, зачем ей портить свои белоснежные руки, когда эта белизна и нежность так непросто ей достались?

Элеонора пролистала письма. Приглашения, запросы, счета… и ещё кое-что, написанное на мягкой дешёвой бумаге. Девушка открыла письмо, перепачкав пальцы в чернилах, и прочитала:

«Уважаемая мисс Хартли, большое спасибо за вашу невероятную доброту, ведь вы спрашивали о некой мисс Лее Уоллес. С огромной радостью я смею сообщить, что вышеупомянутая мисс Уоллес в настоящее время проживает в нашем скромном учреждении. Мисс Уоллес и её ребёнок – мальчик по имени Джозайя – получают всю заботу и внимание, которые только может предоставить многолюдная богадельня…»

Лея была жива, и её ребёнок тоже! Но как? Зима ведь была такой холодной, а Лея – такой худой. Но они были живы. Слава богу, живы!

Элеонора сжала письмо, уверенная, что сделала правильный выбор.

Кэб остановился на Ганновер-сквер, недалеко от работного дома имени Святого Георгия. Тень работного дома покрывала улицу. Вчерашнее письмо притаилось в сумочке, словно паук. Элеонора посмотрела на свои перчатки, на платье, на салон кэба, чувствуя, как длинные окна богадельни точно наблюдают за ней.

Её родители могли быть похоронены в братской могиле для нищих за этими самыми стенами. Она ведь так и не узнала, где их похоронили. Возможно, ей рассказали сразу после того, как это случилось. Но с тех пор, как кровать перестала трястись и Элис Хартли испустила последний вздох, всё, что помнила Элеонора, – это ожидание, чтобы хоть кто-то нашёл её, и запах.

Чарльз помог ей выбраться из кэба.

– Выглядит сурово. Полагаешь, здесь безопасно?

Конечно же, для него будет безопасно – любой бы сказал. Чарльз никогда не протирал обувь насквозь и не ел торопливо ужин, чтобы другие не выхватили еду. Элеонора располнела. Волосы у неё стали блестящими. Туфли не натирали, платье было аккуратно подогнано по фигуре, а перчатки были новенькими, такими тонкими, что их легко можно было порвать. Но стоило Элеоноре шагнуть в тень работного дома, как она со всей остротой осознала, насколько хрупкими были все эти вещи. Одна суровая зима или неудачное вложение денег могут забрать у неё всё – как если кто-то сорвёт листья со стебля розы.

Девушка глубоко вздохнула. Даже в мае в воздухе всё ещё стоял привкус дыма. Она смотрела на длинные тонкие окна и чувствовала, как те глядят в ответ. Элеонора взяла Чарльза под руку. Меньше всего ей хотелось войти в это место одной.

– Мисс Хартли?

Элеонора подняла взгляд на звук незнакомого голоса и увидела надзирательницу работного дома. Это оказалась ничем не примечательная женщина, усталая и полная. На бедре у неё громко позвякивали ключи. На фоне здания она казалась карлицей.

– Прошу, сюда, – проговорила надзирательница.

Элеонора бросила взгляд на работный дом. В окнах показались лица – словно тёмные пятна посреди копоти и мазков птичьего помёта. Входная дверь была выше, чем нужно, расположившись под вот-вот готовой обрушиться аркой. Элеонора почувствовала себя маленькой и незначительной. Неужели и Лея чувствовала себя так, оказавшись здесь, или ей просто приятно было оказаться в безопасности стен, в тепле и сухости?

Девушка проследовала за надзирательницей внутрь, в холл, отделанный дешёвой плиткой, где каждый шаг разносился гулким эхом. Тёмно-зелёное платье Элеоноры казалось неестественным среди всех оттенков коричневого и серого. Девушка думала, что оделась скромно, и, возможно, так и было снаружи, но здесь её наряд выделялся, словно свежий синяк.

Надзирательница провела их в комнатку с голыми половицами и выбеленными стенами. Перед ними тянулось ещё одно грязное длинное окно, выходившее на женский двор. Справа женщина возилась с ключами у маленькой двери. Слева расположилась дверь намного больше, закрытая на много засовов сверху и снизу, ведущая в мужское крыло. Элеонора не видела могилы и не уверена была, что хотела увидеть.

Меж тем надзирательница отперла дверь, и девушка вздрогнула от скрипа и лязга.

– Минуточку, – проговорила надзирательница и прошла внутрь. Элеонора услышала её окрик, прежде чем закрылась дверь: – Эй, вы все, во двор!

Девушка крепче вцепилась в локоть Чарльза, и он чуть сжал её руку в ответ.

Надзирательница вернулась, когда за дверью прекратилось шарканье.

– Сюда, сэр. Мисс.

Она придержала дверь. Элеонора вошла в большую комнату, такую же голую и холодную. На стене в рамке висела единственная вышивка. Посреди комнаты стояла молодая темноволосая женщина, и её лицо выражало безумную надежду.

Лея! Живая, в безопасности. Спустя столько времени Элеонора наконец нашла её!

Лея была худой, но не настолько худой, как раньше. На её лице появились новые морщинки, а плечи были постоянно опущены. Но всё же это была она, просто старше, жёстче. Элеонора вдруг ощутила тяжесть своей новой одежды, и стыд окутал её.

– Крошка Нелл, – тихо сказала Лея. – Какая же ты стала.

От знакомого прозвища в горле встал ком.

– Лея. Выглядишь… – Слово «хорошо» застыло на губах. – Как ты?

Лея бросила взгляд на надзирательницу, многозначительно молчавшую.

– О, благодарю, очень хорошо.

– А твой сынок?

Лицо Леи смягчилось:

– Растёт не по дням, а по часам. Разумеется, – добавила она, снова посмотрев на надзирательницу, – это ожидаемо, ведь теперь его прилично кормят.

По комнате пробежала крыса. Надзирательница топнула, и зверёк метнулся прочь. Элеонора вздрогнула, Лея – тоже. Запертую на засовы дверь за спиной она чувствовала так явственно, словно кто-то положил тяжёлую ладонь ей на плечо.

– Лея, – выпалила Элеонора, – ты не хотела бы поехать со мной и жить у меня?

– Ты…

– И Джозайю возьми с собой. У меня есть домик в Пекхэме, с садом. Я скоро выйду замуж, и этот домик может быть твоим, если захочешь.

Надзирательница кашлянула:

– Поблагодари леди, Уоллес.

Лея прижала ладонь к губам. В её глазах блестели слёзы.

– Ты… ты серьёзно?

Элеонора взяла Лею за руки. Они были все в пятнах, с треснувшими ногтями. Должно быть, её заставляли собирать кокосовое волокно, словно заключённую. Элеонора крепко сжимала руки подруги, думая обо всём том, что довелось пережить этой девушке за всё то время, которое Элеонора потратила на поиски.

Что ж, больше Лее не придётся думать обо всём этом. Элеонора даст ей дом, доход, профессию, если та захочет. Мистер Пембрук забрал у Леи будущее, но Элеонора могла вернуть его. Разве может она сожалеть о продаже своей души, если теперь у неё была сила сделать такое?

– Конечно же, я серьёзно.

Лея расплакалась.

– Благослови тебя Бог, Элеонора, – шептала она. – Благослови тебя Бог…

Чарльз тронул невесту за плечо.

– Позволь, я позабочусь о документах, дорогая, – тихо проговорил он. – Почему бы тебе не подождать в кэбе?

Элеонора кивнула. Прежде чем покинуть комнату, она заколебалась – может, спросить у надзирательницы, где похоронены нищие? Но в этом ведь не было никакого смысла. Без надгробия она не узнает, даже стоя на кладбище, что под её ногами гниют именно её родители.

Глубоко потрясённая этим визитом, Элеонора села в кэб. Наконец-то она выбралась. Тёплое солнце, птичьи песни, запах печёных яблок – всё казалось таким живым, ярким. Жара, музыка, запахи, фыркающие лошади, бродячие кошки, звон церковных колоколов вдалеке – ей хотелось сложить всё это в платок и прижать к груди.

Ей всё-таки удалось. Она заберёт Лею домой.

Бесси возражала против того, чтобы к ним переехала девушка из работного дома. Мол, они ведь респектабельные люди, так зачем приглашать беду в дом? Соседи будут шептаться, ребёнок будет плакать всю ночь напролёт, а Лея расскажет всем своим знакомым преступникам о глупой богатой девочке и её доме, который даже не охранялся.

На следующий же день Элеонора уволила Бесси. Возможно, это было глупо, но Бесси стоило бы помнить, что её хозяйка – не маленькая девочка.

А ещё Бесси стоило бы помнить, что ей может понадобиться рекомендательное письмо, но Элеонора не собиралась об этом напоминать. Какая разница, если Бесси не сможет устроиться на другую работу? Она была не слишком-то хорошей служанкой всё это время.

Элеонора поднялась к себе и в кои-то веки застелила пустую кровать. Рядом стоял комод – нижний выдвижной ящик прекрасно подойдёт для ребёнка. Затем девушка спустилась в кухню, чтобы заварить себе чаю. Это заняло больше времени, чем она думала, а заварка оказалась слишком слабой. Она, кажется, потеряла хватку – сказались все эти недели жизни настоящей леди. Изменились не только её руки. Казалось, словно весь цвет, вся сила были выпиты из неё, и она стала такой же мягкой и белой, как её пальцы. Хорошенькой. Податливой.

Что ещё она потеряла? Когда она в последний раз читала книгу – хорошую книгу, а не очередной романчик, полный подлых графов и молодых женщин, красиво умирающих в белых платьях? Когда-то слова цеплялись за Элеонору, словно виноградные лозы, – она чувствовала их силу, словно их корни уходили глубоко в землю. Теперь слова были скорее браслетами – пустыми блестящими вещицами, которые можно было надевать и снимать, когда заблагорассудится. До сих пор она даже не замечала, как изменились слова. Чего же ещё она лишилась?

И в самом деле – поступила ли она правильно?

Она бросила в чашку ещё несколько чайных листьев. Глупости. Ничего она не потеряла – просто изменилась! А беспокоиться о переменах было более чем естественно, ведь скоро у неё будет совсем другая жизнь. Наконец-то её судьба будет такой, какой она захочет! Она могла навести порядок в хаосе, принести свет во тьму. Как же в этом можно сомневаться?

Конечно же, были желания – те, что в самом деле изменили её. Горячий страх и удушающее чувство вины выжгли все сожаления и превратили Элеонору в нечто твёрдое и сверкающее. Теперь она превратилась в бриллиант.

Лея приехала на следующий день, прижимая к груди своего ребёнка. Работный дом забрал обратно её форму, и сейчас на девушке была шаль Элеоноры и платье, в котором она покинула особняк Гранборо, – вычищенные, пахнущие карболовым мылом. Но ткань была вся в пятнах и мятая после нескольких месяцев в кладовой.

Лея посмотрела на Элеонору, ждавшую на крыльце, и расплакалась.

Девушка провела подругу в дом и заварила водянистого чая. Она показала Лее новое жилище, болтая о всяких мелочах как ребёнок. Лея всё это время плакала, пока наконец не села на ступеньках, рыдая, уткнувшись в плечо ребёнка. Элеонора уложила подругу в постель. Голова шла кругом от этого триумфа – ей всё-таки удалось!

А теперь она найдёт и Ифе.

На следующее утро Лея стала спокойнее. Глаза у неё всё ещё были красными, но теперь девушка улыбалась.

Вместе они спустились в столовую. Крошка Джозайя пускал слюни на плечо матери. Мальчик был неподвижным и тихим, его глаза казались просто огромными на худеньком личике. На пять месяцев он не выглядел. Элеонора обещала себе позаботиться о том, чтобы у Леи было достаточно денег и она могла откормить сына как следует.

Пока они завтракали, Лея взяла её за руку.

– Ты не представляешь, как много это значит для меня, – хрипло сказала гостья. – Я никогда не сумею отплатить тебе.

– И не надо, – улыбнулась Элеонора. – Мне может потребоваться немного помощи до свадьбы, но я буду рада оплатить твои услуги.

Лея усмехнулась, качая головой:

– Весь этот дом – более чем достойная плата. Ты только посмотри! У меня свой собственный обеденный стол. И такой огромный, что я могу лечь поперёк!

– Дай я только закончу завтрак.

Лея рассмеялась. Смех у неё был тише, чем помнила Элеонора, и невольно сердце укололо грустью. Но, по крайней мере, Лея снова смеялась и была здесь, рядом. Мистер Пембрук больше никогда не притронется к ней. Дикое голодное создание, которым Лея была прежде, исчезло – Элеоноре удалось вернуть Лею настоящую.

Атласы были разложены на обеденном столе, и это зрелище заставляло Элеонору буквально парить. Она смотрела на свой медовый месяц. Сначала Париж, потом Вена, оттуда – в Рим или, может быть, в Константинополь. Она чувствовала притяжение далёких горизонтов, похороненных в сердце.

Лея вошла в комнату:

– Кое-кто пришёл, чтобы увидеться с тобой.

– Кто?

– Полисмен, – прошептала Лея. – Клянусь, я не сделала ничего плохого. Разве я не хорошо вела себя с тобой? Не отправляй меня туда, прошу… – Девушка снова заплакала.

– Успокойся, Лея, – мягко проговорила Элеонора. – Я тебя никуда не отправлю. Скажи ему, что я нездорова.

Лея покачала головой:

– Он говорит, что это очень важно.

– Тогда подай ему чаю. Я скоро выйду.

Инспектор Хэтчетт ждал в гостиной, сжимая в руке шляпу. Он был словно назойливая муха среди всех её цветов. Что он хотел? Зачем пришёл? При виде девушки глаза инспектора расширились.

Её траур по миссис Клири закончился, и… о господи, она же сказала, что наденет траур по мистеру Пембруку. Хэтчетт ожидал, что Элеонора будет носить чёрное, по крайней мере, год, а теперь из-за её бело-зелёного платья поймал её на лжи даже прежде, чем она успела открыть рот. Как она могла быть так глупа? Почему не подготовилась?

Девушка натянула улыбку идеальной гостеприимной хозяйки:

– Инспектор! Какая неожиданная радость. Как ваше самочувствие?

– Доброе утро, мисс Хартли. Я пришёл поговорить с вашей служанкой.

Элеонора расправила плечи:

– Лея не сделала ничего плохого.

– Не она. Другая ваша служанка… кажется, Бесси.

– О! Понимаю, – девушка расслабилась. – Боюсь, тогда вы потратили время впустую. Она больше не работает на меня.

– Это очень прискорбно, мисс Хартли, – Хэтчетт снова потянулся за блокнотом, – ведь я надеялся, что она сможет подтвердить ваше местонахождение в ночь смерти мистера Пембрука. Женщина, подходящая под ваше описание, была замечена в окрестностях особняка Гранборо как раз незадолго до часа убийства. Конечно же, я хочу её найти.

Элеонора почувствовала, как её маска пошла трещинами, а под этой маской она кричала. Женщина, подходящая под её, Элеоноры, описание?! Но как такое могло быть, ведь в ночь убийства её не было в окрестностях Гранборо? Или всё же была? Последнее, что девушка помнила, – это как она загадала желание на кухне, а потом проснулась в собственной постели… вот только из сумочки пропали деньги.

Нет… конечно же нет! Это не могла быть она. Она просто слишком много выпила, а потом, видимо, вышла в ночь подышать свежим воздухом и при этом потеряла несколько шиллингов. Вот и всё. Других причин и быть не могло!

– Подходящая под моё описание? – переспросила Элеонора, тщательно контролируя тон.

– Светловолосая, в тёмном платье.

Напряжение, сковавшее плечи девушки, немного отпустило.

– Не уверена, что могу согласиться, будто это подходит под моё описание, инспектор. В самом деле, это может подойти под любое описание.

Хэтчетт сделал очередную заметку.

– Тем не менее я хотел бы подтвердить ваше местонахождение в тот вечер, и ваша бывшая служанка – единственный человек, который может это сделать. Не могли бы вы сообщить её адрес?

– Боюсь, это мне неизвестно.

– Возможно, у вас есть предположения, куда бы она могла пойти? У неё ведь есть родственники?

Элеонора лихорадочно соображала. Нельзя, чтобы Хэтчетт узнал, что Бесси – племянница миссис Бэнбёри, иначе он отправится прямиком в особняк Гранборо, найдёт кухарку, а затем и саму Бесси. Девушка не могла допустить, чтобы они поговорили. Нужно было во что бы то ни стало сбить инспектора с пути.

– Кажется, она говорила что-то о работе на фабрике, – солгала Элеонора. – Где-то на севере. Кажется, там лучше платят.

Явно не удовлетворившись ответом, инспектор убрал блокнот.

– И вы точно не могли бы сообщить мне что-то ещё, мисс Хартли? Может быть, предыдущие рекомендации об этой девушке?

– Боюсь, что нет, – ответила Элеонора, и её буквально захлестнула волна облегчения. – Нанимала её не я. Что ж, если больше я ничем не могу вам помочь…

– Да, спасибо, больше ничем. Доброго утра, мисс Хартли.

Он вышел. Из окна гостиной Элеонора наблюдала, как он уходит, проталкиваясь мимо продавщиц лент, цветочниц и потных молочниц. Как долго инспектор будет следить за ней? Неужели он вечно будет так или иначе появляться в её жизни, только и ожидая, когда она оступится?

Рядом материализовалась женщина, и глаза её были, как всегда, бездонными – ни искорки, ни проблеска влаги. Ничего, кроме черноты, словно кто-то выколол глаза на фотографии и держал её пустой.

– Какой досадливый! – тихо проговорила незваная гостья. – Ты могла бы так легко от него избавиться.

Элеонора замерла. Как только она загадает последнее желание, то потеряет душу. С тех самых пор, как она заключила эту сделку, девушка задавалась вопросом, какой же станет без души.

Возможно, теперь было самое время узнать.

* * *

Ясным ослепительным утром Элеонора как следует рассмотрела свои руки – чистые, мягкие, почти безупречные. Никто бы и не сказал, что ещё полгода назад она мыла полы. Сегодня она объявит о помолвке на балу леди Уинстенли, а в шёлковых перчатках прошлое и вовсе будет невидимо.

Весь день Элеонора провела, придавая своему облику совершенство. Она избегала майских солнечных лучей, чтобы ненароком не обгореть. Перчатки и платье были идеально отглажены, драгоценности – отполированы. Она разложила все вилки, какие только были в доме, стараясь вспомнить, какая для какого блюда предназначалась. А к вечеру девушка превратилась в нежное благоухающее создание, опоясанное корсетом из китового уса, надёжно скрытое доспехом из шёлка и кружева. Со стороны нельзя было сказать, что она нервничала по поводу сапфиров и бриллиантов, сжимавших её шею. Элеонора надела и те туфельки цвета ртути из мягкого блестящего атласа, которые пожелала в самом начале, – теперь они прятались под слоями воздушных юбок. Надеть их казалось очень правильным – несколько месяцев назад она ступила на истинный предназначавшийся ей путь. И наконец-то в зеркале отражалась та, кем Элеонора всегда хотела быть, – яркая, прекрасная. Королева, оглядывающая своих подданных.

Раздался стук в дверь, и Элеонора поспешила к окну. Снаружи ждал кэб.

– Это он? Лея, пойди посмотри, кто там. Это Чарльз? Скорее, открывай!

Девушка подхватила голубой бархатный плащ и плавно заскользила вниз по ступеням, стараясь думать о чём-то достойном и возвышенном и не наступить на шуршащие юбки. Больше она не будет склонять ни перед кем голову. Этим вечером она вступит в высшее общество, словно олимпийская богиня.

Чарльз дожидался в гостиной, безупречный в своём чёрном с белым наряде. Когда он увидел невесту, его лицо просияло:

– Боже правый, Элеонора! Ты просто ангел.

Он помог девушке сесть в ожидавший их кэб. Когда Элеонора начала теребить перчатки, Чарльз взял её за руку. Они проехали через сверкающую Темзу. Улицы стали шире, и вскоре впереди выступил силуэт особняка из белого камня, в лучах вечернего солнца ставшего медным. Именно в тот момент девушка ощутила в воздухе странный сладкий аромат, но отбросила мысли о матери прежде, чем те смогли как следует в ней укорениться.

– Чарльз, – начала она. – Мне, возможно, кажется, но тут словно…

Мужчина кивнул, скривившись:

– Фортескью предупреждал меня о старом кладбище неподалёку. Территорию расчищают под парк – ну, знаешь, раскапывают там. Уверен, местечко будет просто прекрасным, но не представляю, какой идиот решил начать работы в разгар сезона. Леди Уинстенли была в ярости.

Запах вдруг стал таким насыщенным, что можно было подавиться.

– Ты хочешь сказать, что… что этот запах исходит от…

Чарльз взял её руки в свои:

– Элеонора, дорогая, их всех убрали. Там больше ничего нет – просто большая яма. В любом случае мы даже близко не будем подъезжать к проклятому месту. Не расстраивайся.

– Такого я не ожидала! Ох, а вдруг я выставлю тебя дураком?

Чарльз коротко поцеловал её.

– Уверен, такого не будет. Тебе просто достаточно быть самой собой, очаровательной, как обычно, и к концу вечера тебя полюбит половина гостей. Уж я-то знаю, о чём говорю.

Кэб остановился, и Чарльз помог девушке выйти. Старое кладбище оказалось ближе, чем она думала. Вход на третью улицу слева перекрывали деревянные заграждения, а за ними виднелись низкая кирпичная стена и тёмные груды земли и камня. Но в следующий миг Элеонора увидела дом и широкую лестницу, ведущую к блестящим чёрным дверям. Все латунные архитектурные элементы сверкали красным золотом на вечерней заре, а белый камень был окрашен янтарным, розовым и шафранным. Швейцар в ливрее проверял приглашения, лакеи ждали внутри, а дворецкий громко объявлял имена прибывших гостей. Один взгляд на Элеонору – и они смогут сказать, кем она была прежде. Слуги всегда узнают друг друга. Господи, а что, если она встречалась с кем-то из этих слуг раньше, но не помнила?

– Здесь так много людей, – прошептала девушка. – Ты ведь позаботишься обо мне, правда?

Чарльз вручил оба их приглашения швейцару и поцеловал затянутую в перчатку руку Элеоноры:

– Всегда.

До того как оказаться в этой бальной зале, Элеонора полагала, что Пембруки были богачами. Сквозь высокие арочные окна на гостей струился янтарный свет. Двойные двери вели во внутренний двор с фонтанами и цветами. Над головой сверкала люстра, а у дальней стены над огромным камином висело широкое зеркало. Танцоры кружились по полированному полу, создавая чудные узоры из света и тени. Сверкали драгоценности и карманные часы, рассыпая по залу искры преломлённого света. Сияло золото, мерцало серебро. В пустом камине расположились яркие цветы.

Танцоры кружились, и мелькали яркие цвета – бирюзовый, индиговый, алый. Молчаливые слуги скользили сквозь толпу, удерживая подносы на кончиках затянутых в перчатки пальцев. Звуки вальса неслись по залу, обволакивая танцующих, и внезапно Элеоноре показалось, что её корсет слишком тугой, что туфли жмут, а сапфиры сжимают горло, точно ошейник. Было просто богатство, а было… вот это всё, в сравнении с которым роскошь мер кла.

К ним поспешила женщина средних лет с копной каштановых волос, приветствуя их широкой улыбкой. Её платье пылало янтарём в лучах заходящего солнца, а свои драгоценности она носила так естественно, словно родилась в них.

– Чарльз, дорогой! – воскликнула она. – Я так надеялась, что вы придёте. Как поживаете, мой милый мальчик?

– Очень хорошо, благодарю вас, леди Уинстенли. Позвольте представить вам мою невесту, мисс Элеонору Хартли.

Женщина повернулась к Элеоноре.

– Вашу невесту? О, до меня доходили слухи…

Девушка зарделась и присела в реверансе, постаравшись удержать равновесие.

– Как поживаете?

Взгляд леди Уинстенли скользнул к животу девушки, и она позволила гостье заметить это. Такую ошибку ни одна настоящая леди бы не допустила. Элеонора, продолжая улыбаться, изучала волосы леди Уинстенли. Некоторые пряди были темнее прочих – хозяйка явно использовала накладки.

Смех леди Уинстенли был похож на звон разбитого стекла.

– Ох, Чарльз, что за прелестное создание! Где вы нашли это маленькое сокровище? Пойдёмте, пойдёмте со мной, многие так хотят вас снова увидеть…

– Я с радостью присоединюсь к вам сразу после первого танца, леди Уинстенли.

– Конечно же. А после, мисс Хартли, вы непременно должны рассказать мне, как вы с Чарльзом познакомились. Уильям говорил, вы вроде бы были гувернанткой?

Мускулы на руке Чарльза ощутимо напряглись. Элеонора рассмеялась:

– Ах, леди Уинстенли, это похоже на «Джен Эйр»!

Вальс как раз завершился, раздались аплодисменты, и Чарльз вывел девушку на танцевальную площадку.

– Прости, – прошептал мужчина, когда они приготовились. – Боюсь, она всегда была такой. Ты расстроилась?

Раздались нежные звуки скрипки, и ладонь Чарльза легла на талию Элеоноры.

– Нет.

Заиграла музыка.

Разве могла она расстраиваться, когда её пальцы лежали в его ладони? Люди всегда будут сплетничать. Они уже и так смотрели во все глаза. Но Чарльз оставался рядом, и улыбался ей, и нежно смотрел. Остальные танцоры стали водоворотами цветов с редкими вспышками чёрного – бесформенные силуэты в сравнении с надёжным ощущением его присутствия. Окутанная звуками скрипки, Элеонора не слышала шепотков. И когда Чарльз смотрит на неё так – разве будет она обращать внимание, что там кто-то шипит на ухо соседу? Всё это не имело значения. Она была в безопасности.

Вскоре она станет хозяйкой особняка Гранборо. Цветы апельсина[45] и белое платье не вызывали у неё головокружительных ощущений – ведь разве апогей её жизни не наступит в миг краткого поцелуя в церкви? Но больше ей не придётся вглядываться сквозь лес дыма и печных труб. Как для миссис Пембрук, для неё будут открыты все горизонты. И какие горизонты! Вена. Страсбург. Париж. Рим. Петербург. И почему не дальше? Почему не броситься навстречу жизни с распахнутыми объятиями?

Элеонора посмотрела в лицо Чарльзу. Его полные губы улыбались, невероятные голубые глаза смотрели на неё так, словно только она одна была в этом зале. Но первые нити седых волос серебрили виски, а вокруг глаз залегли новые морщинки. Печаль тонкими пальцами пробежала по его лицу, но оттого он лишь ещё крепче держался за Элеонору. И когда он смотрел на девушку сейчас, она знала, как много значит для неё. Когда он обещал позаботиться о её безопасности – она поверила.

Вальс закончился, и Чарльз протянул руку:

– Готова?

Она сжала его пальцы:

– Да.

– Мисс Хартли, если вы не заняты…

– …совсем одна? Как это ужасно! И она оставила вам всё?

– Вы знакомы с работами Братства Прерафаэлитов, мисс Хартли? Вы словно сошли с их холстов…

Элеонора пробиралась сквозь море фальшивых улыбок. Под нос ей совали танцевальные карточки[46], в руки втискивали фужеры с шампанским. Кто-то срывал с петлиц цветы и заправлял ей в волосы. Все звали её, махали ей, восхищались, желали её общества, и Элеонора чувствовала себя по-настоящему притягательной.

Проходя мимо беседующих людей, она улавливала обрывки разговоров.

– Американка, если я правильно помню…

– …А вы знаете, что он бросил свою первую невесту? Миллисента рассказывала, что бедняжка ушла в монастырь, но вы же знаете, как она умеет приврать…

– …даже не это! Служанка, вы только представьте себе!

Пусть говорят, что им заблагорассудится. Зависть не мешала её драгоценностям сверкать. Кроме того, уже третий по счёту бокал шампанского притупил острые ножи слов, направленные ей в спину.

Чарльз подошёл к девушке ещё с двумя бокалами, но, когда сунул один ей в руку, пустой желудок Элеоноры заурчал.

– А где мы можем найти закуски? – спросила она. – Я так нервничала, что даже не поужинала перед отъездом.

– Ох, ты, должно быть, считаешь меня чудовищем! Не просто закуски – мы найдём поесть что-то посущественнее.

– Ну, всегда можно спуститься на кухню и поискать, чем перекусить. – Элеонора лукаво усмехнулась. – По дороге сюда я, кажется, видела тележку с горячим картофелем. Может, послать за ним лакея?

– И за пинтой эля, чтоб запить.

– О, и за заливными угрями. Или моллюсками… нет, свиными копытцами.

– Копытцами? Господи, а как их вообще есть?

Элеонора рассмеялась:

– Уверена, леди Уинстенли сможет предложить подходящие вилки.

– Перестань дразниться, шалунья!

Девушка шутливо надулась:

– Но у меня так хорошо получается.

– Это точно. Как надолго ты хочешь здесь задержаться? Мы могли бы поужинать где-нибудь в более уединённом месте.

– Ну, ты и правда чудовище! Не можем же мы уйти прямо сейчас, когда только прибыли. Её светлости без нас будет одиноко.

– Как бессердечно с моей стороны. О, кстати говоря. Леди Уинстенли хотела, чтобы вы с кем-то встретились.

– Почему же ты не сказал сразу? Надеюсь, мы не заставили их ждать.

– Ерунда. Уверен, он…

Чарльз замолчал. Они обошли бальный зал и приблизились к дверям, где их ждала леди Уинстенли. Рядом высилась одетая в чёрное фигура – инспектор Хэтчетт. Элеонору сковал страх, пробивая заслон её безмятежности.

– Быстрее! – прошипела Элеонора. – Если мы сейчас же повернём…

– Чарльз! Вот вы где, – леди Уинстенли уже приближалась к ним. Её взгляд, быстрый, острый, метнулся к Элеоноре: – Могу я отвлечь вас на минутку? Поговорите с Эдгаром, расскажите ему о днях, проведённых в Оксфорде. Он подумывает о Кембридже – вы просто обязаны его отговорить!

Элеонора положила руку Чарльзу на плечо.

– Вообще-то, леди Уинстенли, мы уже собирались уходить.

– Об этом не может быть и речи. Этот джентльмен говорит, что знает вас, мисс Хартли. Уверена, вы ведь не будете так грубы, чтобы отказать ему в удовольствии потанцевать с вами, пока я украду Чарльза.

Инспектор пристально наблюдал за ними – неподвижное тёмное пятно в бурлящем море, готовом крушить корабли и топить моряков.

– Не могу. Я потеряла свою танцевальную карточку.

Леди Уинстенли рассмеялась:

– Моя дорогая девочка, такое случается постоянно! Но мы никогда не прогоним юных леди из бальной залы за такую мелочь!

У Чарльза заходили желваки:

– Я этого не позволю.

Глаза у леди Уинстенли заблестели.

В своём деловом костюме инспектор Хэтчетт был словно кукушка среди воронов, потрёпанный в сравнении с блистательными джентльменами в чёрном. Руки у него были грубыми, лицо – всё покрыто морщинами. И всё же он приглашал Элеонору в её прекрасном бальном платье и сверкающих драгоценностях на танец. Какую бы историю ни рассказала после леди Уинстенли, обязательно выйдет что-то непристойное. Лучше уж смягчить удар.

Элеонора выпустила локоть Чарльза и коротко сжала его ладонь:

– Всё в порядке, Чарльз. Леди Уинстенли совершенно права. Когда я буду хозяйкой бала, я всегда буду помнить её учтивость по отношению ко всем гостям.

Леди Уинстенли покраснела. Чарльз так и не выпустил пальцы девушки.

– Ты уверена?

– Конечно. Иди, не беспокойся.

Чарльз позволил хозяйке увести его. Инспектор посмотрел на Элеонору и протянул ей руку; его глаза сверкнули. Девушка вложила свою ладонь в его, и они вышли на танцевальную площадку под целый шквал шепотков. Элеонора удерживала инспектора на расстоянии вытянутой руки. Его ладони сжимали её, точно наручники.

Заиграла музыка.

Хэтчетт танцевал как солдат – двигался вперёд и назад с механической точностью, резко сводя пятки вместе, сцепив челюсти. А его повороты больше были похожи на выполнение команды «кругом». Инспектор выставлял девушку в глупом свете, таская по всей танцевальной площадке. Зачем он пришёл? Что ему удалось разузнать?

– Что ж, инспектор, это…

– Я знаю, что вы сделали.

Элеонора споткнулась. Черноглазая женщина… неужели она явилась к Хэтчетту? Неужели выдала Элеонору? Нет, не может быть… она ведь не показывалась никому, кроме Элеоноры. Тогда, в доме, черноглазая стояла прямо за плечом инспектора, а он и не заметил, не видел её.

– Простите, боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Прекрасно понимаете, – прошипел Хэтчетт. – Сознайтесь. Не продолжайте этот фарс.

– Что вы имеете в виду?

Инспектор подался вперёд и прошептал ей на ухо:

– Я ничего не имею в виду, мисс Хартли. Я обвиняю вас в убийстве.

Девушка замерла. Танец продолжался без неё – инспектор потащил её за собой, и она чуть не упала вперёд. В груди внезапно стало тесно.

– Что?

– Лиззи Бартрам. Флора Клири. Фредерик Пембрук. Все они умерли от ваших рук.

Элеонора вздрогнула. Это ведь всё черноглазая! Она убивала, пока Элеонора… А где была сама Элеонора? Спала. Конечно же, она просто спала!

Девушка заставила себя улыбнуться:

– Да ладно вам, инспектор. Мне всего семнадцать. Юная девушка не способна на…

– Ещё как способна.

Способна, в самом деле? Нет, она не могла. Если бы Элеонора убила всех троих, она бы помнила. Но она ведь… спала. Да, скорее всего, спала.

– И какие у вас доказательства?

– Мисс Хартли, меньше года назад вы были служанкой в опале. Эти двери для вас были бы закрыты… и они были закрыты каких-то несколько недель назад! И всё же вот вы здесь, и ваш жених – настоящий джентльмен, и у вас достаточно денег, чтобы избавить его от всех бед. Как удобно.

– Это едва ли можно назвать доказательством, инспектор. Я не виновата, что судьба была ко мне так добра.

Его лицо исказилось:

– Судьба здесь вовсе ни при чём! Вы убивали ради денег и социального положения, а теперь собираетесь пожинать плоды.

Элеонора заставила себя не сжимать плечо инспектора. Это всё было неправдой. Это не могло быть убийством! Ноги запутались в нижних юбках… ох, зачем она столько выпила?

– Что, чёрт побери, внушило вам такие мысли?

– Люди, которые вам не по нраву, имеют прискорбную тенденцию умирать.

– Может быть, тогда вам следует вести себя со мной как подобает джентльмену?

– Это угроза? Или мне следует принять это как ваше признание?

– Ни то и ни другое. Ваша теория нелепа и лишена оснований! Чего я могла добиться, убив моих подруг и опекуна?

Музыка зазвучала громче, оглушая её, когда голова и без того кружилась. Инспектор натянуто улыбнулся:

– Конец мучениям от мисс Бартрам? Огромное богатство миссис Клири? Свобода от нежелательного внимания вашего опекуна? Ваши сокровища лежат перед вами, мисс Хартли, и я знаю, какой ценой вы их заполучили.

– И какой же?

– Вы убили мисс Бартрам. Я поговорил с прислугой в особняке Гранборо – все знали, как она вас ненавидела. Какое-то время вы были нашей главной подозреваемой, пока вы – очень удобно и к месту – не вспомнили ссору мисс Бартрам с помощником мясника.

– Да как вы смеете!

– Затем у вас начались незаконные отношения с мистером Чарльзом Пембруком, о которых стало известно всем после выкидыша. И мистер Фредерик Пембрук отослал вас с позором.

– Инспектор, право же, я…

– Вы были полны решимости стать богатой дамой, – продолжал инспектор, – и потому попытались снискать расположение вашей богатой соседки. Но когда она узнала правду о вашем прошлом, вы убили её прежде, чем она успела вычеркнуть вас из своего завещания. Мисс Хилл рассказала мне, что вы даже не сделали вид, будто скорбите.

– Как вы можете даже предполагать такое!

– Но и этого оказалось недостаточно, – прошипел инспектор, – ведь все ваши деньги контролировал ваш опекун, мистер Пембрук. Вы знали, что он промотает всё ваше состояние, знали, что он может помешать вам выйти замуж за его сына, и потому вы убили его.

– Не смейте, – прошипела Элеонора, чувствуя, как кровь зашумела в ушах. – Даже не смейте…

– Вы – убийца, мисс Хартли, – продолжал инспектор. – На ваших руках – кровь троих людей.

Внезапно в толпе танцующих показалась черноглазая женщина. Улыбалась она на этот раз даже слишком широко. «Какой досадливый», – вспомнила Элеонора её слова.

Девушка стиснула ладонь инспектора:

– Я бы никогда…

– Тогда кто же?

– Откуда мне знать? Вы – полисмен!

– И все доказательства указывают на вас. Только у вас были мотивы для смерти этих людей!

Они кружились слишком быстро.

– Доказательства? У вас нет никаких доказательств!

– Есть. Аделаида Хилл подтвердила, что вы солгали миссис Клири и не отдали рекомендательное письмо. Бесси Бэнбёри видела кровь на ваших простынях на следующий день после того, как обнаружили тело миссис Клири, а потом слышала, как вы вернулись посреди ночи – именно той ночи, в которую погиб мистер Пембрук. Признаться, вы меня удивили, мисс Хартли. Я полагал, что уж кто-кто, но вы не можете недооценивать служанку.

Голова снова закружилась. Мимо промелькнуло красное платье – словно всплеск крови на полу бальной залы. При виде этого Элеонора вздрогнула. Черноглазая женщина снова показалась, на этот раз – ближе, и улыбка её стала ещё шире.

«Если ты чего-то хочешь, дорогая, тебе стоит об этом попросить».

Элеонора была так близка к своей мечте. У неё были деньги, скоро она выйдет замуж и сумеет изменить мир к лучшему. Она стояла на пороге того, чтобы оставить прошлое позади окончательно, но вот появился Хэтчетт и пытается затащить её обратно.

– Я никогда не убивала этих людей!

Девушка не могла допустить, чтобы инспектору это удалось.

– Лгунья, – выплюнул Хэтчетт. – Я знаю, что вы сделали. Вы утопили служанку…

Нет, Элеонора не позволит ему забрать всё самое важное.

– Вы перерезали глотку миссис Клири…

Пора было загадать последнее желание.

– И вы убили мистера Пембрука, пока он…

– Я желаю оказаться вне досягаемости закона!

В краткий миг всё застыло. Потом Элеонора снова споткнулась, отшатнулась. Вырвавшись из рук инспектора, подобрав юбки, она выбежала во внутренний двор, вся дрожа.

Девушка села на край фонтана, спрятав лицо в ладони. Во рту стояло кислое послевкусие шампанского. Дворик был пуст, но её всё равно не покидало ощущение, будто за ней наблюдают.

Она загадала последнее желание.

Тени изменились. Элеонора подняла взгляд, увидела лицо черноглазой женщины, светившееся триумфом. Паника стиснула горло, обжигая, словно подкатившая желчь.

– Что ж, вот и всё, – проговорила девушка спокойно, хотя спокойной себя совсем не чувствовала.

Гостья улыбнулась – неужели зубы у неё всегда были такими острыми? – и тени окутали её.

– Да. Вот и всё.

– Тебе ведь может понадобиться что-то другое. Вот, – Элеонора завозилась со своим ожерельем. – Возьми это.

Длинное тёмное щупальце потянулось к ней из теней, и девушка отпрыгнула, выронив ожерелье.

– Неужели ты полагаешь, что твою душу можно купить за несколько безделушек?

– Тогда мой дом. Моя одежда. Мои…

Черноглазая вскинула руку. Слова замерли на губах Элеоноры, и язык присох к нёбу, став бесполезным куском мяса.

– Твоя душа стоит гораздо меньше, дитя. Что бы ты ни делала, что бы ни думала – всё было для меня открыто. Я знаю тебя лучше, чем ты сама, и ты глубоко меня разочаровала.

Гостья двинулась вперёд. Тень расцветала за ней, то приземистая, то вдруг когтистая, то извивающаяся.

– Ты полагала, что в самом деле не загадаешь последнего желания? О дорогая. Бесчисленное количество других людей пробовали до тебя, и ни у кого не получилось. По-настоящему хороший человек – явление редкое, блистательное, а ты, милая девочка, далеко не святая.

Она коснулась виска Элеоноры. Пальцы были такими холодными, что девушка вздрогнула.

– Так много оправданий, – продолжала черноглазая. – Ты словно состоишь из одних только оправданий. Ты была бедна, одинока, влюблена. Так многие были к тебе жестоки. Правда, дорогая? Но отговорки не сотрут кровь с твоих рук.

Черноглазая подалась вперёд, и её тень растеклась по двору.

– Но ты жаждала не любви, не богатства и не всех этих прекрасных платьев. Ты жаждала власти. Разрушения. Держать в руках человеческую жизнь – и раздавить её. Сколько раз ты представляла, как бросала что-нибудь в голову своего мерзкого опекуна? Ты ведь представляла, как его кожа лопнет и кровь потечёт по щекам? Знаю, что представляла. И я сделала тебе величайший подарок, какой только можно получить, моя дорогая. Я дала тебе силу воплотить все твои мечты в жизнь – даже те из них, которые ты похоронила глубоко внутри.

Элеонора открыла было рот. Хотелось кричать, просить, умолять, но с губ не сорвалось ни звука. Пальцы черноглазой впивались в висок, и казалось, что, если та продолжит надавливать, череп расколется.

– Как жаль, что ты не помнишь. Но знаешь, моя дорогая, не думаю, что я когда-либо видела тебя такой… ну, счастливой – не совсем подходящее слово. Такой удовлетворённой. Ты была такая целеустремлённая…

Элеонора с усилием покачала головой. Нет, черноглазая ведь не могла говорить этого всерьёз… Это просто не могло быть правдой, не могло!

Щёки девушки были мокрыми от слёз. Гостья вздохнула:

– Плачешь даже после всего, что я для тебя сделала?

К Элеоноре наконец вернулся голос:

– Ты не можешь забрать мою душу. Ты не исполнила моего последнего желания.

– Только и всего? – Черноглазая подняла руку. Её неестественно длинные пальцы сложились для щелчка. – Это легко исправить.

– Подожди!

– Слишком поздно, моя дорогая. Ты уже загадала желание. Его нельзя забрать назад.

– Должно же быть хоть что-то! – взмолилась девушка. – Тебе же нравится заключать сделки, правда? Давай заключим ещё одну. Я всё сделаю. Что бы ни было, я сделаю!

Черноглазая женщина внимательно посмотрела на неё, всё ещё держа руку вскинутой. Потом наконец опустила.

– Хорошо. Я всё же вполне разумна. Ты полагала, что сумеешь меня перехитрить. Полагаю, мы обе убедились, что это невозможно. Но, возможно, ты сумеешь меня обогнать.

Черноглазая взяла Элеонору за руку и повела в другую часть дворика, откуда были видны ограждения, стоявшие вокруг частично разрытого кладбища.

– Когда ты ехала сюда, ты видела вот то очаровательное кладбище, правда, дорогая?

Элеонора кивнула. Сердце у неё колотилось.

– Что ж, давай устроим небольшую гонку, хорошо? Если ты сможешь добраться до освящённой земли прежде, чем в полночь прогремит последний удар часов, я освобожу тебя от нашей сделки.

Элеонора двинулась к кладбищу, но рука черноглазой, холодная, точно камень, сжала её запястье:

– Не так быстро, дорогая. Было бы слишком просто, если б ты могла начать прямо сейчас. Нет, наша гонка начнётся в бальной зале, едва только часы начнут бить двенадцать. Если ты достигнешь освящённой земли прежде, чем прогремит последний удар часов, я откажусь от любых притязаний на тебя и оставлю в покое.

– А если я проиграю? – выдавила Элеонора.

Улыбка черноглазой стала шире, и в отблесках из окон бальной залы Элеонора увидела её зубы – целые ряды зубов, желтоватых, тонких, словно иглы.

– Полагаю, ты понимаешь, что тогда случится. – Гостья протянула руку: – Мы договорились?

Без колебаний девушка пожала её ладонь, а потом черноглазая исчезла.

Вдалеке зазвонил церковный колокол, и Элеонора резко развернулась. Неужели уже полночь? Нет… часы пробили четверть двенадцатого – у неё пока оставалось время.

Она вернётся в зал и остановится у дверей. Отсюда будет проще начать, когда прогремит первый удар часов. Затем через холл, вниз по ступенькам, по улице до третьего поворота налево, мимо заграждений и по дороге к старому кладбищу. Будет ли земля считаться освящённой по-прежнему, хоть её и выкопали? Да, так ведь должно быть.

– Вот ты где!

Чарльз шагал по двору, и на лице у него была написана чистая ярость. При виде девушки он запнулся.

– Который час? – спросила Элеонора.

– Четверть двенадцатого. Ох, дорогая, ты плакала?

Рука девушки метнулась к лицу:

– Это так очевидно?

Чарльз взял её за руки, и вместе они сели на краю фонтана.

– Отчего ты прячешься здесь, в темноте? Нужно было сразу идти ко мне.

– Прости. Я не… ты, стало быть, уже знаешь, что случилось?

Мужчина протянул ей платок, и у него снова заходили желваки.

– Да. Признаюсь, я здорово вышел из себя, когда узнал. Но не беспокойся. Леди Уинстенли попросила его уйти. Мы больше его не увидим.

Элеонора смяла платок в руке.

– Ты не… ты не веришь…

– Конечно же, нет! Как ты вообще можешь даже спрашивать?

Лунный свет обрисовал морщинки на его лице и высеребрил волосы. В горле встал комок. Неужели так он будет выглядеть через двадцать, тридцать лет? Даже сейчас он не был похож на своего отца. Проживёт ли она достаточно долго, чтобы увидеть, как изменится лицо Чарльза, и на неё будет смотреть мертвец?

– Если тебе кажется, что так будет лучше, мы могли бы уйти, – предложил он, потирая затылок.

– Прости… мне так жаль. Ты так ждал этого вечера, и я тебя совсем опозорила. – Элеонора расплакалась – зарылась лицом в платок и зарыдала. Чарльз нежно положил ей руку на плечо:

– Элеонора…

Как же хотелось, чтобы у неё было больше времени. Как хотелось, чтобы был шанс рассказать ему правду и знать, что Чарльз примет её. Как хотелось, чтобы она никогда не заключала эту сделку, никогда не оказалась в особняке Гранборо, никогда не вспоминала ножки железной кровати, просыпаясь в поту глубокой ночью. Но желания не спасали её – никогда не спасали.

Чарльз привлёк девушку к себе:

– Тише, дорогая. Я всё исправлю, вот увидишь.

В ней таилось «нечто», к чему Элеонора сама боялась прикоснуться, – та часть её личности была защищена стенками тонкими, точно яичная скорлупа. Сейчас девушка чувствовала, как эти стенки пошли трещинами – возможно, из-за черноглазой. А возможно, трещины были и раньше. В любом случае сейчас Элеоноре было очень страшно, что это тёмное призрачное «нечто» выползет наружу.

Девушка стянула перчатки и прижала запястья к векам. Всё будет хорошо. Ей просто надо было выжить в течение ближайших сорока пяти минут.

Чарльз по-прежнему обнимал её за талию.

– Позволь, я отвезу тебя домой, Элеонора. У тебя был шок – тебе нужно отдохнуть.

Девушка высморкалась и брызнула немного холодной воды себе под глаза.

– Нет. Нет, я… я не желаю, чтобы говорили, будто инспектор меня испугал настолько, что я ушла.

– Уверена?

Она кивнула и ущипнула себя за щёки, чтобы вернуть румянец.

– Сильно заметно?

– Разве что чуть-чуть. Давай побудем снаружи ещё немного. Свежий воздух тебе на пользу.

Элеонора подалась вперёд и поцеловала его. Когда пробьёт полночь, она хотела, чтобы вкус его поцелуя остался на губах.

Девушка села на кушетку в бальной зале, прямо у дверей. До полуночи оставалось тридцать минут. Бальная зала начала пустеть. Те из гостей, кто остался, развалились в креслах и дремали или же кружили по танцевальной площадке с раскрасневшимися щеками или слишком сильно горящими глазами.

Постукивая каблучками по полу, девушка смотрела в окно. Натриево-жёлтые уличные фонари горели, точно светлячки, замершие в янтаре. Отсюда Элеонора могла разглядеть очертания заграждений, преграждавших дорогу к старому кладбищу. На периферии зрения мелькнула жёлтая вспышка, но девушка предпочла не обращать внимания.

Это ведь не займёт много времени – всего-то выйти из бальной залы, в холле повернуть налево и направиться к входной двери. Затем вниз по лестнице – не быстрее ли будет прыгать через ступеньки? Нет, не хотелось рисковать сломать себе лодыжку. Итак, по ступенькам – пролёт справа ближе. Потом – на улицу. Через добрых несколько ярдов – третий поворот налево, где запах будет наиболее сильным. Миновать заграждения и…

За окном двигалась белая фигура.

Элеонора подалась вперёд. Может, это её отражение? Нет. Чем бы это ни было – оно двигалось. Девушка постаралась выбросить увиденное из головы. Скорее всего, это был просто ребёнок или какой-нибудь пьяница, пытающийся выклянчить у кухонной прислуги объедки.

Итак, через заграждения, и…

Нечто за окном подняло голову.

Это оказалась Лиззи. Вьющиеся волосы спутаны, худое лицо опухло и посерело, губы посинели. Руки были скручены, точно корни, а изо рта капала вода.

У Элеоноры перехватило дыхание, и она отпрянула от окна. Не может быть. Лиззи ведь умерла! Элеонора сама видела её, лежавшую лицом вниз в воде, сопротивлявшуюся… Сопротивлявшуюся? Нет, Лиззи не сопротивлялась – она уже была мертва, и Элеонора не видела, как руки служанки царапали корыто, а потом замерли навсегда. Она просто напридумывала себе разного. Нет, это черноглазая вкладывала странные мысли в её разум, чтобы напугать.

Элеонора оглянулась. Лиззи исчезла. Девушка вспомнила жёлтую вспышку и с дрожью подумала о маленькой канарейке.

Двадцать девять минут до полуночи.

Двадцать одна минута до полуночи. Элеонора села на кушетку, сунув ноги глубже в атласные туфельки. Она жаловалась на жару, чтобы лакеи оставили двери открытыми, чтобы не терять драгоценного времени, когда придёт срок.

Из толпы вышел Чарльз с тарелкой тарталеток и сунул пирожные в руки девушки:

– Я добыл это в кухне, для тебя. Ты ужасно бледна! Уверена, что не хочешь домой прямо сейчас?

Элеонора кивнула и взяла абрикосовую тарталетку. Та оказалась слишком сладкой, а тесто раскрошилось во рту, словно пепел. Девушка всё равно съела – ей понадобятся силы.

– Позволишь пригласить тебя на танец? – спросил Чарльз.

Элеонора взглянула на часы – девятнадцать минут до полуночи. У неё ещё оставалось достаточно времени, но она должна быть готова.

– Лучше я посижу здесь ещё немного. Не хочешь насладиться трофеями? – Девушка протянула ему тарелку, и Чарльз взял тарталетку, виновато ухмыльнувшись.

– Боюсь, это уже третья. О, Понсонби! Уже уходите?

Молодой человек с поредевшими волосами направлялся к дверям. Чарльз подошёл к нему, и они прошли в холл, о чём-то беседуя. Элеонора смотрела им вслед, доедая вторую тарталетку, не чувствуя вкуса. Экипаж Понсонби уже ждал снаружи. Молодой человек забрался внутрь, Чарльз помахал ему с крыльца. Кучер щёлкнул хлыстом, и вдруг лошадь рванула вперёд. Экипаж дёрнулся. На губах лошади выступила пена, а потом раздался крик…

Чарльз вернулся в зал.

– Прости, Элеонора. Понсонби – милый, добрый лорд. Ты в порядке?

Элеонора снова посмотрела в окно. Экипаж Понсонби мирно катился в ночь; лошадь вела себя смирно. Никакой аварии не было.

– Всё отлично, спасибо.

– Выглядишь так, словно увидела привидение. Позволь, я принесу тебе бокал чего-нибудь.

– Чарльз, правда, я…

Но он уже исчез. Элеонора съела ещё одну тарталетку. Осталось шестнадцать минут, и в желудке как будто разверзлась бездна. Сможет ли она бежать, если всю ночь не пьёт ничего, кроме шампанского?

Потянувшись за тарталеткой, девушка заметила на юбке большое красное пятно. Сначала она невольно подумала, уж не было ли это её ежемесячным проклятием – на глазах у всех… и не в какой-нибудь вечер, а в этот, особенный! Но потом она учуяла запах живицы.

Чарльз вернулся с бокалом шерри. Похоже, он не заметил крови на её юбках. Черноглазая снова играла с ней!

Тринадцать минут до полуночи. Трясущимися руками Элеонора подхватила бокал и опрокинула его залпом.

Шесть минут до полуночи.

Шампанское щипало горло, шерри обжигал язык. Тарталетки были словно свинцовые шарики, застрявшие на полпути к желудку. Спуститься по правой лестнице, потом – по улице до ограждения, потом – налево, потом…

Чья-то ладонь накрыла её руку:

– Элеонора?

Девушка вздрогнула – это был только Чарльз.

– Уже поздно, – мягко сказал он. – Думаю, нам следует со всеми попрощаться. В самом деле, моя дорогая, выглядишь ты неважно.

Элеонора прижала ладонь к щеке. Ей стало одновременно и жарко, и холодно. Она слишком много выпила. Хватит ли ей времени, чтобы вызвать тошноту? Это поможет?

Напротив, на другом конца зала, стоял пустой стул. Элеонора уже знала, что увидит следующим. Моргнув, девушка краем глаза увидела тёмную фигуру и кровь, капавшую на пол. Даже сквозь звуки музыки она слышала каждый шаг проходивших мимо людей.

Девушка не собиралась смотреть – она и так знала, что увидит: белые простыни, алую кровь или, что ещё хуже, саму рану, рваную, истекающую кровью. Элеонора вздрогнула. Её там не было – она ведь не видела, что было там, под простынёй. Черноглазая просто вкладывала ей в голову странные мысли! В видениях не было нужды – щупальца демоницы и без того обвили разум девушки.

Чарльз наблюдал за ней. Его взгляд был таким добрым, прикосновения – такими нежными. Она любила его больше, чем когда-либо, но в этот миг он будет только мешать.

– Ты прав, – сказала девушка. – Прошу, дай мне десять минут немного привести себя в чувство.

Он с облегчением вздохнул и коснулся губами её руки.

– Всё, что тебе потребуется, дорогая. Десять минут, а потом мы оставим этот вечер позади.

– Ты принесёшь за меня извинения леди Уинстенли? Не думаю, что смогу смотреть ей в глаза.

– Конечно. Я обо всём позабочусь, не беспокойся.

За спиной Чарльза в кресле сидел старый майор. Вдруг офицер уронил голову на грудь, волосы у него потемнели, черты заострились, а белая рубашка залилась кровью. В кармане майора блеснула серебряная цепочка часов. А когда мужчина поднял голову и посмотрел на девушку, она увидела багровую линию на том месте, где горло было перерезано.

Элеонора прикрыла глаза. Это было не по-настоящему. Когда она снова посмотрела – майор мирно сидел на стуле и храпел.

Чарльз поднялся. Девушка не отпускала его руку. Она открыла было рот, но что сказать? Просить вспоминать её с любовью? Предупредить, чтобы не верил слухам? Возможно, этот миг вместе был последним. А возможно, это было первое мгновение в её жизни, которое принадлежало ей по-настоящему, – миг без тайн, без голода, без пустых чёрных глаз, взгляд которых касался всех её мыслей. Где она будет, когда окажется за гранью этого мгновения?

Элеонора могла рассказать Чарльзу правду или хотя бы часть правды. Лгать было легче – с этим она справлялась хорошо. Она разрубила жизнь Чарльза на части и собрала заново – так, как ей было удобно. Лучше позволить ему поверить, что Элеонора спасла его и что он спас её. Если она и желала чего-то одного, так это чтобы Чарльз вспоминал о ней с добротой.

– Я люблю тебя, Чарльз. Ты знаешь.

Он улыбнулся:

– Конечно, знаю. И я люблю тебя, Элеонора.

Девушка отпустила его руку, и он скрылся в толпе.

Часы пробили полночь.

Элеонора взвилась на ноги и устремилась к дверям. Шепотки тянулись к ней, спутывая, точно высокая трава.

– Элеонора?

Она вылетела в холл и бросилась к входной двери. Закрыто! Путь заступил лакей с покосившимся париком:

– Чем я могу вам…

Второй удар часов. Чарльз всё ещё звал её. Боже, она так хотела вернуться! Хотела прижаться к нему и никогда не отпускать.

Нельзя. Она и так опаздывала.

Элеонора распахнула дверь. За спиной раздался грохот. Девушка обернулась через плечо, мельком увидела, как Чарльз ввалился в холл, зацепившись бедром за стол.

– Элеонора! Подожди!

Третий удар часов. Девушка пронеслась через двери.

Холодный воздух щипал щёки. Тяжело дыша, она сбежала по лестнице. Корсет врезался в рёбра, ноги в атласных туфельках скользили. Неловко она преодолела последние пару ступенек, когда раздался четвёртый удар.

Улицу заполняла тёмная масса экипажей. Кучера окликали девушку, а лошади топали, вращая глазами.

– Осторожно, мисс!

– Подвезти?

Пятый удар часов.

Элеонора проскользнула мимо кэбов. Ноги в хрупких туфельках скользили. Она зацепилась обо что-то каблуком и чуть не упала. Паника взорвалась внутри, словно фейерверк. Скинув туфельки, девушка побежала вперёд в одних чулках, подхватив пышные юбки. За спиной через парадную выбежал Чарльз:

– Элеонора! Элеонора, подожди!

Шестой удар часов.

Элеонора заметалась между экипажей, едва успев увернуться от удара копыт огромного чёрного жеребца. Подхватив юбки, она продолжила бег. Тёмная толпа людей схлынула на другую сторону улицы.

– Остановитесь! Именем закона!

Элеонора повернула голову – раздался седьмой удар часов. Инспектор Хэтчетт был рядом, а за ним бежали констебли с дубинками. В стороне ожидала Чёрная Мария. Девушка слышала крик Чарльза. Не важно. Заграждения уже показались – она была близко!

Восьмой удар.

Вперёд по улице. Второй… нет, третий поворот налево. Она сбивала ноги о булыжники мостовой, и каждый вздох был рваным. Боже, если бы она могла сорвать юбку и корсет, то бежала бы в ночь обнажённая, стремительная, уверенная…

Девятый удар.

Резко Элеонора остановилась у заграждений и перелезла через них.

– Элеонора! Элеонора, подожди!

– Господи, да неужели никто из вас не может догнать дебютантку? За ней!

Элеонора оказалась за ограждениями, и вонь душила её. Где же кладбище перед церковью? С улицы она не могла разглядеть всего, так откуда ей было знать, куда идти?

Заслышав десятый удар часов, девушка запаниковала и побежала. Ноги скользили по брусчатке, скользкой от конского навоза и грязи. Там, в дальнем конце улицы, она увидела груду битых надгробий. Погост. Она почти добралась и успеет, успеет…

– Бесполезные идиоты! Приведите лошадей! Скакуна она не обгонит…

– Элеонора!

Одиннадцатый удар. Элеонора мчалась по улице, спотыкаясь о щебень. Она зацепилась за что-то юбкой, и ткань треснула. Так близко!.. За спиной уже раздавались шаги. Полисмены видели, куда она свернула? И неужели кто-то потащит её назад?

– Элеонора!

Чулки порвались, ступни кровоточили, но вход на старый погост был всего в нескольких ярдах. Элеонора рванула вперёд, протянула руку, и…

Раздался последний удар часов.

Пальцы Элеоноры сжали пустоту. Она резко остановилась перед погостом. Ноги болели, ступни кровоточили.

За железными перилами была лишь бездонная яма. Лунный свет мерцал, отражённый в забытом осколке кости. Кучи грунта стояли впереди, точно плоские грибы, а по земле был рассыпан мусор.

Здесь не было освящённой земли.

Её обманули.

Черноглазая женщина ждала её, вышла из темноты навстречу, разворачивая тени конечностей, протянувшиеся по земле и по небу. Фигура в ситцевом платье задрожала, и из-под кожи вырвались волнующиеся тени. Существо протянуло руку, и пальцы всё вытягивались, вытягивались…

– Пойдём со мной, дорогая.

Элеонора не могла пошевелиться. Ноги дрожали и, казалось, лишились костей. Бежать было некуда… но под покровом страха кипела ярость. Черноглазая подставила её, зная, что девушка проиграет. И она не исполнила последнего желания Элеоноры!

Демоница двинулась вперёд. Под её кожей скользили тени, а в разверзнутых челюстях сверкали зубы, острые, как вязальные спицы.

Элеонора схватилась за решётку ворот. Она этого не заслужила. Она не сделала ничего плохого! Она лишь пыталась сделать свою жизнь лучше.

Черноглазая приближалась. Тело подёргивалось, с треском расходилось, высвобождая тени. Но Элеонора не заслуживала этого зрелища, этого ужаса!

И всё равно, всё равно ей так и не даровали исполнения последнего желания. Черноглазая пришла за ней, а Элеонора не получила того, чего пожелала. Она не оказалась вне досягаемости закона – она слышала за спиной полисменов, преследовавших её.

– Ты… ты не исполнила моего последнего желания, – жалобно проговорила девушка.

Черноглазая рассмеялась, и её смех был похож на треск ломающейся кости.

«Так нечестно. Нечестно!» – думала Элеонора.

Она рискнула всем, чтобы вырваться из плена бедности. Она совершила то, о чём другие только мечтали. Так почему же она должна быть наказана? Разве она не стояла выше этого?

Черноглазая ведь пришла за ней по какой-то причине – потому что её душа стоила того, чтобы её забрать.

Элеонора сохранит душу. Душа принадлежала ей! Черноглазая женщина могла делать всё, что ей заблагорассудится, но как бы там ни было – Элеонора не собиралась сдаваться так просто…

Девушка вдруг замерла, и дыхание перехватило.

Она пожелала оказаться вне досягаемости закона. Черноглазая говорила, что связана с Элеонорой законом, который превосходил их обеих многократно. Так неужели последнее желание Элеоноры вырвало её из хватки демоницы?

Черноглазая безвольно застыла в воздухе, и тьма вокруг неё нарастала. Казалось, все её кости исчезли, руки обвисли, точно чулки, но она подняла ладонь.

– Ты обманула меня, – прошипела Элеонора.

– Ты проиграла, – хрипло проговорила женщина, разверзнув челюсти. – Пора исполнить свою часть сделки.

Девушка отпустила решётку, крепче стоя на земле, зарывшись ступнями в грязь. Её обманули. Солгали. Эта сделка была не в её интересах с самого начала. Так почему она должна исполнять условия такого договора? Почему, почему Элеонора доверилась этой марионетке? Единственное существо, кому стоило верить, – это она сама.

Элеонора вырвала себя из плена бедности, исполнила свои мечты. Её жизнь стала такой лишь благодаря её собственным усилиям – она сама исполняла свои желания! Черноглазая лишь пыталась утянуть её вниз.

Это было несправедливо… но Элеонора добьётся справедливости. Она будет вне досягаемости закона. Всех законов! Даже тех, которые направляли черноглазую.

Сердце Элеоноры забилось так быстро, что стало больно. Надежда, страх, гордость переполняли её. Руки сжались в кулаки. Нет, она больше не позволит черноглазой забрать у неё что-нибудь ещё.

Демоница свернулась в темноте, точно змея. Какая-то воля заставила её поднять голову, растянуть пасть в ухмылке. Тьма устроилась в её челюсти среди острых зубов.

Элеонора чуть было не сбежала. Сердце бешено колотилось в груди, руки и ноги дрожали. Но всё, достаточно бежать. Пришло время сделать последнюю ставку.

Тяжело дыша, Элеонора взглянула на ухмыляющееся существо, исказившее все её желания и повернувшее их против неё. Девушка стиснула зубы. Её душа принадлежала ей, и только ей, – за это она собиралась бороться.

– Я устала от сделок, – сказала Элеонора и бросилась на демоницу, в самую тьму.

Эпилог

Полиция рыскала по улицам. За несколько мгновений до этого раздался оглушительный раскат грома, и начался ливень, но это не остановило полисменов. Вымокшие констебли заполнили переулки, стучались в двери, ища юную девушку в голубом бальном платье. Они прочесали тихую улочку у пустого кладбища и не обнаружили ничего, кроме тёмного пятна, ещё чернее, чем темнота вокруг.

Гости сгрудились у ступеней особняка под зонтиками, перешёптываясь. Никто из них не ушёл, пока солнце не взошло. Они не могли – инспектор настоял на том, чтобы допросить всех до единого, спрашивая, не видел ли кто юную девушку в голубом бальном платье, не говорил ли с ней.

Хэтчетт не найдёт её.

К поискам присоединился молодой человек, хоть его и пытались остановить. Его седеющие волосы были мокрыми, а на лице пролегли ранние морщины. К концу ночи их станет больше.

Чарльз тоже не найдёт её.

Когда солнце начало подниматься над горизонтом, гости разошлись по домам. Констебли вызвали дневную смену и двинулись обратно в участок. Инспектор поговорил со всеми гостями прежде, чем они разъехались, и выписал название каждой обыскиваемой улицы.

Чарльз Пембрук сел на ступеньках. Его руки и ноги стали свинцовыми.

Что-то блеснуло на брусчатке, словно подмигивая ему. Мужчина наклонился вперёд, чтобы рассмотреть получше. Это оказалась изящная туфелька, серебристая, атласная, мокрая от дождя. В свете, льющемся из бального зала, она сверкала, словно хрустальная.

Дрожащей рукой Чарльз потянулся, стиснул пальцами каблучок и прижал к себе туфельку – всё, что осталось от Элеоноры Роуз Хартли.

Благодарности

Знаете такую поговорку? «Чтобы вырастить ребёнка, нужна целая деревня»[47]. Понятия не имею, правда ли это, но могу сказать, чтобы написать книгу – определённо нужна целая деревня. «Тьма в хрустальной туфельке» создавалась двенадцать лет (и в самом деле, кто дал мне это время?), и во многом закончить удалось благодаря людям, которых я перечислю далее.

Прежде всего я должна поблагодарить моих первых читателей: Рози, Джесс, Джорджи и Вей. Я приставала к ним с бесконечными набросками текста и безумно благодарна за их вдумчивые отзывы и безграничное терпение. Без их советов я бы никогда не зашла так далеко. У меня всё ещё сохранились черновики, и я всегда буду беречь их, особенно те, на которых нарисованы мордашки.

Мой замечательный агент, Хлоя Сигер, тоже заслуживает отдельной благодарности. Её советы и поддержка были неоценимы на всех уровнях, и я задолжала ей как минимум один огромнейший коктейль. Также благодарю всех в Madeleine Milburn и Northbank. Работать с такими увлечёнными и приятными людьми было по-настоящему здорово!

Кстати говоря, пора поблагодарить всех в Harper Voyager! Лучшей команды для публикации моего первого романа не найти. Наташа Бардо и Вики Лич – спасибо огромное за фантастические советы по редактуре, за то, что потакали моей склонности углубляться в исторические темы и делать отсылки, и за то, что позволили мне быть настолько ужасной, насколько я хотела. Также спасибо безумно талантливой Кэролайн Янг за великолепную обложку – такую красивую, что я расплакалась. Я также очень благодарна Ребекке Брайант, Жаннель Брю и Робин Уоттс за их усердную работу по продвижению и выпуску этой книги. Если я пропустила кого-то из команды Voyager – простите. Я куплю вам выпить, вы обалденные!

Процесс написания может быть очень трудоёмким, но благодаря поддержке друзей всё стало легче. Отдельное спасибо моим соседкам по дому, Кэт и Клэйр, за то, что снабжали меня бесконечными чашками чая, потворствовали моим писательским тирадам во время приготовления еды, и за то, что напоминали, что я – человек, которому иногда надо ложиться спать, а не печатать тонны знаков (мне только волю дай, ага).

Спасибо также Сьюзи, Элли и Кэтрин за то, что вы позволили мне делиться с вами идеями, за то, что выслушали меня, за всю вашу помощь и поддержку. Вы – лучшие! Даже странно, что мы не носим одинаковые куртки.

И, конечно же, самое сладкое я оставила напоследок.

Я бы никогда не смогла этого достигнуть без неизменной любви и поддержки моей семьи.

Люси, большое спасибо за все твои советы, за то, что позволила мне разглагольствовать, даже когда всё казалось ерундой, и за то, что сделала мою авторскую фотографию лучше, чем я бы сумела сама.

Мама, спасибо за поддержку, за веру в меня и за то, что буквально всем, с кем ты встречаешься, ты рассказываешь, что твоя дочь теперь писатель.

Папа, спасибо за ту прогулку, когда мне было семнадцать и я рассказала тебе сюжет романа. Именно твоя реакция дала мне понять, что у меня есть достойная идея, которую стоит описать.

Я очень люблю вас всех. И без вас я бы ни за что не справилась.

Дж. Дж Харвуд, август 2020

Каждый шаг в этой истории – лишь неизбежное падение в бездну. Алчная жажда власти, за которую придется платить по счетам, обличение человеческих пороков в погоне за призрачным, но совершенно невозможным счастьем, а в финале – громогласный бой часов, что завершит эту дурманящую и мрачную сказку.

Полина @oh_pollybooks

Отчаявшаяся девушка, желающая лучшей жизни, и демоническое существо, готовое исполнить семь желаний: как остаться собой, когда цена свободы – твоя душа?

Это мрачное путешествие в викторианскую Англию оставит горькое послевкусие и разобьет ваше сердце на тысячу хрустальных осколков.

Татьяна @book_tutuk

Золушка в атмосфере викторианской эпохи. Трагичная и поучительная история о торжестве справедливости, где каждому воздается по заслугам.

Натали @antares.nsh

Вдыхая новую жизнь в старые сюжеты, Харвуд напоминает, что у любого желания есть цена. Загвоздка в том, что вы никогда не будете достаточно взрослыми, чтобы перестать верить в сказки.

Алена @alena_alexeenko

По-настоящему мрачная, тревожная история о темных уголках души, где прячутся самые сокровенные желания. Стоит лишь раз заглянуть, прикоснуться, и ты пропал.

Забудьте все, что вы знали про Золушку и добрую фею-крестную. Эта история, как отражение в кривом зеркале, фею превратит в коварного демона, Золушку в жестокую, расчетливую, голодную до власти и могущества особу. А в финале «жили они долго и счастливо»… подрисует три «не»!

Екатерина @ekaterinaskvortsova_

Мрачная история с секретами на каждой странице. Когда в твоих руках есть все возможности этого мира, тяжело не поддаться искушению властью. Сможет ли Элла сохранить себя, заплатив ужасную цену? Тьма уже ждет ее в своих объятиях.

Татьяна @taty.books

Этот мрачный ретеллинг «Золушки» не только затронет самые темные стороны вашей души, но и заставит задуматься о том, что в сказке все было не так однозначно. Может, для исполнения желаний нужна не фея, а расколотая на семь частей душа? И не факт, что речь сейчас только о вашей душе…

Марина @from_neverwhere

«Тьма в хрустальной туфельке» – потрясающий, мрачный, взрослый ретеллинг всем известной истории Золушки. В нем фея-крестная – не добрая бескорыстная тетушка, а Элла – совсем не милая наивная девчушка.

Приготовьтесь к мурашкам, ибо каждый оторванный кусочек души главной героини вы прочувствуете сполна.

Полина @polly.reads

Элла мечтает только об одном – спасти себя и друзей от нищеты и жестокости. Все ее надежды и планы рушатся как карточный домик. Ей выпадает шанс на сделку, где она может загадать семь желаний.

История скорее о том, как можно забыться, если начинаешь получать все, что хочешь. Что даже самые добрые намерения превращают нас в охотников за властью. Героиню нельзя назвать ни хорошей, ни плохой. Она жертва обстоятельств и давления. На что ты готов ради свободы?

Анастасия @anaswon

Эта мрачная сказка на ночь напоминает нам о том, что у всего есть цена. Бойтесь своих желаний, ведь платой за них может стать чья-то жизнь.

Мария @ms.hedgehog

Чарующая мрачная сказка, которая затянет вас в водоворот непростых решений. Фея-крестная не прилетит, а желания исполнит сам дьявол. Продавая свою бессмертную душу, подумай о том, достаточно ли ты сильна, чтобы устроить свое «долго и счастливо»?

Эвилит @anyway_books

История Элеоноры темная и интригующая, способная заманить читателя в свои сети, не на шутку его взволновать, а потом оставить с разбитым сердцем. С разбитым сердцем и вопросом самому себе: «Готов ли ты отдать душу ради исполнения семи желаний?»

Аксинья @boommadnesss

Автор создала потрясающую атмосферу, подробные описания запахов переносили прямиком в книгу к героям. Было интересно наблюдать за изменением главной героини, когда в ее руках появилась власть и она могла загадать любое желание. Но за все нужно платить, особенно когда заключаешь сделку в обмен на свою душу.

Таисия @dreamreadm

Невероятно чарующая и темная история, которая предлагает нам взглянуть на любимую сказку под другим углом. Сначала в вашем животе поселятся бабочки, а после разобьются вдребезги – эта книга о жестокости, эгоизме, амбициях и жажде власти.

Роман @rombo.ok

Здесь напряжение сменяется жалостью, а желания превращаются в приговор.

От старой доброй сказки нам оставили туфельки и бой часов, все остальное – тьма, скрывающаяся под маской добродетели, и непредсказуемый финал.

Юлия @julia_str_read

Сказки не всегда бывают добрыми. Загадав желание, Элеонора получает в свои руки огромную власть, но как она ей распорядится? На карту поставлен выбор между человечностью и людскими пороками.

Майя @maya_vinbooks

Семь желаний, семь шажков в бездну, а на кону стоит душа…

Денис @alkionom_books

Что если бы Золушке вместо доброй феи повстречался демон, затребовавший душу в обмен на исполнения желаний? Сказка для взрослых, которая заставит задуматься о том, как далеко человек может зайти ради своих целей.

Екатерина @katrin_library

Мрачно и зловеще! Что будет, если исполнять желания Золушки возьмется демоница? Цена слишком высока…

Вы не уснете, пока не доберетесь до финала!

Ольга @olga_rock_books

Надеть хрустальные туфельки, попасть на бал… Ради исполнения желаний готова ли ты замарать руки в крови? Черноглазая женщина придет, и сказка оживет.

София @vremya_v_knigah

Мрачная и атмосферная история девушки, мечтающей о прекрасной жизни в викторианском Лондоне. Жажда власти, амбиции, тайны, черная магия скрываются за пеленой волшебной сказки о Золушке. Будь осторожен, потому что желания исполняют не только добрые феи-крестные…

Юлия @libro_preferito

Каким-то образом ей нужно сбежать из особняка Гранборо, и Элеонора готова на все. Даже если придется продать душу дьяволу.

Мрачная, атмосферная, местами ужасающая история, в которой все пропитано тьмой

Ольга @olik_book

Главная героиня, впитавшая в себя главные человеческие пороки, расскажет свою скромную историю.

Книга откликнется любителям мрачных, депрессивных, беспросветных, жизненных реалий.

Анастасия @kokosabooks

Повествование очень мрачное, готичное, необычное, взрослое. История показывает изнанку человека и задает актуальный вопрос: а что бы ты сделал на месте главной героини?!

Анна @suchkina.pro

«Тьма в хрустальной туфельке» – увлекательная мрачная сказка, которая показывает читателю людские пороки и то, насколько опасными могут быть наши желания. История придется по душе поклонникам темных ретеллингов и будет держать в напряжении с первой до последней страницы.

Ксения @bookingheim

Девушка, живущая мечтами и отдавшая душу за них, натворив дел, пытается обыграть тьму, которая окутывает ее с ног до головы.

Увлекательно. Атмосферно. Мне понравилось.

Катерина @buka_book

Этот мрачный ретеллинг нависает над читателем, словно свинцовая туча перед бурей. В этой истории нет добра и положительных героев, только горькая безысходность, безудержная паника и прогнившие люди.

Ольга @kame_o_yomu

Совершенно новый взгляд на судьбу Золушки. Сказка, которую не стоит рассказывать перед сном. Ведь это темная и мистическая история, которая не оставит читателю ни лучика светлой надежды.

Дарья @pro.books_

Мрачная, темная, совсем не детская сказка. Зловещая история про исполнение желаний в обмен на душу. Устоять невозможно, но расплата неимоверно велика. Будьте аккуратны, имея дело с дьяволом…

Катерина @litercafe_book

Отличный ретеллинг всем известной сказки о Золушке.

Мистика здесь переплетается с остросоциальными проблемами женщин той эпохи, погружая читателя в атмосферу мрачной сказки, где живут персонажи пострашнее злой мачехи, а главной героине нужно сделать выбор между свободой и совестью.

«Когда судьба заберет у тебя последний лучик света, придется обратиться к тьме».

Любовь @bookfiary

Примечания

1

Шатлен – декоративный пояс или аксессуар, к которому крепятся различные предметы, например, ключи, часы, ножницы, печати и прочее. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Мэйфер – престижный район Лондона.

3

Мэрилибон, или Марилебон – зажиточный квартал на севере Вестминстера.

4

Уголок Ораторов – место, где разрешены публичные выступления, дебаты и дискуссии.

5

«Панч и Джуди» – традиционный уличный кукольный театр, первоначально возникший в Италии в XVII веке.

6

Дверь из зелёного сукна – дверь, отделяющая помещения для прислуги от жилых комнат, к ней прибивали сукно, чтобы заглушить шум. (Прим. ред.)

7

Булочка с крестом, крестовая булочка – традиционный пасхальный хлеб, употребляемый в Великую пятницу в Англии, странах Британского содружества, Чехии и Германии. (Прим. ред.)

8

Уайтчепел – бедный исторический район Лондона. Знаменит тем, что именно здесь в XIX веке якобы происходили убийства, приписанные Джеку Потрошителю.

9

Лауданум – опиумная настойка на спирте.

10

Фронтиспис – рисунок, размещаемый на одном развороте с титулом на чётной полосе. Обычно рисунок фронтисписа не имеет подписи, но иногда вместо подписи дают автограф автора.

11

Кристофер Марло «Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста», Перевод Н. Н. Амосовой.

12

Кресс-салат – съедобное травянистое растение, которое можно вырастить не только в грунте, но и на «почве», приготовленной из ваты, фланели, древесной стружке или губке.

13

Рекламный щит, сэндвич-борд – щиты, прикрепляющиеся спереди и сзади к «человеку-рекламе».

14

Ландо – четырёхместная повозка с откидной крышей.

15

Кристофер Марло «Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста» Перевод Н. Н. Амосовой.

16

Daemonologie. Malleus Maleficarum (лат.) – «Демонология. Молот Ведьм».

17

«Чёрная Мария» – полицейский фургон для перевозки заключённых.

18

Парижская зелень – или швайнфуртская зелень, органическое химическое вещество, смешанный ацетат-арсенит меди. Придаёт ткани изумрудно-зелёный цвет.

19

Таусинный цвет – тёмно-синий, павлиний.

20

Фиксатуар – скрепляющая помада для волос.

21

Зелень Шееле – кислый арсенит меди.

22

Бомбазин – плотная хлопчатобумажная ткань.

23

Trousseau (фр.) – одежда, туалет.

24

Eau-de-nil (фр.) – «нильская вода», бледный зеленоватый оттенок.

25

Уильям Гилберт Грейс – один из самых знаменитых за всю историю игроков в крикет.

26

Индийские чернила или китайская тушь – использовались, в частности, для каллиграфии.

27

Sciolla earraigh (ирландск.) – пролеска весенняя, цветущее растение.

28

Coq au vin (фр.) – кок-о-вен, петух в вине, классическое блюдо французской кухни.

29

Champagne Charlie – песня, написанная Альфредом Ли на текст Джорджа Лейборна, ставшая популярной во второй половине девятнадцатого века.

30

Бромли – район Лондона.

31

Имитация черепахового супа – популярное в англоязычных странах блюдо, готовится из телячьих субпродуктов.

32

Sluagh (ирландск.) – слуги, тёмные фейри или духи проклятых мёртвых.

33

Гретна-Грин – небольшая деревня на юге Шотландии. Когда в 1753 году правила заключения брака в Англии и Уэльсе ужесточились и пары младше двадцати одного года не могли венчаться без согласия родителей или опекунов, на территории Шотландии юноши и девушки могли вступать в брак без дозволения, когда им исполнялось 14 и 12 лет соответственно. В Гретне-Грин, ближайшей к границам Англии деревне, множество молодых влюблённых пар вступали в ранний брак.

34

Палестинский суп – одно из традиционных блюд английской кухни, готовится из тыквы и чечевицы.

35

Пекхэм – район на юге Лондона, ранее – предместье Лондона.

36

Джек Прыгун (Spring-heeled Jack) и Дик Терпин (Dick Turpin) – персонажи английского фольклора Викторианской эпохи.

37

Идиома из «Рождественской песни». Цепи, которые носил призрак Джейкоба Марли, были выкованы из всего, что он заслужил в жизни, – своего рода плата за его грехи.

38

Речь о Крымской войне XIX века, где Англия и Франция выступили на стороне Османской империи.

39

«Полонез» – женская одежда конца XVIII века.

40

Гинея – британская золотая монета.

41

«Кордиал Годфри» – запатентованная сладкая настойка с добавлением лауданума.

42

Пимлико – один из районов Лондона.

43

Сохо – один из кварталов Лондона.

44

«Панч» (Punch) – британский еженедельный журнал сатиры и юмора, издававшийся с середины девятнадцатого века.

45

Цветы апельсинового дерева стали популярным атрибутом невест ещё в Викторианскую эпоху, хотя традиция в Британию пришла из Китая.

46

Танцевальная карточка – атрибут дам на балах. Такие карточки заменили собой специальные бальные книжки «карне», в которых записывали имена партнёров, которым дама обещала тот или иной танец, а иногда и писали любовные послания.

47

Африканская поговорка.

Content

Дж. Дж. Харвуд
Тьма в хрустальной туфельке

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвёртая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Эпилог

Благодарности

Примечания