ДЖОНАТАН КОУ

МИСТЕР УАЙЛДЕР

И

Я

ДЖОНАТАН КОУ

О БИЛЛИ УАЙЛДЕРЕ

И

СВОЕМ РОМАНЕ

С фильмами Билли Уайлдера я познакомился в конце 1970-х, когда я был ещё подростком. Однако первый его фильм, который я посмотрел (по телевизору), не принадлежал к общепризнанным шедеврам Уайлдера таким как «Двойная страховка», «Бульвар Сансет» или «В джазе только девушки» — нет, я смотрел «Частную жизнь Шерлока Холмса», оригинальную трактовку личной жизни великого детектива, с треском провалившуюся в прокате и дружно обруганную в кинопрессе.

Где-то я уже рассказывал о том, как моя любовь к этому фильму переросла в полноценную обсессию. Разумеется, я начал смотреть все остальные фильмы Уайлдера, а также постарался узнать как можно больше о его жизни: о юности и годах взросления в Вене и Берлине, о побеге из нацистской Германии в 1933 г., о его работе в Голливуде сперва сценаристом, затем режиссером. Уайлдер меня завораживал и особенно своим выверенным, мастеровитым подходом к созданию киносценариев, непогрешимой стройностью сюжетов, изящной отточенностью повествования. До наступления эры видеомагнитофонов я записывал его фильмы с телевизора на аудиокассету и слушал их по ночам, лежа в постели, погружаясь в ритмы диалогов. На мое становление как писателя Уайлдер повлиял куда мощнее, чем любой другой прозаик.

Словом, мне давно хотелось написать книгу о Билли Уайлдере. Но несколько добротных биографий уже существует.

А кроме того, когда я работал над «Разъяренным слоном», биографией Б. С. Джонсона, писателя-авангардиста, поэта и литературного критика, мне не раз приходила в голову мысль, что лучше бы я сочинил роман об этом выдающемся человеке. В романе я смог бы подобраться к нему поближе и, возможно даже, написал бы нечто более правдивое. В итоге я пришел к выводу, что книга об Уайлдере должна быть романом, хотя и основанным на реальных событиях. Реальным событием, на котором я предпочел сосредоточиться, стали съемки «Федоры», предпоследнего фильма Уайлдера, одного из тех, которые мало кто видел, и одного из наиболее загадочных его фильмов. Я понимал, что и для самого Уайлдера, и для его соавтора Ици Даймонда (еще одна весьма важная фигура в моей книге) работа над «Федорой» оказалась сущим мучением. Но, поскольку грустный роман о неудачах и разочарованиях меня не устраивал, я решил, что читатель увидит происходящее глазами персонажа, целиком вымышленного, — юной гречанки по имени Калиста, нанятой переводчицей на съемки «Федоры», наивной романтичной девушки, исполненной оптимизма, и мир голливудского кинематографа, куда она случайно угодила, представляется ей чудом из чудес.

Я намеревался написать роман о природе творчества, и как эта природа меняется с возрастом. О сходстве и различиях Америки и Европы. О любви двух коллег — первоклассных кинематографистов (Уайлдера и Даймонда), ведь во многих отношениях они ближе друг к другу, чем к своим женам. О наиболее острых формах личных бед, о том, как вы справляетесь с ними и как они отражаются в вашей профессиональной деятельности. И самое главное, я надеюсь, что этот роман пробудит в читателях желание заново пересмотреть фильмы Билли Уайлдера.

~~~

Посвящается Нилу Синьярду

ЛОНДОН

Лет семь назад, одним зимним утром, я оказалась на эскалаторе. На одном из тех, что поднимают тебя из подземки со станции «Грин-парк» к выходу на Пикадилли. Если вам случалось ступать на эти эскалаторы, вы наверняка помните, до чего же они длинные. От низа до верха едешь около минуты, но с моей врожденной нетерпеливостью стоять, не шевелясь, целую минуту — это чересчур. Тем утром спешить мне особо было некуда, и, однако, я зашагала вверх мимо неподвижных пассажиров, выстроившихся по правую сторону. Поднималась и твердила про себя: «Пусть мне и под шестьдесят, но я еще не старая развалина, я в отличной форме, крепка и бодра» — пока, одолев три четверти подъема, не обнаружила, что мне перекрыли проход. Справа стояла молодая мать, а слева — ее дочка лет семи-восьми, державшая маму за руку. На светловолосой девчушке был красный дождевик с капюшоном, что придавало ей некоторое сходство с маленькой девочкой, утонувшей в самом начале фильма «А теперь не смотри»[1]. (Все кругом напоминает мне о кино, ничего с этим не могу поделать.) Мимо этой пары было не протиснуться, да и в любом случае не хотелось портить столь трогательный момент единения матери и ребенка. Я дождалась, пока они доедут до верхушки эскалатора, и вдруг увидела, как девочка изготавливается к прыжку. Даже от спины ее веяло азартом, а глаза, надо полагать, были прикованы к движущейся дорожке, пока девочка сосредоточивалась, направляя энергию в лодыжки и прочую мускулатуру; наконец в подходящий момент она лихо, рывком прыгнула вперед и благополучно приземлилась на terra firma, твердой почве, а поскольку удавшийся маневр наверняка преисполнил ее счастьем и восторгом, девчушка дважды скакнула на одной ножке, не отпуская руки матери и вынуждая ту ускорить шаг. Кажется, от этих последних подскоков, более чем от чего-либо другого, у меня защемило сердце и перехватило дыхание; растроганная и взволнованная, смотрела я вслед матери и дочери, направлявшимся к турникету. И тут же подумала о моих собственных дочерях, Франческе и Ариане, уже далеко не девочках, но в возрасте семи-восьми лет гулять просто так им порою было недостаточно — должно быть, это казалось им слишком рутинным, а следовательно, скучным, мешающим проявить во всей полноте их упоение движением и жадный интерес к окружающему миру, поэтому они столь же внезапно принимались прыгать и скакать, увлекая меня за собой, ведь обеих я держала за руку, первую с одной стороны, вторую — с другой. А иногда я тоже подпрыгивала, чтобы не отстать от них и заодно дать понять: я до сих пор способна разделить с ними радость бытия, еще не выкачанную из меня до капли моим средним возрастом.

Все эти воспоминания то вспыхивали, то затуманивались в моей голове, пока я смотрела в спины матери и дочери, а затем выпали в горький осадок — в смутное, но сокрушительное чувство утраты и печали, и это чувство придавило меня, придушило и заставило выйти из неиссякаемого пассажирского потока, чтобы отдышаться и не отнимать ладонь от груди до тех пор, пока я не ощутила себя готовой вновь влиться в людской поток, вернуться в жизнь твердой поступью, приложить карту к турникету и с высоко поднятой головой выйти на Пикадилли белесым поздним утром.

По Пикадилли я шла очень медленно, размышляя об увиденном в подземке и моей реакции. Завтра Ариана, старшая из моих двойняшек (на целых сорок пять минут), уедет из родного дома, улетит на другую сторону света. В Хитроу отвезу ее я, помашу на прощанье у входа в зал вылета, притворяясь, будто не испытываю ни малейших опасений, только воодушевление при мысли о грандиозных возможностях, что открываются Ариане в Сиднее. А затем мы с мужем останемся наедине с Фран, с проблемой Фран, с Фран, которая в последние несколько недель внезапно и стремительно из нашего дитя превратилась в проблему — да такую, что ошарашила нас с мужем обоих, и в обозримом будущем нам вряд ли удастся опомниться, во всяком случае, не раньше, чем отыщем тропу, которая вывела бы нас из трясины, сотворенной дочерью, на безопасное место. Но пока эта тропа даже не просматривалась.

На Пикадилли я приехала не от нечего делать, но с определенной целью: купить Ариане подарок на память. В универмаге «Фортнум» я почти сразу нашла то, что искала, — чай. Ариана всегда с удовольствием пьет чай — для нее это вкус дома, — а я всегда с удовольствием завариваю ей свежую порцию. Купив упаковку с шестью разными сортами и серебряными чайником и ситечком в придачу, я попробовала вообразить, как в безликой комнате студенческого общежития в Сиднее Ариана наливает чай в кружку с британским флагом, отхлебывает, и первый же глоток переносит ее на нашу кухню: она сидит, уперев локти в старую сосновую столешницу, а ее волосы искрятся под лучами заходящего солнца, что пробиваются сквозь ветви яблони в нашем зимнем саду.

Надеюсь, вдали от дома чай ее утешит. Либо (что, надеюсь, вероятнее и даже лучше) утешения ей не понадобятся.

Год был 2013-й, первая неделя января, то беспорядочное межеумочное время, когда рождественские празднества уже позади, но жизнь пока не вернулась к норме. Испытывая необходимость в чем-то привычном, обыденном, я решила выпить кофе в баре Британской академии кино и ТВ. Возможно, я встречу там знакомых. Мне не повредило бы поболтать с кем-нибудь, посплетничать и обменяться любезностями.

Бар был почти пуст, так давала о себе знать построждественская усталость. Из знакомых нашелся только один — мужчина, сидевший в одиночестве за столиком на двоих у витрин с киноафишами, смотревшими на улицу. Марк Эрроусмит. Не самая подходящая кандидатура для непринужденной беседы о том о сем. Но, как известно, нищие не выбирают. Марк так Марк. Подойдя к его столику, я выждала, пока он оторвется от своего макбука.

— Калиста, — произнес он, — дорогая! Какой приятный сюрприз.

— Можно к вам присоединиться?

— Разумеется.

Он закрыл компьютер, сгреб бумаги, освобождая место для моего капучино, купленного в баре.

— Простите за то, что захламил столик, — сказал он. — Меня наконец пригласили на встречу с «Фильм 4» на следующей неделе. Они хотят взглянуть на бюджет, что не может не предполагать серьезных намерений с их стороны. — Подровняв последнюю стопку бумаг, он упрятал всю кипу в пластиковую папку.

Марку давно перевалило за шестьдесят. Стройной фигурой он похвастаться никогда не мог и, однако, чем-то походил на Берта Ланкастера в картине «Местный герой»[2]. (Говорю же, мне кто и что угодно вокруг напоминает о кино.) Некогда у него был вдохновенный взгляд — еще лет десять назад, — но постепенно блеск его глаз померк от затянувшегося невезения. Последние лет двадцать пять, а то и больше, Марк носился с одним и тем же проектом. В конце 1980-х он обзавелся опционом на роман Кингсли Эмиса, по тем временам автора достаточно востребованного, и посему затея Марка выглядела вполне реалистичной. Он легко заручился согласием именитого режиссера, а также трех-четырех доходных актеров, любимцев публики. Но по какой-то причине финальный денежный транш отменили в последнюю минуту, и режиссер сразу стал недоступен, затем двое из актеров стали недоступны, а внешность одного из оставшихся медленно, но верно утрачивала доходность, и не успел Марк осознать, что происходит, как проект начал распространять запах гнили, ощущаемый всеми, кроме самого Марка. На его режиссерском счету значилась пара довольно успешных постановок — художественный фильм и мини-сериал, снятый для Би-би-си-2, повторного показа, впрочем, не удостоившийся, — но с тех пор Марк не сделал ничего, а поиск средств на воскрешение к жизни заведомо провальной экранизации Кингсли Эмиса превратился в навязчивую идею. Марк сделался завсегдатаем Киноакадемии, каждый день сидел за столиком на двоих со своим макбуком в ожидании встречи с тем, кто, может, прочел (а может, и нет) пятнадцатый вариант сценария и кто, по слухам, знаком с тем, кто знаком с кем-то из сотрудников некоего хедж-фонда, где к концу налогового года завалялись деньжата, которые необходимо куда-то пристроить, так почему бы не вложить их в создание фильма по не слишком выдающемуся роману, написанному человеком давно подзабытым и чье имя настолько не на слуху, что с тем же успехом можно предлагать к экранизации «Желтые страницы». Однако Марк упорно не желал сдаваться; с годами усы его поседели, и дымка с красными прожилками горечи заволокла глаза.

Тем не менее дом на юге Франции остался при нем, двое его детей от второго брака учились в частных школах, и никто понятия не имел, откуда он берет деньги. Но поскольку я нередко сталкивалась с подобным положением дел среди британцев, вывод напрашивался сам собой: Марк попросту живет на старые деньги, те, что его семья копила из поколения в поколение, виртуозно припрятывая от государства. Это соображение уберегло меня от чрезмерной жалости к Марку. А кроме того, я ни на секунду не забывала, что за последние лет десять я тоже не сделала ничего существенного, так что не мне было его жалеть.

— Вы много работаете? — задал Марк вопрос в лоб, хотя я бы предпочла более витиеватую формулировку.

— Не особо, — призналась я. — Видели?.. — Я назвала британский фильм, снискавший скромный успех в кинотеатрах несколькими месяцами ранее.

— Видел, — ответил Марк. — Так это были вы? А я думал…. — Он назвал имя молодого британского композитора, сочинявшего для кино и фонотек, и известность его росла.

— Кое-что сделал он. Я была лишь аранжировщиком, теоретически. Помните проигрыш на маримбе, он звучал всякий раз, когда они ехали в машине? — Я напела мелодию.

— Конечно, — ответил Марк. — Он был там главным. Все только это и запомнили.

— Так вот, это мое.

— И однако на «Оскара» номинировали его, — покачал головой Марк, разочарованный, и далеко не впервые, тем, как устроен мир. — Вы невероятно талантливы, Калли. Напишете музыку для моего фильма? Соглашайтесь. Мне нужны вы и никто другой.

Разумеется, я согласилась, но всерьез предложение не рассматривала. Точно так же я отреагировала бы, предложи Марк выплатить мою ипотеку, когда он выиграет в лотерею. Хотя с его стороны было очень мило предложить мне сотрудничество, и он не лукавил, и не его вина, что всю ту малость, что осталась от его профессиональной жизни, он проведет, продвигая обреченный проект.

— Знаете, я заинтересовал командора Джуди[3], — сказал Марк, словно прочтя мои мысли и решив доказать, что он вовсе не рехнувшийся старикан с бредовыми идеями.

— Я думала, она уже в команде. — Мне вспомнился разговор на эту тему, состоявшийся десятки лет назад.

— Была, а потом выбыла, но теперь она опять в деле, — объяснил Марк. — Правда, теперь она сыграет бабушку, а не мать.

«Кто бы сомневался», — подумала я. В голове Марка актерский состав фильма оставался почти без изменений, разве что актеры перемещались в следующее поколение. Если фильм когда-нибудь снимут, то молодой красавец, назначенный на главную роль, закончит тем, что сыграет дедулю, разъезжая в инвалидной коляске по съемочной площадке.

— И между прочим, — сказала я с некоторым вызовом, поскольку не хотелось, чтобы он думал, будто я день и ночь сижу дома, грызя ногти в ожидании телефонного звонка из киностудии (пусть даже так оно и было на самом деле), — я сейчас пишу музыку для себя.

— Концертную музыку? — спросил Марк с интересом.

— Вроде того. К кино эта музыка имеет отношение, но для фильма не предназначена. Небольшая сюита для камерного оркестра. Я собираюсь назвать ее «Билли». — И добавила в ответ на его вопросительный взгляд. — Так звали Уайлдера.

— Замечательная идея. Я и не знал, что вы его поклонница.

— Обожаю его фильмы. А кто нет?

— Ну конечно. Ведь, если подумать, один шедевр за другим. Уму непостижимо, честное слово. То есть как ему удавалось такое в этой индустрии? «Двойная страховка» — шедевр. «Бульвар Сансет» — шедевр. Он выдавал их один за другим, без передышки. «В джазе только девушки», «Квартира»…

— А что было потом? — спросила я в возникшей паузе.

— Запамятовал… — Марк нахмурил лоб. — Потом он еще много фильмов снял?

— Немало. Около десятка.

— Что-то о Шерлоке Холмсе? — старательно припоминал Марк.

— Неужели вы не смотрели «Федору»? — подсказала я.

Марк покачал головой:

— Кажется, нет. А если и смотрел, то забыл.

— Зато я помню, и очень хорошо, потому что я была там, на съемках.

— Правда? — Марк вытаращил глаза. И снова нахмурил лоб, бормоча: — «Федора, Федора»… о чем это?

Боюсь, я не устояла перед искушением:

— О многом и разном. Но, пожалуй, главным образом… главным образом о стареющем кинематографисте, который пытается снять фильм, безнадежно устаревший задолго до выхода на экран.

Думаю, эта фраза положила конец нашей беседе. Почти сразу после этого Марк собрал свои вещички и ушел. Глядя в окно, я наблюдала, как он пересекает Пикадилли и направляется в сторону Риджент-стрит. Небо потемнело, начинался дождь.

* * *

Я человек противоречивый, не отрицаю, что есть, то есть. Наш последний семейный ужин в полном составе прошел в исключительно приятной атмосфере, все были улыбчивы и добродушны, но именно это и угнетало меня. «Когда еще мы соберемся все вместе?» — мысленно вопрошала я, загружая грязные тарелки в посудомойку. Девочки разбрелись по своим комнатам наверху, где им всегда есть чем заняться. Я решила посмотреть кино, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Сезон раздачи наград близился, и поскольку мы с Джеффри были в числе выборщиков от Киноакадемии, нам предстояло отсмотреть около тридцати фильмов. Начали мы с американского боевика с какофонической звуковой дорожкой: взрывы, стрельба, разбивающиеся автомобили — и этот грохот конкурировал с громоподобным оркестром. Уже минут через десять Джеффри крепко спал на диване, и его храп заглушал даже шумовое сопровождение фильма. Сделано было это кино точно по лекалам, и зачем, спрашивается, понадобилось тратить время, силы и деньги на то, о чем месяца через два никто и не вспомнит, а зрители забудут этот фильм сразу же, как выйдут из кинотеатра. Я переключилась на следующий фильм — британскую комедию о двух симпатичных неунывающих пенсионерах, что сели в машину и отправились на юг Франции, и, конечно, они то и дело попадали в передряги. Фильм задумывался как эксцентричный и жизнеутверждающий, но меня он поверг в глубокое экзистенциальное отчаяние. Всякий раз, когда должно было случиться нечто забавное, композитор пихал нас в бок струнным пиццикато. (В 1950-е и 60-е функцию подзадоривать зрителей исполнял фагот.) Через полчаса я была готова убить этих двух седовласых миляг, валявших дурака в Провансе. Выключила телевизор и вернулась на кухню, настроение было мрачнее некуда.

В обстоятельствах, до такой степени отчаянных, лишь одно способно облегчить мои страдания. Я всегда держу про запас по меньшей мере три сорта бри на случай чрезвычайной ситуации. Другие пьют, чтобы забыться; я ем бри. На данный момент в моем холодильнике, кроме прочих сыров, лежал добротный «Куломье» — не совсем бри, но почти, к тому же отменного качества, хотя и массового производства для продажи в супермаркетах, но сейчас мне было не до компромиссов: только несравненный «Бри де Мо» сгодится нынешним вечером.

Конечно, сыр следовало бы подержать при комнатной температуре часок-другой, но на это не было времени. Вскрыв коробку, я выковыряла ложкой изрядный шмат и размазала по крекеру. От изысканных, тончайших орехово-грибных ароматов язык мой сомлел. Текстура была твердой, но кремовой. Блаженство. Я ковырнула еще, потом еще, а когда опомнилась, оказалось, что за десять минут я умяла половину содержимого коробки.

— О господи. — На пороге кухни стоял проснувшийся Джеффри. — Все настолько плохо?

— Тебе не понять, — ответила я с набитым ртом, — насколько хорош бри, когда все плохо. По части сыров ты неандерталец.

Джеффри предпочитает чеддер или, в крайнем случае, красный «Лестер». В сырах он ничегошеньки не смыслит.

Усевшись напротив, он налил себе полбокала «Ла-фройга».

— Все будет хорошо, — объявил он.

Я опять намазала бри на крекер и слопала в два приема.

— С чего вдруг?

— Да ни с чего, просто само собой. Жизнь идет своим чередом.

Подумав, я нашла такой ответ не слишком убедительным.

— Наши дочери уже взрослые, — продолжил Джеффри. — И это чудесно, правда? Они превратились в красивых молодых женщин…

— Дело не только в этом, — раздраженно перебила я.

— Тогда в чем еще?

— Ты обратил внимание на музыку в тех двух фильмах?

— В общем нет.

— Ну да, ты поступил разумно, заснув.

— И что там не так с музыкой?

— Это была не музыка, а просто… шум. Набор штампов. Ни одной мелодии, ни одной новой идеи… И это принимают на ура. А то, что пишу я, никому не нужно. Господи, да мне не заказывали музыку к фильму уже целых пятнадцать лет.

— Индустрия не та, что была прежде, все это понимают. С другой стороны, у тебя появилось время заняться чем-нибудь еще.

— Чем-нибудь еще? Например?

— Я думал, ты сочиняешь новую вещь… связанную с Билли Уайлдером, разве нет?

Так оно и было, но музыка не решала всех моих проблем.

— Что меня ждет, Джеф? — Я схватила его за руки. — У меня есть два таланта. Два занятия, что составляют смысл моей жизни. Я хороший композитор, я хорошая мать. Сочиняю музыку и воспитываю детей, в этом я мастер. Теперь же мне дают понять, что мое мастерство более никому не требуется. На обоих фронтах я терплю поражение. Капут. А мне всего-то пятьдесят семь! Но для меня все кончено. — Отняла у Джефа бокал с виски и допила залпом. И зря, очень зря, виски и бри друг с другом не в ладах, ни в коей мере. — Что меня ждет? — повторила я.

* * *

Следующего утра, вот чего я боялась до жути на самом деле. Почту доставили, как назло, рано, когда мы с Джеффри завтракали. Ариана у себя в комнате заканчивала укладывать чемоданы. Фран была в душе. Когда она спустилась на кухню, ей уже было пора уходить. Она устроилась на временную работу в Caffe Nero[4], ее смена начиналась через полчаса. В почте было письмо для нее с логотипом «Национальной службы здравоохранения» на уголке конверта. Фран вскрыла конверт:

— Четырнадцатого января. Через неделю в понедельник.

Она имела в виду день, на который ей назначили процедуру… по прерыванию беременности.

Дочь протянула мне письмо, я прочла, но не нашлась что сказать. Высказался Джеффри:

— Что ж, наверное, чем раньше, тем лучше.

Встав из-за стола, я шагнула к Фран, мне хотелось обнять ее, но она ловко увернулась.

— Я опаздываю. — Фран надкусила тост и выпила кофе залпом. — Пока, до вечера.

— Ты попрощалась с сестрой?

— Ой… забыла. — Она побежала наверх.

— Они расстаются почти на полгода, — сказала я Джеффри. — Как она могла забыть?

— Подростки — существа странные, — ответил он.

Наверху Фран задержалась минуты на две, не более, а спустившись, мигом надела куртку и шагнула к входной двери, словно предстоящая долгая разлука с сестрой-двойняшкой ее ничуть не волновала.

— Значит, тебя это устраивает? — спросила я, когда Фран открывала дверь. — Назначение на процедуру?

— Ну да.

— И ты действительно хочешь пройти через…

— Мама, не сейчас, ок? Я опаздываю. Поговорим в другой раз.

— Ты постоянно откладываешь этот разговор…

Но Фран уже торопилась по дорожке к выходу на улицу. Я беспомощно смотрела ей вслед, потом вернулась в дом. Джеффри, жуя тост, читал «Гардиан».

— Я что, единственная в этой семье, кто умеет переживать? — набросилась я на него. — Одна наша дочь беременна, другая улетает в Австралию. Почему только я не могу чувствовать себя так, будто ничего особенного не происходит?

— Это все твои средиземноморские корни, — ответил Джеффри, и тут я взбесилась.

— Афины не в Средиземноморье находятся! — закричала я. — И моя мать родилась в Лондоне, а отец был наполовину словенцем, и подавлять эмоции я научена не хуже любого из вас.

— Одни и те же обстоятельства люди воспринимают по-разному, — ответил Джеффри очередным по-идиотски глубокомысленным обобщением.

— Ты даже не соизволишь поехать с нами в аэропорт, — не унималась я, хотя упрек был несправедливым.

— У меня лекционный день, — развел руками Джеффри. — Расписание составлено полгода назад. Пойду попрощаюсь с ней прямо сейчас.

Он поднялся в комнату Арианы. Как и мне, серьезной работы в киноиндустрии Джефу давно не предлагали, и он все больше времени проводил в Школе кино и телевидения в Биконсфилде, обучая студентов. Конечно, он поехал бы с нами в аэропорт, если бы не преподавал сегодня. В этом я не сомневалась. Я просто срывала на нем злость и печаль. По-моему, если вы прожили в браке лет двадцать пять, можно позволять себе нечто подобное, хотя и нерегулярно.

Я встала у стеклянной двери, за которой начинался наш сад.

Мы жили (и до сих пор живем) в террасном доме с четырьмя спальнями в Хаммерсмите. Купили мы его дешево, а сейчас цена на него взвилась до небес. Эту черту британцев, между прочим, я никогда не могла понять: они более чем склонны относиться к своим домам как к финансовым активам, а не как к семейному очагу. Джеффри постоянно бродил по сайтам недвижимости, отслеживая, насколько подросла стоимость нашего дома, но для меня прежде и более всего наш дом был не стенами и квадратными футами, но родным домом, и я надеялась, что мои дочери испытывают те же чувства. К примеру, в то утро, когда я смотрела на сад через стеклянную дверь, я видела картограмму детства Арианы. Этакий атлас воспоминаний. Яблоня, на которую Ариана любила залезать. Длинная толстая ветвь, где Джеффри вешал качели, и они до сих пор там висят, пусть их и загораживает буйная зелень лаврового куста, но разглядеть их можно, если постараться. Уголок, заросший травой, где девочки летом устраивали пикники и где в одну из редких снежных зим они пытались слепить снеговика. Чугунный столик, сидя за которым Арина рисовала, морща лоб от усердия и высунув кончик языка. Я до сих пор храню эти рисунки в картонной коробке под нашей кроватью, хотя дочь умоляла выбросить их.

Помнит ли она, как ребенком проводила время в саду, или все это ей уже безразлично?

В Сиднее ей будет хорошо, в чем я абсолютно уверена. Консерватория предложила Ариане стипендию — что называется, фантастическое везение. Другим фантастическим везением могла бы стать учеба Фран в Оксфорде, если бы девочка не упустила свой шанс, забеременев. Возможно, прервать беременность было правильным решением. Дочь такому исходу явно не рада, да и кто был бы рад? Отец («отец»! мальчишка, и только) заявил, что ему не нужны ни ребенок, ни сама Фран, то есть рассчитывать на какую-либо поддержку с его стороны не приходилось. Следовательно, произвести на свет ребенка было бы неразумным поступком. А Фран, надеюсь, переняла у своих родителей умение избегать неразумных поступков.

— Уф, попрощался, — доложил Джеффри, спустившись на кухню.

Сгреб с крючка связку ключей от разных замков, чмокнул меня в щеку и был таков. Я осталась наедине с Арианой в последний раз.

* * *

Хитроу, терминал 3. Отвратительное место, если вы приехали сюда, чтобы с кем-то расстаться. По дороге в аэропорт Ариана болтала не закрывая рта, сплетничала о своих друзьях, рассказывала о книге, которую читает, и я не могла сообразить, действительно ли у нее легко на сердце либо она старательно притворяется веселой. У меня довольно плохо получается скрывать свои истинные чувства. Я беспрерывно кивала, иногда отзывалась короткой фразой, но внутри ощущала бездонную тоску и была уверена, что Ариана это понимает.

Перед тем как встать в очередь на посадку, она спросила:

— Ты ведь не расплачешься, правда?

— Конечно, нет. Я рада и счастлива. Мою девочку ждет великое приключение.

— Надеюсь, с Фран все будет в порядке.

— Я тоже надеюсь. Это кошмар, но мы с вашим папочкой окажем ей… любую посильную помощь.

Ариана замялась, будто намереваясь произнести нечто крайне веское и не слишком приятное. «До свидания», предположила я.

— Кстати, — сказала Ариана, — отныне я буду называть вас мама и папа. «Мамочка-папочка» звучит как-то… ну, не знаю. Словно мы до сих пор маленькие дети.

— Прекрасно, — просипела я, вдруг лишившись голоса. Мы застыли в неловком молчании.

Ариана потянулась ко мне, обняла:

— Всего через несколько месяцев мы снова увидимся.

— Точно. — Я обняла ее в ответ. — Время пролетит быстро.

Но плечи мои дрогнули от сдавленного рыдания. Ариана обняла меня покрепче, погладила по спине:

— Ну что ты, мам. Не надо себя так мучить.

Я помотала головой, не в силах выговорить ни слова.

— Твоя мама была такой же?

— При чем тут моя мама? — выдавила я.

— Ей ведь тоже пришлось через это пройти, — ответила Ариана. — Она провожала тебя в аэропорт, так ведь? Когда ты улетала в Америку.

— Тогда было все по-другому, — возразила я.

— Насколько по-другому?

— Это была просто поездка.

— Ладно, думай о моем Сиднее как просто о поездке.

Она поцеловала меня, прижалась ко мне в последний раз, а затем высвободилась из моих чересчур крепких и чересчур оберегающих объятий. Я смотрела ей вслед, очередь в зону досмотра двигалась еле-еле; наконец Ариана обернулась, помахала, улыбаясь, стеклянные двери открылись, она вошла, завернула за угол и исчезла из вида.

Утерев слезы рукавом пальто, я в одиночестве побрела на автостоянку. Размышляя о том, что сказала Ариана. Может, она права? И моей матери было столь же тяжело расставаться со мной тогда, в 1976-м? С ее смерти и дня не проходило, чтобы я не вспомнила о ней. Но, как ни странно, прежде я никогда не задавалась подобными вопросами.

ЛОС-АНДЖЕЛЕС

В ответ на вопрос Арианы: нет, моя мать не плакала, когда махала мне вслед в афинском аэропорту в первых числах июля 1976 года. По крайней мере, я так думаю. Но заметила бы я ее слезы? Моя дочь права: молодые люди глухи и слепы к чувствам своих родителей, а многие даже и не подозревают о том, что у папы с мамой тоже есть чувства. Касаемо родительских эмоций молодежь пребывает в блаженном состоянии социопатии.

В любом случае я слишком нервничала, чтобы обращать внимание на мать. Мне только что исполнился двадцать один год, прежде я никогда и никуда не ездила одна, и целые три каникулярные недели путешествовать по Америке с рюкзаком за спиной было для меня чем-то абсолютно необычайным. В самолете, летевшем в Нью-Йорк, вместо того чтобы смотреть кино по бортовому телевизору (пародийный детектив «Ужин с убийством»[5], вроде бы, но утверждать наверняка поостерегусь, поскольку в те времена кинематограф меня совершенно не интересовал), я усердно изучала путеводители и расписание американских междугородних автобусов. Полет был долгим и тягостным. Я попробовала включить концерт классической музыки, предложенный авиакомпанией. Персональных проигрывателей в семидесятые, разумеется, не было, ты зависел от выбора других людей, и кто-то составил банальнейшую программу из Бетховена, Моцарта и им подобных, а качество звука было чудовищным. Тогда я уже страстно увлекалась музыкой, но мои любимые композиторы — Сати, Дебюсси, Равель, Пуленк (все французы почему-то) — внимания составителя не удостоились. Время текло медленно, и моя нервозность нарастала. Не знаю как, но я оказалась в курящем отсеке, и мой сосед, мужчина средних лет, курил очень едкие тонкие сигарки. Когда мы приземлились в аэропорту Кеннеди, чувствовала я себя ужасно и в мой первый вечер в Америке никуда не пошла, просто отлеживалась в хостеле, изнывая от тошноты, усталости и спрашивая себя: во что ты вляпалась?

Из Нью-Йорка я отправилась на Западное побережье, ехала суток восемь на автобусах с пересадками. Чикаго — Спрингфилд — Сент-Луис — Оклахома, потом через Нью-Мексико в Вегас и оттуда в Лос-Анджелес. Поначалу мне было одиноко и тоскливо, но вскоре благодаря досадной случайности уныние как рукой сняло.

На автовокзале в Спрингфилде выяснилось, что рейса, на который я забронировала билет, не существует. Не я напортачила с бронью, с той же незадачей столкнулись и другие пассажиры, и среди них британка, моя ровесница, веснушчатая и очень белокожая пепельная блондинка по имени Джилл. Следующего рейса мы ждали четыре часа, которых нам хватило не только на то, чтобы разговориться, но и чтобы подружиться. Казалось, у нас много общего: ни Джилл, ни я не могли похвастаться уверенностью в себе; напротив, обе были довольно застенчивыми. Ничего более авантюрного, чем эта поездка, с Джилл еще никогда не приключалось, как и со мной. В отличие от меня, она пока не была студенткой, но говорила, что осенью приступает к учебе в Оксфорде. Жила она на окраине Бирмингема, города, о котором я ничего не знала, кроме того, что это крупный промышленный центр где-то посередине Англии. С Джилл я утратила связь давным-давно, но вопреки тому, как она повела себя в Лос-Анджелесе, я храню о ней самые светлые воспоминания. Даже сейчас, печатая на компьютере историю нашего пребывания в Америке, я нет-нет да взгляну на фотографию, что стоит на моем письменном столе: мы с Джилл ранним вечером на пляже в Санта-Монике. Не хочу показаться нескромной, но, по-моему, из нас двоих я была симпатичнее — лицо у Джилл вытянутое, костистое, а с зубами просто беда, — но по неведомой причине твоя привлекательность для противоположного пола не всегда зависит от твоей внешней привлекательности, и в нашей зарубежной поездке именно у Джилл случился курортный роман.

Звали его Стивен. Знакомство состоялось, когда мы наконец добрались до Западного побережья, побывав на Большом каньоне и в Вегасе, кроме многих прочих мест; переезды и достопримечательности вымотали нас обеих, и в Лос-Анджелес мы явились почти без сил. Первые два дня прошли тихо, не оставив сколько-нибудь ярких впечатлений. Поселились мы в старом центре города, в хостеле, простецком и грязноватом. Столовой там не было, и мы топали два квартала до ближайшей аптеки-закусочной, чтобы купить еды: хлеб, плавленый сыр, нарезки индейки и ветчины. С таким питанием я на второй день почувствовала себя плохо. Разок-другой мы пытались гулять с путеводителем, но было слишком жарко, а колесить по огромному городу на общественном транспорте было слишком утомительно. На второй день к вечеру ситуация окончательно усложнилась, когда в хостеле объявился Стивен; от Сан-Франциско до Лос-Анджелеса он добирался автостопом. Он тоже был британцем, и, наверное, поэтому Джилл разговорилась с ним; подробностей я не помню, но зато отлично помню, что когда к нашей дружеской паре присоединился третий человек, общение стало затруднительным. Стивен присосался к нам как пиявка, и чем дальше, тем острее я чувствовала, что меня выпихивают из кадра. Сперва я обнаружила, что Джилл и Стивен всегда шагают вместе впереди меня, плечом к плечу, а я тащусь позади. Затем они начали держаться за руки, потом целоваться при любом удобном случае (а иногда и без оного). Спустя несколько дней я окончательно убедилась: мне навязали роль невольного свидетеля буйно расцветающей влюбленности.

Впрочем, насколько серьезным был этот роман, я поняла далеко не сразу, но спустя некоторое время. У Стивена был билет на ночной автобусный рейс до Феникса, штат Аризона, где он договорился встретиться с другим путешественником, своим школьным приятелем. Так совпало, что в тот же вечер Джилл предстояло отужинать с незнакомым ей человеком, другом ее отца, проживавшим в Беверли-Хиллз. Перспектива ужина не слишком прельщала Джилл, она даже сердилась на своего отца за проявленную инициативу — хотя я уверена, что он действовал из лучших побуждений, — и Джилл заранее позвала меня с собой для «моральной поддержки». Но теперь ужин совпал с отъездом Стивена, и моя подруга рвала и метала. Я не понимала, из-за чего она так бесится: они уже назначили друг другу свидание в Лондоне, сразу же, как только Джилл вернется домой. Расстанется эта парочка всего дней на десять — неужели так трудно потерпеть? (На тот момент, как вы уже догадались, сама я никогда и ни в кого не влюблялась.)

После обеда, накануне отъезда Стивена, мы втроем отправились на пляж Санта-Моники. Я в основном бродила по пирсу, разглядывая сувениры в магазинчиках для туристов, либо сидела на песке, глядя на море, а Джилл и Стивен гуляли по набережной из конца в конец, крепко взявшись за руки и целуясь взасос, пока у них губы не распухли. Когда же Стивену настала пора возвращаться в хостел за вещами и оттуда ехать на автовокзал, я была готова к тому, что Джилл обольется слезами, но, к моему удивлению — и облегчению, — она повела себя как истинный стоик. Помахав вслед автобусу и дождавшись, когда он исчезнет вдали, Джилл вернулась на пляж, где и нашла меня.

— Ты в порядке? — спросила я, когда она уселась рядом.

— Да, конечно.

Тогда я еще ничего не знала о британцах и об их въевшейся в плоть и кровь привычке скрывать свои чувства, поэтому поверила Джилл на слово и с легким сердцем сменила тему, задав вопрос, который давно вертелся у меня на языке, с тех самых пор, как меня пригласили на ужин со старым другом ее отца. Что-то в этом приглашении смущало меня, учитывая, что отец Джилл был обычным «белым воротничком», работал на заводе инженером и не имел никакого отношения к киноиндустрии.

— Скажи, как твой отец, — я старательно подбирала слова, опасаясь кого-нибудь обидеть, — познакомился с режиссером из Голливуда?

— Понятия не имею, — ответила Джилл. — Мой папа — загадочная личность. У него много разных знакомых. Он часто ездит за границу, а возвращаясь, почти ничего не рассказывает нам о том, где побывал. Но, похоже, они хорошо знают друг друга, потому что несколько лет назад этот режиссер снимал кино в Англии, и на лондонскую премьеру пригласил моих маму с папой. Билеты прислали по почте, такие большие, на плотной бумаге с позолоченной каймой.

— И что это был за фильм?

Джилл пожала плечами:

— Кажется, о Шерлоке Холмсе[6]. Папа без ума от Шерлока Холмса.

— Он знаменитость? — спросила я. — Режиссер? — Вряд ли. Ему уже лет семьдесят, так что…

И это все, что я от нее услышала. Мы долго валялись на песке, загорая, тогда-то и был сделан снимок, что красуется на моем столе. Я позабыла, кто нас фотографировал. Вероятно, мы попросили случайного прохожего «щелкнуть» нас на пляже примерно в миле от пирса. На снимке мы сидим бок о бок, наблюдая, как удлиняются тени и под косыми лучами солнца поверхность океана переливается золотом: две юные девушки в тысячах миль от родного дома, тонкие ноги Джилл вытянуты на песке рядом с моими потолще и покрепче, и цвет наших конечностей тоже неодинаковый: ровный коньячный загар у меня, английская белизна с голубыми прожилками вен у моей подруги. Признаюсь, я эгоистично радовалась тому, что Джилл снова принадлежит мне целиком и полностью, необходимость делить ее со Стивеном отпала; отныне и до конца нашего путешествия мы будем только вдвоем, ликовала я. Что до грядущего ужина, так ли уж плохо провести вечер с новыми знакомыми и большим сочным стейком, возместив ущерб, нанесенный фастфудом, которым мы перебивались в последнее время? Конечно, знай я, что этот ужин повлечет за собой радикальные перемены в моей жизни, я бы наверняка рассуждала иначе, но предчувствий у меня ни на йоту не было, я преспокойно лежала на пляже рядом с вновь обретенной Джилл, наслаждаясь горячим песком под нашими телами и любуясь солнцем на воде под аккомпанемент радостного визга, доносившегося с американских горок на пирсе, и будущее виделось мне прекраснейшей порой исполнения желаний и безоблачного счастья.

* * *

Джилл снабдили адресом ресторана под названием «Бистро»: Норт-Кэннон-драйв в Беверли-Хиллз. В этой части Лос-Анджелеса мы до сих пор не бывали и представить не могли, сколь разительно не похож Беверли-Хиллз на район, где мы жили. Вечернее солнце высвечивало шикарные бары, кофейни, дизайнерские бутики; деньги сочились из каждой стены, из каждой трещинки на асфальте. Рассчитывая время на дорогу, мы по неопытности ошиблись и к ресторану подъехали в 19:50 — с опозданием на двадцать минут. Запыхавшиеся, растерянные, мы стояли перед трехэтажным домом, обычным, каких много, можно было бы сказать, если бы не вычурное крыльцо из темного дерева и антикварные на вид окна с тюлевыми занавесками. Вывеска над входом гласила: «Ресторан „Бистро“», шрифт недвусмысленно напоминал о парижском fin de siècle[7].

Для начала (что было вполне предсказуемо) нас отказались пустить внутрь. Швейцар, смерив нас взглядом, загородил собою вход и едва не рассмеялся нам в лицо. Одеты мы были одинаково: грошовые футболки с принтами на груди, джинсовые шорты, едва прикрывавшие попу, темные очки, резиновые шлепанцы. Мое знакомство с ресторанами было сугубо эпизодическим, но поскольку мы находились в элитном квартале, как я успела сообразить, даже мне стало ясно, что одеты мы не так, как надо.

— Мы приехали поужинать с мистером Уайлдером, — сказала Джилл, когда швейцар велел ей «ступать своей дорогой».

— А то, — обронил швейцар, поверх наших голов оглядывая улицу. Он был в темном костюме, при галстуке, и физиономия его на летней жаре блестела от пота.

— Он пригласил нас, — настаивала Джилл и произнесла по слогам: — Мис-тер У-айл-дер.

Швейцар снова окинул ее взглядом, презрительно хмыкнул, но, поразмыслив, исчез в глубине здания. Через минуту он вернулся; выражение его лица изменилось, хотя дружелюбнее не стало.

— Звать как? — спросил он.

— Фоли. Джилл Фоли.

— Джилл, — повторил он, явно не в силах смириться с тем, что ему придется пустить нас в ресторан. — Ладно. Вперед.

Швейцар дернул головой, указывая путь. До сих пор помню, как мы следовали второпях за его мясистой, колыхавшейся тушей со складкой жира на затылке, выпиравшей из-под накрахмаленного воротничка.

Внутри ресторан выглядел не менее вычурным, чем крыльцо снаружи. За окном голубые небеса и неутомимое калифорнийское солнце середины июля, а за стенами «Бистро», миновав тесный вестибюль (где за стойкой сидела бледная девушка, готовая предложить нам оставить лишнюю одежду на хранение, но, увидев нас, решила не утруждаться), мы попали в огромный зал, а если точнее, в некий иной мир. Резные панели темного дерева, хрустальные люстры, зеркала на каждом шагу, бар во всю стену. И все очень роскошное. На миг мне и впрямь почудилось, что, преодолев некий барьер в пространстве и времени, мы оказались в Париже на рубеже XIX и XX веков, разве что приглушенные разговоры вокруг (ресторан был полон) велись по-английски, конечно. Из динамиков лилась аккордеонная музыка, пара музыкантов легко и нежно расправлялись с «Под небом Парижа» (одна из первых мелодий, которую я научилась играть на фортепиано), только почему-то они взяли более высокую тональность ля минор вместо привычной соль минор.

Швейцар передал нас усатому метрдотелю в смокинге, идеально подогнанном по фигуре, и этому главному распорядителю хватило опыта и вежливости, чтобы не коситься на наши до идиотизма неподобающие наряды; развернувшись на каблуках, он повел нас по залу, ловкими и плавными движениями профи прокладывая путь между столиками. Посетители, смолкнув, глазели на нас, когда мы проходили мимо. Я чувствовала, как пылают мои щеки. Вскоре нас подвели к угловому столику, но, к моему недоумению, за ним сидели четверо, а не двое. Две женщины, двое мужчин. И все четверо очень немолодые. Это было первое, что меня смутило. А второе — все они были очень мрачными. Их словно придавило тяжким гнетом, особенно угнетенными выглядели мужчины. И это бросалось в глаза. Пары сидели друг против друга, каждая на своем конце стола, а посередине, также друг против друга, пустовали два кресла, предназначенные мне и Джилл.

Одна пара была элегантнее другой. Я засмотрелась на даму лет пятидесяти с пышными черными волосами, тонко очерченным ртом, высокими скулами и голубыми глазами, сверкавшими за большими, слегка затемненными очками. На ней была шифоновая «осенняя» блузка, коричневая с рисунком из желтых листочков. Пусть в одежде я разбиралась еще хуже, чем в ресторанах, и тряпки меня никогда особо не интересовали, я сразу поняла, что блузка очень дорогая. Напротив красивой дамы сидел довольно старый мужчина, ее муж, решила я. Он был почти лысый, но остатки серебристых волос, тщательно зачесанные назад, лишь подчеркивали внушительность его лба, высокого и выпуклого. Одет он был просто, в бежевую спортивную рубашку, застегнутую на все пуговицы, и, по-моему, тоже весьма недешевую; позднее, когда я вспоминала о нем (много и часто), один и тот же вопрос не давал мне покоя: как ему удавалось в обыкновенной спортивной рубашке и летних штанах выглядеть столь изысканно, стильно и непринужденно? Мой отец, к примеру, во взятом напрокат дорогущем костюме (по случаю своего пятидесятилетия, отпразднованного в Афинах в том году) выглядел как обычно, расхристанным — воротничок сдавливал ему горло, галстук болтался из стороны в сторону, а рубашка едва не лопалась на брюхе. Думаю, тут все дело в том, к чему вы привыкли с детства. И в деньгах, естественно. Деньги — всегда очень важная материя.

Таково было мое первое знакомство и первое впечатление от мистера Уайлдера. Очки он носил постоянно, с толстыми линзами очки, и, вопреки унынию, написанному на его лице, глаза за этими линзами вспыхнули весельем, когда он увидел нас с Джилл, приближавшихся к столику в мятых футболках и коротеньких шортах. Веселье его было откровенным, непосредственным и немного обидным, но совершенно беззлобным. Наше появление он воспринял как комическую ситуацию, чем и наслаждался. Да и кто бы не развеселился, если на то пошло?

Когда он встал, чтобы поздороваться с нами, трое его сотрапезников тоже поднялись на ноги.

— Итак, одна из вас, — сказал мистер Уайлдер, протягивая руку, — вероятно, Джилл.

— Это я. — Джилл пожала протянутую руку.

— A-а, ну конечно. Счастлив познакомиться. Как мило, что вы здесь с нами. Прошу, садитесь, вот здесь, в центре стола.

Говорил он с сильным — и очень густым, на мой слух — немецким акцентом, чего я не ожидала. Никто не предупредил меня, что он немец. Я полагала, что он американец.

— Меня зовут Калиста, — сказала я, так и не дождавшись, когда Джилл меня представит.

— Прекрасно, прекрасно, — ответил мистер Уайлдер. — А это моя жена Одри, мой друг мистер Даймонд и его жена Барбара.

— Калиста, — повторила Одри. — Какое чудесное имя. Это английское имя?

— Я гречанка, — объяснила я. — Живу в Афинах.

Мы уселись за столик. Я между двумя мужчинами, Джилл между двумя женщинами. Мистер Даймонд с редеющей шевелюрой, в очках в проволочной оправе походил на большого ученого, вечно погруженного в свои непростые мысли. Я предположила, что нынешним вечером он будет не слишком многословен, и оказалась права. Его жена Барбара производила впечатление дамы дружелюбной либо, во всяком случае, наименее устрашающей в этой четверке. Я чувствовала себя не в своей тарелке, мягко выражаясь; за ужином в компании принято вести беседу — о чем я буду с ними говорить? Было бы проще, знай я хоть что-нибудь о мистере Уайлдере и его фильмах. Кинорежиссера я представляла себе так: молодой мужчина в спортивном костюме и бейсболке, приняв картинную позу, кричит из-за камеры «Снято!» и «Мотор!». Однако мистер Уайлдер более походил на университетского профессора на пенсии или на пластического хирурга, разбогатевшего на подтяжке лица, столь жизненно необходимой многим обитателям Беверли-Хиллз.

Все четверо потягивали мартини. Спросили, не хотим ли и мы выпить бокальчик. Джилл ответила «да», я ответила «нет». Тем временем мистер Уайлдер был занят важной беседой с сомелье, завершившейся заказом двух бутылок вина, белого и красного. С особой настойчивостью мистер Уайлдер просил проследить, чтобы красное вино перелили в графин заранее, что ему и было обещано.

Перед нами лежали меню в кожаных переплетах. Я открыла свое меню. Английские названия блюд дублировались французскими, но шрифт был настолько завитушечный, что я почти ничего не понимала ни на одном языке. Заглянув на последнюю страницу с винной картой, я наткнулась на цену заказанного красного вина, и челюсть у меня отпала.

Мистер Уайлдер повернулся к Джилл:

— Как поживает ваш батюшка, позвольте спросить?

— Хорошо, — ответила Джилл.

— Замечательно. Рад слышать. — И продолжил, обращаясь к остальным, сидевшим за столом: — С отцом этой юной леди я познакомился в Лондоне во время войны. Он работал тогда в министерстве информации, и мы проводили много времени вместе, проясняя кое-какие вопросы. Он мне очень понравился.

— И вы по-прежнему общаетесь? — спросил мистер Даймонд.

Мистер Уайлдер пожал плечами:

— Иногда. Я не мастак писать письма. Последний раз мы виделись в Лондоне несколько лет назад, когда я работал над картиной о Холмсе. Посидели вместе в баре «Коннот».

Джилл ничего не сказала, и тема сама собой закрылась. Я сочувствовала моей подруге: наверное, нелегко придумать, что бы такое сказать старому приятелю твоего отца, учитывая, что ты видишь его впервые в жизни. А кроме того, Джилл была опечалена разлукой со Стивеном, и это было отчетливо написано на ее лице.

— Вы любите устрицы? — огорошил нас вопросом мистер Уайлдер.

— Устрицы? — Я взяла меню и притворилась, будто читаю.

— Устрицы здесь очень хороши. Их вылавливают в заливе Гумбольдта. Верно, настоящие устрицы, французские, лучше. Но мы в Калифорнии.

— Тогда я, пожалуй, возьму устрицы, — сказала я.

— Они вам нравятся?

— Не очень.

— Тогда не берите. Не робейте и не стесняйтесь. Выбирайте что хотите. То, что вам нравится.

Он был добр к нам, хотя я и досадовала на него: зачем он заметил вслух, как мне неловко и страшно.

— А что вы закажете?

— Мы с женой, — ответил мистер Уайлдер, — возьмем дюжину устриц на двоих, а затем угостимся шатобрианом.

— Мы всегда заказываем одно и то же, когда приходим сюда, — вставила Одри.

— И давно вы сюда ходите?

— С тех пор как открылся ресторан. Билли — его владелец, так что…

Я уставилась на мистера Уайлдера:

— Правда?

— Я один из акционеров, — небрежным тоном пояснил мистер Уайлдер.

— Нам хотелось, — сказала Одри (и я отметила про себя местоимение первого лица множественного числа), — привнести немного Парижа в Беверли-Хиллз. Здесь все очень… пластмассовое, очень новое. А Билли хотел, чтобы ресторан напоминал ему о старой Европе.

— В моем воображении ресторан вырисовывался куда более простецким, — подхватил Билли. — Клетчатые скатерти, кувшины с вином, что-нибудь в таком роде. Но потом за дело взялась она.

— Интерьер создан по рисункам Билли, — продолжила Одри. — Все, что здесь есть, — бар, освещение, панели…

— Нежная Ирма, — пробормотал ее муж, но я не поняла, что он имеет в виду[8].

Явился официант взять у нас заказы:

— Вам как обычно, мистер Уайлдер?

Билли коротко кивнул.

— А вы, миссис Даймонд, что предпочтете сегодня?

Миссис Даймонд заказала что-то легкое — салат, кажется, — ее муж, однако, не пошел по проторенной супругой дорожке.

— Паштет для начала. — Он посмотрел на жену, одобряет ли она его выбор; миссис Даймонд не возражала. — А потом, да, знаю, надо бы тоже заказать салат или что-нибудь не слишком тяжелое, но…

Он опять посмотрел на жену, более просительно на сей раз, и она избавила его от мучений:

— Да ладно, Иц, бери стейк. Тебе же хочется.

— С картошкой фри?

— Только в виде исключения. Здесь картошка ужасно вкусная.

Официант наклонился к нему.

— Стейк с картофелем фри, сэр?

Мистер Даймонд захлопнул меню и улыбнулся официанту в знак согласия. В тот вечер я не часто видела улыбку на его лице — впрочем, как и впоследствии.

— Сгодится, — ответил он, и все за столиком переглянулись украдкой, сдерживая смех.

Я заказала то же, что и мистер Даймонд. Он мне уже нравился, и я уже считала его самым надежным и прямодушным проводником в социальном лабиринте, куда меня ненароком занесло. Джилл выбрала луковый суп и омлет. Официант удалился, ему на смену явился сомелье с винными бутылками. Замысловатый ритуал откупоривания, обнюхивания, пробы и последующего одобрения. И лишь затем шесть бокалов наполнили вином.

— Выходит, — сказала Барбара, когда винная церемония закончилась, — вы, девочки, путешествуете вдвоем по Америке, так?

— Точно так, — ответила я, одним глотком опорожнив свой бокал едва не на треть, что немного подняло мне настроение.

— Уже побывали на Восточном побережье? (Мы обе кивнули.) И как вам Нью-Йорк?

Вспоминая этот разговор много лет спустя, я могу только корчиться от стыда. Мы безумно стеснялись, и у каждой язык будто к небу прилип. Обстановка и компания вгоняли нас в ступор, ведь ни с чем подобным мы раньше не сталкивались. К счастью, прежде чем стало окончательно ясно, что ни одна из нас не способна мало-мальски увлекательно поговорить о Нью-Йорке, от несмываемого позора нас уберег незнакомец, возникший у стола, — мужчина лет за тридцать в деловом костюме в клетку, от которой рябило в глазах, и с невероятно широкими лацканами по моде 1970-х; на голове копна кудрявых волос, на лице почтительное выражение.

— Мистер Уайлдер? — произнес он.

Мистер Уайлдер повернулся к нему, не вставая с кресла и не выказывая ни раздражения, ни приветливости.

— Не хочу вам мешать…

— Все нормально. Продолжайте.

— Я только хотел сказать… я ваш самый большой поклонник.

— Правда? Самый большой?

— Такая честь познакомиться с вами.

— Вы очень любезны, спасибо.

— Вы не представляете, какое влияние… На самом деле именно из-за вас я пришел в этот бизнес.

— Вы в киноиндустрии?

— Работаю в дирекции Уорнера. Могу я дать вам свою визитку?

— В дирекции Уорнера? В таком случае мне следовало бы обхаживать вас, а не наоборот.

Мужчина нервно хихикнул в ответ на комплимент и вручил мистеру Уайлдеру визитку. Тот приподнял очки, чтобы прочесть имя поклонника.

— «В джазе только девушки»[9], — продолжил мужчина, — это… ну, величайший фильм.

— Вы очень любезны, — повторил мистер Уайлдер.

— Шедевр американского комедийного кино, — добавил мужчина. — Честное слово.

Мистер Уайлдер кивнул. Кивок был красноречивым, посылавшим четкий сигнал новоявленному поклоннику: время его истекло, беседа завершена.

— Что ж… простите, что побеспокоил вас, — закруглился мужчина. — Но я увидел вас из другого конца зала и не смог удержаться…

— Все совершенно нормально, — сказал мистер Уайлдер. — Было приятно познакомиться.

— Не знаю, работаете ли вы сейчас над каким-либо проектом и с какой студией сотрудничаете, но… В общем, у вас есть моя визитка.

— Именно.

Прежде чем удалиться, мужчина спросил: «Можно мне?..» — и протянул ладонь. Они пожали друг другу руки, и поклонник отчалил.

Мистер Уайлдер развернулся к столу, отхлебнул вина и глянул искоса на мистера Даймонда:

— Слыхал? «Шедевр американского комедийного кино».

— Слыхал.

Хохотнув, мистер Уайлдер продолжил:

— Снятый по мотивам немецкого фильма, в свою очередь снятого по мотивам французского фильма. И по сценарию, сочиненному австрийцем и румыном!

Улыбка тенью мелькнула на губах Ици Даймонда и пропала.

Я же раскладывала по полочкам услышанное. Австриец — мистер Уайлдер, судя по акценту. Следовательно, его друг — румын. А исходя из его разговора с «поклонником», я не могла не догадаться, что «В джазе только девушки» — название фильма, снятого мистером Уайлдером. Признаюсь, я понятия не имела, что это за фильм. Упомяни кто-нибудь Мэрилин Монро, наверное, я бы наконец внесла свою лепту в застольную беседу, ибо даже я слышала о ней. Но никто не упомянул. Наверняка Джилл могла бы высказаться вместо меня, невежды, но было очевидно, что к разговорам наших новых знакомых она почти не прислушивается. Все, на что ее хватало, — пронзать пространство взглядом, исполненным трагизма.

— Опять же, — хмыкнул мистер Уайлдер, — может, он и в глаза не видел этого фильма. Почем нам знать?

— Ой, Билли, — укорила его жена, — нельзя быть таким циником.

— По-моему, парень был искренен, — сказал мистер Даймонд.

— Ладно, я ее припрячу. — С этими словами мистер Уайлдер сунул визитку в нагрудный карман рубашки. — Пути господни неисповедимы, а вдруг окажется, что без нее нам никуда.

Фраза явно не задумывалась как шутка и была воспринята соответственно. Подавленность мистера Даймонда мгновенно усугубилась. Барбара сосредоточенно вращала в руке бокал с вином, словно пытаясь увидеть дно. Откликнулась только Одри, и довольно свирепо:

— Прекрати, Билли. Марлен не хочет сниматься в картине. Ну и что?

Позднее я поняла: этой репликой Одри била точно в цель. Ее муж не любил обсуждать рабочие вопросы в кругу друзей и знакомых, и тем более когда тема была столь деликатной и конфиденциальной, как нынешняя. Реакция жены не рассердила Билли. (На Одри он никогда не сердился.)

— Давай не будем об этом сейчас, окей? — сказал он.

— Давай. Я и говорю, прекрати.

К счастью, я знать не знала, кто такая Марлен. Как и о том, что эту загадочную Марлен Билли надеялся снять в главной роли в своем новом фильме. А также о том, что с утренней почтой он получил от нее письмо, сообщавшее в самых решительных выражениях, что работать с ним она не намерена. Это известие повергло Билли и мистера Даймонда в глубокое расстройство, и за весь день они ни на строчку не продвинулись в работе над сценарием. Словом, я ничего не знала, но даже если бы знала, на восхитительный шмат по-деревенски комковатого арденского паштета я набросилась бы с не меньшим рвением, ведь почти две недели, с тех пор как я уехала из дома, мне не удавалось вкусно поесть. Мой гастрономический энтузиазм возымел по крайней мере одно благотворное действие: мистер Уайлдер повеселел, и за линзами его очков опять вспыхнули озорные огоньки. Неторопливо отхлебнув вина, он сказал:

— Что-то подсказывает мне, что, путешествуя по Америке, вы не слишком хорошо питались.

Я кивнула пристыженно: могла бы и не демонстрировать, насколько я оголодала.

— Bon appétit[10], — добавил он.

И сосредоточился на своих устрицах (выглядели они, по-моему, омерзительно, а пахли еще хуже), однако проглотить успел только три штучки, когда к столику приблизился новый незнакомец. Этому было лет около сорока пяти, черные волосы до плеч, усы с опущенными до самого подбородка кончиками, рубаха в сеточку, линялые джинсы, а на шее цепь с увесистым медальоном. Он казался более уверенным в себе, чем предыдущий визитер.

— Мистер Уайлдер? — начал он.

Билли, как раз поддевавший вилкой четвертую устрицу, обернулся, глянул на мужчину и смиренно полюбопытствовал:

— Чем могу быть полезен?

— Я понимаю, вы кушаете… в дружеской компании и все такое, но можно я вам кое-что скажу, коротко, в двух словах?

— Пожалуйста, приступайте.

— Я только хотел сказать, что ваши фильмы… они изменили мою жизнь, — торжественно провозгласил мужчина, а затем его понесло: — Видите ли, давно это было, еще в начале шестидесятых, когда я плюнул на все и перебрался на Западное побережье. То есть ни драг-культуры, ни хиппи, ни контрреволюции тогда еще и в помине не было, но в воздухе что-то такое витало, ну вы в курсе, да? Сперва я подался в Сан-Франциско, поэзия там была реально клевая и джаз играли по кайфу, и я типа погрузился в атмосферу и сам начал пописывать, и… хм-м (смешок)… стихи мои реально не были такими уж хорошими, врать не стану, но, с другой стороны, поэзия заставила меня пересмотреть мое отношение к жизни, понимаете? И я осознал, что моя жизнь до того была такой… узкопрофильной, то есть я был таким лохом, но искать себя… за это я взялся не сразу, а только когда все кругом завертелось, ну сами знаете: власть цветов, психоделия, вечный кайф, наркота… Именно тогда я понял, чего я реально хочу, поэтому рванул в Лос-Анджелес и начал продвигаться в музыкальной сфере, какое-то время торговал пластинками в магазинчике на Мелроуз-авеню, его там больше нет, теперь там зубоврачебный кабинет или какая другая фигня, точно не скажу, но потом я занялся менеджментом, некоторое время был менеджером у «Мазере Файнест», помните таких? В то время они были ого-го, по три-четыре тысячи слушателей собиралось на их концерты… иногда… впрочем, сейчас это уже неважно, потом я переключился на промоушен, и… закругляюсь, простите, вам, наверное, хочется доесть свой ужин… короче, я открыл клуб в Фэрфаксе, а недавно еще один в Восточном Голливуде[11], две площадки, и на обеих дела идут улетно, и самое главное, я чувствую себя самым везучим чуваком на свете, нет, конечно, я понимаю, это не то, что быть всемирно известным кинорежиссером и все такое, но клубный менеджер, в своем кругу он… востребован, сечете, о чем я? То есть я могу менять девчонок каждый вечер, если захочу, иногда я так и делаю, хотя я не то чтобы… (Заметив пристальный взгляд Одри исподлобья.) Без обид, мэм, я не хотел никого задеть и, надеюсь, не задел. Просто мне очень хотелось рассказать вам, мистер Уайлдер, про мою жизнь и поблагодарить. Спасибо за все.

Секунды две Билли молча разглядывал парня, прежде чем спросить:

— Я не улавливаю смысла. При чем тут, черт возьми, мои картины?

Мужчина сообразил, что, надо же, в своем повествовании он пропустил самую главную часть, и смущенно рассмеялся:

— Извиняюсь, я туплю, ведь я первым делом должен был сказать об этом: все пошло-поехало из-за вашей картины, той самой охеренной «Квартиры»[12]. Помните такую?

— Мм-да-а, припоминаю.

— Так вот, персонаж Джека Леммона — вылитый я в начале шестидесятых. Я был таким же безмозглым чмо, вкалывал на крупную корпорацию в Нью-Йорке, и когда я посмотрел ваш фильм, до меня дошло: я должен поступить как он, послать все на фиг и мотать из Нью-Йорка куда подальше, вы меня понимаете?

После продолжительной паузы Билли кивнул: — Понимаю. Выходит, все это из-за меня?

— Все из-за вас.

Мужчина постоял еще немного, словно в ожидании похвал.

— Что ж… — Билли протянул ему руку, — полезно знать такие вещи. Спасибо.

Они обменялись рукопожатием.

— Спасибо вам, мистер Уайлдер. И без обид, мэм.

— Никто и не обиделся, — милостиво улыбнулась Одри.

Мужчина ушел. Билли снова выпил вина и отправил в рот четвертую, заждавшуюся своей очереди устрицу. С паштетом я управилась в два счета и теперь отщипывала потихоньку от куска хлеба.

— Слыхал? — Билли воззрился на мистера Даймонда, сидевшего на другом конце стола. — Вот так-то.

— Так-то вот, — согласился Ици.

— Парень каждую ночь при живой грелке, чего без нас у него бы никогда не было.

— И ты вроде как посланец небес, да?

Мистер Уайлдер покачал головой, словно дивясь роли случая в человеческой жизни. Он улыбался. Но тему развивать не стал и две последние устрицы съел молча.

Я решила поддержать беседу. Большой бокал вина, только что допитый, придал мне отваги.

— Наверное, это здорово — услышать от людей такое. О том, что ваши фильмы изменили их жизнь.

— Да, это приятно, — сдержанно откликнулся мистер Уайлдер. — Знать, что не все, сделанное тобой, забыто.

— Его пресыщенный тон, — прокомментировала Одри, — объясняется тем, что подобное происходит довольно часто. На улицах, в магазинах. Не удивляйтесь, если сегодняшним вечером к нашему столику подойдут еще человек пять-шесть.

— И не удивляйтесь, — дополнил Билли. — если они назовут одни и те же картины. И все пятнадцатилетней давности. А иногда и более ранние. Они даже могут припомнить совсем старые ленты. Снятые лет двадцать, а то и тридцать назад. После «Квартиры» мы с мистером Даймондом поработали над семью фильмами. Посмотрим, скажет ли кто-нибудь сегодня, что хотя бы один из этих семи изменил их жизнь.

Дабы прервать последовавшее тягостное молчание, я снова открыла рот:

— Да, но это же потрясающе…

Билли повернулся ко мне:

— Говорите, вы из Греции, я правильно понял?

— Правильно.

— Но у вас превосходный английский. И даже английский акцент.

— Моя мама англичанка.

— То есть с самого раннего детства вы владеете двумя языками?

— Да.

— Скажите что-нибудь на греческом.

— Νομίζω ότι ήπια πολύ γρήγορα το κρασί μου, — сымпровизировала я, особо не задумываясь.

— И что это значит?

— Это значит «Думаю, я выпила бокал вина слишком быстро».

Билли рассмеялся.

— Вам очень повезло, вы говорите на двух языках. Вам пришлось выучить их, когда вы были еще ребенком. Мне было под тридцать, когда я приехал сюда, и приехал я, не зная английского. Ну, может быть, с десяток слов, не больше. Учил язык, слушая радио, в основном комментаторов на бейсбольных матчах. И однако, акцент мой так никуда и не делся, и даже теперь я говорю не всегда гладко. Французский я знаю куда лучше. У меня хороший французский. Вы говорите по-французски?

— Говорю, — ответила я. — И по-немецки тоже. Оба языка мне преподавали в университете.

— Этой весной мы с мистером Даймондом побывали в Греции, — сообщил Билли. — Поездили по островам, высматривая натуру для съемок. Вам знакомы эти места?

— Греческие острова? Да, кое-какие знаю. Мы отдыхали на Санторини, на Икарии… Почему вы спрашиваете?

— Мы не нашли того, что нам нужно, — ответил Билли. — Но если студия все же раскошелится на нашу новую картину — если, поскольку в нынешней киноиндустрии никогда не знаешь, чем дело кончится, — нам потребуется подходящий греческий остров.

Сгорая от любопытства, я задала, казалось бы, невинный вопрос:

— А о чем ваш новый фильм? — И была поражена смятением, отразившимся на лицах Одри и супругов Даймонд.

С тех пор, за минувшие долгие годы, я, конечно, усвоила: никогда и ни под каким предлогом нельзя расспрашивать творческих людей о том, над чем они в данный момент работают, — но в те времена я была совершенной naif[13] и мое любопытство казалось мне естественнее некуда.

Как бы то ни было, сам мистер Уайлдер неудовольствия не выразил. Вероятно, уже тогда во мне было что-то (не знаю, что именно), побуждавшее его разговаривать со мной запросто.

— Это фильм о постаревшей кинозвезде, — ответил он. — Об актрисе. По имени Федора. Никто не видел ее годами, известно лишь, что живет она на каком-то греческом острове. Затворницей. В духе Гарбо. Некий продюсер разыскивает ее, а когда находит и остров, и виллу, где она обитает, у него никак не получается подобраться к ней поближе. Свита кинозвезды, те люди, что ее опекают, постоянно чинят ему препятствия.

— Она вроде как в заключении, да?

— Э-э… в некотором смысле.

Что означало «в духе Гарбо», я и вообразить не могла, но продолжила, и не только из вежливости:

— Звучит увлекательно. Я бы точно захотела посмотреть такой фильм.

— Правда?

— Да. Обожаю фильмы, в которых есть тайна.

Мистер Уайлдер бросил торжествующий взгляд на мистера Даймонда:

— Вот тебе пожалуйста. Мы наконец охватим молодую аудиторию.

Мистер Даймонд грустно покачал головой:

— Нам нужна выборка пошире, Билли. — Он обратился к Джилл: — А как насчет вас, вы часто ходите в кино?

— Бывает.

— И какие картины вам нравятся?

Джилл пожала плечами:

— Разные.

— Например?

Джилл наморщила нос:

— «Челюсти» — классное кино.

— О да, «Челюсти», это потрясающе, — энергично закивала я. Мы с родителями ходили на премьеру этого фильма, когда он вышел на экраны Греции, в День подарков в семьдесят пятом, и потом я по крайней мере еще раза два смотрела это кино.

Выслушав наши отзывы о «Челюстях», мистер Уайлдер протяжно вздохнул (впрочем, скорее с бесконечной терпеливостью, нежели с укором):

— Господи, картина с акулой про акулу. И когда люди прекратят судачить об этом зубастом фильме? Знаете, проклятая акула заработала в Штатах больше, чем любая другая картина в истории Голливуда. Даже Монро, даже Скарлетт О’Хара не собрали столько денег, как эта рыбина. И отныне все тупые воротилы в городе жаждут побольше фильмов с акулами. Ведь как они рассуждают, эти люди. Мы сделали миллион долларов на акуле, и теперь нам нужна новая акула. Нам нужно много акул, и чтобы они были поогромней и поопасней. И тогда я придумал снять фильм под названием «Челюсти в Венеции». По Гранд-каналу, как обычно, курсируют гондолы, битком набитые японскими туристами, и тут в канал заплывает сотня акул и нападает на них. Смеха ради я пересказал этот сюжет парню из «Юниверсал». Он был уверен, что я всерьез делаю заявку на фильм. И моя «заявка» ему ужасно понравилась. Картина, содержание которой можно пересказать в трех словах, им ведь такое нравится, они обожают простые истории, и он решил, что «Челюсти в Венеции» — проект его мечты. «Окей, — сказал я, — прекрасно, дарю вам идею и денег с вас не возьму, но в режиссеры этой картины я не гожусь. С рыбами у меня как-то не ладится, знаете ли. Вспомните мои картины, среди них нет ни одной, где бы фигурировала крупная рыбина. Я из тех режиссеров, кто более склонен работать с человеческими существами». Этот мистер Спилберг, он по-настоящему талантлив. Он из нового поколения, как и мистер Коппола, и мистер Скорсезе. Мистер Даймонд называет их «юнцами бородатыми». — Билли рассмеялся, выказывая искреннее восхищение (чему позднее я не раз была свидетелем) способностью своего друга играть словами. — Я действительно думаю, что Спилберг лучший в этой команде и, следовательно, самый талантливый человек в Голливуде на данный момент. Я видел его «Шугарлендский экспресс». Вы смотрели этот фильм? (Мы с Джилл дружно помотали головами.) Вот именно, потому что это картина о людях, а теперь никто не хочет смотреть на людей. Понятно, там есть автомобильные погони, перестрелки и прочее в том же духе… возможно, под конец саспенса становится многовато… и все же нам рассказывают нормальную историю о людях, которые могут быть нам интересны. Но ради акулы мистер Спилберг свернул на другую дорожку, погнался за пресловутым «сделай так, чтобы зритель забыл про попкорн» — острые моменты один за другим, лишь бы вогнать публику в дрожь. Больше похоже на ярмарочный аттракцион, чем на драму, жизненную историю. Такое у меня впечатление складывается, по крайней мере.

Он умолк, когда двое официантов принесли нам горячее и мы отвлеклись на еду; вооружились столовыми приборами, пробовали наши блюда, и я зажмурилась почти в экстазе, когда вонзила зубы в первый нежный кусочек стейка и кровавый мясной сок оросил мой язык. Покосившись на мистера Даймонда, я обнаружила, что он испытывает примерно то же самое. На мгновение мы почувствовали себя счастливыми сообщниками.

— Можно сделать так, чтобы на Федору напали акулы, — как бы между прочим предложил мистер Даймонд.

Мистер Уайлдер кивнул, нарезая картофельное соте ломтиками помельче:

— Когда она плывет на судне к своему острову? Несомненно, это сработало бы. «Челюсти в Греции». Неплохо. Не говоря уж о том, что акулы решат нашу проблему со второй частью сценария. — Наколов на вилку кусочек картошки, он обронил: — Давай обсудим это завтра утром. — Затем, откинувшись на спинку кресла, Билли оглядел ресторанный зал. И совершенно другим тоном — куда более заинтересованным — спросил своего друга: — Видел, кто только что явился?

Мистер Даймонд и головы не повернул. Чувствовалось, что другие посетители его ни капли не интересуют, сколь бы знаменитыми они ни были. Барбара, однако, проследила за взглядом мистера Уайлдера:

— Аль Пачино, нет?

— Мистер Пачино, да. И по-моему, очень красивая женщина, что сидит напротив него, темноволосая, — его девушка, и она тоже актриса. Прочих за тем столиком я не знаю.

— Подойдешь поздороваться с ним? — спросила Одри.

— Не подойду и не поздороваюсь, — ответил Билли. — По крайней мере, пока мы едим.

Мистер Даймонд, вызывающе равнодушный и к Аль Пачино, и к его спутнице, снова взялся за нас с Джилл:

— А что насчет комедии? Что вызывает у людей смех в наши дни? Вы видели какие-нибудь смешные фильмы?

Я честно попыталась вспомнить, но безрезультатно. Ведь в кино я тогда ходила нечасто. Что касается Джилл, я даже не уверена, слышала ли она вопрос. Я слегка встревожилась: лицо у моей подруги становилось все более и более страдальческим, и казалось, она вот-вот разразится слезами.

— К примеру, вам нравится «Монти Пайтон»? — дал нам подсказку мистер Даймонд.

— Признаться, я не в восторге от «Монти Пайтона», — вставил мистер Уайлдер, не отрываясь от своей тарелки.

— Ну а «Сверкающие седла»? — допытывался мистер Даймонд. — В целом забавное кино.

Ответил ему опять мистер Уайлдер, поскольку мы с Джилл были немы как рыбы.

— Да, забавное, — согласился он. — Мне нравится мистер Брукс[14]. Он парень смекалистый. Очень смекалистый и с хорошим чувством юмора. Но даже у него, знаете ли… — Он повернулся к нам с Джилл, словно обращаясь к ученикам в классе: — Та сцена, в которой ковбои, сидя вокруг костра, начинают портить воздух поочередно. Это не то, что я называю тонким юмором, вы согласны со мной? Мы с мистером Даймондом никогда бы не написали подобную сцену. Мы по большей части учились у Любича. (Еще одно имя, ничего нам не говорившее[15].) Не стоит раскладывать все по полочкам. Достаточно тонко намекнуть. Не надо проговаривать все до конца, пусть зритель сам делает выводы. До знакомства с мистером Даймондом я работал в паре с мистером Брэккетом, и я… мы написали для Любича сценарий под названием «Ниночка»[16]. Успех был огромный, невероятный успех. Потому что это была первая комедия, в которой снялась Гарбо, понимаете? И рекламщики в «Метро-Голдвин-Майер» сочинили очень хорошую фразу для продвижения фильма и рекламных плакатов: ГАРБО СМЕЕТСЯ. Всего два слова, но их оказалось достаточно, чтобы привадить зрителей. ГАРБО СМЕЕТСЯ — это их заинтриговало. Но заметьте, не ГАРБО ПЕРДИТ. Ибо тогдашние зрители привыкли к юмору более деликатному и чуть более осмысленному. Сейчас ситуация другая, и, возможно, мы с мистером Даймондом идем не в ногу со временем, но, как я уже говорил, мы пишем сценарий о постаревшей кинозвезде, очень элегантной, очень красивой, очень загадочной, поэтому у нас не будет сцены, в которой она выпрямляется в кресле, приподнимает ягодицу и портит воздух посреди диалога с другим персонажем.

— Ох, Билли! — со смехом пожурила его жена.

— Нет, ничего подобного не случится. Мы на такое не способны. — Мистер Уайлдер подлил себе красного вина из графина. — Вдобавок, наша новая картина даже не комедия. Это будет серьезная картина. Мелодрама, близкая к трагедии. Вот почему этот сценарий причиняет мистеру Даймонду столько беспокойства.

Я взглянула на мистера Даймонда, действительно ли он обеспокоен, но по нему было трудно судить. (Всегда трудно, не только в нашу первую встречу.) Вид у него был задумчивый, меланхоличный и в общем непроницаемый, разве что он откровенно наслаждался стейком.

Внезапно Джилл поднялась с кресла:

— Мне нужно в туалет.

Заявление было настолько кратким и бесцеремонным, что Одри на секунду оторопела, но быстро пришла в себя:

— В дамскую комнату? Конечно же, это там, в конце зала.

Мистер Уайлдер также встал на ноги и промокнул губы салфеткой:

— Пожалуй, мне тоже не помешает наведаться в мужскую комнату. Идемте, я провожу вас.

Они удалились вдвоем, но мистер Уайлдер не добрался до мужской комнаты. По пути он остановился у столика, за которым сидел Аль Пачино; надо полагать, он изначально направлялся именно туда и вскоре увяз в продолжительной беседе с кинозвездой. Билли нависал над Пачино, и, разговаривая, они часто смеялись, вроде бы к обоюдному удовольствию.

Минуты через две к нашему столику подошел официант. С клочком бумаги, на котором Джилл нацарапала записку, адресованную мне.

— Ваша подруга просила передать, — сказал официант.

Развернув бумажку, я прочла:

Все плохо, и это невыносимо. Сегодня вечерам я уезжаю в Феникс со Стивеном. Прости, мне очень жаль.

Одри с Барбарой пристально наблюдали за тем, как расширяются мои глаза и вытягивается лицо, пока я читаю. Как она могла? Бросить меня в ресторане с четырьмя чужими людьми? Что я им скажу?

Правда виделась наиболее простым и достойным выходом из положения.

— Ей необходимо уехать, — сказала я.

Будучи дамами благовоспитанными, они и виду не подали, что мой ответ их не слишком удовлетворил.

— О боже! — воскликнула Одри. — Надеюсь, ничего серьезного.

— Она объяснила, почему уезжает? — спросила Барбара.

— Несколько дней назад она познакомилась с парнем, — ответила я. — И они безумно влюбились друг в друга. Сегодня вечером он возвращается домой. Она рванула следом за ним.

— Как неимоверно дерзко и романтично, — отозвалась Одри.

— Хотя вам от этого не легче, — заметила Барбара, за что я была ей благодарна.

Вернувшийся за столик мистер Уайлдер воспринял новость об исчезновении Джилл с полнейшим спокойствием (да и жалеть ему было особо не о чем — за весь вечер они с Джилл и словом не перемолвились). Вдобавок ему не терпелось рассказать о своей встрече с Аль Пачино.

— Ну и как прошло? — сухо, как всегда, осведомился Ици.

— Мы приятно побеседовали, — уклончиво ответил Билли.

— Надеюсь, он был польщен, когда ты остановился поболтать с ним, — сказала Одри.

— Насколько он был польщен, с уверенностью сказать не могу, но обо мне и мистере Даймонде он наслышан. И с нашими картинами хорошо знаком. — Повернувшись ко мне: — Вы, конечно, знаете мистера Пачино. Видели его в «Крестном отце»?

— Не видела, — призналась я.

— Замечательная картина. Я имею в виду вторую часть, ту, что вышла недавно. Блистательный фильм, один из лучших, виденных мною. — Далее он обращался ко всем сидящим за столом, при этом своего друга из поля зрения не выпускал, отслеживая его реакцию: — Нелегко было понять, что он говорит, он жевал гамбургер и что-то мямлил с набитым ртом. Мистер Пачино и в жизни говорит так же, как и на экране, а вы не знали? Дайте ему монолог Гамлета «Быть или не быть» — и все равно не поймете ни слова. И кстати, наш ресторан не гамбургерная. Мсье Шомей — наш шеф-повар — не умеет толком готовить гамбургеры. В меню их нет. Следовательно, Пачино пришлось сделать специальный заказ. Гляньте, сколько всего вы можете заказать здесь — буйабес, кассуле, потофе, — а он заказывает гамбургер! Его девушка извинилась за него. Сказала, что он неотесанный.

— Как ее зовут?

— Зовут ее Марта. Марта Келлер. Дама из Швейцарии. — Он недоуменно оглядел присутствующих. — Чудно, не находите? В Голливуде не так уж много швейцарцев. А швейцарских актрис и во всем мире не так уж много. Ни одной другой и припомнить не могу. Эта страна выпускает куда больше часов с кукушкой, чем актеров. — Затем, резко обернувшись ко мне: — Что стряслось с девочкой Фоли? Кто-то сказал ей, что у нас десерты невкусные?

— Нет, нет.

— Рад слышать. Потому что они очень вкусные. Давайте-ка снова заглянем в меню.

Он посмотрел по сторонам, щелкнул пальцами, и к нему подбежал официант. Я опять подумала о моем отце, милом скромном человеке за пятьдесят, который не сумел бы поймать взгляд официанта даже во спасение собственной жизни. А потом я подумала, что, наверное, это удобно, когда все вокруг столь к тебе внимательны. И ты привыкаешь к такому положению вещей, но все меняется, и утрата внимания к твоей персоне может быть очень болезненной.

— Она помчалась вдогонку за парнем, — сообщила Одри мужу, — на крыльях любви.

— Неужто? — Новость, кажется, позабавила его. — Вряд ли мистер Фоли отнесется к ее бегству с пониманием. Он человек исключительно здравомыслящий. Вероятно, она пошла в мать.

Без Джилл я начала ощущать себя незваной гостьей.

— Вы все были так добры, — сказала я, — позволив мне отужинать с вами. Но теперь, когда она уехала, мне неловко оставаться дольше. Я здесь только потому, что Джилл меня позвала за компанию…

Они запротестовали наперебой, громко и единодушно.

— Глупости, дорогая, — сказала Одри.

— Мы и слышать об этом не хотим, — заявила Барбара.

— Давайте-ка, — Билли наполнил вином мой бокал, — прикончите его, ибо мы намерены заказать еще одну бутылку.

— Но вы даже не…

Одри накрыла ладонью мою руку, а ее взгляд заставил меня умолкнуть.

— Пожалуйста, просто расслабьтесь и развлекайтесь. Мы очень рады, что вы здесь с нами. И непременно закажите десерт, какой вам понравится, потому что вы его уже заработали.

— Я? Но как, что я такого сделала?

— Думаю, вы удивитесь, — продолжила Одри, — но сегодняшний ужин — событие из ряда вон выходящее. Билли с Ици никогда не едят вместе по вечерам. Да и с какой стати? Они каждый день проводят в обществе друг друга. С девяти утра до шести вечера всегда вдвоем. Друг с другом они остаются наедине много чаще и дольше, чем со мной и Барбарой. И они куда более преданны друг другу, чем своим женам. (Билли с Ици невозмутимо слушали Одри, изредка кивая и не оспаривая ни единого слова.) Но им обоим очень хотелось познакомиться с вами. И знаете почему?

Вопрос поставил меня в тупик.

— Все очень просто, дорогая. Потому что вы молоды. Разве вы не заметили, как они весь вечер пытались вас расколоть, выведать, что вы думаете о кино? Билли отчаянно жаждет узнать, чего современная молодежь ждет от кинематографа. Но ему решительно не с кем об этом поговорить. Так, а теперь… я искренне рекомендую шоколадный мусс, за него можно душу продать.

— Я бы не сказал, что я в отчаянии, — возразил Билли, подливая вина в мой бокал, хотя тот был почти полным, — но мне всегда любопытно узнать, что люди хотят увидеть в кинотеатре. Не могу же я просто снимать картины для полдюжины человек из Бель-Эра[17]. Или для того, чтобы получить… Золотого Бурундучка на кинофестивале в Лихтенштейне. Кино — это бизнес. Победа или поражение определяется кассовыми сборами. Все прочее… пфф! — Он посмотрел на Одри: — Ты не против, если я закурю?

— Валяй. Может, и я последую твоему примеру.

— Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, — в свою очередь обратился ко мне Ици, — но ваша подруга нас слегка подмораживала. Ну а теперь, поскольку у нас с Билли был трудный день из-за того письма от Марлен, лично я намерен напрочь забыть обо всех трудностях разом.

— Отличная мысль. — Барбара наполнила бокалы, сначала мужу, потом остальным. — Пусть вино льется рекой. И я созрела для кусочка лимонного торта. Тебе крем-брюле, полагаю?

Просияв, Ици захлопнул меню.

— Сгодится, — ответил он.

Одри с Барбарой переглянулись и залились смехом: Билли тем временем доверительно склонился ко мне, поясняя:

— Не стоит делать вывод, будто мистер Даймонд не в восторге от крем-брюле. Здешний крем-брюле лучший в Лос-Анджелесе, а то и во всей Америке. Но когда узнаешь мистера Даймонда получше, начинаешь понимать, что именно так он выражает свой восторг и одобрение. Двадцать лет мы вместе сочиняем сценарии, и «сгодится» — величайшая похвала, какую я когда-либо слышал от Ици. Я могу подбросить ему прекрасную реплику, лучше которой ни в одном фильме не было, вроде концовки «Квартиры», когда она говорит: «Кончай трепаться, лучше сдай карты» … Ах да, вы не в курсе, потому что смотрите только фильмы про акул, но поверьте, это очень даже выдающаяся реплика, и когда я предложил ее Ици, что он, по-вашему, сказал? «Билли, ты гений»? «С этой фразой картина обречена на успех»? Нет. Ничего подобного. Он лишь посмотрел на меня, как всегда, уныло и произнес: «Сгодится». И так я понял, что он в восторге, хотя прямо никогда не скажет, хоть режь его. И крем-брюле он обожает, хотя ни за что не признается в этом, только будет твердить «сгодится», и ничего иного вы от него не добьетесь.

Слушая эти речи, Одри с Барбарой переводили взгляд с Билли на Ици и обратно, глаза обеих женщин задорно поблескивали.

— Ну разве эта парочка не прелестна? — сказала Барбара. — Разве не было бы куда восхитительнее, женись они друг на друге, а не на нас? Не знаю, как ты, Одри, но я порою чувствую себя виноватой за то, что встреваю между ними.

— О да! — расхохоталась Одри. — Со мной то же самое происходит. Не подцепи я Билли за несколько лет до того, как он познакомился с Ици, не видать бы мне его никогда.

— Заметьте, мы не гомики, — предостерег меня Билли. — Но никому об этом не рассказывайте.

Я кивнула с серьезным видом, выпила еще вина, и последующие несколько минут их беседа слышалась мне как журчание воды в ручье. За столом все дымили сигаретами, кроме меня, я никогда не курила. Мне было так хорошо, как еще ни разу не было за все время моего путешествия по Америке, даже когда я лежала под солнцем рядом с Джилл на пляже в Санта-Монике. С тех пор минуло всего часа три-четыре, но, если честно, мне было абсолютно безразлично, увижусь ли я снова с Джилл после того, как она со мной поступила. Она определенно рехнулась, иначе не сбежала бы с этого ужина ради того, чтобы провести всего день или два рядом со Стивеном в Фениксе, ибо вот он, рай на земле, здесь и сейчас, — сидеть в одном из самых роскошных ресторанов в Беверли-Хиллз, в окружении красивых, талантливых, богатых, знаменитых людей, насыщаясь вкуснейшей едой. Я словно шагнула в иную вселенную, на совершенно иной уровень существования. Через два дня я опять сяду в междугородний автобус и буду семь часов, потея, ехать до Сан-Франциско, и в моем рюкзаке не отыщется никакой еды, кроме сэндвичей с плавленым сыром, но сейчас я не хотела об этом думать. Мои мысли были только об этих людях, о том, какие они элегантные и очаровательные и как они дружелюбны со мной, отчего я тоже ощущала себя элегантной и очаровательной.

Одри опять смеялась. Над чем-то, сказанным ею самой. Смех был лукавый, проказливый, и Барбара вторила ей. Речь шла об их ресторане. Как я поняла, недавно его использовали в качестве интерьера для съемок фильма и особо скандальную сцену сняли в комнате для особых гостей на верхнем этаже.

— Ей-богу, вы лишь иллюстрируете мою мысль, — сказал мистер Уайлдер полушутливым, полусерьезным тоном, к которому я начинала привыкать. — Для нас с Ици это настоящая проблема. Мы стараемся сочинить нечто изысканное, романтическое, а публика жаждет совсем иного. И вот вам пожалуйста, на десятой минуте фильма, не раньше и не позже, девушка плюхается на колени, чтобы сделать парню минет. Трудновато представить в такой роли Гарбо, Одри Хепберн либо Ингрид Бергман, не правда ли?

— Нельзя отставать от жизни, Билли, — сказала его жена.

— Поверь, я изо всех сил стараюсь не отстать. В наших фильмах уже появлялись голые титьки, дважды.

— Дважды? — усомнился Ици.

— А то, титьки в фильме о Холмсе, забыл? Медовый месяц с обнаженкой.

— Титьки вырезали.

— Да, вырезали. Всю картину изрезали. Но изначально они были.

— Титьками уже никого не удивишь, — сказала Одри.

— Разрази меня бог, если я когда-нибудь уверую в то, что женской грудью более никого не удивишь.

— В «Федоре» у вас будут титьки? — спросила Барбара.

Ици покачал головой, но Билли напомнил ему:

— Конечно, будут. В сцене, когда молодую Федору снимают в картине «Леда и лебедь».

— Ах да… я забыл.

Я подперла ладонью лоб, голова моя отяжелела. Я чувствовала, что сейчас зевну, и ладно бы только зевну — пространство вокруг внезапно слегка накренилось. Перед глазами у меня плыло.

— Кстати, мы до сих пор не решили, как нам быть с этой сценой, — напомнил своему другу Билли.

— Освежи мою память, что нам нужно решить?

— Как он отреагирует. У нас есть паренек, юный Детвейлер, в студии он на подхвате, и когда снимают ту сцену, его обязанность прикрыть их, эти самые титьки Федоры. Прикрыть необходимо из-за цензуры. Но сперва он видит ее голой. Как он отреагирует?

— Как и любой другой паренек. Ошалеет.

— Да-а, но это скучно. Потому что ничего другого от него и не ждут.

Зевок не унимался. Раздвинув уголки моего рта, он медленно распространялся по челюсти, я попыталась сдержать его, но позыв был сильнее меня.

— Ну не знаю… — размышлял Ици вслух. — Наверное, было бы любопытно, если бы его реакция оказалась прямо противоположной той, что обычно выдают юнцы.

— И какой именно? — спросил Билли.

Последовала долгая пауза, а потом Одри указала на меня:

— Как у нее.

Я пребывала посредине широченного и невероятно продолжительного зевка. Рот я старалась прикрыть ладонью, но, заметив, что все уставились на меня, зачем-то отняла руку — вероятно, с намерением закрыть рот, но он не закрывался. Зевок длился и длился, пространство вокруг меня колыхалось, а лица мистера и миссис Уайлдер и мистера и миссис Даймонд виделись очень расплывчато.

— Точно! — раздался торжествующий возглас мистера Уайлдера.

— Точно что? — спросил мистер Даймонд.

— Он зевает. Смотрит на самую красивую женщину на свете, что лежит голышом прямо у него под носом, и зевает. Потому что он не выспался. Такая реакция для нее новость. Ничего подобного с Федорой прежде не случалось. И тогда у нее возникает желание переспать с ним.

В ожидании ответа Билли не сводил глаз со своего напарника-сценариста. Мистер Даймонд, откинувшись на спинку кресла, смотрел куда-то вдаль, обдумывая услышанное.

Наконец он кивнул очень медленно и произнес так же очень медленно:

— Ага. Это должно сработать. Определенно сработает.

Билли вынул из коробки маленькую сигарку и закурил. Продолжать разговор он не стал, но думаю, все поняли, что он разочарован. От мистера Даймонда он ожидал услышать «сгодится», но не дождался.

* * *

Что до меня, я не отключилась, ну разве что чуть-чуть. В сознании я пребывала до конца. Но совершенно не помню, как я оказалась в квартире Уайлдеров. Должно быть, они пожалели меня, сообразив, что до хостела мне самостоятельно не добраться. Видимо, погрузили свою «гостью» в такси, затем в лифт, но ничего из этого я не помню. А на следующее утро я очнулась в гостиной Уайлдеров, где хозяйничало калифорнийское солнце, слегка утихомиренное полуопущенными жалюзи. Ночь я провела на кушетке, недостаточно просторной для распластанного человеческого тела, и спина моя болела адски, голова раскалывалась, а веки не желали подниматься.

В соседней комнате раздался шум. Решив, что это Одри, я собрала волю в кулак, поднялась и побрела к двери. Однако за дверью я обнаружила не Одри, но женщину средних лет в униформе прислуги, протиравшую всяческие кухонные приспособления.

— Доброе утро, — поздоровалась она. — Вы, должно быть, та самая гречанка.

Я кивнула и спросила:

— А где Одри? И Билли?

— Мистер Уайлдер в конторе у себя, они там работают с мистером Даймондом. Миссис Уайлдер отправилась на прием к глазнику. Она велела накормить вас завтраком, и если вы подождете немного в той комнате, я быстренько чего-нибудь сготовлю.

Промямлив «спасибо», я вернулась в гостиную, где стоял обеденный стол из темного дуба. Квартира казалась небольшой, но только потому, что была переполнена вещами. Стены, все до единой, увешаны картинами — современной живописью в основном, множество работ абстракционистов и множество ню. Лишь много лет спустя я поняла, что мистер Уайлдер был вдумчивым коллекционером произведений искусства, одним из наиболее уважаемых в Соединенных Штатах, и что изрядное число картин на стенах были оригиналами Шиле, Климта и Пикассо. Книг здесь тоже было несметное количество (на разных языках), и граммофонных пластинок (классическая музыка и джаз), и несколько статуэток «Оскар».

Прислуга вернулась с кофе, булочками, разными джемами и апельсиновым соком на серебряном подносе. Налила мне крепкого черного кофе, за что я поблагодарила ее, прежде чем выпить жадно этот целебный напиток. Когда я села за обеденный стол, она подала мне книгу. Называлась книга «Коронованные головы», автор Томас Трайон — имя, абсолютно мне незнакомое.

— В книгу вложена записка вам от мистера Уайлдера, — сказала прислуга и деликатно удалилась.

Я вынула записку: плотная кремовая бумага, наверху имя БИЛЛИ УАЙЛДЕР четкими заглавными буквами, внизу адрес, напечатанный на машинке, без телефонного номера. Я решила, что это адрес квартиры, куда меня поместили заботливые хозяева, но я ошиблась.

В записке говорилось:

Возможно, Вы не помните, но вчера вечером Вы решили нашу проблему со сценарием. Именно эту книжицу мы с мистером Даймондом пытаемся адаптировать для кино. Одалживаю Вам мой экземпляр на тот случай, если у Вас найдется время на чтение и Вас осенят новые гениальные идеи.

С наилучшими пожеланиями,

Билли.

Р. S. Пейте побольше кофе и принимайте аспирин горстями.

Книга состояла из четырех повестей, и на странице с оглавлением мистер Уайлдер обвел кружочком первое название: «Федора». Страницы повести изобиловали пометками. Я выпила еще кофе и, запихнув в рот полкруассана, начала читать.

Читала я примерно с полчаса, а затем выразительный взгляд прислуги дал мне понять, что пора освободить помещение. Книгу я забрала с собой.

* * *

Я думала, что никогда не прощу Джилл за то, что она бросила меня вот так, отшвырнула даже, но в общем простила. Спустя несколько месяцев она написала мне в Афины, известив о помолвке со Стивеном, а спустя несколько лет сообщила, что они поженились, из чего я сделала вывод, что их курортный роман не был пустым увлечением. Потом мы обменивались рождественскими открытками, и хотя в 1980-е я переехала в Лондон и мы клялись друг другу, что непременно встретимся и поужинаем вместе, мы так ни разу и не встретились, и в конце концов рождественские открытки иссякли, и мы потеряли друг друга из вида. Жаль. Правда жаль. Пока я настукивала воспоминания о Лос-Анджелесе, во мне крепло желание вновь отыскать Джилл, что в наше время сделать нетрудно. Любопытно, до сих пор ли они вместе со Стивеном? У них родились две дочери, если я ничего не путаю.

В Лос-Анджелесе я провела еще два дня — в одиночестве. Как и полагается, посетила Большой Центральный рынок, побродила по музеям, и ничто меня не затронуло. Но с каким же наслаждением я, доехав на автобусе до Малибу, разлеглась на пляже и принялась читать «Коронованные головы», одолженные мне мистером Уайлдером. И разумеется, книгу необходимо было вернуть.

По совести говоря, я не нашла «Федору» такой уж потрясающей историей. Стиль автора порою раздражал цветистостью, а главная героиня — загадочная состарившаяся кинозвезда — казалась неубедительной. Со мной всегда так: я недоверчива, когда писатель создает на бумаге вымышленный образ великой знаменитости, ведь, по определению, знаменитость — некто, чье имя известно всем, а если не всем, но только автору, то какая же это знаменитость, и, наверное, по этой причине повествование, не успев начаться, тонет в нарочитости и фальши. Но вряд ли стоило делиться подобными соображениями с мистером Уайлдером. Тем более что, закончив читать, я не сумела придумать ничего, что могло бы помочь ему в работе над картиной. Вдобавок я понятия не имела, как книгу превращают в фильм.

Однако вернуть «Коронованные головы» я считала своим долгом, и поэтому днем, часа за два до своего следующего междугороднего рейса, я отправилась на автобусе в Беверли-Хиллз. (Из Лос-Анджелеса мы с Джилл предполагали заехать в Сан-Франциско, а затем двинуть дальше на север, и я собиралась твердо придерживаться этого плана.) Подъехав к дому, адрес которого был указан в записке мистера Уайлдера, я обнаружила, что попала вовсе не туда, где я ночевала двумя днями ранее. Передо мной, на углу бульвара Санта-Моника и Родео-драйв, высилось скучное офисное здание, и по его ничем не примечательному фасаду я бы никогда не догадалась, что это знаменитый «Клуб писателей и художников». На домофоне два ряда кнопок с различными именами, но ни мистера Уайлдера, ни мистера Даймонда среди них не было, и я растерялась. Минут через пять из здания вышли двое мужчин лет пятидесяти с хвостиком, оба в клетчатых пиджаках и хлопковых брюках.

— Вам помочь? — спросил один из них, заметив, что я бестолково топчусь у входа; я сказала, что ищу мистера Уайлдера и мистера Даймонда. — Они ушли с полчаса назад, — ответил мужчина. — И я не знаю куда.

— Ици говорил, что у него встреча, — сообщил другой мужчина (своему приятелю, не мне).

— А вы не знаете, когда они вернутся? — спросила я.

Мужчины покачали головами и зашагали прочь. На другой стороне улицы я заметила кофейню, где и обосновалась за столиком у окна, откуда хорошо просматривался вход в здание напротив. В кофейне я просидела около часа, дольше оставаться было нельзя, иначе автобус до Сан-Франциско ушел бы без меня. Ужасно огорченная неудачей, я вырвала листок из тетрадки, хранившейся в моем рюкзаке, и написала:

Дорогой мистер Уайлдер,

Спасибо, что одолжили мне эту книгу и за то, что Вы были так добры ко мне в тот вечер в ресторане. Это был один из самых прекрасных вечеров в моей жизни. Простите, что я напилась и заночевала на Вашей кушетке. Книга мне очень понравилась, и я уверена, что вы с мистером Даймондом сотворите из нее выдающийся фильм. Боюсь, новых сценарных идей у меня не прибавилось. Та, что я выдала вам за ужином, была чистой случайностью.

Я подписалась, а затем, поеживаясь от стыда и смущения, добавила адрес и номер телефона моих родителей в Афинах. Забежала в канцелярский магазин, находившийся неподалеку, купила конверт, сунула в него книгу с запиской внутри и опустила в почтовый ящик на двери «Клуба писателей и художников». Я спешила, и на то, чтобы передумать, у меня просто не было времени. Что сделано, то сделано. Под палящим солнцем я взвалила на спину рюкзак и отправилась из Беверли-Хиллз на автовокзал, путь туда был неблизкий.

Мои последние дни в Америке тянулись невыносимо долго. Я побывала в разных интересных местах, но ни с кем более не познакомилась и не подружилась. Чувствовала себя одинокой и несчастной, и не потому что скучала по Джилл, а потому что, жуя мясной сэндвич и картофельные чипсы в «Макдоналдсе» в Сиэтле, я мечтала только об одном — вернуться в Беверли-Хиллз, поужинать в «Бистро», посмеяться шуткам мистера Уайлдера и выпить дорогущего красного вина, зная, что в другом конце зала сидит Аль Пачино с его прекрасной швейцаркой. Путешествие более не радовало меня, ничем и ничуть. Я бы улетела домой раньше срока, если бы мне хватило денег, чтобы поменять билет.

ГРЕЦИЯ

Наверное, это было предсказуемо — то, что я не перестану обращаться с моими дочерями как с детьми малыми, хотя они давно уже выросли, — ведь из истории моего знакомства с мистером Уайлдером в Лос-Анджелесе ясно видно, до чего ребячливой была я сама в возрасте двадцати одного года. Ныне, оглядываясь назад, я понимаю, что мои родители столь же чрезмерно заботились обо мне. Я была единственным ребенком в семье, и жили мы в большой квартире на улице Ахарнон в центре Афин. На улице многолюдной, шумной, провонявшей автомобильными выхлопами, да и больших денег у нас никогда не водилось, но мы были счастливы там и тогда — каждый из нас и все трое вместе, — нерушимо счастливы на протяжении более двадцати лет. Люди, знакомые с Грецией лишь поверхностно, но достаточно осведомленные о военной хунте, правившей страной в то время, удивились бы: как вы могли быть счастливы? На что я бы ответила коротко и правдиво: жизнь шла своим чередом. Обстоятельства должны быть совсем уж плохими, чтобы жизнь остановилась. Внешний мир, мир истории и политики, существовал отдельно от моего внутреннего мира, мира музыки и моей семьи, и эти две сущности никогда не пересекались. Во внешнем мире была стагнирующая экономика, власть военной хунты, политическая цензура, пытки в тюрьмах и концлагерях; в моем внутреннем мире — музыка и смех, домашний уют и вкусная еда и согревающая безоговорочная любовь моих родителей друг к другу и ко мне. Я жила в воздушном шарике счастья и едва обращала внимание на то, что происходит вокруг. Когда в 1973-м взбунтовались студенты Афинского политехнического университета, эти «беспорядки» прошли мимо меня. Когда в том же году мой отец потерял работу, я обрадовалась: теперь папа будет проводить больше времени дома, и даже не поинтересовалась причиной увольнения — отец обозвал Димитриоса Иоаннидиса[18] дураком, коллега донес на него, и на следующий день отца уволили.

У моего папы, человека доброго, отзывчивого и склонного к полноте, было две страсти: классическая литература (которую он преподавал) и греческая выпечка (которой он объедался). Мама преподавала английский в университете, и по умолчанию считалось, что я займусь тем же. Сперва музыка была для меня увлечением, хобби, хотя и весьма страстным. Жили мы на первом этаже, и в нашей квартире стояло пианино, унаследованное отцом от его родителей. Сам он играть не умел, но мама могла, спотыкаясь, сыграть по нотам парочку простых классических пьес, я же нот никогда не учила и никакой теорией не овладевала, но у меня был талант к импровизации, а играла я на слух, даже когда была маленькой девочкой. По греческому радио редко транслировали хорошую музыку, полковничья хунта обожала военные оркестры и псевдонародные бренчания, этим и заполняли по большей части эфир, к недовольству почти всех и каждого. Но дважды в год мама ездила в Лондон и домой возвращалась с пластинками классической музыки, купленными в больших музыкальных магазинах на Оксфорд-стрит, благодаря чему я прониклась любовью к некоторым композиторам — Равелю и Дебюсси, например, чью музыку я слушала часами напролет. Постепенно я наловчилась исполнять упрощенные версии их произведений на пианино, зачастую просто наигрывая мелодию правой рукой и добавляя левой неуклюже взятые аккорды. Что мне больше всего нравилось в этих композиторах, так это их манера избегать пышных, торжественных пассажей, свою музыку они исподволь обрамляли иронией, создавая вселенную, в которой joie de vivre[19] всегда сосуществовала с непреходящей и неминуемой грустью.

Со временем я начала сама сочинять музыку, ориентируясь на моих любимцев. Поначалу я сочиняла для пианино, а затем для пианино и скрипки. Моя подруга Хрисула играла на скрипке, и когда она приходила ко мне, мы исполняли пьесы, написанные мною для нас двоих, а потом записывали наши дуэтики на кассетный магнитофон, поскольку у моих родителей имелся музыкальный центр. Вернувшись из Америки, я написала пьесу для тех же инструментов и окрестила ее «Малибу». Длилась пьеса около четырех минут, и сочинила я ее затем, чтобы освежить в памяти, каково это — сидеть на пляже в Малибу, читая «Федору» с радостным возбуждением и в то же время с чувством утраты, понимая, что врата рая, распахнувшиеся предо мной на несколько часов, заперты на замок и вряд ли я попаду туда снова. Пьеса базировалась на очень простой мелодии, сыгранной с педалированием перемежающихся малых минорных и больших мажорных септаккордов. Ничего особенного в ней не было, но мне говорили, что пьеса прелестная и запоминающаяся, чем я ужасно гордилась. Однако представления не имела, что мне делать с этим моим музыкальным творением. Мысль сыграть «Малибу» на публике или записать в студии мне и в голову не приходила. На кассету в нашем с Хрисулой исполнении я записала музыку лично для себя и, признаюсь, слушала и не могла наслушаться.

По возвращении в Грецию для меня настал трудный период. Университет я закончила, но ни внятных перспектив, ни цели в жизни не обрела. Попробовала преподавать английский, но страшно стеснялась и нервничала перед большой аудиторией, поэтому я давала частные уроки в нашей семейной гостиной. И кроме уроков и моей музыки заняться мне было нечем. Вскоре такая жизнь начала казаться серой и монотонной.

Конечно, я стремилась узнать как можно больше о Билли Уайлдере, но это было непросто. Порою, когда мои дочери были много моложе и мне очень хотелось задать им жару, я рассказывала девочкам о жизни в 1970-х: считаное количество телеканалов и радиостанций, и большинство вещают лишь по несколько часов в день; никакого интернета, никаких социальных сетей; ни мобильников, ни планшетов и ни малейшей возможности посмотреть фильм, если его не показывают в кинотеатре или по телевизору; ни тебе мобильников с коллекцией музыки, ни скачиваний. ни стриминга. Глазки у дочек на лоб лезли, а уважение к родителям пополам с восхищением возрастало многократно, а то: ведь мы с Джеффри сумели выжить, хотя и были лишены самых основных, по мнению девочек, прав человека. Меня же, когда я перебираю в памяти те годы, более всего поражает нехватка свободного доступа к информации. К тому времени, если не ошибаюсь, о Билли Уайлдере было издано три книги. Ни в одном книжном магазине, ни в одной библиотеке Афин этих книг не было, можете мне поверить, ибо я перерыла все магазины и библиотеки. Попадались кинематографические справочники с самыми общими сведениями, Билли в них упоминали, но без подробностей, — впрочем, мне и этого хватило, чтобы осознать наконец, что по какому-то несусветному и счастливому стечению обстоятельств я приволоклась на ужин к режиссеру не просто знаменитому, но чрезвычайно знаменитому. Легендарному на самом деле. А я даже имени его тогда не знала! Я краснела от стыда, припоминая глупости, которые наговорила, и дурацкие вопросы, которые ему задавала, думая про себя, что он похож на университетского профессора или на пластического хирурга.

Впрочем, его фильмы по греческому телевидению все равно не показывали по причине запрета на голливудскую продукцию, отмененного лишь в середине 1980-х. В то Рождество, Рождество 1976 года, мы поехали в Лондон в гости к маминой родне (проживавшей в непритязательном Бэламе, в Южном Лондоне), и я первым делом отправилась в книжный магазин Фойла на Чэринг-Кросс-роуд в поисках изданий о кино. Купила две книги, одна называлась «Киногид Халливелла», другая — «Спутник кинозрителя от Халливелла», и, вернувшись в Грецию, я месяцами, днем и ночью, листала эти справочники, заучивая не только факты, но и отзывы о фильмах. Отзывы отдавали замшелостью, если не ретроградством, для автора тех двух толстенных справочников картин, снятых после 1950 года, будто не существовало; но так ли уж он отличался в этом смысле от мистера Уайлдера, думаю я. Как бы то ни было, к лету 1977-го я помнила названия и год выпуска сотен и сотен голливудских фильмов, пусть даже и не видела ни одного из них.

А жизнь по-прежнему шла своим чередом. Текла в мареве едва выносимой скуки — до тех пор, пока в конце мая 1977-го все резко не переменилось, опять. На последней неделе мая моему отцу позвонила женщина из греческого филиала съемочной группы фильма «Федора» и сказала, что мистер Уайлдер велел ей связаться со мной. Три дня спустя я летела на Корфу.

* * *

На сходку в афинском аэропорту, кроме меня, явились трое. Ассистент режиссера — бородатый длинноволосый парень по имени Ставрос; француженка-блондинка — в чем заключалось ее участие в создании фильма, я так никогда и не узнала; и, наконец, директор картины — женщина на шестом десятке, высокая, надменная, с командирскими повадками, — мне она, если честно, внушала ужас.

Четверых работников для съемок фильма явно маловато.

— Остальные едут из Мюнхена, — пояснила директор.

— Чем они занимались в Мюнхене? — поинтересовалась я.

— Предпродакшеном, целый месяц.

Чем? Я и слова такого никогда не слыхивала.

Моя работа официально сводилась к «услугам переводчика». Мне дали понять, что мистер Уайлдер лично затребовал мисс Фрагопулу на эту должность. Я обалдела. На какой срок меня наняли, спросила я, но определенного ответа не получила; правда, сказали, что съемочная группа вряд ли задержится в Греции дольше чем на две-три недели. Из предосторожности я отменила все мои частные уроки на двадцать один день.

В середине дня мы уже направлялись из аэропорта Корфу в центр города, и я представления не имела, что меня ждет. Начало лета, солнце слепило глаза, а на улице было полно туристов. Неужели мистер Уайлдер собирается снять кусок фильма прямо здесь? Мои спутники упорно помалкивали. Директор картины, водрузив толстую папку на колени, листала бумаги и пыталась делать пометки, даже когда таксист круто поворачивал либо резко тормозил на перекрестке. Двое других пялились в окна, и лица у них были каменными. Как же мне хотелось поговорить с ними, порасспросить, но вопросы замирали у меня на губах.

Таксист высадил нас у отеля «Кавальери», стоявшего на окраине старого города, напротив площади Леонида Влаху, и до моря оттуда было рукой подать. Все пять этажей красивого старого отеля, которым заканчивалась улица, были прочерчены пунктирной линией изящных балконов с коваными ограждениями. И я тут же вообразила себя в номере на одном из верхних этажей, а может, и в крошечной мансарде, где я каждое утро начинаю с того, что выхожу на балкон и под звон церковных колоколов оглядываю крыши старого города и просыпающиеся улицы. Впрочем, если что, обойдусь и без балкона. С меня было бы довольно распахнуть ставни поутру и любоваться насыщенной, ничем не оскверненной синевой небес, вдыхая соленую свежесть морского бриза. «Кавальери» не мог тягаться с «Бистро» в Беверли-Хиллз, но после серого афинского смога, липкого от загрязнений воздуха на улице Арханон, я бы и здесь чувствовала себя как в раю, пусть и иного сорта, чем рай в Лос-Анджелесе.

Когда мы вылезли из такси и направились к дверям отеля, директор картины всучила мне бумажку с адресом, отпечатанным на машинке.

— Что это? — спросила я.

— Место, где вы будете жить, — ответила директор.

— A-а… не здесь?

— Нет. Номеров на всех не хватило.

На моих спутников, однако, хватило, поскольку все они исчезли внутри отеля вместе со своим багажом. Я же, не зная, где находится улица, указанная в бумажке, принялась наводить справки у прохожих. Минут за пятнадцать я дошагала до современного многоквартирного дома в тихом жилом районе на окраине города. Мне предстояло поселиться у мистера и миссис Плумиди, четы пенсионеров и счастливых обладателей маленькой гостевой спальни, выходившей окнами в зеленый дворик. Безмерно дружелюбные, они искренне радовались моему появлению, и им не терпелось узнать как можно больше о фильме. К сожалению, на данном этапе мне почти нечего было рассказать.

Прежде чем распаковать чемодан, я присела на край односпальной кровати и внимательно изучила свое рабочее расписание, которое мне выдали еще в такси. В комнате было невероятно тихо и сумрачно. Пришлось включить лампу на прикроватной тумбочке. К своим обязанностям я приступала в одиннадцать тридцать следующим утром. Предполагалось, что мистер Уайлдер даст два коротких интервью местной прессе и я должна ему переводить. Но упоминалось и мероприятие более раннее — ужин в отеле для актерского состава и съемочной группы в половине девятого нынешним вечером. Я успела спросить у директора картины, приглашена ли я на этот ужин, и она сказала:

— В бюджет фильма не входят расходы на ваше питание, но мы будем не против, если вы придете посидеть с нами.

Я надеялась на несколько иной ответ, но решила, что это лучше, чем ничего.

Памятуя о своем позоре, когда я заявилась в «Бистро» в футболке и джинсовых шортах, я прихватила с собой кое-какие наряды. Мне предстояло ужинать со знаменитыми кинематографистами и кинозвездами, и повторять прежнюю ошибку я не собиралась. Извлекла из чемодана маленькое черное платье, и в восемь часов, повоевав с душем в ванной Плумиди, что поливал меня едва теплой водичкой, но при этом грохотал и гремел, словно группа ударных на генеральной репетиции афинского госоркестра, я надела платье и для пущей нарядности повесила на шею нитку искусственного жемчуга.

— Прекрасно, прекрасно! — провозгласила миссис Плумиди и не выпустила меня из дома, пока не сделала полароидный снимок со мной и своим мужем, а затем проводила меня до выхода на улицу, наказав не возвращаться без двух-трех, по меньшей мере, автографов лауреатов «Оскара».

Для улиц Корфу я была чересчур разодета и по дороге в отель едва ли не на каждом шагу ловила на себе удивленные взгляды, и когда я поднялась по трем ступенькам, что вели к парадному входу в «Кавальери», сердце мое бешено колотилось от смущения и беспокойства. Мужчине за стойкой я представилась членом съемочной группы «Федоры», и он тоже не без удивления оглядел меня с головы до ног, прежде чем объяснить, как пройти к лифту и подняться в ресторан, находившийся на крыше отеля.

В лифте я посмотрела на себя в зеркало. Выгляжу очень даже недурно, подумала я, не хватает только бокала мартини в ладони для полного сходства с киношницей, — но когда двери лифта раскрылись и в слепящем зареве заката я увидела, куда попала, то первым моим поползновением было попятиться и дать деру. Человек тридцать сидели за столиками, и все до единого выглядели более расхристанными, чем самый расхристанный турист. Джинсы, футболки, баретки, тапки, шорты… Официанты сновали между столиками, наливая из кувшинов местное вино, рецину, и подтаскивая на поднятых руках тарелки с традиционными греческими блюдами: мусака, сувлаки, клефтико. Все, казалось, знают друг друга. Все, казалось, чувствуют себя как дома и даже чуть-чуть томятся такой обыденностью. И тут я, в черном коктейльном платьице, с клатчем в тон, топчусь на пороге ресторана под открытым небом, сознавая, что я опять катастрофически неуместна.

Из затруднительного положения меня вывел пробегавший мимо официант, усадив за длинный стол со скамьями вместо стульев, — точнее, втиснув между двумя незнакомцами. Оба были настолько увлечены едой, что, похоже, не обратили внимания ни на меня, ни на мой нелепый наряд. Еда пахла умопомрачительно. Я проголодалась, однако, если я правильно поняла, делать заказ мне возбранялось. Но поскольку никто за мной не наблюдал, я принялась таскать хлеб из корзинки на столе, а когда официант налил мне бокал белого вина, возражений с моей стороны не последовало.

Я огляделась в поисках мистера Уайлдера. Он сидел за столиком в углу напротив в сугубо мужской компании. Был там и мистер Даймонд. Пока я судорожно размышляла, надо ли подойти и поздороваться, мужчина, сидевший по диагонали от меня, произнес:

— Кушать не позволено? Мне тоже.

С «мужчиной» я, пожалуй, погорячилась. На вид он был моложе меня, а длинные светлые волосы и тощая бороденка окончательно убеждали в том, что передо мной юнец. Но у него была приятная улыбка, и он дружески подмигнул мне, отхлебывая вина из своего бокала.

— Мэтью, — представился он, протягивая руку.

— Калиста, — ответила я рукопожатием.

— То есть ты здесь тоже ради халявы, как и я? — спросил он.

— Халява? — Я знала много английских слов, но не это.

— Выпить и закусить за чужой счет. Причем явиться без приглашения.

— Нет, я здесь по работе… переводческой. — И почему у меня всегда такой робкий, извиняющийся голос, когда я говорю о себе, подумала я.

— Ну, тогда ты в полном праве заказывать что угодно, — сказал Мэтью. — Все путем. Да и никто тут не следит за этим.

Что-то в его интонации навело меня на мысль, что он куда лучше разбирается в подобных ситуациях, чем я.

— Ты и раньше так делал?

— Заваливался к киношникам? Бывало. Моя мама… — мотнув головой, он указал на женщину, сидевшую в конце стола, — по гримерной части. Иногда я увязываюсь за ней.

Акцент у него был английский, но мне незнакомый, и я спросила, откуда он. Оказалось, что родился он в Корнуолле. После чего мы с ним мило поболтали о том о сем. Парень был симпатичный — не лишенный чувства юмора, спокойный, уверенный в себе, он забрасывал меня вопросами о моей жизни, и почему-то его любопытство не раздражало. Его интерес ко мне был откровенным и нескрываемым; ни с чем подобным я прежде не сталкивалась. Предыдущие годы в Греции трудно было назвать эпохой сексуального и эмоционального освобождения. Обстановка в стране и обстоятельства в семье, будто сговорившись, чинили препятствия моему общению с противоположным полом, и я толком не понимала, что считать нормальным поведением, а что нет. Например, это нормально, когда приятный молодой человек в паузах между вопросами, а иногда и между словами, разглядывает исподтишка мои обнаженные руки, волосы, линию подбородка, мою грудь? Откуда мне было знать. Я остро чувствовала на себе его изучающий взгляд, и в этом чувстве смятение восхитительно смешивалось с блаженством. Мне был известен расхожий термин для того, чем занимался Мэтью, — «флирт». Но я понятия не имела, как себя при этом вести. Разве что принялась сбивчиво рассказывать о моем знакомстве с мистером Уайлдером и мистером Даймондом в Беверли-Хиллз, и когда, слушая мое бормотание, Мэтью сообразил, что я до сих пор не подошла к их столику и не напомнила о себе, хотя нас разделяло небольшое расстояние, он вытаращил глаза:

— Вперед! Ступай поздоровайся с ними. Не стесняйся.

— Думаешь, надо?

После чего он практически вытащил меня из-за стола, и я послушно зашагала к укромному угловому столику, где сидели мистер Уайлдер с мистером Даймондом и еще четверо неизвестных мне мужчин. Я негромко покашляла и сказала:

— Мистер Уайлдер?

Он оглянулся посреди беседы и, задрав голову, уставился на меня. Одет он был так же, как и в тот вечер в «Бистро», разве что теперь на нем была соломенная шляпа, походившая на обычную фетровую, только с тульей пониже. Позднее я обнаружила, что он редко выходит из дома без соломенной шляпы, каковых у него имелось в избытке.

— Здравствуйте, — откликнулся он, явно не узнавая меня. — Вы кто? И почему, простите за нескромный вопрос, вы одеты как Одри Хепберн?

— Это я, Калиста. Припоминаете? Странная гречанка, заночевавшая в вашей квартире.

— А-а-а… — расплылся в улыбке мистер Уайлдер. — Гречанка-переводчица! Ну почти как в «Шерлоке Холмсе»![20] — Повернувшись к мистеру Даймонду: — Ици, ты помнишь эту даму?

— Разумеется. — Пристроив сигарету у кромки пепельницы, Ици встал и пожал мне руку. — Рад, что вы смогли приехать. Нашего полку прибыло. Прошу, присоединяйтесь к нам.

Сотрапезникам мистера Уайлдера пришлось потесниться, когда к столу придвинули еще один стул, и я уселась между мистером Даймондом и другим мужчиной, которого мне представили как «мистера Холдена, звезду нашей картины».

— О. — Я пожала ему руку, изо всех сил стараясь держаться легко и непринужденно. Я даже, незаметно для самой себя, перешла на аристократический английский акцент и, наверное, уже не только походила на Одри Хепберн, но и говорила как она. — Счастлива познакомиться с вами.

— Взаимно, — ответил он. — Могу я налить вам вина? Если уж мне запретили притрагиваться к алкоголю, я, по крайней мере, за вас порадуюсь.

— Запретили? — переспросила я, когда он наполнил вином чистый бокал, предназначенный для меня.

— По настоянию врача. — Он чокнулся со мной бокалом «перье»: — Будьте здоровы. И добро пожаловать в дурдом.

— В четвертый раз вы работаете над картиной вместе с мистером Уайлдером.

Поскольку фраза не являлась ни спорной, ни вопросительной, он не сразу нашелся что ответить.

— Верно.

— Первой была «Бульвар Сансет» в 1950-м. — В конце концов, стоило ли заучивать наизусть «Киногид Халливелла», если при случае не пускать в ход добытые мною сведения. Да и представится ли мне случай более подходящий, чем этот? — Саркастическая мелодрама, — продолжила я, — местами шедевральная, но слегка затянутая.

Мистер Холден с интересом смотрел на меня:

— Неужели?

Я снова хлебнула вина.

— А затем, конечно же, «Лагерь для военнопленных № 17».

— Было такое.

— Снятый в 1953 году.

— Уверен, вы не ошибаетесь.

— Тонко выверенная смесь из разудалого веселья, насилия и предательства, — сообщила я мистеру Холдену. — По атмосфере изрядно отличающаяся от недооцененных британских фильмов той же тематики.

— Сильно сказано, — отозвался мистер Холден. — Вы способны дать характеристику всем моим картинам? Эй, Билли, — окликнул он режиссера, — у нас тут ходячая киноэнциклопедия.

Вместо ответа мистер Уайлдер спросил меня:

— Не подскажете вашу фамилию?

— Франгопулу.

— Точно. Мисс Франгопулу, пожалуйста, поаккуратнее с рециной. Не хочется, чтобы вы свалились мне на голову в состоянии бесчувствия, как в прошлый раз. Нам с вами работать завтра утром. Что до вас, — он грозно ткнул пальцем в мистера Холдена, — сегодня ложитесь спать пораньше, сделайте одолжение. По-моему, вы не в очень хорошей форме, а завтра я намерен заставить вас побегать.

* * *

Пиарщик киногруппы, договариваясь о двух интервью мистера Уайлдера для местной прессы, назначил встречу с журналистами не ранним утром, но ближе к полудню. К тому времени мистер Уайлдер провел часа два с лишним на съемочной площадке и выглядел весьма довольным собой.

— Итак, мы сняли первую сцену, — сказал он мне. — Начало положено, и путь назад отрезан. Мистер Холден, чего и следовало ожидать от профессионала такого уровня, отыграл превосходно. Вышел из отеля, пересек улицу, сел за столик в сквере и крикнул: «Официант!» Нам хватило одного дубля, и, в отличие от некоторых других актеров, с которыми я работал, он не притащил с собой преподавателя актерского мастерства, который держал бы его за руку и талдычил о приемах глубочайшего погружения в смысл этой сцены. Так что мы все сделали очень быстро, и теперь, пока там перекладывают рельсы для камеры, готовясь к следующей сцене, мы можем поговорить с журналистами. Надеюсь, это не займет много времени.

Каким же он был счастливым, оживленным. С нашего знакомства в Беверли-Хиллз в прошлом году он словно помолодел лет на десять. Глаза его сверкали, а походка была по-юношески легка.

— Мистер Уайлдер, первый журналист уже появился, — сообщил пиарщик.

Бородатый, темноволосый и насупленный парень лет двадцати пяти опустился на краешек кресла, тогда как пребывавший в отменном настроении мистер Уайлдер привольно откинулся на спинку дивана, дымя сигаркой. Мне полагалось сесть на диван рядом с ним, и сидела я с прямой спиной, напряженная, взвинченная. Это был мой первый устный перевод, и я пообещала себе справиться с ним блестяще.

— Первый вопрос, — начал журналист. — В вашем фильме «Дух Сент-Луиса» Джеймс Стюарт исполняет роль выдающегося авиатора Чарлза Линдберга. Входило ли в ваш замысел подвергнуть радикальному анализу фашистские тенденции в Американском государстве?

Я перевела сказанное им настолько дословно, насколько смогла. Мистер Уайлдер метнул на меня вопрошающий взгляд, словно желая убедиться, верно ли я передала суть вопроса, и затем ответил:

— Скорее нет, чем да; знаете ли, я не считаю эту картину политической. Меня более заботило другое, а именно, как показать, чего стоило Линдбергу осуществить свою мечту — перелет через Атлантику.

Когда я перевела его ответ на греческий, молодой человек кивнул и сделал пометку в своем блокноте.

— Линдберг каков он есть — архетип американского самца, чей показной героизм — лишь хитроумная маскировка, скрывающая его глубокие психосексуальные травмы. Вы с этим согласны?

Я опять постаралась перевести как можно точнее. На сей раз взгляд мистера Уайлдера, обращенный ко мне, длился дольше и был даже более вопрошающим.

— Что ж, — ответил он, все чаще затягиваясь сигаркой, — я могу лишь сказать, что мистер Стюарт превзошел сам себя, если у вас создалось такое впечатление. Я, как режиссер, ничего подобного от него не требовал.

Я перевела, и молодой человек, склонившись над блокнотом, нацарапал уже целое предложение. Затем продолжил:

— Фаллическая символика его самолета, «Духа Сент-Луиса», очевидна. Линдберг, по сути, заперт внутри огромного пениса, который несет его вперед к предопределенной цели, и ничего изменить нельзя. А вы, как режиссер, чувствуете себя так же, будучи заперты в вашей собственной маскулинности?

Выслушав перевод, мистер Уайлдер наклонился к моему уху:

— Этот парень, он в своем уме?

— Я просто перевожу слово в слово.

Затянувшись сигаркой раз пять, Билли выпустил облако дыма и сказал:

— Послушайте, вы задали мне три вопроса. Я не только не понял их — несмотря на мою первоклассную переводчицу, — но в придачу все они касаются фильма, который я снял двадцать лет назад. Успеха фильм не имел, мне вообще не следовало его снимать, и с тех пор я о нем ни вспоминать, ни говорить не хотел, и сейчас все, что я могу сказать положа руку на сердце: я бы сжег пленку с этим фильмом, подвернись мне такая возможность. Позвольте спросить, почему вы столь одержимы именно «Духом Сент-Луиса»?

Когда ему перевели вопрос, молодой журналист ответил:

— Из ваших фильмов я видел только этот.

— Прекрасно. — Мистер Уайлдер протянул ладонь журналисту: — В таком случае интервью окончено, и никому из нас более не нужно попусту тратить время. Следующий!

Следующей оказалась дама средних лет в рыжевато-коричневом офисном костюме, и была она намного более самоуверенной — устрашающе самоуверенной; деловито открыв блокнот, она заговорила:

— Мистер Уайлдер, на вашем режиссерском счету двадцать три кинокартины. Вы приехали в Грецию, чтобы снять двадцать четвертую картину. И мы необычайно гордимся тем, что ваш выбор пал на нашу страну. От «В джазе только девушки» к «Первой полосе», от «Двойной страховки» к «Бульвару Сансет», вы перелетали от комедии к трагедии, от сатиры к мелодраме, явив себя мастером любого жанра. Разве можно забыть, сколь великолепно сыграли свои роли под вашим умелым руководством Чарлз Лоутон в «Свидетеле обвинения», Джек Леммон в «Квартире», Одри Хепберн в «Любви после полудня», без вас им бы не достичь таких высот. Сегодня утром я наблюдала, как вы снимаете сцену из вашего нового фильма. Для меня было великой честью и удовольствием наблюдать за истинным гением кинематографа, создающим новый фильм. В процессе съемок вам приходилось время от времени прерывать работу из-за уровня шума на проезжей части. Мой вопрос вот о чем. Дорожные пробки в городе Корфу — серьезная проблема. Что, по-вашему, можно предпринять в этом направлении? Одобряете ли вы предложение мэра Никоса Кандуниаса превратить улицу Академиас в пешеходную и перенаправить транспорт по улицам Наполеонтос Замлели и Мустоксиди, установив одностороннее движение?

Я перевела вопрос. Мистер Уайлдер задумчиво кивнул и стряхнул пепел с кончика сигарки в пепельницу, стоявшую перед ним. Не помню, что он ответил. Помню только, что тогда я впервые почувствовала нечто похожее на жалость к нему.

* * *

Съемки второй сцены, начавшиеся после полудня, доставили мистеру Уайлдеру немало хлопот. Рельсы для камеры тянулись вдоль улицы Никифору Феотоки — шумной торговой улицы и весьма популярной среди туристов, — и поглазеть на съемки собралась большая толпа. Одному из актеров, Готфриду Джону, обряженному в костюм шофера, предстояло выехать на проезжую часть в винтажном «роллс-ройсе». Такой автомобиль и в полной неподвижности привлек бы внимание прохожих. Пока мистер Уайлдер обсуждал с ассистентами, в каком ракурсе «роллс-ройс» выедет на улицу и где остановится, мистер Холден, чей персонаж должен был бежать за автомобилем на своих двоих, стоял в ожидании, прислонившись к стене, в окружении пылких, взволнованных поклонников и зевак. Мне велели находиться рядом с ним и держать этих людей на расстоянии.

— Извините, но никаких автографов, — повторяла я как заведенная. — Мистер Холден готовится к съемкам. — Иногда кто-нибудь из поклонников пытался с ним заговорить, и мистер Холден спрашивал меня, о чем толкует этот человек; отвечала я почти всегда одно и то же: — О том, что видел вас в «Дикой банде»[21].

— Скажите им, что автографов не будет, — наставлял меня мистер Холден.

— Уже сказала, — уверяла я, но люди не желали расходиться.

Наконец мистер Уайлдер подозвал мистера Холдена к себе; стоя около «роллс-ройса», они обсуждали, как будет сыграна сцена. Я не слышала, о чем они беседовали, но разговор их был явно шутливым, они то и дело смеялись как старые добрые друзья.

— Гляньте-ка на этих двоих, — раздался голос позади меня. — Будто две стороны одной монеты. Их прямо-таки водой не разольешь.

Я обернулась — это был мистер Даймонд.

— Такое впечатление, будто они всю жизнь работают вместе, — продолжил он. — Хотя на самом деле в последний раз такое случилось… двадцать лет назад.

— Двадцать три, — поправила я его. — «Сабрина», одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертый. В двух других главных ролях снялись Одри Хепберн и Хэмфри Богарт. Великолепная комедия, хотя и с недостаточно точным подбором актеров.

— Кто бы спорил, — сказал мистер Даймонд. — Кстати, вы делитесь столь охотно собственными мнениями или позаимствованными?

— Я старалась узнать как можно больше о вас и мистере Уайлдере, — не вдаваясь в подробности, ответила я.

— Это многое объясняет, — рассмеялся мистер Даймонд. — Признайтесь, когда вы познакомились с ним в «Бистро», куда пришли со своей подругой, вы и знать не знали, кто он такой, так ведь?

Я тряхнула головой:

— Было настолько заметно?

— Не переживайте. Его это позабавило. С Билли никогда не угадаешь, то он тонкокожий, как призраки в аду, а то с него все как с гуся вода.

— Он, кажется, ужасно рад снова оказаться на съемочной площадке, — заметила я, наблюдая, как мистер Уайлдер уговаривает возбужденную толпу зевак отойти подальше и добивается своего, хотя и не без помощи ассистента.

— Здесь он в своей стихии. Он обожает все это. Хаос, адреналин.

— А вы?

— Я? Тихая, спокойная жизнь мне больше нравится. Но права выбора я лишен. Билли требует, чтобы я всегда был рядом.

Пребывание на съемочной площадке, как я выяснила позже, на девяносто пять процентов состоит из топтания на месте в ожидании, когда что-нибудь произойдет. Минут через пятнадцать мистер Даймонд начал проявлять признаки нетерпения. Выкурил три сигареты одну за другой, а затем выругался:

— Куда подевалась Марта, черт ее побери? — Я не понимала, о ком идет речь, и уже собралась спросить, но он вдруг вздохнул с облегчением: — A-а, вот она.

На съемочной площадке появилась женщина — в ослепительно белом брючном костюме, в соломенной шляпе с широкими полями, прикрывавшими лицо почти целиком, и массивных темных очках. Узнать ее было трудно, и тем не менее я ее узнала. Явилась она в сопровождении маленькой свиты: двух женщин, шагавших позади (гример и костюмер, догадалась я, и одна из них была матерью Мэтью), а впереди шел человек, занимавший нижнюю ступень в иерархии съемочной группы, он расчищал дорогу актрисе с ее приближенными, приказывая зевакам отойти подальше, а при необходимости отталкивая их руками.

— Ой! — воскликнула я. — Это же дама из Швейцарии!

— Точно, — подтвердил мистер Даймонд. — Швейцарская дама. Вы с ней знакомы?

— Она была в ресторане в тот вечер, — напомнила я ему. — Ужинала со своим бойфрендом. С Аль Пачино.

— И правда, — кивнул мистер Даймонд, словно эта подробность выпала из его памяти. — Ну конечно, тогда Билли с ней и познакомился.

— И вот теперь она играет главную роль в его фильме.

— Угу. — Энтузиазма в его голосе я не услышала, особенно когда он добавил: — Билли всегда получает то, что хочет.

С появлением мисс Келлер группа изготовилась к съемкам второй сцены. Я держалась рядом с мистером Даймондом, полагая, что люди из толпы захотят поговорить с ним или попросят автограф, но его никто не опознал. Роста он был высокого, и обратился к нему лишь хамоватый лавочник, потребовавший, чтобы мистер Даймонд убрался куда-нибудь, иначе не видно, как снимают кино.

— Успокойтесь, — сказала я ему. — Этот человек — один из сценаристов картины. Проявите уважение, будьте так любезны.

В ответ лавочник хмыкнул и бросил на мистера Даймонда презрительный взгляд.

И это навело меня на мысль. Я подумала, как странно и, возможно, досадно наблюдать за съемками сцены, придуманной тобой. Когда я сочиняла музыку, ее идеальная версия звучала в моей голове, но в записи та же музыка, сыгранная мною одной либо вдвоем с моей скрипачкой Хрисулой, всегда казалась немножко ущербной; всегда имелся некий зазор между идеальной версией, хранившейся в моей голове, и той, что хранилась на пленке. И не так же ли обстоит дело со сценариями мистера Даймонда, размышляла я, если не хуже. И в самом деле, съемки удовольствия ему явно не доставили. В магазины на этом отрезке улицы входили не с тротуара, но с галереи над тротуаром, туда нужно было подняться по невысокому каменному крыльцу. От мисс Келлер требовалось бегом взобраться по ступенькам, а затем устремиться по людной галерее к одному из магазинов; мистер Холден должен был следовать за ней по тротуару, отчаянно стараясь не потерять ее из вида, когда она пробивалась сквозь довольно густую толпу. Тем временем многочисленная массовка, нанятая из местных жителей, сновала вокруг, усиливая, по замыслу режиссера, общее впечатление одержимости и неразберихи. Сбои случались постоянно: то мисс Келлер споткнется о ступеньку, то мистер Холден уронит свои темные очки, то выкрик какого-нибудь зеваки собьет актеров.

— Одна из тех сцен, — вздохнув, сказал мистер Даймонд, — что на бумаге кажутся такими простыми. Но в действительности мы напрашиваемся на беду. Здесь слишком много всего, и что-то непременно пойдет не так.

На четвертом или пятом дубле, когда уже все вроде бы шло гладко, человек из массовки выскочил навстречу мистеру Холдену и они столкнулись, а рядом со мной раздался стон — стон мученика на дыбе. Неужто логистические проблемы вызывали у мистера Даймонда физическую боль?

— Вы в порядке? — спросила я.

— Нет, — ответил он.

— Вам так больно видеть все эти шероховатости?

— Шероховатости туг ни при чем. — Обхватив ладонями поясницу и страдальчески морщась, он попытался расправить плечи. — Спина. Она меня убивает.

Я не знала, что сказать.

— Может, мы присядем где-нибудь, — рискнула предложить я, и, к моему удивлению, он согласился.

— Присядем? Вы не против? Мне в общем необязательно находиться здесь. В этой сцене нет ни одного диалога.

Мы протолкнулись сквозь толпу и направились к тихой улочке, где было кафе со столиками снаружи. Когда мы уселись, я заказала кофе себе и «перье» мистеру Даймонду.

— Началось это в Мюнхене пару недель назад, — рассказывал он. — Я проснулся среди ночи с жуткой болью в спине. Пошел к врачу, он сказал, что это опоясывающий лишай. Велел принимать витамин В, отказаться от алкоголя и избегать пребывания на солнце — что непросто, если ты собрался в Грецию посреди лета, — но никаких лекарств не выписал. Тогда Барбара навестила нашего доктора в Беверли-Хиллз, и он прописал мне демерол или секонал.

— И вы купили эти лекарства?

— Я походил по здешним аптекам, но они не поняли ни слова из того, что я говорил.

— Предоставьте это мне, — сказала я. Заставила его написать названия таблеток и пообещала раздобыть их во что бы то ни стало. Часа через два, успешно завершив поиски, я оставила таблетки на стойке в отеле с просьбой передать их мистеру Даймонду.

На следующий день, примерно в то же самое время, мистеру Уайлдеру опять предстояло раздавать интервью, а мне переводить. Прежде чем мы начали, он передал мне записку от мистера Даймонда:

Ночь я провел много лучше, спасибо таблеткам. Вам огромное спасибо. Взять Вас на работу было определенно одной из лучших идей Билли.

Я была так горда собой и так благодарна мистеру Даймонду, что на глаза у меня навернулись слезы.

* * *

Три дня спустя я стояла на балконе моей комнаты в другом многоквартирном доме, смотревшем на море, в поселке Нидрион на острове Лефкада.

Потихоньку я начинала осознавать, в какой реальности очутилась. Всего за несколько дней из преподавательницы английского с неполным (очень неполным) рабочим днем я превратилась в ценного сотрудника съемочной группы, работающей над фильмом с одним из величайших режиссеров Голливуда. Я шагнула в мир, о котором до недавних пор не имела даже смутного представления и не поверила бы, расскажи мне кто-нибудь, как он устроен. Мир этот не подчинялся расхожим правилам человеческого бытия. Например, добраться от Кофру до Лефкады весьма непросто — обычным людям. Но продюсеры «Федоры» зафрахтовали самолет и уговорили местные власти разрешить этому авиалайнеру посадку в военном аэропорту в Актиуме, а когда мы там приземлились, нам подали целый караван автомобилей, который въехал на паром и доплыл до острова. Когда мы с мамой летали из Афин в Лондон, в самолетах никогда не было свободных мест — как и в тех, что курсировали в Нью-Йорк и обратно, — и, ах, до чего же непривычно и чудесно расположиться в салоне, где всего тридцать пассажиров, на каждого по целому ряду кресел, а то и два ряда. Однако, хотя самолет был почти пустым, в кресле через проход от меня нарисовался Мэтью, а перед самым взлетом он даже пересел поближе, чтобы удобнее было разговаривать.

Возможно, я придавала чересчур большое значение его выбору места — рядом со мной. Но это укрепляло мою догадку — либо, по крайней мере, трепетное и доселе сомнительное предположение о том, что мы с Мэтью вступаем в некий процесс, в едва уловимый инстинктивный танец, который двое вытанцовывают друг перед другом иногда на протяжении многих дней; оба околдованы взаимным влечением, в чем ни один из нас пока не смеет признаться. Однако, если нашей едва наметившейся дружбе суждено было преобразиться в нечто большее, на данный момент мы находились еще очень далеко от подобного финала.

Развалившись в креслах, мы поболтали минут десять о всяких пустяках, а затем Мэтью погрузился в чтение. И читал он не что-нибудь, но сценарий «Федоры». Экземпляр его матери, надо полагать. Он дочитывал последние страницы, а закончив, со вздохом захлопнул папку.

— Тебе не понравилось? — спросила я, когда он швырнул папку на пустовавшее сиденье между нашими креслами.

Ответил он встречным вопросом:

— А тебе?

— Я его до сих пор не прочла, — честно сказала я. — Мне не дали экземпляра.

— Хм, — отозвался он, и я не сумела расшифровать, что означало это «хм». Далее, вместо критического разбора, которого я от него ожидала, он заявил: — Ну, это не тот фильм, какой бы я хотел снять.

Его слова меня всколыхнули:

— Ты хочешь снимать кино?

— Конечно. А кто не хочет?

И сколь бы стыдно мне ни было, соврать я не смогла:

— Я не хочу.

— Не хочешь?

— Нет.

— Но если ты чувствуешь, что тебе есть что сказать миру, каким еще образом ты сможешь высказаться в наше время? Стихами? Никто и слушать не станет. Книгами? Никто их не читает. Зачем писать роман для двух сотен человек, когда можно обратиться к многомиллионной аудитории?

— Но дело в том, — ответила я, — что лично мне нечего сказать миру. Как и большинству людей.

— Тяга к творчеству присуща каждому, — возразил Мэтью. — Я в это твердо верю.

— Что ж… — Во мне нарастало желание доверить ему мою страшную тайну. — Я пишу музыку.

— Ага! — торжествующе воскликнул он. — Ты законспирированный музыкант. Играешь на каком-нибудь инструменте, да?

— На пианино.

— И какую музыку ты играешь?

— Ну, кое-что из классики, иногда джаз… Но в основном мою собственную музыку. Маленькие вещички, которые сама сочинила.

— Что лишь доказывает мою правоту.

— Да, но… это еще не значит, что мне есть что сказать миру.

— Ладно, — не сдавался Мэтью. — Наверное, я не совсем правильно выразился. Возьмем, к примеру, искусство… любое произведение искусства, — оно как… зеркало, и мы смотрим на то, что в нем отражается. Фильм — тоже зеркало, в котором отражается наш мир, так? Главное — и это очень важно, — чтобы зеркало было обыкновенным, простым и кристально чистым. Их зеркало… — он махнул рукой, указывая на сценарий, — такое старомодное и такое шикарное… Будто его поместили в толстенную, резную, позолоченную раму, и она настолько отвлекает внимание, что не получается толком разглядеть, что же в этом зеркале отражается.

Справедливо ли это по отношению к мистеру Уайлдеру и мистеру Даймонду, я не могла судить, но само высказывание нашла необычайно прозорливым. На Мэтью я взглянула с восхищением, и вдруг до меня дошло, к какой лиге он принадлежит.

— Ты — один из юнцов бородатых.

— Что?

— Мистер Даймонд их так называет. Новое поколение молодых режиссеров. Они все бородатые, хотя на самом деле еще юнцы.

Мэтью усмехнулся иронически, испытующе, отчего мое сердце затрепетало.

— Смеешься над моей бородой?

Встревожившись, не обиделся ли он, я затараторила:

— Нет, нет, нет. Я совсем не об этом.

— Я ведь понимаю, борода у меня довольно жалкая. Отращиваю ее уже три недели.

— Речь не о твоей бороде, — настаивала я. — И потом, — более вкрадчиво (я начала осваивать искусство флирта), — мне она нравится, честное слово. Тебе идет.

Он снова усмехнулся, на сей раз признательно, и ласково почесал свою бородку.

— Ты так думаешь?

Я ничего не ответила, только кивнула, и тогда он протянул мне сценарий:

— Ты должна это прочесть. Я бы не прочь обсудить с тобой этот опус. По-моему… — он словно готовился сказать нечто важное или даже судьбоносное, — у тебя интересный образ мыслей.

Я надеялась на несколько иной комплимент. Но пока и такой сойдет.

Вряд ли я запомнила наш разговор дословно, но беседовали мы, несомненно, о кино. То были первые па в нашем танце. И я была абсолютно уверена, что этот танец рано или поздно приведет нас куда-нибудь, но в то же время не испытывала искушения подстегнуть ход событий, как, судя по всему, и сам Мэтью. На данный момент мы довольствовались тем, что репетировали первые пробные движения, предоставив странному повороту событий, сблизившему нас, самому творить свою особую, неотразимую магию — и возможно, не без помощи острова Лефкада.

Многоквартирный дом, в котором нас всех поселили, имел поразительную особенность: здание было недостроенным. В 1977-м туристы только начинали осваивать Грецию, а в Нидрионе отдыхающих набиралось совсем мало, потому что попасть туда любым нормальным способом — на машине, поездом, самолетом — было затруднительно. Постепенно ситуация менялась, а поскольку туристы становились все отважнее и рассказы об этом прекрасном и неведомом уголке Греции множились, застройщики принялись возводить новые здания настолько быстро, насколько могли. В нашем случае они заверили продюсеров фильма, прижав руку к сердцу, естественно, и с искренним рвением в голосе, что к началу июня, когда киногруппа приедет в Нидрион, все квартиры будут обустроены. Но, как и следовало ожидать, слова они не сдержали, и по приезде мы обнаружили, что нам придется жить в квартирах с окнами, в которых нет стекол. Меня это не слишком беспокоило, и зачем мне кондиционер, когда имеется его натуральная разновидность, но кое-кто из съемочной группы жаловался и возмущался — хотя бы потому, что от комаров по ночам спасу не было. Сильнее прочих мучился мистер Даймонд, подозревала я; жили мы на одном этаже, и теперь ему не давал спать по ночам не только опоясывающий лишай, но и комариные стаи. Порой я слышала, как среди ночи он, громко ругаясь, лупит ботинком по стенам и мебели, пытаясь умертвить обнаглевших насекомых, которым он, кажется, особенно пришелся по вкусу.

Продюсеры наняли по меньшей мере дюжину местных шоферов; почти никто из них не говорил по-английски, и я тратила уйму времени, переводя как водителям, так и пассажирам. У мистера Уайлдера был личный шофер, у мистера Даймонда тоже, как и у мистера Холдена и мисс Келлер, а также еще у одной дамы со значительной ролью в фильме, немки по имени Хильдегард Кнеф. (Между прочим, я так и не поняла, которая из двух ведущих женских ролей была заглавной, и позднее до меня дошли слухи, будто обе актрисы непрестанно и яростно ссорились, выясняя, кто из них подлинная звезда фильма.) Этот немалый автопарк казался мне редкостной экстравагантностью, потому что, кроме пристани на берегу, находившейся в трехстах метрах от нашего дома, ездить на острове было некуда. От пристани паром доставлял нас на основную съемочную площадку — к величественной вилле на крошечном острове Мадури, из Нидриона туда можно было добраться на катере минут за десять.

Паромщик Филиппос, будучи малым обаятельным, мигом подружился со всей съемочной группой, а кроме парома, он управлял собственным катерком под названием «Сула». На второе утро в Нидрионе мистер Уайлдер решил снять его в фильме. В той сцене, когда персонаж мистера Холдена, наняв лодочника, впервые тайком едет на виллу Федоры. Филиппос, разумеется, был вне себя от радости, и ничто его не смущало: ни камеры, на него нацеленные, ни звуковая аппаратура, записывающая производимый им шум, ни толпа местных жителей, среди которых было много его друзей, что подбадривали его криками либо давали шутливые советы. Он даже позволил гримерше, когда та закончила с мистером Холденом, припудрить ему лоб под громкий хохот и насмешки приятелей, сгрудившихся на причале.

Лефкада — остров холмистый, естественное освещение меняется каждый час, и на съемках постоянно приходилось ловить подходящий момент. Поэтому мистер Уайлдер свел свою режиссуру к минимуму, торопливо расставив всех по своим местам. Впрочем, сцена была несложной. Мистер Холден является на пристань, Филиппос подает ему руку, помогая спуститься в катер, заводит двигатель, и они отчаливают.

Но когда мистер Уайлдер изготовился уже крикнуть «Мотор!», Филиппос, стоя на дне катера, помахал ему, давая понять, что у него возник вопрос. Ассистент режиссера подошел к нему и, вернувшись, отрапортовал:

— Он хочет о чем-то спросить.

— А сами не можете с этим разобраться?

— Говорит, ему нужны вы и никто другой.

Билли переглянулся с Ици, стоявшим рядом и наблюдавшим за происходящим со сценарием в руках и непроницаемым, как обычно, видом. В действительности Ици отлично знал, о чем хочет спросить Филиппос, потому что десятью минутами ранее он сам подучил паромщика задать этот вопрос. И я знала, потому что перевела вопрос на греческий для Филиппоса.

Вздохнув, Билли обратился ко мне:

— Выручайте, иначе никак.

Я последовала за ним к катеру, Билли шагал, помахивая тростью, на съемках он с ней не расставался. Между ним и паромщиком состоялась короткая оживленная беседа, которую я переводила. Обратно к камере Билли возвращался, тряся головой, вздыхая — или, скорее, рыча — и кипя от гнева.

— И что это было? — осведомился Ици.

— В жизни не догадаешься, о чем этот парень меня спрашивал. Ему, видите ли, приспичило узнать, какая у него мотивация в этой сцене!

— Да ну. — Ни единый мускул не дрогнул на лице Ици.

— Мотивацию ему подавай, господи прости. Я нанял его на полчаса прокатиться на собственном суденышке, и вдруг нате вам, оказывается, он прямехонько из «Актерской студии» и ему требуется Ли Страсберг[22], чтобы гуру объяснил ему, как играть эту сцену.

— Брешешь.

— Я говорю ему: ты не актер, ты лодочник. Твоя мотивация — перевезти вот этого человека на тот берег. Твоя мотивация — пятьдесят драхм, которыми он с тобой расплатится. Боже, наслушался я подобной фигни от кинозвезд, но чтобы… — Билли осекся, сраженный редчайшим явлением: по лицу Ици расползалась улыбка, как бы он ни старался ее унять. И Билли прозрел: — О-о, понятно. Все из-за тебя, да? Ты подучил его, верно? Ты и эта гречаночка, она для тебя переводила, так? Вы с ней спелись!

Ици почти хохотал — невероятное зрелище.

— Что ж, смешно получилось, нечего сказать. — Билли глянул на меня: — А вам разве не смешно? Я не позволил мистеру Даймонду вставить хотя бы одну смешную сцену в сценарий, потому что мы снимаем серьезное кино, и взамен он устраивает потеху лично для меня и с моим участием. Прелестно, не правда ли? Разве вы не находите это прелестным?

Я промолчала. Некоторое время спустя мистер Даймонд скажет мне, что он сожалеет об этом розыгрыше, с его стороны было сугубо непрофессионально задержать съемки на несколько минут. Но я помнила, как сияли глаза Билли, когда он снова занял свой пост у камеры, и убедила мистера Даймонда в том, что его шутка пришлась весьма кстати.

* * *

В 1951 году Билли Уайлдер снял фильм «Туз в рукаве» — о журналисте, который цинично продлевает мучения нечаянно пострадавшего человека; движет им корысть: чем дольше бедняга страдает, тем больше статеек настрочит журналист, приумножая свой гонорар. «Пронзительная, завораживающая драма, проливающая свет на малопривлекательную американскую действительность», — было написано в «Киногиде Халливелла». Мишенью фильма был не только таблоидный журнализм, но и публика, жадно поглощающая подобные статейки, что побудило известного скупостью на похвалы кинокритика добавить: «Один из шедевров режиссера». А также первый коммерческий провал Билли Уайлдера: зрители почему-то не пожелали тратиться на билеты, чтобы увидеть на экране, как в зеркале, самих себя с более чем неприглядной стороны.

Журналиста играл Керк Дуглас, и спустя несколько дней в Нидрионе я столкнулась с его греческим аналогом. Этот парень был помоложе, но за киногруппой он таскался с момента нашего приезда и, как Чак Тейтем в «Тузе», видел в нас потенциальных кормильцев — свой бриллиантовый шанс раздобыть смачную байку, которая прославит и обогатит его. Байку он собирался продать какой-нибудь афинской газете; более амбициозных планов он не строил, поскольку ни одним языком, кроме греческого, не владел, по каковой причине донимал меня ежечасно просьбой пояснить, что происходит на съемочной площадке и вокруг.

Через несколько дней после эпизода с Филиппосом мы все, ближе к вечеру, выстроились вокруг виллы на острове Мадури. Под «всеми» в данном случае я подразумеваю настоящее столпотворение. Мистер Уайлдер любил работать в такой обстановке: занятая делом, расторопная съемочная группа на площадке и уйма людей, наблюдающих со стороны, — репортеры, операторы, ярые поклонники и случайные прохожие. Зрители служили ему дополнительным источником энергии. И мешали актерам, думала я.

Кое-что еще осложняло жизнь актерам — требование мистера Уайлдера относиться к сценарию, сочиненному им и мистером Даймондом, как к Священному Писанию. Угрохав на сценарий едва ли не полгода, в муках — как мне представлялось — добиваясь ритмики диалогов, подбирая точные, не затертые слова, мистер Уайлдер категорически запрещал актерам отклоняться от текста. Вот почему мистер Даймонд обязан был присутствовать на съемках каждой сцены, сидя на раскладном холщовом табурете и сжимая в кулаке свернутый в трубочку сценарий, в который ему не было нужды заглядывать, ибо он знал его наизусть. В то время как мистер Уайлдер следил за происходящим на площадке, корректировал движения и расстановку актеров, добиваясь удачной композиции кадра, мистер Даймонд слушал произносимые диалоги, и если кто-нибудь из актеров говорил не по написанному, то по завершении дубля Ици косился на своего друга, качал головой, и все начиналось заново.

В тот день снимали сцену на террасе, в которой были представлены все домочадцы Федоры, а именно четверо актеров: мисс Келлер (в роли Федоры), мисс Кнеф (в роли графини), Фрэнсис Штерхаген (компаньонка графини) и Хосе Феррер (загадочный доктор Вандо). Подготовка к съемкам затянулась. Оператор был недоволен освещением. Тени падали не там, где надо, и пришлось дожидаться, пока они упадут в нужном месте. Ждали, рассевшись вокруг, томясь и болтая ни о чем.

Тасос (местный журналист) подсел ко мне и спросил (по-гречески):

— Вы переводчица, да?

— Да.

— Сможете переводить для меня, когда я буду разговаривать с мистером Феррером?

Мистер Феррер сидел на террасе спиной к морю, обмахиваясь веером, лица его под соломенной шляпой было почти не видно.

— Он согласился дать вам интервью? — поинтересовалась я.

— Я и не прошу об интервью, только хочу переговорить с ним.

— Ничего не выйдет. Вам надо получить разрешение у нашего пиарщика.

Столь категоричный отлуп не обескуражил газетчика. Выдержав короткую паузу, он спросил:

— Похоже, работа над фильмом идет не слишком гладко?

— С чего вы взяли?

— Слухи ходят. Эти две женщины не нравятся друг другу. И между ними возникло жуткое соперничество.

— Я о таком не слыхала.

— И обеим не нравится мистер Уайлдер.

Мне захотелось прихлопнуть его, как назойливое насекомое, у меня даже рука дернулась, но в этот момент ассистент режиссера призвал всех затихнуть, и киногруппа изготовилась снимать.

Съемки, однако, то и дело прерывались. Мисс Келлер должна была произнести несколько реплик из старого фильма с Федорой в главной роли, попутно исполняя нечто вроде дразнящего чувственного танца перед доктором Вандо. Одна из реплик звучала так: «Давайте грешить и пить. К востоку от Суэца десяти заповедей нет как нет». Но актриса путалась в словах.

В первых двух дублях она говорила: «Давайте пить и грешить». Когда она повторила ошибку, кто-то из зевак рассмеялся.

В последующих дублях слова были произнесены правильно, но мистер Уайлдер остался недоволен тем, как мисс Келлер двигалась в танце, а когда и с этим справились, казалось, работа окончательно наладилась. Все вздохнули с облегчением, напряжение спало, и вдруг мистер Даймонд встал с кресла, подошел к мистеру Уайлдеру и зашептал ему на ухо.

Мистер Уайлдер кивнул и обратился к мисс Келлер:

— Мне жаль, Марта, но нам придется повторить.

— Почему? Что я не так сделала?

Произнесла реплику не так, как она написана в сценарии, объяснил мистер Уайлдер. Вместо «К востоку от Суэца десяти заповедей нет как нет» актриса сказала: «К востоку от Суэца десяти заповедей нет и в помине».

Она уставилась на него, пытаясь понять, не шутит ли он. Но нет, он был серьезен. Мисс Келлер покорно кивнула: «Ок», и когда все опять вернулись на свои места, сцену пересняли, и с танцем все получилось хорошо, хотя и немножко хуже, чем прежде, но когда настал черед той самой реплики, она сказала: «К востоку от Суэца никаких десяти заповедей нет», и опять мистер Даймонд вставал с кресла и, приблизившись к мистеру Уайлдеру, шептал ему на ухо, и опять мистер Уайлдер подходил к актрисе с наставлениями, и она слушала его едва ли не с отчаянием.

Тасос, по-прежнему сидевший рядом, пихнул меня в бок:

— Вот об этом я и хотел поговорить. Что происходит? Почему он над ней издевается?

— Он не издевается. В кино часто делают много дублей, — парировала я со знанием дела. В последние дни я стала прямо-таки экспертом по кинематографу.

— Посмотрите на эту немку, — сказал он. (Имея в виду мисс Кнеф, наблюдавшую за съемками из кресла-каталки, к которому была прикована ее героиня.) — Она в бешенстве. Если я подойду к ней на пару слов, вы будете мне переводить?

— Не буду! — рявкнула я.

Наблюдать за съемками становилось физически больно. Зрители, почуяв напряжение, возникшее на площадке, ждали нечто вроде взрыва — ждали словно в предвкушении развлечения. На площадке запахло скандалом. Мне было жаль мисс Келлер, ей приходилось исполнять сложные движения и озвучивать непростые реплики на глазах у коллег и зевак. Но, с другой стороны, она лишь делала свою работу.

Я решила убраться отсюда, протиснулась сквозь толпу и двинула по тропе, что вела прочь от виллы к лесистым холмам, вздымавшимся в самой сердцевине острова. Там было прохладно и тенисто, а тишину нарушал только хруст веток у меня под ногами, когда я начала подниматься наверх. Вскоре я добралась до вершины острова, постояла немного в густой тени под соснами, наслаждаясь безмолвием и прохладной свежестью предвечернего воздуха на этом клочке земли, окруженном водой, — никакого сравнения с тягостной душной атмосферой на улице Ахарнон. Наслаждение, впрочем, быстро сменилось гнетущим чувством одиночества. Среди зрителей, топтавшихся вокруг террасы на газоне, был и Мэтью; наши глаза встретились, когда я проходила мимо, направляясь подальше от виллы, и я могла бы заговорить с ним, предложить прогуляться со мной. Но у меня язык не повернулся — почему, спрашивается? И почему я так застенчива с ним, так не уверена в себе? Этими вопросами я и была занята, спускаясь по холму на другую сторону острова, пробираясь к бухточке между скал, откуда был хорошо виден Скорпиос, еще одно островное частное владение в нескольких сотнях ярдов от Мадури, и владел им Аристотель Онассис. Сев на камень, я закрыла глаза, подставила лицо солнцу и слушала, как мелодично плещется о скалы голубая прозрачная вода. В конце концов, может, это моя судьба — всегда быть одной, мысль трагическая и не без выспренности, но, как ни парадоксально, эта мысль меня утешала, примиряя с тем, что виделось тогда моей подлинной сущностью: интровертность, меланхолия, отшельничество.

* * *

И между прочим, в этом отношении я не слишком отличалась от мистера Даймонда. Верно, он сумел найти себе жену, и брак вроде бы оказался счастливым. У них родилось двое детей, сын и дочь, о которых мистер Даймонд часто рассказывал и явно души в них не чаял. Но здесь, в Греции, он находился в тысячах миль от своих близких, его закадычный друг мистер Уайлдер был поглощен работой над картиной, а мистер Даймонд тем временем замыкался в себе, отягощенный (как я полагала) личными заботами и дурными предчувствиями — тем, чем неловко было бы поделиться с другими членами съемочной группы.

Таким я его и застала в тот вечер, за столиком на тротуаре перед баром «Александрос» — тротуаре, плавно переходившем в пляж, так что невозможно было определить, где кончается песок и начинается терракотовая плитка. Сидел он в одиночестве недалеко от воды, курил и периодически выпускал дым, поднимавшийся в небо ровной, почти вертикальной струйкой. На пляж я притопала без какой-либо определенной цели (разве что взглянуть, нет ли там Мэтью) и вздрогнула от неожиданности, когда он поздоровался со мной:

— Привет.

— Привет, — ответила я и добавила обычным для меня извиняющимся тоном: — Простите… не хочу нарушать ваш покой.

— Вы правильно поняли, — сказал он, — я сбежал сюда от всех этих людей. Но вы не одна из них. (Я потупилась, а может, даже и слегка покраснела.) Всем нравится юная греческая переводчица, а вы не знали? Для съемочной группы вы хит сезона.

Я не выдумываю, чтобы приукрасить себя. Именно так он и сказал. Естественно, я села за столик рядом с ним.

— По коктейлю? — предложил он.

— Да, спасибо, — ответила я.

Он заказал два мартини с водкой:

— Не смотрите на меня столь неодобрительно.

— Я? У меня и в мыслях ничего подобного не было. Мне часто такое говорят, но это просто мое обычное выражение лица… А разве ваш немецкий доктор не запретил вам алкоголь?

— Мой немецкий доктор никогда не бывал на съемочной площадке. Во всяком случае, на такой, как эта.

Официант принес два бокала, я отхлебнула из своего. Мартини я пробовала впервые, и мне понравилась его пряная терпкость, похожая на незлобивую пощечину, призванную привести тебя в чувство после обморока.

— Вы были там сегодня, когда снимали сцену на террасе? — спросил мистер Даймонд, закуривая следующую сигарету.

— Была, но недолго, — ответила я. — Ушла где-то посередине, захотелось прогуляться.

— Столь невыносимо было смотреть?

— Уверена, к концу стало еще хуже.

— Мы так и не сделали приемлемый дубль. — поморщился мистер Даймонд. — Освещение подкачало, и мы свернули съемки. Да и Марта к тому времени совсем расклеилась.

— Ох. — Ничего хорошего это не предвещало, и я расстроилась. — Что будете делать? Завтра попробуете снова?

— Билли предлагает переписать сцену и снять ее в интерьере. В следующем месяце в Германии.

— Вы с ним согласны?

— Может, это сработает, я не знаю, — пожал плечами мистер Даймонд.

Любопытно, нашелся бы человек, на чей совет касательно этого фильма он отреагировал бы покладистым «сгодится»? Вряд ли, подозревала я.

— То есть, закончив здесь, вы опять вернетесь в Германию? — спросила я.

Он кивнул:

— Чудесный Мюнхен. Город, что дарит вам боль в спине. Город Опоясывающего Лишая — им следует печатать это на туристических рекламных плакатах.

— Вам там не нравится?

— Не очень.

Я до сих пор пыталась вникнуть в практическую часть киносъемок и задала очень наивный вопрос:

— Мистер Уайлдер предпочел снимать фильм в Германии, потому что это недалеко от Греции? Если потребуется, он без особых хлопот перевезет всех обратно сюда.

— В кино иные порядки. — Моя неискушенность развеселила мистера Даймонда; стряхивая пепел с сигареты, он чуть ли не улыбался. — Куда проще доснять картину в Голливуде. Лично меня это устроило бы как нельзя больше. Работал бы с девяти до пяти и каждый вечер возвращался домой к жене, плохо ли?

— Тогда почему?..

— Мы не можем снимать картину в голливудской студии, — объяснил он, — поскольку ни одна из студий в нас не заинтересована. Поверьте, мы пытались.

Я совсем запуталась.

— Но это фильм мистера Уайлдера. Он же гений… Один из величайших… Как можно отказаться от фильма мистера Уайлдера?

— Времена изменились. — Мистер Даймонд медленно покачал головой. — То есть я не знаю, насколько они изменились. Но кое-какие перемены ощутимы.

— Но почему им стало неинтересно? — допытывалась я.

— Потому что они прикинули и решили, что зря потратят деньги.

Ответ удивил меня, и, должно быть, я нахмурилась.

— Ну вот, опять этот неодобрительный взгляд. — сказал мистер Даймонд. — Послушайте, в Америке кино — это бизнес. Не более и не менее. Весьма здравый подход, по-моему. А если уж совсем начистоту, другим я бы и не хотел его видеть. Все прочее… развеселая ерунда, междусобойчик, как говорится. Правда, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так говорил, кроме меня.

— Но ведь…

— Мы с Билли не в фаворе на данный момент, — перебил он, наперед зная, что я скажу. — Наш последний громкий хит случился четырнадцать лет назад. А потом несколько картин вообще не окупились. Деньги продюсеров ушли в песок. Много денег. В Голливуде внимательно следят за такими вещами. Первым делом с утра вы читаете не Cahiers du Cinema[23]. Вы читаете сводку продаж. Прошлым летом, когда мы познакомились с вами, мы бились над сценарием и не могли сдвинуть его с места. Если я ничего не путаю, вы приходили к нам в офис, чтобы вернуть Билли книгу, так?

— Так. Но вы были на какой-то встрече.

— О да, и на какой встрече. — В ответ на мой вопрошающий взгляд мистер Даймонд продолжил: — В тот день мы отправились в «Юниверсал», поскольку утром они письменно сообщили нам, что ставят крест на сценарии.

— Крест?

— Не пожелали вкладывать в это деньги.

— Вот как? Им что, не понравился сценарий?

— Вы все еще не понимаете, — продолжил терпеливо разъяснять он. — Дело не в том, нравится им или не нравится. Будь они лучшими в мире ценителями писательского таланта, а мы написали бы для них сценарии «Мадам Бовари» или «Моби Дика», они обошлись бы с нами точно так же. Личные пристрастия тут ни при чем. Они глянули одним глазком на «Федору» и сразу смекнули: от этого добра прибыли не жди.

Потягивая коктейль, я обдумывала услышанное.

— Но они не правы, — сказала я.

Это прозвучало отчасти утверждением, отчасти вопросом. Впрочем, независимо от смысла моей фразы, мистер Даймонд мне не ответил. Он лишь смотрел на море и дымил сигаретой.

— Так-то вот, — произнес он наконец. — Отсюда и Германия.

— A-а, значит, съемки оплачивает немецкая кинокомпания, — дошло до меня, как обычно, с запозданием.

— Не совсем кинокомпания. У них бизнес в сфере минимизации налогов. Кто бы мог подумать, что Билли станет заигрывать с людьми такого пошиба. Это новая ступень для него. — И, судя по интонации мистера Даймонда, ступень вниз. — Кстати, он рассказал мне смешную историю. Когда он приехал в Мюнхен знакомиться с ними, его спросили: «Мистер Уайлдер, почему вы хотите снять фильм в Германии?» — и он сказал: «Это все равно что спрашивать грабителя банков, почему он грабит банки. Ответ очевиден: потому что там деньги лежат». — Мистеру Даймонду удалось выдавить улыбку, пересказывая шутку своего друга, но улыбка вскоре угасла. — Конечно, они не врубились. Этак серьезно уставились на него: «Вы планируете ограбить нас?» Немцы. Ни капли чувства юмора, сами знаете.

Я начала подмечать — и со временем все чаще, — что мистер Даймонд не был большим поклонником ни Германии, ни немецкой культуры. Он долго молчал, размышляя о чем-то. Потушил сигарету и пробормотал тихо, отстраненно:

— Билли, должно быть, позарез нужен этот фильм.

Будто не со мной разговаривал, а сам с собой, но я все равно решила ответить:

— Естественно, он же режиссер. Ему мало написать сценарий, ему необходимо сделать из него картину.

— Ваша правда, — согласился мистер Даймонд. — Что для меня чистилище, для него праздник. И кстати, не стоит забывать, что на самом-то деле Билли в глубине души обожает проводить здесь время.

— Здесь?

— Здесь, — он обвел рукой вокруг, — в Европе. Колыбели цивилизации. Билли — европеец.

— Как и вы. То есть вы же родом из Румынии, верно?

— Да, но разница есть. В Штатах я живу с восьми лет. И не помню ничего о том месте, где я родился.

Он замолчал, словно проверяя, действительно ли не помнит, с деловитой торопливостью перетряхивая свое далекое прошлое в попытке извлечь какие-нибудь образы.

— Неужели совсем ничего? — подзуживала я.

— Ой, знаете, как это бывает. Вспоминаются лишь мелкие, разрозненные детали. — Вынув из пачки сигарету, он щелкнул изящной золотой зажигалкой. Я никогда не видела, чтобы он так много курил. — Деревянное креслице, например… даже не креслице, а скорее стульчик с подставкой для ног и высокой прямой спинкой… крошечный стульчик, только маленький ребенок поместился бы в нем, и я сижу на этом стульчике, греясь у огня. Помню мелодию, которую насвистывал отец. Помню мальчишку-одноклассника — звали его Дариус, — и однажды на школьном дворе он выворачивал мне руку, требуя денег. Такого сорта чепуху. А все прочее куда-то провалилось. Мои первые сохранившиеся воспоминания все о Нью-Йорке, и я всегда ощущал себя американцем до кончиков ногтей. Билли же было под тридцать, когда он приехал в Голливуд. А прежде он крутился в Вене, потом в Берлине, потом в Париже. Такое навсегда остается с тобой, знаете ли.

— Хотите сказать, в Америке он никогда не чувствовал себя как дома?

— Он любит Америку. Точнее, ненавидит, но и любит тоже. И Европу любит. И также ненавидит. Билли — клубок противоречий. Думаю, поэтому ему необходимо рассказывать истории. И ведь как увлекательно рассказывает. Знаете, некоторые его… качества оживают только в Европе, а в Голливуде почти не проявляются. Несколько лет назад, когда мы снимали в Италии картину с Леммоном, Билли постоянно водил его по ресторанам, по музеям, учил понимать толк в еде и разбираться в искусстве… это очень по-европейски.

— А что было до того? — спросила я. — Когда вы отправились в Англию снимать «Шерлока Холмса»? (Сюжеты и названия фильмов мистера Уайлдера я, конечно, знала наизусть, как и хронологию.)

— Там было немного иначе, — ответил мистер Даймонд. — Нет, мы там прекрасно себя чувствовали, но Англия не Европа. Знаю, формально Англия — часть Европы, но… Англия, она сама по себе, понимаете?

— Да, понимаю, — ответила я, и совершенно искренне. Когда бы я с мамой ни приезжала в Лондон, у меня всегда возникало такое ощущение, будто я не просто в другой стране, но на другом континенте. Он завораживал меня, этот континент, как и большинство моих соотечественников, но многие тамошние обычаи и нравы казались нам загадочными, эксцентричными и в общем непостижимыми.

— Съемки были трудными, — продолжал мистер Даймонд. — Многое пошло наперекосяк. — Он снова погрузился в задумчивость, глядя вдаль, на море. Я начала подозревать, что многое из того, что происходит с ним сейчас, как и многое, происходившее с ним и с Билли в последние годы, побудило его взглянуть на своего друга под иным углом, чтобы лучше и, возможно, глубже понять его. — Знаете, он ведь очень уязвимый… С виду такой кремень и соображает в сотню раз быстрее, чем любой из нас, и чувство юмора у него бесподобное, но все это… только на людях, понимаете? То, что случилось с «Холмсом», меня просто ошарашило. Мы работали над этим фильмом долгие годы. Для Билли «Холмс» был очень важен — пожалуй, самым важным из того, что он сделал. Но когда продюсеры, отсмотрев фильм, давай твердить, что он чересчур длинный, Билли утратил веру в эту картину. Напрочь. Зато верил всему, что говорили продюсеры, и, начав резать, уже не мог остановиться. Резал и резал, сокращая. В итоге пришлось мне вмешаться, чтобы положить конец этой резне. Позволь я выкинуть все сцены, которые он предназначил к уничтожению, мы бы остались с десятиминутным фильмом. А ведь предполагалось, что «Холмс» станет его шедевром. Он кромсал свое собственное дитя, свое… любимое детище. Лишь потому, что эти говнюки ему велели. «Да пошли вы, — должен был сказать он им, — в жопу». Хотя, конечно, — мистер Даймонд глотнул мартини и выпустил струю дыма, — непросто послать ребят, на чьи деньги ты делаешь кино.

— А какие проблемы возникли у вас с этим фильмом? — спросила я.

— Всякие, — ответил мистер Даймонд. — Но, думаю, доконала нас остановка производства.

— Остановка? Почему?

— Потому что исполнитель главной роли пытался покончить с собой.

— Ого, — не поверила я своим ушам: неужто такое действительно случается?

— Он был в полном раздрае, — рассказывал мистер Даймонд, и не столько мне, сколько себе. — Неудачный брак, это основная причина… Бог знает что творилось в его семье. Ну и груз ответственности за главную роль в той грандиозной картине. Прежде больших ролей ему не перепадало. А Билли бывает крут. Крут с актерами. Он от них многого требует. Но не больше, чем от себя, разумеется…

Я вспомнила, каким словом он обозначил состояние мисс Келлер по окончании сегодняшних съемок: «Она совсем расклеилась». Мисс Келлер была женщиной молодой, и, вероятно, на нее тоже давил груз ответственности. Я спросила мистера Даймонда, как она и приходит ли в себя после сегодняшних нестыковок.

— Знаю только, что она заперлась в своей квартире, — ответил он. — И да, она таки расстроена. Билли она возненавидела, но это пройдет, он умеет быть обворожительным. И очень добрым — иногда. Надо лишь привыкнуть к его шуткам. Пораскинуть мозгами и понять, когда и зачем он включает свое остроумие. Он пытался развеселить ее после съемок, поднять ей настроение, но она не поддалась.

Парень, игравший доктора Ватсона в нашем «Холмсе»… там была сцена, когда он танцует. Многолюдная сцена — лихая пляска с участием кордебалета в полном составе, и актер должен был поспевать за этими профессионалами и одновременно играть свою роль, а как иначе? В сцене этой происходило нечто очень важное, она была вся построена на эмоциях, и требовалось передать это в лучшем виде. И перед началом съемок Билли говорит ему: «Колин, хочу, чтобы ты сыграл как Лоутон и станцевал как Нижинский». Мы сделали дубль, и Колин подбежал к нему: «Ну как? У меня получилось?» На что Билли ответил: «Ты все сделал правильно, только наоборот — сыграл как Нижинский, а сплясал как Лоутон». И это сработало, доложу я вам, потому что Билли превратил все в шутку, и Колин легко уловил суть проблемы и затем сыграл как надо.

Я кивнула с серьезной миной. Признаться, шутки я не оценила. И даже забеспокоилась: может, и я напрочь лишена чувства юмора, как те немцы, о которых столь уничижительно отозвался мистер Даймонд.

— Чарльз Лоутон был знаменитым британским актером с внешностью увальня, — пояснил он с целью просветить меня на случай, если я не в курсе.

— Да, знаю, — ответила я.

— А Нижинский — знаменитым балетным танцовщиком.

Этого я не знала.

— Вы не слыхали о Нижинском? — чуть ли не обрадовался мистер Даймонд. — Он был великим танцором, но тронулся умом. И окончил свои дни в психиатрической лечебнице, страдая жуткими галлюцинациями. С этим связана еще одна смешная история.

Над чем тут смеяться, недоумевала я, но мистер Даймонд был решительно настроен рассказать мне очередной анекдот.

— У Билли была встреча с продюсером. И он сказал, что хочет снять фильм о Нижинском. И давай рассказывать продюсеру о Нижинском во всех подробностях. А когда закончил, парень в ужасе уставился на него: «Вы это всерьез? Хотите снять кино о польском балетном танцоре, у которого крыша съехала, и он провел тридцать лет в психушке, воображая себя лошадью?» Билли в ответ: «Да, но в нашей версии конец будет счастливым. В финале он победит на скачках в Кентукки».

Теперь уже и я засмеялась, отчасти потому, что анекдот был и вправду смешной, а отчасти — потому что мне понравилось, как мистер Даймонд его рассказывал и как светились его глаза, когда он добрался до финальной ударной фразы, словно беззаботный смех, спровоцированный шуткой, придавал окружающему миру ясность и стройность, хотя бы на миг. И я поняла, что для такого человека, как мистер Даймонд, снедаемого меланхолией, человека, для которого способы существования в нашем мире могут быть только источником сожалений и разочарований, юмор не просто драгоценная безделка, но жизненная необходимость: в пересказывании хорошего анекдота возникает момент, мимолетный, но волшебный, когда жизнь внезапно обретает смысл, что с ней редко бывает, и более не кажется хаотичной и непредсказуемой. Меня грела мысль, что вопреки тупиковым ситуациям, которыми кишит наш мир, мистеру Даймонду есть на чем отвести душу.

И, словно прочитав мои мысли, он сказал:

— Видите ли, я бы на сто процентов спокойнее относился к этой картине, будь она чуть посмешнее. Когда мы с Билли писали сценарий, я все время пытался вставить какую-нибудь хохмочку — реплику невпопад или остроту там, где ей, казалось бы, не место. Но Билли все смешное безжалостно вычеркивал. «Это будет серьезная картина», — твердил он. Серьезная картина… Но я-то юморист. Спец по комедиям. Именно поэтому он связался со мной много лет назад, увидел кое-какие мои скетчи, и они его рассмешили. А Билли не так-то легко рассмешить. И с тех пор во все, что бы мы ни писали вдвоем, будь это даже сценарий на серьезную тему, мы норовили втиснуть побольше шуток. А ведь я надеялся, что мы принимаемся за сатирическую картину! И у меня были на то основания, поскольку мы часто обсуждали сатирический сюжет — фильм о Новом Голливуде. О юнцах бородатых: «Зачем им сценарий? Просто дайте им ручную камеру и зум-объектив, они такого наснимают». Но Билли предпочел увязнуть в дурацкой истории, вычитанной в паршивенькой книжонке, — истории о старой даме, которая не выглядит на свой возраст, словно знает секрет вечной молодости. И теперь я думаю: «Зачем, Билли? Зачем тебе делать фильм из этого рассказика? Что ты в нем нашел?»

Мистер Даймонд попытался отхлебнуть из своего бокала, но там не осталось ни капли. В хмуром недоумении он разглядывал пустой бокал, но, похоже, не был настроен повторить заказ.

— И, однако, что-то он определенно нашел, — продолжил мистер Даймонд. — Нечто, много для него значащее. То, что не дает покоя ему самому, и когда он снимет об этом фильм, ему сразу полегчает. Но будь я проклят, если знаю, что это. — Он долго, пристально смотрел на старую виллу на острове Мадури, золотистую в лучах заходящего солнца, будто в ней таилась разгадка этой тайны. — Если даже я не могу сообразить, что на него нашло, — произнес он наконец, — кто, черт подери, сможет?

* * *

Финальный день съемок наступил слишком скоро. Я так страшилась этой даты, что, как ни странно (хотя, боюсь, не оригинально, подобная реакция свойственна многим), в последнее время работа не доставляла мне удовольствия. Перспектива вернуться в Афины, к репетиторству по английскому, на улицу Ахарнон, к благостной рутине родительского дома, виделась нестерпимой. Киногруппа переезжала в Мюнхен, где им предстояло снять большую часть сцен в интерьере. Иными словами, боги двигаются дальше, а меня, простую смертную, бросят там, где нашли, и позабудут.

Натурные съемки в Греции завершились, но пусть в отснятом материале заключалась лишь малая часть «Федоры», голливудской команде не по чину уехать, не закатив вечеринку. Поэтому на последний вечер, начиная с девяти часов, бар «Александрос» был целиком забронирован киношниками. Столы ломились от еды. Запас рецины и деместики казался неисчерпаемым.

Все были в приподнятом настроении. Днем ранее съемка последнего натурного эпизода определенно удалась. Мистер Уайлдер с ассистентами снимали сцену, в которой президент Академии кинематографических искусств и наук летит в далекую Грецию, чтобы вручить Федоре награду за вклад в киноискусство. Президента играл Генри Фонда. Из Афин его везли в автоколонне, возглавляемой наиболее влиятельным из немецких продюсеров, занимавшихся фильмом. Мистер Фонда сыграл свою роль идеально, с минимумом репетиций. Мистер Даймонд ни разу не оглянулся на мистера Уайлдера и не покачал головой, подавая сигнал о неверно произнесенной реплике либо подмене какого-нибудь слова в сценарии. В перерывах между репетициями и съемками Генри Фонда усаживался под тенистой сосной с альбомом на коленях, делая замечательные карандашные зарисовки окружавших его пейзажей. Вечером он ужинал на открытой площадке «Александроса» вместе с мистером Уайлдером, мистером Даймондом и мистером Холденом, и, по-моему (я сидела за столиком неподалеку), эта троица никогда не выглядела такой счастливой и довольной проделанной работой. Присутствие мистера Фонды, человека спокойного, приветливого и несомненно выдающегося, озарило Нидрион теплым искристым светом, и, хотя нынешним утром наш гость уехал обратно в Афины, отблески этого света не угасли полностью, и мы кожей чувствовали тепло, исходившее от них.

Вечеринка длилась бесконечно. Сперва за музыку отвечал здешний музыкант. Неведомо откуда приволокли электропианино Роудса и поставили на тротуаре. Пожилой музыкант бесстрашно молотил по клавишам, выстукивая нечто, отдаленно напоминавшее популярные душещипательные мелодии. Его музицирование не добавляло веселья нашему сборищу. Честное слово, на слух или по памяти я бы куда лучше сыграла те же мелодии, и у меня руки чесались подправить залихватские пассажи нашего пианиста. Кое-кто из самых отважных пытался танцевать — к примеру, Мэтью по собственной инициативе пригласил меня на танец, и мы неловко потоптались минуты две, пока музыкант жестоко расправлялся с «Моей смешной валентинкой», но игра его резала слух, и он настолько сбивался с ритма, что мы сдались; от незадавшегося танца осталось воспоминание о ладони Мэтью на моем крестце и пальцах, весьма ощутимых сквозь тонкую ткань моего платья. Потом мы потеряли друг друга в толпе, и прошло немало времени, прежде чем мы столкнулись вновь.

В конце концов кто-то решил принять меры касательно музыкального сопровождения. Пианиста вежливо попросили вон (хорошо заплатив за его безобразия, надо полагать), а затем, ко всеобщему восторгу, один из продюсеров пригнал свой «фольксваген» прямо на пляж, где и припарковался рядом с баром. Дверцы широко распахнули, в магнитолу вставили кассету, и ночной воздух содрогнулся от «Роллинг Стоунз».

Настроение мгновенно изменилось. Многие вскочили и бросились в пляс, столы сдвинули, освобождая место для танцующих, и по ходу дела, следуя старой доброй греческой традиции, побили немало посуды. В этом шуме и гаме я почувствовала себя неуютно, отошла в сторонку и с бокалом в руке прислонилась к стенке террасы, смотревшей на море. Я оказалась не единственной, уклонившейся от буйного веселья, тихое место у террасы делили со мной десяток актеров и членов съемочной группы, в основном люди в возрасте. Противоречивые эмоции раздирали меня: дикая радость от того, что я нежданно-негаданно стала участницей киносъемок, и боль при мысли, что для меня здесь все закончилось. Эти эмоции отчаянно сражались за первенство в моем сознании, когда рядом со мной возник мистер Даймонд.

— Хочу поблагодарить вас, — громко сказал он, стараясь перекричать музыку. — Хорошо, что вы были с нами. Маленький оазис здравого смысла среди всего этого безумия.

В разгульной, взвинченной атмосфере вечеринки комплимент пробрал меня до слез. Я отвернулась, чтобы Ици не увидел, как я плачу. Но многое ли можно было утаить от мистера Даймонда?

— Эй, что с вами? — спросил он.

— Ничего. Просто… каждый день здесь был для меня чем-то необыкновенным, потрясающим. И вот все так быстро завершилось.

— Разве вам не хочется вернуться в Афины, увидеться с мамой и папой?

— Да, но…

Я прервала наш разговор и побрела по пляжу, злясь на себя за то, что разнюнилась перед мистером Даймондом. Я ходила по пляжу из конца в конец, стараясь взять себя в руки. К празднующим и ликующим я присоединилась минут через пятнадцать, когда почти успокоилась или, по крайней мере, твердо решила более не выставлять себя дурочкой.

— Мисс Франгопулу? — раздался над моим ухом знакомый голос с австрийским акцентом.

Я обернулась — мистер Уайлдер улыбался мне из-под шляпы. Казалось, он никогда не снимает эту свою соломенную шляпу и даже спит в ней.

— Мы весьма признательны за то, что и как вы для нас делали, — сказал он, пожимая мне руку.

— Для меня это было удовольствием, — ответила я. — И великой честью. Правда.

— И к тому же вам за это заплатили. Фактор немаловажный.

Я засмеялась и кивнула.

— Мой друг мистер Даймонд сказал мне, что вы немного расстроены, — продолжил мистер Уайлдер. — С вами все в порядке? Можем мы чем-нибудь помочь?

— Со мной все хорошо. Немножко множко выпила. Вы же меня знаете. Помните, какой я была в «Бистро»?

— Припоминаю, — кивнул он. — Наверное, вам стоит ограничивать себя в потреблении деместики. Сдается, до конца вечеринки еще далеко.

— Надеюсь.

— Увы, деньки, когда я танцевал до утра, миновали, сколь ни грустно это признавать. Так что отправлюсь-ка я спать, пожалуй.

— Мудрое решение, — сказала я. Мы снова пожали друг другу руки, и он деликатно чмокнул меня в щеку, а затем удалился.

* * *

Я не воспользовалась советом мистера Уайлдера. То есть не ограничивала себя по части деместики. Я танцевала или болтала о пустяках с разными людьми, а когда партнеры по танцам и собеседники выдохлись и когда их запасы пленок с «Роллинг Стоунз» истощились и магнитола в «фольксвагене» умолкла, я уселась за электропианино и начала играть. Музицировала я для себя, честное слово, — перебирала любимые мелодии, популярные и не очень, варьировала аккорды, импровизировала, избегая подражания чужим находкам, — но стоило мне остановиться, как мои слушатели, коих было не так уж мало, отвечали негромким всплеском аплодисментов. Вечеринка, однако, угасала. В конце концов вокруг электропианино осталось с полдюжины человек, и когда в финале песни «И все это ты» я завершила свою версию странным, непреднамеренным ля минорным секстаккордом и подняла голову, я обнаружила среди слушателей Мэтью.

— Вау, — качнул головой Мэтью. — Ты говорила, что умеешь играть на пианино, но ты не сказала, как ты умеешь играть.

Я улыбнулась, чувствуя приязнь и нежность к нему и возбуждение, словно меня щекотали.

Взяв стул, Мэтью уселся рядом со мной.

— Сыграй что-нибудь свое, — попросил он.

— Что?

— Ты же пишешь музыку, почему бы не сыграть то, что ты сочинила.

Я посмотрела ему в глаза, и необычайно приятная нервная дрожь пробежала по моему телу.

— Ладно, — ответила я, склонилась над клавиатурой, поднесла руки к клавишам, глубоко вдохнула и сыграла коротенькую мелодию, которую я назвала «Малибу».

Вряд ли я понимала, какой реакции жду от него. Последний аккорд звенел в воздухе несколько секунд, прежде чем Мэтью высказался.

— Очень хорошо, правда. Слегка смахивает на музыку для кино.

По моим наблюдениям, так нередко отзываются о современной музыке, если она тональна и пытается выразить эмоцию напрямую на достаточно бесхитростном языке. И я до сих пор не могу понять, комплимент это или издевка. Не понимала и тогда, что, собственно, хотел сказать Мэтью.

— Отличная музыкальная тема для этого фильма, — добавил он.

— Для «Федоры»? Ну да, — хмыкнула я. — Сыграю «Малибу» мистеру Уайлдеру, и он тут же, не сходя с места, предложит мне контракт.

— Почему бы и не сыграть? Попытка не пытка, и вообще.

— Думаю, у него уже есть композитор на примете, — улыбнулась я.

Мы долго молчали, а затем, не сговариваясь, одновременно встали. Из-за нашей маленькой перебранки и моего разочарования откликом Мэтью между нами возникла неловкость, но быстро рассеялась. Мы вышли на пляж, спустились к воде. Наши руки сами нашли друг друга, сцепились крепко, но нежно.

— До чего же здесь красиво, — сказал Мэтью.

Близился восход, и черная вода заалела, и вскоре стали видны очертания виллы на острове Мадури. Но смотрела я на Мэтью, а не на пейзажи вокруг.

— Что? — спросил он.

— Что «что?» — спросила я.

— Почему ты таращишься на меня?

— Разглядываю твою бороду. Она изрядно погустела за последние несколько дней.

Я провела ладонью по его бороде. Разумеется, это был лишь предлог, чтобы дотронуться до его лица. Вскоре я уже поглаживала его щеку, и тогда он взял меня за запястье, отвел мою руку в сторону и потянулся поцеловать меня — короткий, ласковый поцелуй в губы. Впервые меня так поцеловали. И я немедленно захотела повторить, обняла Мэтью за шею, притянула к себе — на этот раз поцелуй длился дольше и был горячее, но почему-то по-прежнему робким и сдержанным.

Обнявшись, мы стояли, глядя на остров. Наши тела идеально подходили друг другу, казалось мне. Я положила голову на плечо Мэтью и ощутила, как его ладонь коснулась моих волос. Я чувствовала себя очень, очень счастливой, но горизонт уже заволакивала темная туча.

— Полагаю… — начала я, — полагаю, завтра ты уезжаешь с ними в Мюнхен?

Мэтью помотал головой:

— Возвращаюсь в Лондон. Но сперва нужно добраться до Афин каким-то образом.

Я запрокинула голову, теперь мы стояли лицом к лицу.

— Мне тоже.

— И как ты туда доедешь?

— Не знаю. — Я не юлила, просто не задумывалась пока о дороге обратно.

— По-моему, было бы здорово поехать автостопом. — Он снова поцеловал меня. — Составишь мне компанию?

— Я?

— Мы могли бы провести в этом путешествии дня два-три. И ночевали бы в придорожных отелях.

Я понимала, что он предлагает. И это безмерно радовало и возбуждало меня, но одновременно настораживало. Вдобавок руки Мэтью принялись путешествовать по моему телу, и куда своевольнее, чем я ожидала. Я вдруг встревожилась и напряглась.

— Дай мне немного подумать. — Я разомкнула объятье.

Он тоже опустил руки и уставился на меня — вопрошающий взгляд в сопровождении вопрошающей улыбки. Будто привлекала я его настолько же, насколько и забавляла.

— Ладно, — сказал Мэтью. — Подумай. Твое слово — закон.

Довольно скоро я вернулась в свою квартиру, нагретую дневной жарой, и долго лежала на кровати, понимая все яснее, как же я хочу поехать с ним. Сомнения бесследно развеялись. Я ругала себя за то, что не пригласила Мэтью к себе, но на самом деле это было не так уж важно, ведь то, чего я хотела, непременно случится с нами через день или два, и, возможно, так оно будет даже лучше: наслаждение, обостренное ожиданием и предвкушением. За этими отрывочными, путаными мыслями меня потянуло в сон, я перевернулась на живот, положила руку между ног, и вот мне уже снился сон о Мэтью, затем другой, третий — жаркие, бредовые, беспокойные сны; я помню их по сей день.

* * *

Несколько часов спустя из глубокого сна меня выдернул громкий стук в дверь. Я посмотрела на часы, лежавшие на прикроватной тумбочке: было позже, чем я думала. Яркое солнце беспрепятственно хозяйничало в комнате, спасибо окнам без стекол.

Я поднялась и отперла дверь. К моему изумлению, разбудила меня директор картины.

— Да? — пролепетала я.

— Держите. — Директор вручила мне пухлую папку с бумагами и бейджик с лентой, чтобы носить его на шее.

— Что это? — тупо спросила я.

— По-видимому, ваша новая работа, — ответила директор.

Я поглядела на бейджик, на нем было написано мое имя и ниже заглавными буквами: «АССИСТЕНТ МИСТЕРА ДАЙМОНДА».

— Что это значит? — опешила я.

— Это значит, что мистер Уайлдер и мистер Даймонд желают, чтобы вы отправились с ними в Мюнхен и продолжили работать над фильмом.

Я онемела. К счастью, я, не она.

— Давайте-ка одевайтесь, — распорядилась директор. — Машины ждут, стартуем уже через десять минут.

— Куда мы едем?

— В аэропорт Акциума, оттуда прямиком в Мюнхен.

Мюнхен. Это какая-то ошибка или чья-то глупая шутка? Или отныне я могу считать себя одной из киносъемочных божеств?

— Ну же, — нетерпеливо сказала директор, — вы идете? Или мне передать им, что вам не нужна эта работа?

— Нет, — засуетилась я. — Конечно… конечно, нужна. Просто это так… — Я не смогла подобрать подходящих слов.

— Отлично. Десять минут, я вас предупредила. Не опоздайте, иначе им придется уехать без вас.

Одевалась я и паковала вещи в безумной спешке.

Спускаясь по лестнице, я задержалась у квартиры матери Мэтью и постучала, но никто не ответил. Опять постучала — с тем же результатом; время поджимало, я более не могла рисковать. Вероятно, Мэтью крепко спал. Его мать оказалась среди тех, кто на тротуаре перед домом ждал своей очереди, чтобы занять место в машине, и когда я спросила, где ее сын, она ответила коротко: «Дрыхнет, разумеется». Я села в машину рядом с ней на заднее сиденье, минуты через две автоколонна тронулась в путь, и единственное, что омрачало мое нежданное сумасшедшее счастье, — мысль о том, когда я вновь увижусь с Мэтью и увижусь ли.

МЮНХЕН

Наутро после отъезда Арианы в Сидней я подсушила хлеб в тостере, сварила кофе, и уже изготовилась вонзить зубы в румяный хлеб, но дала слабину: полезла в холодильник за бри из супермаркета. Как по мне, хлеб с бри — не самое идеальное сочетание, но привередничать я была не расположена. Умяла в одиночестве сытный завтрак и, собравшись с духом, поднялась в нежилую комнату, мой «кабинет», как мы ее называли. Джеффри опять читал лекции в Биконсфилде, Фран была дома, но от меня держалась подальше и к себе не подпускала. В доме было очень тихо. Я плюхнулась в кресло у письменного стола, машинально включила компьютер и открыла миди-клавиатуру, хотя знала наверняка, что сегодня музыки я сочинять не буду.

Меня интересовала папка «Музыка», внутри которой находились еще две папки; одна называлась «Музыка для кино», другая — «Прочее». В «Музыке для кино» хранилась папка «Текущая работа», но сейчас она пустовала. В «Прочем» имелась папка под названием «Билли», ею-то я и занялась. Ткнула мышкой в «Пресс-конференцию», и файл открылся в Pro Tools.

На экране ожил, затрепетав, кусок старой кинопленки. Недели две назад я нашла ее в интернете. Пленка была цветной — запись пресс-конференции на киностудии «Бавария», состоявшейся накануне пред-съемочного периода «Федоры», примерно за месяц до переезда киногруппы в Грецию, где я к ним и присоединилась. Я уставилась на экран, и первое, что зацепило мое внимание, — мода и стиль конца 1970-х: непременные пластиковые стулья с мутно-оранжевыми спинками для журналистов, аляповатые платья в цветочек на горстке женщин-репортеров живо напомнили мне о той эпохе и моей молодости. Билли, как обычно, был одет скромно, но элегантно: темно-синий джемпер поверх рубашки поло, застегнутой на все пуговицы. Серебристая шевелюра зачесана назад волосок к волоску, на носу очки в черной оправе — ни дать ни взять интеллектуал, что выступает с лекциями на публике и готов ответить на все вопросы.

По моей просьбе Джеффри поработал с этим куском пленки. Начинался он с кадра, в котором Билли входит в зал и направляется к сцене. Длился кадр около двадцати секунд, однако Джеффри удалось замедлить его аж до почти трех с половиной минут. В итоге у зрителя появился шанс познакомиться с мистером Уайлдером поближе, разглядывая его походку, манеру держаться, ровный, неторопливый шаг — Билли будто размышлял на ходу — и выражение его лица, веселое и слегка задиристое в предвкушении победы в схватке с прессой, на что он имел полное основание, ведь (несомненно) в рукаве у него было заранее припрятано с десяток остроумных хлестких ответов. Публика была немецкой, и Билли обратится к собравшимся по-немецки и упомянет, кроме много чего прочего, о том, каково это — вновь вернуться в Германию. Он понимал, что его речи встанут кое-кому поперек горла, но именно этого он и добивался.

Замедление произвело еще один эффект: походка Билли, шагавшего к сцене, обрела балетную плавность — Билли напоминал космонавта, ступившего на поверхность Луны, или глубоководного ныряльщика, бесконечно медленно продвигающегося по дну океана. Размеренный, исполненный достоинства звук его шагов натолкнул меня на мысль сочинить торжественно-печальную музыку к этому фрагменту — небольшую пьесу в миноре для камерного оркестра с виолончелями и контрабасами, монотонно играющими корневые ноты в нисходящих аккордах, и нежным звучанием скрипок и духовых, а на каждом втором такте те же ноты выпевает сопрано без вибрато. Целью моей было придать новое значение архивной пленке, зафиксировав ее как мгновение времени, мгновение истории даже. Превратить банальный проход к авансцене в величественное действо, а самого Билли — разом в шута и мученика. В конце концов, пресс-конференция знаменовала его возвращение в страну, которая тридцать лет назад уничтожила его родных, и теперь он с невиданным великодушием одаривал их своим присутствием и одновременно целиком зависел от их расположения к нему — триумф пополам с унижением.

Сюита «Билли» задумывалась пятичастной, но пока более или менее завершенной была только одна часть. О том, чтобы куда-нибудь пристроить все эти части, когда они будут написаны, я и не помышляла даже. Скорее всего, никто не захочет исполнять или записывать мою сюиту. Как и все остальное в моей жизни теперь, сочинение музыки выглядело донкихотством и напрасной тратой времени, и даже эта первая часть под названием «Пресс-конференция», которой я секунду назад в общем гордилась, внезапно разонравилась мне. Я отключила звук в Pro Tools и в наступившей тишине услыхала голос, доносившийся из сада.

Голос принадлежал Фран, она разговаривала с кем-то по мобильному. Резкость в ее голосе подсказывала, что это была не обычная болтовня. Дочь определенно беседовала с кем-то из близких друзей, но слов я разобрать не могла. Этот недочет я исправила легко: мой письменный стол стоял у окна, и когда я приоткрыла оконную створку, мне стало слышно каждое слово.

Разумеется, услышать я могла только реплики Фран:

— Нет. Ничего. Знать не хочет.

— …

— Хер знает.

— …

— И как я, по-твоему, могу это сделать?

— …

— Знаю. Я все знаю. Решение принимаю я, мне и расплачиваться.

— …

— Нет! Нет, я просто не могу. Это сводит меня с ума.

— …

— Никто. Вообще никто. И потом, в моей ситуации такое решение ни к чему бы не привело.

— …

— В том-то и дело! Я не могу. Не знаю, Джулия, правда не знаю.

На этих словах Фран разрыдалась. И во мне мгновенно взыграл материнский инстинкт, я галопом ринулась вниз. Мы едва не столкнулись в дверях кухни, куда я влетела с лестницы, а Фран из сада. Телефон был выключен, лицо раскраснелось.

— Что с тобой, солнышко?

Она не ответила, но впилась в меня глазами, пылавшими ненавистью.

— Что со мной? — произнесла она наконец. — А ты как думаешь? Все, блядь, со мной!

Мобильник Фран швырнула на кухонный стол с такой силой, что я забеспокоилась, не треснул ли экран.

— Как бы то ни было, — начала я, — уверена, мы сумеем…

— Заткнись, — перебила Фран. — И не прикасайся ко мне (я потянулась к ней). Не нужны мне ни разговоры, ни обнимания. Просто оставь меня в покое разнообразия ради.

Она попятилась от меня, затем выскочила из дома и зашагала вниз по улице; забытый телефон валялся на кухонном столе.

Я осталась стоять в пустой кухне моего опустелого дома; я могла бы услышать тишину, если бы за стенкой не взревела дрель — у соседей шел ремонт. Шок, вот что я испытывала, слезы Фран и то, как она со мной говорила, сделали свое дело. Меня трясло, и я села за стол. Наверное, надо было побежать за Фран, отдать ей телефон, но я с места не сдвинулась, только села, обхватила голову руками и замерла в оцепенении, дожидаясь, когда подвижность и самообладание вернутся ко мне. Абсолютное безмолвие периодически нарушал, пробирая до костей, визгливый вой дрели в доме наших соседей. На кухонном столе позвякивал нож.

Минута текла за минутой. На кухне я просидела не менее получаса, прокручивая в голове слова Фран, не в силах поверить в смысл этих слов, означавших: дочь отвергает любые мои попытки помочь ей.

А когда наконец поверила, в голове моей стало пусто, как и в стенах нашего дома. Казалось, я более ничего не могла для нее сделать.

Вздохнув, я с трудом поднялась на ноги и медленно поплелась обратно вверх по лестнице.

Опять села за письменный стол. На экране компьютера меня караулило изображение — лицо Билли. Пленка, на которой он шагает к авансцене на пресс-конференции, закончилась, оставив на память финальный стоп-кадр — лицо Билли, застывшее в тот момент, когда он не контролировал себя. Смотрел он прямо перед собой, но не в камеру, и не на журналистов, и вообще ни на кого и ни на что. Он был погружен в свои мысли, но вряд ли в этот момент Билли молча репетировал ответы. Верно, именно на пресс-конференции в «Баварии» он дал тот самый ответ на вопрос репортера. Ответ, лишивший всех присутствующих дара речи. Но изображение, на которое я смотрела, не было лицом человека, оттачивающего в уме убийственную остроту. Нет, передо мной было лицо человека, пусть на данный момент и подчинившего себе аудиторию, но в глубине души переживающего глубоко личное и неизбывное разочарование. И надо же, неким странным образом того же типа разочарование поселилось и во мне. Билли, вероятно, жил с этим уже много месяцев, а мне только предстояло свыкнуться с иным положением вещей, но наше сознание сработало одинаково: мы оба поняли — то, что мы можем дать, более никому особо не требуется.

* * *

Месяца через два-три после конференции мы в количестве двенадцати человек сидели вокруг большого стола в помещении сколь безусловно роскошном, столь же и безликом — то была обеденная зала для особых гостей отеля «Байеришер Хоф», что в центре Мюнхена. Темные дубовые панели, массивный дубовый стол и официанты, парившиеся во фраках, притом что дело происходило в июле и Мюнхен наслаждался — либо тяготился — знойным влажным летом.

Не припомню по именам всех, кто собрался за тем столом, но добрую половину помню.

Во главе стола, естественно, восседал Билли, а по правую руку от него — доктор Рожа, почетный гость. Меня посадили между Ици и доктором Рожа, а по левую руку от Билли сидел мистер Холден. Мисс Келлер заняла место наискосок от Билли, рядом со своим бойфрендом Аль Пачино, прилетевшим из Америки проведать подругу. Остальных я помню смутно, но среди них было несколько немцев, представителей «Гериа», фирмы по минимизации налогов, помогавшей финансировать фильм. Облаченные в деловые костюмы финансисты в застольной беседе почти не участвовали — вероятно, по той причине, что далеко не все они хорошо говорили по-английски.

Доктор Рожа — венгр по имени Миклош — должен был написать музыку к фильму. Хотя преимущественно он жил в Лос-Анджелесе, в Италии у него имелась вилла, где он проводил лето, а в Мюнхен он приехал специально, чтобы, отсмотрев заснятый материал, приняться за партитуру. К его визиту отнеслись как к важному событию, и ужин был устроен в его честь.

Он был старым другом Билли, они не раз работали вместе, в частности на знаменитой «Двойной страховке». Кроме того, доктор Рожа прославился музыкой к библейским эпопеям — «Бен Гуру», например, и «Камо грядеши». В его доме от «Оскаров» полки ломились, и был он едва ли не самым знаменитым композитором в Голливуде. Стоит ли упоминать, что я о нем никогда прежде не слыхала.

Каким же образом я оказалась не только среди приглашенных на этот ужин, но еще и соседкой почетного гостя?

* * *

За предыдущие несколько недель мы с Ици неплохо узнали друг друга. Собственно, не могли не узнать, учитывая, что я была его личным ассистентом, хотя в действительности я лишь носила это почетное звание — в личном ассистировании Ици не слишком нуждался, и тем более в моем. К тому же он знал немецкий, не в совершенстве, но вполне сносно, чтобы обойтись без посторонней помощи в магазинах и ресторанах. И для Ици я была не столько личным ассистентом, сколько, сказала бы я, соучастницей и психотерапевтом.

Съемочная группа «Федоры» почти целиком обитала в здании, называвшемся «Отель-Резиденция на Артур-Кучер-плац в Швабинге», шикарном районе к северу от городского центра. Оттуда можно было пешком дойти до очень симпатичного Englischer Garten[24], но приходилось долго ехать до киностудии, находившейся милях в десяти к югу от Мюнхена, в Гайзелгастайге. Единственным и знаменательным исключением был сам Билли: он жил в полностью меблированном пентхаусе неподалеку от Леопольд-штрассе. Из Америки прилетела Одри, и режиссера каждый вечер, после рабочего дня на съемочной площадке, поджидал изысканный ужин, приготовленный его преданной женой. А после ужина к нему частенько наведывался Ици, чтобы подправить сцены, которые предстояло снимать на следующий день; сценарий — и я не могла этого не заметить — постоянно требовал доработки.

На студию я обычно приезжала вместе с Ици в его машине, но изредка оставалась в Швабинге, когда у Ици имелось для меня особое поручение. По большей части он просил пройтись по магазинам и закупить продуктов впрок. Отель-резиденция помещался в мрачном бетонном здании, поделенном на квартиры, так что постояльцам приходилось самим заботиться о своем пропитании, и перед вечерним визитом к Билли для обсуждения сценария и не имея под рукой заботливой жены, Ици что-нибудь готовил себе наскоро — либо чаще всего доверял готовку мне. Поварихой я была неопытной, но никого это не смущало; может, Ици и привык к дорогим ресторанам, но его гастрономические предпочтения оставались довольно простыми. Мне запомнился один из наших счастливейших вечеров вместе, когда мы в четыре руки побросали в сотейник консервированные сардины, такие же помидоры и затем рис; помню, как Ици стоял над плитой, помешивая содержимое сотейника — без улыбки на лице, конечно (для него это было бы перебором), но с увлеченным и довольным видом. Обнаружив в кухонном шкафу банку с черными оливками, я предложила: «Давайте их тоже вывалим в сотейник» — и была вознаграждена невероятно лестным откликом — Ици подмигнул, потер руки и сказал: «Сгодится, а то». Блюдо получилось восхитительным — на наш вкус, по крайней мере.

За совместными ужинами мы подружились. Лишай вернулся к Ици даже более свирепым, чем прежде, и, думаю, Ици нередко испытывал сильную боль. И у меня вошло в привычку не столько развлекать его, сколько отвлекать рассказами о себе: о моей тихой жизни с мамой и папой на шумной загазованной улице Ахарнон, о моих первых шагах в преподавании иностранных языков, о том, как я люблю играть на пианино и слушать музыку в записи. Так он узнал, что мне нравится сочинять музыку и я мечтаю стать настоящим композитором, и более того, поскольку мои мечты за последнее время обрели некоторую четкость, я бы предпочла писать музыку для кино.

— Доктор Рожа приезжает, — сообщил Ици однажды вечером. — Завтра Билли закатывает для него ужин.

— Кто приезжает? — не могла не переспросить я.

— Миклош Рожа, — пояснил Ици. — Знаменитый композитор. Старинный приятель Билли. Калли, ты вообще знаешь что-нибудь о кино?

— Стараюсь узнать, — покраснела я.

— Рад слышать. Тогда тебе подворачивается отличный шанс. Если хочешь сочинять музыку для фильмов, самое оно поговорить с этим парнем. В кинобизнесе он нарасхват. Я добуду тебе приглашение на ужин, и ты сядешь рядом с ним.

* * *

Я ему не поверила, конечно. На иерархической лестнице нашей съемочной группы я занимала ступеньку, близкую к подножию; скорее рабочего-постановщика или парня из бригады осветителей пригласили бы на этот ужин. Но, рассуждая так, я упустила одну важную деталь: своим другом Ици Билли очень дорожил. Даже в нормальных обстоятельствах он всегда старался ублажить Ици, а теперь, когда съемки «Федоры» превращались в тяжкое испытание, Билли из кожи бы вылез, только бы не испортить настроение другу-сценаристу. Посему: Ици захотел, чтобы эта странная гречаночка пришла на званый ужин для узкого круга? Да пожалуйста. Нет проблем. И вдобавок ее нужно посадить не где-нибудь на уголке, но рядом с почетным гостем? Считай, что дело в шляпе.

И вот она я, за столом для избранных, среди самых-самых. Но не уверена, что доктору Рожа понравилось такое соседство.

Сейчас я располагаю записями практически всей музыки Миклоша Рожа к кинофильмам (а было их девяносто с лишним), не говоря уж о его концертных сочинениях. И мне доподлинно известен деликатный, лиричный характер его музыки. Те прекрасные романтические мелодии, написанные им для «Леди Гамильтон» и «Багдадского вора». Утонченная грусть адажио в его концерте для скрипки, побудившая Билли снять «Частную жизнь Шерлока Холмса». Но, если начистоту, в тот вечер сидеть рядом с ним за ужином оказалось не очень приятно. Оглядываясь назад, я понимаю, что доктор Рожа был человеком замкнутым и, наверное, даже застенчивым, но тогда я приняла его стеснительность за высокомерие. А кроме того, нашему почетному гостю было лет семьдесят. За плечами у него многолетняя выдающаяся карьера и на очереди еще четыре-пять фильмов с его музыкой. Ему больше не надо было ничего и никому доказывать, и уж во всяком случае, не двадцатилетней девчонке из Афин, вообразившей себя музыкантом.

— Вы впервые в Мюнхене, доктор Рожа? — Такой, если не ошибаюсь, была моя первая попытка завязать с ним знакомство.

— Я бывал здесь неоднократно, — ответил он сухим официальным тоном. — Последний раз год назад. По приглашению Мюнхенской филармонии, дававшей ряд концертов в мою честь.

— Замечательно, — сказала я. — Они играли вашу музыку для кино или серьезную музыку?

Уместный и умный вопрос, полагала я. Но ответ меня ошарашил:

— Вы не считаете музыку для кино серьезной?

— Э-э, разумеется… Разумеется, считаю, — промямлила я, заикаясь. — Я только хотела сказать…

— В 1934 году, в мой первый визит в Париж, — перебил меня доктор Рожа, — я познакомился со швейцарским композитором Артуром Онеггером. Вряд ли вам знакомы его произведения, верно?

— Не все, но некоторые знакомы, — ответила я. И не соврала, я действительно прослушала несколько вещей Онеггера среди других записей на пластинках, привезенных моей мамой из Лондона.

Доктор Рожа был приятно удивлен:

— Правда? Не многие теперь слушают его музыку. Но в те времена, когда мы с ним дружили, он был очень известным композитором. И однажды за ужином я спросил его, как ему удается зарабатывать на жизнь «серьезной» — как бы вы это назвали — музыкой. Он ответил, что для заработка он пишет музыку для кино. Я был поражен! Я думал, речь идет о фокстротах и тустепах, о того сорта музыке, что играет самодеятельный оркестрик в дешевом кафе. На следующий день я отправился в кинотеатр на «Отверженных» Раймона Бернара с музыкальным сопровождением Онеггера. К моему великому изумлению, я услышал музыку превосходного качества. Так на меня снизошло откровение. Я понял, что нет ничего постыдного в сочинении музыки для кино. Разумеется, это не значит, что вам не приходится идти на компромиссы. В Голливуде нередко обнаруживаешь, что работаешь на идиотов. Впрочем, в любой профессии есть свои издержки.

— Но мистер Уайлдер не идиот.

— Конечно, нет. Я питаю к нему искреннее уважение и симпатию. Иначе бы сегодня меня здесь не было. Иначе я бы не согласился работать над этим фильмом, хотя я не убежден целиком и полностью, — украдкой он обвел взглядом наших сотрапезников, — что фильм станет его очередным большим успехом. Нет, я имел в виду других режиссеров. Кинематографистов опытных, известных, публика их обожает, потому что не ведает, каковы эти люди на самом деле.

— Вот как, — обронила я.

— Мистер Хичкок, например.

— Альфред Хичкок? — О нем даже я слыхала.

— А разве бывают другие Хичкоки? В сорок пятом году я написал музыку к его фильму «Завороженный». Посредственное кино, сказать по правде…

— Да. — Как обычно, я процитировала по памяти пассаж из Халливелла: «Исполнители главных ролей творят чудеса, но сюжет мог бы быть и поинтереснее».

— Именно. — Доктор Рожа внимательно, слегка сдвинув брови, поглядел на меня. Затем продолжил: — Однако музыку я написал хорошую. В работе всегда нужна полная отдача. За эту музыку я получил своего первого «Оскара». И знаете что? Мистер Хичкок ни разу не упомянул об этом. Не прислал ни открытки с благодарностями, ни письма с поздравлениями, ни словечка. С тех пор мы с ним больше никогда не работали.

— Лажа, — прокомментировала я.

Он отхлебнул воды, прежде чем переспросить:

— Лажа?

— То есть свинство. Со мной тоже такое бывало. Однажды я сдала огромное эссе в конце семестра за два дня до срока, и преподаватель так ничего и не сказал о моей работе, ни «хорошо», ни «плохо», просто поставил «удовлетворительно», и все.

— Да, это тоже… лажа, — согласился доктор Рожа, голос его звучал дружелюбнее. Он опять посмотрел на меня, еще внимательнее, поверх очков: — Мистер Даймонд говорит, что вы тоже композитор. Музыкант не без достоинств, уверяет он.

— Мистер Даймонд просто очень добрый человек. — Я покосилась на Ици, смущаясь и невыразимо гордясь собой.

— Полагаю, вы учились в Афинской консерватории? — спросил доктор Рожа.

Я помотала головой.

— Нет, я самоучка, не настоящий композитор, просто… играя, выдумываю что-то и записываю на магнитофон.

— Что ж, сейчас многие так поступают, — вздохнул он. — Настоящие музыканты перевелись. Остались только энтузиасты-любители, никогда и нигде не учившиеся, но уверенные, что для успеха им вполне хватит изобретательности и таланта. И за это мы должны благодарить «рок энд ролл». — Эти три слова он произнес так, словно обнаружил волос в своем супе и был вынужден извлечь его двумя пальцами. После благовоспитанного «прошу прощения» он развернулся, чтобы поговорить с Билли.

Пока доктор Рожа сидел спиной ко мне, я размышляла о том, что он сказал. И недоумевала: когда человек столь многого добился на профессиональном поприще, удостоившись стольких наград и дифирамбов, не мелочно ли с его стороны припоминать Альфреду Хичкоку грубый промах тридцатилетней давности? Однако я начала понимать, что многие люди в кинобизнесе, несмотря на все свое влияние, привилегии и сияние славы, легко обижаются и принимаются громко возмущаться, когда что-либо происходит не совсем так, как им хотелось бы. Даже за Ици водился этот грешок. Даже он то и дело морщился, недовольный гостиницами, в которые его селили, транспортом, в котором его возили, ресторанами, куда его приглашали. Единственным, кто не ворчал и не обижался, был Билли. Я искренне верю, что по-настоящему его заботило и волновало только создание картин. Все остальное — условия, в которых он творил, комфорт либо отсутствие оного, нерасторопность шоферов, официантов или гостиничной обслуги — не производило на него ни малейшего впечатления. Он был выше всего этого и сохранял чувство юмора при любых бытовых неудобствах. Опять же, когда ты пережил величайшее несчастье, какое только можно себе представить, яйца на завтрак, сваренные не так, как ты любишь, вряд ли покажутся серьезной проблемой.

Это не значит, что Билли не мог быть грубым и агрессивным, когда не считал нужным сдерживаться. Как, например, на том ужине, когда гости заказывали еду. В кои-то веки я не чувствовала себя совсем дурехой, поскольку большинство гостей разбиралось в баварской кухне не лучше меня, и все поголовно последовали примеру Билли: он заказал Schweinshaxe и Leberknödel[25], а затем подробно проинструктировал официанта, как эти блюда нужно готовить.

— Мне то же самое, — сказал Ици.

Мистер Холден захлопнул меню:

— Что хорошо для шефа, хорошо и для меня.

— Сдается, это отличный выбор, — сказал доктор Рожа.

Диссидентами оказались только двое — мисс Келлер и мистер Пачино.

— Итак, — произнесла мисс Келлер не без ехидства в голосе, — если по сценарию, сочиненному Билли с Ици, от меня требуется предстать обнаженной перед камерой через несколько дней, я, пожалуй, выберу салат.

— А я бы съел чизбургер, — объявил мистер Пачино. — Средней прожарки, с картошкой фри и капустным салатом.

Билли сверлил его взглядом:

— Чизбургер? Вы шутите? Где мы, по-вашему, в «Макдоналдсе»?

— Нет, не в «Макдоналдсе», — ответил Пачино. — Мне просто хочется чизбургер. Что тут такого? В любом ресторане, на любом краю света вам приготовят чизбургер, разве нет?

— Несомненно, однако мы не на краю света и не в любам ресторане. Мы в гостиной отеля «Байеришер Хоф». Здешний шеф лучший в Германии. А его фирменное блюдо — свиная рулька.

— Что ж, рад за него. Но мое любимое фирменное блюдо — чизбургер. И уверен, шеф приготовит чертовски хороший бургер.

— Может, в придачу вы закажете молочный коктейль с шоколадом? Или клубничную содовую? Пожалуй, эти напитки больше подходят к такой еде, нежели винтажный рислинг.

— Билли, — попросила мисс Келлер, — не придирайтесь к Пачино.

— Я и не придираюсь. Напротив, сочувствую ему всем сердцем. Приехать в Германию и поневоле есть немецкую еду — страшнее кошмара ни одному американцу не приснится.

— Я не имею ничего против немецкой еды, — сказал мистер Пачино. — Я лишь предпочитаю американскую еду.

— Но таковой, оказывается, нет в меню.

— Точно. Поэтому я делаю особый заказ.

— Как и некогда в «Бистро», помнится.

— Именно. То есть никакой проблемы в этом нет, так?

В наступившей паузе никто ни звука не проронил. Первым нарушил тишину официант:

— Разумеется, сэр. Мы можем предоставить вам все что пожелаете.

— В таком случае, — сказал Билли, — принесите заодно кетчуп и майонез, пожалуйста, и уберите столовые приборы мистера Пачино, чтобы он мог есть руками, а может, стоит перевести часы на тихоокеанское летнее время, и тогда мистер Пачино почувствует себя совершенно как дома, в Лос-Анджелесе.

— Ох, Билли, — сказала мисс Келлер, — вы несправедливы…

— Игнорируй его, Аль, — посоветовал мистер Холден. — В нем взыграл чертов паршивец и сукин сын. И это его фирменное блюдо.

— Принесите мистеру Пачино чизбургер. Прочее оставьте как есть, — отослал Билли официанта и воздел руки: — Mein Gott…[26] со мной обращаются так, будто я дьявол во плоти. Когда на самом деле я добрейший человек, сама любезность… Спросите кого угодно. Спросите доктора Рожа. Миклош, я когда-нибудь бывал к вам несправедлив?

— Не раз, — ответил доктор Рожа.

— Приведите пример.

— Их слишком много, долго рассказывать.

— Вот видите. Нет у него примеров и вспомнить нечего.

Билли намазал масло на хлеб. Он не улыбался, но был явно доволен тем, как завершилась беседа.

— Ладно, — сказал доктор Рожа, — я кое-что вспомнил.

Билли, не говоря ни слова, откусил от своего бутерброда.

— Тогда вы бессердечно обошлись не со мной. Но я был невольным свидетелем происшествия, и мое присутствие вас ничуть не смутило.

— Ладно, — отозвался Билли, не прекращая жевать. — Продолжайте, я заинтригован.

— Мы тогда работали над «Потерянным уик-эндом», — сказал доктор Рожа. — Припоминаете?

— С тех пор тридцать лет прошло. Никакой памяти не хватит.

— Я был у вас в конторе. Явился, чтобы поделиться моими соображениями касаемо партитуры.

— Да, помню множество подобных встреч. И в общем все они похожи друг на друга.

— Ранее секретарша принесла вам почту, и вы как раз просматривали корреспонденцию. Среди прочего письмо от одной из ваших подружек. В те времена вы были завзятым сердцеедом. Я освежил вашу память?

— Нисколько. Ничего не помню, напрочь.

— Письмо было написано на светло-серой бумаге.

— А это важно? Цвет бумаги?

— Ее сердце было разбито. Она написала, что вы поступили с ней жестоко. Использовали ее. Помните, что вы сделали с ее письмом?

— Нет.

— Вы порвали его на мелкие кусочки и бросили в мусорную корзину.

— Я мог так поступить. Хотя наверняка не помню.

— А затем… затем вы передумали, порылись в корзине, вытащили клочок ее письма и сунули в бумажник. И я спросил вас, зачем вам этот обрывок. Вы мне ответили — помните как?

— Давайте дальше, — потребовал Билли. Думаю, он действительно забыл и теперь расспрашивал из чистого любопытства.

— Вы сказали, что ваша жена намерена сделать ремонт в квартире и вы ей покажете этот клочок бумаги, потому что хотите, чтобы обои в гостиной были именно такого оттенка серого.

Гости за столом отреагировали всплеском смеха, в котором звучали возмущение, укор, но и невольное восхищение тоже, — Билли тем временем, глядя прямо перед собой, жевал хлеб с маслом. Однако глаза его горделиво сверкали, а утолки рта подергивались, он словно прятал улыбку.

— Да, вот это я помню, и весьма отчетливо. Жена отмахнулась от моего предложения и выбрала розовые обои. — Билли покачал головой: — Неудивительно, что мы вскоре развелись.

Глотнув вина, он с вызовом оглядел присутствующих. Гости помалкивали, все, кроме мистера Холдена:

— Билли, я всегда говорил и скажу еще не раз. Ты чертов паршивец и сукин сын.

* * *

Ни на секунду не поверю в то, что Билли плохо относился к мистеру Пачино. Он видел фильмы с Пачино и восхищался его талантом. Да, Билли постоянно подшучивал над актером из-за его пристрастия к американской еде. Весь вечер Билли регулярно возвращался к теме питания. С притворной озабоченностью он расспрашивал мистера Пачино о качестве и степени прожарки «немецкого» чизбургера, а заодно вызвался попросить у официанта меню американских десертов — нью-йоркский чизкейк, сливочное мороженое с фруктами и орехами, черничный пирог — от имени не владевшего немецким Пачино, хотя Аль твердил, что хочет попробовать Apfelstrudel[27]. Словом, Билли натешился всласть, но в его насмешках над Пачино угадывалась затаенная приязнь и даже уважение. Таков был Билли, мастер ироничного комплимента. Но случалось, хотя и крайне редко (в иных обстоятельствах и с другими людьми), когда Билли не снисходил до дружественной насмешки. И тогда берегитесь, вам может не поздоровиться, если мистер Уайлдер вдруг прекратил посмеиваться над вами, выслушивает вас с непрошибаемой серьезностью и точно так же отвечает.

За примером далеко ходить не надо, нечто подобное имело место на том самом ужине.

Рядом с Аль Пачино сидел молодой немец. Судя по внешности, лет ему было под тридцать либо слегка за тридцать. Я решила, что он работает в компании, финансировавшей фильм, однако позднее выяснилось, что никто толком не знает, кто он и откуда. Сперва парень в основном помалкивал, по крайней мере до того момента, когда гости, расправившись с десертом, принялись изучать перечень дижестивов в меню, надеясь с помощью Билли сделать правильный выбор.

Доктор Рожа делился впечатлениями о том, как изменился Мюнхен за последние несколько лет. Вероятно, после того как в Мюнхене прошли Олимпийские игры в 1972-м, деньги в город потекли рекой. Кроме ультрасовременного олимпийского стадиона, напоминавшего произведение искусства, в городе проложили метро. Вокруг стадиона выросла олимпийская деревня, привлекшая миллионы инвестиционных немецких марок.

— Остается лишь гадать, — сказал доктор Рожа, — откуда взялось столько денег.

— Ну, — криво усмехнулся Ици, — лучше нам не докапываться до истины.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался молодой немец.

Ответил Ици не сразу. А когда ответил, голос его был одновременно монотонным и страстным.

— Подозреваю, изрядная часть этих денег тайком переправлена обратно из Швейцарии. Эти деньги — пожива нацистов в основном, — пояснил он.

— О, прошу вас… — вздохнул один из немецких финансистов постарше.

Наступившую неловкую паузу прервал Билли:

— Мистер Даймонд много более расположен к цинизму, чем я. Откровенно говоря, по-моему, он самый циничный человек из всех, кого я когда-либо знал. Тогда как мой взгляд на человеческую природу абсолютно благодушен. Я всем сердцем верю в доброту и альтруизм человеческой расы. — Гости замерли в предвкушении ударной концовки, которая перевернет все с ног на голову. — Впрочем, коли уж зашла об этом речь, позволю себе заметить, что каждый раз, приезжая в Германию, я не устаю удивляться: как так получилось, что к концу войны все нацисты попросту исчезли, растворились в воздухе, словно дымок от сигареты.

— Да никуда они не исчезли, — раздался чей-то голос. — Их судили, выносили приговоры за военные преступления, сажали в тюрьмы…

— О, я говорю не о крупных фигурах, не о закоперщиках. Эти да, получили по заслугам. Меня же, знаете ли, более интересуют другие люди. Обычные люди. Те, кто позволил всему этому случиться. Наверное, вам это не очень бросается в глаза, потому что вы здесь живете, но когда приезжаешь в Мюнхен из другой страны и видишь вокруг столько пожилых людей, на языке невольно вертится вопрос: «Окей, а что вы делали в сорок втором и сорок третьем, когда здесь творилось черт знает что, настоящий ад?»

— Обычно они отвечают, что участвовали в Сопротивлении, — сказал Ици.

— Как тот человек из вашего фильма, — вставил финансист постарше.

Билли воззрился на него:

— Моего фильма?

— Помощник Джеймса Кэгни[28]. Из фильма, снятого в Берлине.

— Ах да. — Билли повеселел. «Раз, два, три». Напоминание было приятным. Фильму сопутствовал успех.

Немец постарше продолжил:

— Тот парень, что вечно щелкал каблуками, и Кэгни спрашивает его: «Что ты делал во время войны?», и он отвечает, что был в подполье, и Кэгни говорит: «В Сопротивлении, что ли?», и парень отвечает: «Не-е, я работал в метро, всю войну трудился в подполье и знать не знаю, что происходило наверху», и Кэгни опять: «Хочешь сказать, что ты никогда не слыхал об Адольфе Гитлере?», а парень в ответ: «Об Адольфе… как, говоришь, его фамилия?»

Гости рассмеялись. Билли удовлетворенно кивнул: сцена получилась хорошей, если зрители ее запомнили. Однако молодой немец, отметила я, не смеялся вместе со всеми.

— Наверное, нужен человек со стороны, — добавил финансист постарше несколько льстивым тоном, — чтобы показать нас такими, какие мы есть на самом деле. Вот почему нам необходимо искусство. Вот почему нам необходимо кино.

— Да, возможно, вы правы, — сказал Билли. — Моя секретарша из местных — мы наняли ее на время моего пребывания здесь — приезжает на работу из загорода, и я спросил ее, где она живет, и она ответила: «В Дахау». Буднично так ответила, для нее это место проживания, обычный немецкий городок с обычным немецким названием, ничего особенного. А у меня — как и у любого человека со стороны — от этого названия мороз по коже. Тысячи людей погибли там. Но для нее это родной дом. И только.

Гости за столом молча размышляли над точностью этого высказывания. Все, кроме молодого немца. Немного помедлив приличия ради, он сказал:

— Вообще-то в ходе исследования, начатого с недавних пор, обнаружились любопытные факты…

Все присутствующие немедленно перевели взгляд на молодого немца, особенно пронзительным и пристальным был взгляд Билли.

— …проводится оно по большей части в Америке, надо заметить, и собранные факты свидетельствуют, что число погибших преувеличено. Цифры немыслимые, они ни в какие рамки не лезут. Попросту раздутые цифры.

— Исследование? — первым откликнулся доктор Рожа. — Какого рода исследование?

— Научное исследование. Те, кто им занимается, не принадлежат к неонацистам. Это уважаемые американские ученые из различных университетов, например из Нортвестерна[29].

— Да, я в курсе, — сказал Билли, наливая себе бренди из возникшей на столе бутыли, — наслышан об этой попытке отрицания исторической правды. Но, боюсь, их выводы не совпадают с моими личными наблюдениями. Как и с моим жизненным опытом, если уж на то пошло.

— В прошлом году я прочел одну из книг об этом исследовании, — продолжал молодой немец. — Читал в Америке, конечно… здесь таких книг не найти. И я считаю аргументы автора достаточно убедительными.

Билли закурил сигару.

— Не возражаете, если я расскажу вам одну историю, — проговорил он между затяжками, — которую, надеюсь, вы также сочтете убедительной? — Молодой немец не ответил, и Билли продолжил: — А рассказав эту историю, могу ли я задать вам один вопрос? Вопрос, на который я бы очень хотел получить ответ.

Парень неуверенно кивнул, словно чуя подвох, а затем, когда за столом опять наполнили бокалы и задымили сигарами и сигаретами, мы все откинулись на спинки кресел и приготовились слушать Билли.

* * *

Обещаю вспомнить все, что сумею. А то, что не было им сказано либо выпало из моей памяти, постараюсь довообразить.

Начинается эта история примерно так:

В КАФЕ. ДЕНЬ.

ТИТР мельком: «БЕРЛИН, 1933 г.»

Камера берет интерьер кафе целиком: официанты в смокингах лавируют между занятыми столиками, старики сражаются в шахматы, бизнесмены читают газеты, друзья делятся сплетнями и слухами, молодые пары не замечают никого и ничего вокруг, — затем камера фокусируется на столике у окна, где горластые молодые люди увлеченно дискутируют. Пар от бесконечных чашек кофе и клубы табачного дыма заволокли потолок.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Итак, вот мы где, в мозговом центре немецкой киноиндустрии между войнами. А значит, в мозговом центре не только немецкой, но и всеевропейской киноиндустрии «Романское кафе» в берлинском районе Шарлоттенбург. Только посмотрите, сколько талантов собралось за тем столиком. Тут вам и Роберт Сьодмак, и Эдгар Ульмер, и Фред Циннеманн — все они вскоре окажутся в Голливуде. Немало лучших американских фильмов, которые вы видели, сняты этими немецкими парнями. Ой, гляньте — а это я…

Молодой БИЛЛИ УАЙЛДЕР сидит за тем же столиком, но не столько участвует в беседе, сколько смотрит в окно. На столе рядом с его чашкой букет цветов. Билли худой, нервный, физически крепкий, не красавец, но его юмор и задор притягивают людей.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Обычно я только рад почесать языком с друзьями, но сегодня все иначе. Заметили, я постоянно поглядываю в окно, не будучи уверен, появится ли она… а-а, минуточку, вот она идет!

Красивая молодая женщина, темноволосая, коротко стриженная, в шляпке-клош, стучит пальцами по стеклу и машет Билли. Он машет в ответ, вскакивает, хватает цветы, поеживаясь под градом шуточек, которыми провожают его друзья.

ДРУГ 1

Эй, Билли, неужто ты нас больше не любишь?

ДРУГ 2

Да брось, разве я не такой же хорошенький, как она?

ДРУГ 3

И что теперь? Шлюхи на Курфюрстенштрассе останутся без работы?

БИЛЛИ

Очень смешно, ребята. До встречи, недоумки. Желаю вам приятно провести вечер за рукоблудием, когда вернетесь в свою вшивенькую гостиничку.

УЛИЦА. ДЕНЬ.

Выбежав на улицу, он скромно целует свою девушку (ГЕЛЛА) в щеку, вручает ей цветы, берет под руку, и они устремляются вниз по улице.

ПАРК. ДЕНЬ.

Нарезка кадров с БИЛЛИ и ГЕЛЛОЙ: идиллическое утро в Тиргартене — молодые люди гуляют по парку, катаются на лодке по озеру, а затем лежат рядом на траве.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Так у нас с Геллой все начиналось. Совершенно невинно. Родители ее были людьми состоятельными, отчего нравилась она мне ничуть не меньше, но привлекла она меня прежде всего своей красотой и потрясающим жизнелюбием. А еще ей была свойственна некая простоватость, что мне тоже страшно нравилось, — вожделенный отдых от всех этих всезнаек в кафе. Конечно, они были моими друзьями, но такими трепачами и хвастунами. И часто я оказывался самым большим треплом и бахвалом. Единственный из моих знакомых парней в кинобизнесе, кто вел себя иначе, был Эмерик.

В ОФИСЕ. ДЕНЬ.

Киностудия УФА, Dramaturgie[30]. Помещение маленькое, но отнюдь не тихое, работы в отделе невпроворот. Секретарши снуют туда-сюда с кипами рукописей, а за столом в углу сидит слегка подуставший молодой человек с редеющей шевелюрой. Это ЭМЕРИК ПРЕССБУРГЕР[31], исполняющий обязанности посредника между сценаристами и продюсерами.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Эмерика все любили и все уважали. Он был крайне немногословным — одним из тех редких людей, кто открывает рот, только когда действительно есть что сказать. Возможно, это чисто венгерская черта характера. На УФА он отвечал за сценарии, и, когда тебе хотелось выяснить, имеется ли у твоего сюжета шанс пробиться на киноэкран, обращаться следовало именно к Эмерику.

БИЛЛИ входит в офис, ЭМЕРИК поднимает голову и улыбается с искренним радушием.

ЭМЕРИК

Эй, Билли, как поживаешь?

БИЛЛИ

Не так чтобы очень. Послушай, что там с моим сценарием об алкоголике? Гутенберг[32] уже высказал свое мнение?

ЭМЕРИК

Он пока не прочел рукопись.

БИЛЛИ

Нельзя ли как-нибудь поторопить его?

ЭМЕРИК

У него на столе гора сценариев. Я каждый раз кладу твой сверху. Это все, что я могу сделать. Он сейчас сильно занят, обхаживает Крауса[33].

БИЛЛИ

Крауса? Этого нацистского засранца? И как только таких людей на работу берут?

ЭМЕРИК

Скоро на работу начнут брать только таких людей.

БИЛЛИ

Между прочим, я слежу за скотиной Краусом. Если то, что сейчас происходит, выйдет из-под контроля, я никогда не забуду имена людей, способствовавших такому повороту событий.

ЭМЕРИК

Что ж, ладно… Я слыхал, у тебя с Геллой все очень хорошо складывается.

БИЛЛИ

Вот как, и от кого же ты слыхал?

ЭМЕРИК

Да все ребята об этом говорят.

БИЛЛИ

Мы собираемся в Давос недельки через две. Наше первое путешествие вдвоем. Едем кататься на лыжах.

ЭМЕРИК

Ты, Гелла и больше никого? Прекрасно.

БИЛЛИ

Слушай, я проголодался. Не хочешь сделать перерыв на обед? Можно перекусить сэндвичем у Штайнгольда.

ЭМЕРИК

У Штайнгольда? Там закрыто. До них вчера добрались. Стекла побиты, а на стенах повсюду надпись Judengeschäft[34]

БИЛЛИ (ужаснувшись)

Сволочи.

Он обдумывает услышанное и явно расстроен.

ЭМЕРИК

Согласен. Безобразие это, Билли. Не нравится мне то, что здесь творится. Но нельзя, чтобы эти пакости сказались на твоих отношениях с Геллой. Ты нашел славную девушку. Езжайте в Давос. И ни в чем себе не отказывайте.

БИЛЛИ кивает, улыбается и хлопает своего приятеля по плечу.

ГОРЫ. ДЕНЬ.

Лыжня в Давосе, Швейцария. БИЛЛИ и ГЕЛЛА спускаются на лыжах с горы. Съемка комбинированная, как тогда было принято, изображения актеров накладываются на проекцию фона. Мы видим, как молодые люди влюбленно улыбаются друг другу, а за их спинами стелется лыжня.

Подъехав к лыжной базе, они ловко тормозят у двери, отстегивают лыжи и входят внутрь.

ПОМЕЩЕНИЕ ЛЫЖНОЙ БАЗЫ. ДЕНЬ.

В шале полно лыжников, подкрепляющихся закусками и горячими напитками. БИЛЛИ и ГЕЛЛА сидят за деревянным столом и едят сосиски с теплым картофельным салатом, запивая глинтвейном. Из окна позади них открывается великолепный вид на горы.

На столе рядом с ними радиоприемник, диктор зачитывает свежие новости из Германии. БИЛЛИ слушает внимательно, тогда как ГЕЛЛА любуется видам.

ГОЛОС ИЗ РАДИОПРИЕМНИКА

Сегодня было объявлено о том, что рейхспрезидент фон Гинденбург назначил герра Адольфа Гитлера новым рейхсканцлером.

БИЛЛИ качает головой, он взволнован и опечален.

БИЛЛИ

Гелла, дорогая, думаю, нам нужно сматываться, и как можно скорее.

ГЕЛЛА

Разве? Но тут такой прелестный вид из окна.

БИЛЛИ

Я не о шале говорю. Сматываться нужно из Германии.

Плавная смена кадра:

УЛИЦА. ДЕНЬ.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Спустя несколько дней по возвращении в Берлин…

БИЛЛИ под руку с ГЕЛЛОЙ шагают по улице, сворачивают за угол и становятся свидетелями жестокого избиения.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

…мы увидели, как средь бела дня на Тауэнтциенштрассе избивают старого еврея. Около тридцати эсэсовцев. Здоровяки. Мясники. Они опознали в старике еврея по шляпе, пейсам и пальто. Молотили они его безжалостно. А я стоял, не в силах ему помочь, со слезами на глазах и сжатыми кулаками в карманах.

БИЛЛИ оборачивается к ГЕЛЛЕ. Она белая как мел, на глаза у девушки тоже наворачиваются слезы. Опустив головы, они торопливо удаляются.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

На следующий день загорелся Рейхстаг. И сомнения отпали: я должен вывезти нас обоих отсюда. Мы сложили вещи в два чемодана и купили два билета до Парижа. На Hauptbahnhof[35] мы сели в ночной поезд, и я представления не имел, когда вновь увижу Берлин. Через десять лет с лишним, как оказалось.

В ПОЕЗДЕ. НОЧЬ.

Поезд переполнен. БИЛЛИ и ГЕЛЛА едут в купе второго класса, они пытаются заснуть, привалившись друг к другу. На БИЛЛИ его «фирменная» шляпа с узкими полями, спать в ней неудобно. Билли снимает шляпу, но из рук не выпускает.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Мы не могли позволить себе спальный вагон, поэтому просидели всю ночь в купе с четырьмя соседями. Я страшно боялся потерять шляпу. В ее подкладке было зашито 1000 марок.

Он переворачивает шляпу и судорожно проводит пальцем по краю подкладки.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ СТАНЦИЯ. ДЕНЬ.

Париж, вокзал Сен-Лазар. Поезд только что прибыл на платформу. В облаках пара с вагонных ступенек спускаются пассажиры — среди них БИЛЛИ и ГЕЛЛА. Погода ветреная, и в какой-то момент с БИЛЛИ сдувает шляпу. В панике он бросается вслед за шляпой и едва успевает отловить ее.

Предъявив билеты на контроле, они выходят на площадь, ошалевшие и усталые от долгой поездки. БИЛЛИ роется в кармане, вынимает клочок бумаги и читает, что на нем написано.

УЛИЦА. ДЕНЬ.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Мне дали адрес отеля на рю де Сайгон, почти рядом с Триумфальной аркой. Немецкие беженцы обычно останавливались в этом заведении.

Они шагают к отелю по скучной невзрачной улице в жилом квартале. Здание отеля выглядит запущенным и унылым. Над входом можно прочесть надпись: «ГОСТИНИЦА „АНСОНИЯ“». Они открывают дверь.

НОМЕР В ГОСТИНИЦЕ. ДЕНЬ.

Комната на четвертом этаже, скудно обставленная. Окно выходит на узкую улочку, по другую сторону которой стоит здание повыше. БИЛЛИ и ГЕЛЛА входят в номер, оглядываются безрадостно и ставят чемоданы на пол. ГЕЛЛА валится на кровать и тут же, взвизгнув от боли, вскакивает. Отдергивает одеяло, простыни и обнаруживает, что из матраса торчит пружина.

БИЛЛИ

Ну, пока сойдет и так. Завтра-послезавтра найдем что-нибудь получше.

Затемнение. Постепенно экран опять светлеет.

НОМЕР В ОТЕЛЕ. ДЕНЬ.

ТИТР: «ГОД СПУСТЯ».

ГЕЛЛА лежит на той же самой кровати в той же самой комнате, она курит, раскладывает пасьянс и, похоже, одуревает от скуки. БИЛЛИ сидит за небольшим столом у окна и стучит по клавишам пишущей машинки, сочиняя сценарий. Выругавшись, он выдергивает лист бумаги из машинки, комкает его и швыряет через плечо не глядя. Целился он в мусорную корзину, но бумажный комок попадает ГЕЛЛЕ в голову. Она бросает комок обратно, прямиком в затылок БИЛЛИ.

ГЕЛЛА

Что, не понравилось?

БИЛЛИ

Ах, я должен извиниться. Непозволительно с моей стороны мешать тебе, когда ты занята столь важным делом.

ГЕЛЛА

Не менее важным, чем еще один дурацкий сценарий.

БИЛЛИ

Этот «дурацкий», как ты выразилась, сценарий обернется для нас…

Дверь приоткрывается, и в образовавшейся щели появляется голова молодого человека. (Точнее, голова композитора ФРАНЦА ВАКСМАНА. Настанет день в отдаленном будущем, когда он напишет музыку для «Бульвара Сансет».)

ФРАНЦ

Эй, Билли, ты идешь в «Страсбург»?

БИЛЛИ

А кто еще идет?

ФРАНЦ

Да все, как обычно… Петер, Фридрих…

ГЕЛЛА (вставая с кровати)

Идем, почему нет.

ФРАНЦ (замявшись на секунду)

Вы тоже, Гелла, приходите, если хотите.

В КАФЕ. ДЕНЬ.

«Страсбург» — классическая парижская брассери. БИЛЛИ и его приятели, немецкие изгнанники, тесно сидят вокруг стола, играя в домино, — разве что в густом сигаретном дыму они с трудом различают костяшки.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Немудрено, если некоторые из этих лиц вам знакомы; в основном это те же ребята, с которыми я зависал в «Романском кафе» в Берлине. И вот мы здесь, спорим о том же, о чем и раньше спорили, и профессии у нас те же, что были прежде, — мы просто, по стечению обстоятельств, поменяли один город на другой. Узнаете вон того темноволосого коротышку? Петер Лорре[36]. Возможно, вы видели его в «Мальтийском соколе». А того парня с чувственным ртом и носом, смахивающим на пикуль? Вряд ли вы знаете его в лицо, но наверняка слышали его песни — «Снова влюблен», «Как романтично»[37]. (Напевает мелодию.) Эта одна из моих любимейших. И, пожалуй, я когда-нибудь вставлю ее в свой фильм.

Доминошные страсти накаляются. Теперь сражаются в основном двое — БИЛЛИ и ПЕТЕР ЛОРРЕ, они сидят друг против друга. ГЕЛЛА демонстративно болеет за ЛОРРЕ, она сидит рядом с ним, просунув руку ему под локоть, смотрит на его костяшки и советует, какой сделать ход.

За соседним столиком молодой серьезный КОМПОЗИТОР, разложив листы бумаги, пытается работать над партитурой. Шумные немцы не дают ему сосредоточиться, сбивают смысли, и он гневно поглядывает на них.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Хм, его я не узнаю. Вероятно, какой-нибудь композитор с нервами как натянутые струны, кропающий свою вторую симфонию; на немцев с их плебейскими манерами он взирает свысока, еще бы, ведь все они мечтают работать в «низкопробном» кинобизнесе и непрерывно орут что есть мочи.

ДОКТОР РОЖА (ГОЛОС ЗА КАДРОМ) То есть как — не узнаете? Билли, да это же я.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ) Неужели? Вы тогда обретались в Париже?

ДОКТОР РОЖА (ГОЛОС ЗА КАДРОМ) Разумеется. Покажите мне композитора, который бы не рвался в Париж. Одно время я ходил в «Страсбург» почти каждый день, брал с собой работу. Потом прекратил исключительно из-за вас и ваших друзей, черт подери, вы такие горластые.

Стук костяшек домино достигает крещендо. МИКЛОШ РОЖА сворачивает свои записи, сгребает карандаши и удаляется в ярости. Попутно бросая на БИЛЛИ очередной испепеляющий взгляд. БИЛЛИ отвечает тем же, а когда РОЖА поворачивается к нему спиной, показывает ему нос.

И снова возвращается к игре — ровно в тот момент, когда ГЕЛЛА, выбрав несколько костяшек ПЕТЕРА ЛОРРЕ, завершающим победоносным жестом выкладывает их на стол. Болельщики вопят во все горло. БИЛЛИ в полном недоумении пялится на столешницу. ГЕЛЛА торжествующе глядит на него. БИЛЛИ переворачивает свои оставшиеся костяшки, встает и надевает пальто.

БИЛЛИ

Ладно, я сваливаю.

УЛИЦА. ДЕНЬ.

БИЛЛИ шагает по улицам Парижа, и каждая улица уводит его в темный убогий квартал, и чем дальше, тем беспросветнее убожество. Когда БИЛЛИ приближается к совсем уж нищенскому отелю, из двери отеля выходит человек, вроде бы знакомый, и они едва не сталкиваются лбами.

БИЛЛИ

Эмерик!

ЭМЕРИК

Здравствуй, Билли. Как живется-можется?

БИЛЛИ

Не так уж плохо.

ЭМЕРИК

Вышел прогуляться? Приятно выбраться из гостиничного номера хотя бы ненадолго, верно?

БИЛЛИ

Хорошо, что мы с тобой встретились. Почему ты не заглядываешь в «Страсбург»? Наша старая банда там часто собирается.

ЭМЕРИК

Ох, знаешь… я предпочитаю места поспокойнее. Однако до меня дошли новости о тебе — ты продал сценарий Голливуду! Это из области фантастики.

БИЛЛИ

Обо мне уже слухи ходят?

ЭМЕРИК

Конечно, по всему городу. Надо ли полагать, что в скором времени ты окажешься в Штатах?

БИЛЛИ

Да. Они прислали мне билет. Отплываю на «Аквитании». Первым классом.

ЭМЕРИК

И когда же?

БИЛЛИ

«Аквитания» отчаливает через десять дней из Саутгемптона. Я покину Париж на следующей неделе. Хочу провести несколько дней в Лондоне.

ЭМЕРИК

Что ж, парня… талантливее им не сыскать.

БИЛЛИ

Ты едва не сказал «милее».

ЭМЕРИК (смеется)

Однако не сказал же. Куда ты направляешься? Могли бы прогуляться вместе.

БИЛЛИ

На авеню Ваграм.

ЭМЕРИК

Шутишь? Что тебе понадобилось на Ваграм? (Понижает голос.) Там от проституток проходу нет.

БИЛЛИ не отвечает. Его молчание красноречивее всяких слов.

ЭМЕРИК

A-а, понятно.

Они вместе идут по тротуару.

ЭМЕРИК

Но послушай, не могу не спросить: зачем тебе таскаться к… этим женщинам, когда у тебя есть такая, как Гелла? Не девушка — мечта! Все ребята, кого я знаю, от нее без ума.

БИЛЛИ

Что тебе сказать? Домашняя еда — это прекрасно, но время от времени мужчине хочется перекусить вне дома.

ЭМЕРИК обдумывает эту фразу, внезапно останавливается и пристально смотрит на БИЛЛИ.

ЭМЕРИК

Ты ведь берешь ее с собой в Голливуд, да?

БИЛЛИ

Мне прислали только один билет.

ЭМЕРИК

И как долго ты будешь отсутствовать?

БИЛЛИ (принимается шагать дальше)

Это билет в один конец.

ЭМЕРИК

Но она знает, так? Билли, ты ведь сказал ей, что уезжаешь?

БИЛЛИ

Для таких разговоров нужно выбрать момент. Подходящий момент и подходящее место.

ЭМЕРИК

Вряд ли таким местом может стать авеню Ваграм.

Разочарованный в своем друге Эмерик поворачивается и уходит прочь. БИЛЛИ смотрит ему вслед.

АВЕНЮ ВАГРАМ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ шагает вразвалочку по тротуару, в каждом дверном проходе стоит улыбчивая проститутка. Кажется, эти девочки видят его не впервые. Наконец он берет под руку одну из них, и они исчезают в подъезде паршивенького отеля. Сцена один в один из его фильма «Нежная Ирма».

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Знаю, знаю. Я был прохвостом тогда. Молодым, жаждущим вкусить всего и сразу и слишком глупым, чтобы ценить то, что имеешь. Кстати, подходящие момент и место мне подвернулись, иначе и быть не могло, — за пять минут до моего отъезда в Англию.

КОМНАТА В ОТЕЛЕ. ДЕНЬ.

В дверях стоит БИЛЛИ с чемоданом. Спиной к нему на кровати лежит ГЕЛЛА. Он подходит к ней, чтобы поцеловать на прощанье. Она не оборачивается. Он целует ее нежно в шею, но она по-прежнему неотрывно смотрит в окно, из глаз ее текут слезы. БИЛЛИ этого не видит.

Не дождавшись отклика, он уходит, закрывает за собой дверь. Спустя несколько секунд дверь открывается, ГЕЛЛА выходит следом за ним в коридор.

ГЕЛЛА

Ты забыл.

Она протягивает ему шляпу. БИЛЛИ берет шляпу, он и ГЕЛЛА смотрят друг другу в глаза, а затем страстно целуются. Вскоре они разжимают объятья.

ПАНСИОН, ЛОНДОН. ДЕНЬ.

Мансарда прямо под крышей, маленькая, но уютная, с крошечным оконцем, выходящим на Гайд-парк и Альберт-холл. БИЛЛИ стоит у окна, словно околдованный открывшимся ему зрелищем.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

В тот раз я пробыл в Лондоне недолго. Дня три, четыре, не больше. Во второй раз я приехал в конце войны и провел там около месяца. А в третий раз, в 1960-х, я прожил в Лондоне почти год, снимая «Частную жизнь Шерлока Холмса». Но те три-четыре дня, мои последние дни в Европе накануне отъезда в Голливуд, произвели на меня глубокое впечатление.

Надевает ботинки, пальто, берет с собой шляпу.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Лондон — это вам не Берлин и даже не Париж. В Лондоне я вдруг почувствовал себя… скажем так, в безопасности. Может, все дело в их островной ментальности, кто знает? Эти странные люди с их странной манерой произносить слова, с их странными неписаными правилами поведения и странно устроенным обществом… Я чувствовал, что могу на них положиться. Они не совершат никакой глупости. Не бросят тебя в трудную минуту. В Париже у меня такого ощущения не возникало.

Он выходит из комнаты и начинает спускаться по лестнице на первый этаж. Одолевает множество лестничных пролетов. И чем ниже он спускается, тем приличнее и наряднее выглядит пансион.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

На их языке я ни слова не знал и практически ни с кем не разговаривал в то первое посещение. Купил несколько романов с намерением прочесть, пересекая океан, и с мыслью, что пора бы, наверное, заняться английским. Во многих отношениях в Лондоне я чувствовал себя более чужаком, чем когда-либо в Америке.

И все же мне казалось, что если Британия устоит, тогда и у Европы появится шанс на спасение, и…

УЛИЦА В КЕНСИНГТОНЕ, ЛОНДОН. ДЕНЬ.

Из пансиона БИЛЛИ выходит на Квинс-гейт. Перед тем как сойти с крыльца, надевает шляпу. С головным уборам что-то не так. БИЛЛИ снимает шляпу, выворачивает наизнанку — в подкладке какая-то выпуклость. БИЛЛИ поддевает пальцем подкладку и вытаскивает пачку банкнот — сотни франков. А также записку:

«Береги себя. Некогда твоя Г.»

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

…и тогда жизнь во всем мире наладится.

Кладет деньги в карман пальто, опять надевает шляпу и утирает глаза.

Далее идут кадры, снятые общим планом: от пансиона БИЛЛИ направляется к Гайд-парку. Затем исчезает из кадра. Камера задерживается недолго на пансионе, крепком старом здании в георгианском стиле, его шесть высоких этажей устремлены в ярко-голубое небо, вечное и бесстрастное.

УЛИЦА В КЕНСИНГТОНЕ, ЛОНДОН. ДЕНЬ.

ТИТР: «ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ».

БИЛЛИ стоит на той же самой улице напротив пансиона. Точнее, напротив того места, где находился пансион. Ныне здесь лишь огромная куча щебня. Все здания вокруг разрушены полностью либо частично. Мальчишки резвятся на этой импровизированной игровой площадке, взбираются на горки из битого кирпича, на балки и ригели, торчащие из стен, будто сломанные кости.

БИЛЛИ (себе под нос)

Бог мой… Что тут произошло?

БИЛЛИ теперь выглядит иначе. Юношескую лихость он утратил, на смену ей явился более изысканный формат горделивой самодостаточности. БИЛЛИ похож на человека, достигшего — либо почти достигшего — определенных высот в своей профессии. На нем добротная дорогая одежда (за исключением шляпы, на первый взгляд неотличимой от той, что он носил десять лет назад). Портсигар, из которого БИЛЛИ вынимает сигарету, вроде бы тоже недешев — чистое серебро? Очень может быть.

Он ошеломленно смотрит на уничтоженный бомбежками пансион, затем двигается дальше.

ХОЛЛ ОТЕЛЯ «КОННОТ» В МЕЙФЭРЕ, ЛОНДОН. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Часа два спустя БИЛЛИ входит в отель «Коннот», он явно устал, ноги его еле держат. КОНСЬЕРЖ кивает ему.

КОНСЬЕРЖ

Добрый вечер, полковник Уайлдер.

БИЛЛИ

Добрый вечер.

НОМЕР В ОТЕЛЕ. НОЧЬ.

БИЛЛИ лежит на кровати и курит, уставившись в потолок.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Все верно, вы не ослышались. Полковник Уайлдер, армия Соединенных Штатов, а полностью мое звание звучит так: полковник Билли Уайлдер, директор секции кинематографии, театра и муз. творчества в подразделении психологических методов военных действий при Главном командовании союзных сил. Замучаешься, пока выговоришь. Наверное, стоит объяснить, как я сподобился такой должности.

К тому времени я обретался в Голливуде лет десять с лишним. Сперва сочинял сценарии, потом, осатанев от режиссеров, искажавших мои замыслы, взялся снимать сам. На моем счету было четыре картины. Третья, «Двойная страховка», получилась довольно хорошей и в прокате показала себя с лучшей стороны. Потом мы с Брэккетом — так звали парня, с которым мы на пару писали сценарии, Чарлз Брэккет, симпатичный человек, хотя и республиканец — решили экранизировать роман, назывался он «Потерянный уик-энд». Роман был отнюдь не развлекательный, главный персонаж запутался в своих отношениях с алкоголем. Словом, не совсем то (или совсем не то), что обожает публика. Отсняв картину, мы устроили несколько предварительных просмотров, и все они были провальными. Зрители не знали, как к этому относиться. На экране им никогда ничего подобного не показывали, а кое-кто даже принимал «Уик-энд» за комедию, и в зале раздавался смех. Студия грозилась вообще не выпускать картину в прокат. А моей карьере, и без того краткой, грозил бесславный конец. Сейчас идею экранизировать ту книгу я считаю одной из худших в моей профессиональной жизни.

Из Голливуда казалось, что война — это где-то очень далеко. Естественно, я следил за новостями и был в курсе происходящего. Настолько в курсе, что убрался из Европы одним из первых, и это было правильным решением. Кое-кто упрекал меня в пессимизме. Что ж, отвечал я этим людям некоторое время спустя, в итоге пессимисты осели в Беверли-Хиллз на виллах с бассейном и садом, а оптимисты осели в концлагерях. О да, свою шкуру я спас. Но как насчет моих родственников? На протяжении нескольких лет мысли о них не давали мне спать по ночам, а когда удавалось заснуть, мне снились кошмары. Настоящие кошмары, не ерунда какая-нибудь. Из тех, от которых просыпаешься резко и садишься в постели весь мокрый от пота. Отец мой умер давно, когда я еще жил в Берлине. Что до матери… И почему я не получаю вестей от мамы? Она по-прежнему в Вене? Вероятно. Но я не получал от нее известий годами. Я писал ей — она не отвечала. Я звонил — никто не брал трубку.

Думаю, в глубине души я знал, в чем причина ее молчания, знал, что с ней, должно быть, произошло.

Однажды, ближе к концу войны, мне позвонил человек, о котором я прежде никогда не слыхал, — Дэвис, радиокомментатор, Элмер Дэвис, тогда он работал в отделе военной информации. Из газетной статьи обо мне и Брэккете он узнал, что я не только киношник, но еще и говорю по-немецки, в прошлом жил в Берлине и вдобавок неплохо осведомлен о том, что представляет собой немецкая киноиндустрия. И что еще важнее, я знаком с людьми, снимавшими кино в Германии до войны. Поэтому Дэвис решил предложить мне работу. Сказал, что им позарез нужен свой человек в Германии. Человек, который поможет немцам восстановить их кинематограф и, самое главное, не допустит, чтобы на работу в кино брали нацистов. А заодно, почему бы мне не снять небольшой, в коротком метре, фильм о лагерях. Пусть простые немцы узнают, что творилось вокруг и к чему они волей-неволей причастны.

Я ухватился за это предложение. По правде сказать, поступило оно как нельзя вовремя. После неудачи с фильмом об алкоголике студийные боссы прекратили со мной разговаривать. Казалось, все мои голливудские шансы вылетели в трубу, и пора было взять передышку. Да и нам с Брэккетом не помешало бы отдохнуть друг от друга. В последнее время мы всерьез действовали друг другу на нервы. Но более всего меня обрадовала возможность съездить в Европу. Мне это было крайне необходимо. Необходимо выяснить, что произошло с моими родными. Необходимо разузнать, где моя мать и что с ней.

В первую очередь, однако, мне требовалось наведаться в Лондон. Предполагалось, что я проведу там неделю-другую и буду делать все, о чем бы британцы ни попросили. В подробности меня заранее посвящать не стали, некая завеса секретности имела место. Оставалось лишь гадать, во что все это выльется. Впрочем, я был почти уверен, что к утру ситуация прояснится.

Вот мы и добрались до того момента, с которого начали. Прошу прощения, если мои объяснения чрезмерно затянулись. Критики всегда говорили, что в моих картинах слишком много закадрового голоса.

УЛИЦА ПЕРЕД ОТЕЛЕМ «КОННОТ» В МЕЙФЭРЕ, ЛОНДОН.

Утро следующего дня. БИЛЛИ спускается по крыльцу отеля, одет он весьма элегантно. Его ждет автомобиль. ШОФЕР открывает заднюю дверцу и помогает ему усесться.

В АВТОМОБИЛЕ. ДЕНЬ.

Они едут по набережной. За окнами автомобиля искалеченные дома, руины, следы бомбежек повсюду.

ШОФЕР

(на вид и на слух парень из пролетарской среды)

Выходит, вы прибыли из Америки, так ведь, сэр?

БИЛЛИ

Точно так. Я не был в Лондоне более десяти лет.

ШОФЕР

Местами города не узнать, доложу я вам.

БИЛЛИ

Сколько всего разрушено… уму непостижимо.

ШОФЕР

Ох, да. Бывало, по ночам фрицы задавали нам жару.

БИЛЛИ

Мы знали, что вам тяжко приходится. Но когда увидишь своими глазами… только тогда и начинаешь понимать.

ШОФЕР

Ну, в конце концов наша взяла. Мы отвечали им тем же, а что? Иначе мы бы сейчас кудахтали по-немецки. Не в обиду будь сказано.

БИЛЛИ

Я и не обижаюсь.

ШОФЕР

Я слыхал, вы кино снимаете, сэр.

БИЛЛИ

Верно.

ШОФЕР

А какое? Может, я чего и смотрел.

БИЛЛИ

Последний мой фильм назывался «Двойная страховка».

ШОФЕР

Без понятия, уж извините. По мне, так нет лучше кина, чем с Уиллом Хэем или Джорджем Формби[38]. Обхохочешься и позабудешь обо всяких неурядицах, а что еще надо в субботу вечером. Вам бы позвать их как-нибудь в вашу картину.

БИЛЛИ

Приму к сведению.

Автомобиль тормозит у солидного офисного здания в Блумсбери. Табличка гласит: «МИНИСТЕРСТВО ИНФОРМАЦИИ».

ШОФЕР

Приехали, сэр.

ЗАЛ ОЖИДАНИЯ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ сидит в пустой унылой прихожей викторианского здания, заметно обветшавшего, и нервно барабанит пальцами по скамье. Обстановка для него непривычная.

Дверь приоткрывается, и СЕКРЕТАРША высовывает голову.

СЕКРЕТАРША

Полковник Уайлдер? Мистер Вудкок готов принять вас.

КАБИНЕТ. ДЕНЬ.

МИСТЕР ВУДКОК — ровесник БИЛЛИ, но на этом сходство заканчивается. Умом британец явно не блещет. Судя по произношению, ВУДКОК — продукт растянувшегося на несколько поколений инбридинга между представителями привилегированных классов.

ВУДКОК

Я ужасно сожалею, но дело в том, что мистер Трабшоу, с которым вы должны были встретиться сегодня утром, прикован к постели жесточайшей простудой. Боюсь, о цели вашего визита мне известно не очень много.

БИЛЛИ

Меня тоже мало о чем известили. На самом деле вообще ничего не сказали.

ВУДКОК

Как, совсем ничего?

БИЛЛИ

Сказали, что это гостайна.

ВУДКОК

Да, мне говорили то же самое.

БИЛЛИ

Но кто-то наверняка должен знать, что это за тайна.

ВУДКОК

Хммм…

Поразмышляв недолго, он идет к двери, ведущей в кабинет секретарши.

ВУДКОК (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Джанет, вам известно, зачем полковника Уайлдера вызвали в Лондон?

СЕКРЕТАРША

Знаю только то, что мистеру Трабшоу сказал мистер Уэбстер, сэр.

ВУДКОК

Ага, кое-что начинает проясняться!

СЕКРЕТАРША

Было сказано, что полковник Уайлдер приедет с рекомендациями насчет того, какого рода фильмы следует производить в Британии для широкой немецкой публики по окончании войны, сэр.

ВУДКОК

Отлично. Спасибо, Джанет.

Возвращается в свой кабинет.

ВУДКОК (понизив голос, конфиденциальным тоном) Очевидно, вы здесь для того, чтобы порекомендовать, какого рода фильмы следует производить в Британии для широкой немецкой публики по окончании войны.

БИЛЛИ

Вот оно что.

ВУДКОК

Подобного рода консультирование… по вашей части, не так ли?

БИЛЛИ

Не стану лукавить, думаю, на эту тему мне мало что есть сказать. Мои рекомендации довольно просты: снимайте хорошее кино. Отменное, насколько это возможно.

ВУДКОК (записывая за Билли)

Ясно. Превосходно.

БИЛЛИ

Что ж, будем считать, мы с этим разобрались?

МИСТЕР ВУДКОК ошарашен и расстроен, и БИЛЛИ становится жалко чиновника.

БИЛЛИ

Было бы весьма полезно для дела…

ВУДКОК

Да?

БИЛЛИ

…если бы вы дали мне список.

ВУДКОК

Список? Ах да, у нас много списков. Я могу предоставить вам сколько угодно списков. Какой именно вам нужен?

БИЛЛИ

С именами наиболее значимых британских кинематографистов.

ВУДКОК (энергично строчит)

Чудненько! С этого и надо начинать. Блестящая идея.

БИЛЛИ

А затем, вероятно, я смогу… обосновать мои соображения, вы меня понимаете…

ВУДКОК

Обосновать, да, конечно…

БИЛЛИ

И, возможно, рекомендации я изложу письменно. В виде… меморандума?

ВУДКОК (почти лишившись дара речи от восхищения)

Меморандум! Боже, это будет колоссально. Чертовски правильная мысль! С меморандумом мы… э-э, сможем решить все наши проблемы, как думаете?

БИЛЛИ

Думаю, поживем — увидим.

Стук в дверь, и в кабинет входит взволнованный молодой человек — очень молодой, лет девятнадцати-двадцати. Стажер, вероятно, по имени ТОМАС ФОЛИ.

ВУДКОК

В чем дело, Фоли?

ФОЛИ

Фильмы доставили, сэр. Материал, отснятый в лагерях. Он там, в коридоре на тележке.

ВУДКОК

А, разумеется. Мне говорили, что эти фильмы прибудут сегодня. Полагаю, лучше всего… если вы сложите их где-нибудь.

ФОЛИ

Там примерно двадцать катушек, сэр.

ВУДКОК

Двадцать? С ума сойти. Что на них, собственно говоря? Мистер Трабшоу пояснил, что нам с ними делать?

ФОЛИ

На пленках концентрационные лагеря в тот отрезок времени, когда их освобождают союзники. Очень впечатляюще, как я понимаю. Вроде бы эти пленки хотели просмотреть, а затем на их основе сделать документальный фильм, поручив компоновку кадров… человеку компетентному.

Короткая пауза. ВУДКОК в полном замешательстве.

БИЛЛИ

Наверное, я мог бы помочь.

ВУДКОК

Чрезвычайно любезно с вашей стороны, полковник. Однако, с моей точки зрения, подобное задание требует участия достаточно профессионального режиссера.

БИЛЛИ (обращаясь к ФОЛИ)

Если у вас есть просмотровый зал, будьте добры, отведите меня туда. Я бы хотел начать с этих фильмов.

ПРОСМОТРОВЫЙ ЗАЛ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ сидит посередине ряда кресел, он поглощен тем, что происходит на экране. Его лицо крупным планом, а в глубине кадра можно различить фигуру ФОЛИ в проекционной кинобудке.

Тишину в зале нарушает только жужжание проектора. БИЛЛИ не сводит глаз с экрана. Ужас сковал его лицо, превратив в маску, лишенную всякой экспрессии.

В ПАБЕ. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Долгий жуткий день подошел к концу. БИЛЛИ и ФОЛИ сидят за столиком, перед ними пинты пива. Вокруг них болтают и смеются — обычное звуковое сопровождение в британском пабе по вечерам.

Оба предпочитают говорить о чем угодно, лишь бы не о там, что они сегодня увидели.

БИЛЛИ

Никак не могу привыкнуть к британскому пиву.

ФОЛИ

Его нужно распробовать, это верно.

БИЛЛИ

Вот я и пытаюсь распробовать.

ФОЛИ

Ваше здоровье. «Пей, пока пьется» — так у нас говорят.

БИЛЛИ

Хорошая поговорка. Я ее запомню.

Оба пьют.

БИЛЛИ (продолжает)

А почему это место называется «Шерлок Холмс»?

ФОЛИ

Доходности ради, наверное.

БИЛЛИ

Спросил, потому что не припомню ни одного рассказа или повести, где бы Холмс или Ватсон захаживали в паб. А я их все прочел.

ФОЛИ

Я тоже.

БИЛЛИ

Вы почитатель Холмса?

ФОЛИ

Еще какой.

БИЛЛИ

Первой историей о Холмсе, которую я прочел, был «Знак четырех». И в первом же абзаце он вкалывает себе кокаин! Я был потрясен. И пойман на крючок.

ФОЛИ

А следом один из блестящих примеров дедукции Холмса, когда он бросает взгляд на карманные часы доктора Ватсона и тут же приходит к заключению: у Ватсона был брат, погибший от пьянства.

БИЛЛИ

Да, это очень хорошо. И еще один момент, восхитивший меня, — в рассказе «Картонная коробка», когда Ватсон отрешенно глядит куда-то вдаль, и вдруг Холмс выводит его из оцепенения, слово в слово пересказывая мысли Ватсона. Понимаете, он догадался, что его приятель размышляет о мерзости и никчемности войны… как там сказано? «Горечь, неизбывный страх и бессмысленно загубленные жизни», как-то так.

ФОЛИ

Сильно сказано. По-вашему, Холмс был пацифистом?

БИЛЛИ

Чего не знаю, того не знаю. Но не сомневаюсь, что увиденное нами сегодня доказывает его правоту. (Пауза.) Сколько катушек мы просмотрели?

ФОЛИ

Девять.

БИЛЛИ

То есть завтра мы с этим закончим.

ФОЛИ

Днем привезли еще одну коробку. И вроде бы далеко не последнюю.

БИЛЛИ молча, сосредоточенно отхлебывает пива. ФОЛИ роется в кармане.

ФОЛИ

Кстати, вот ваш список.

БИЛЛИ

Какой список?

ФОЛИ

Мне сказали, что вы затребовали перечень наиболее значимых кинематографистов.

БИЛЛИ

Верно. Спасибо.

Берет список и проглядывает фамилии. На одной из них задерживает взгляд.

БИЛЛИ

Эмерик… разумеется. Вы знакомы с этим парнем, мистером Прессбургером?

ФОЛИ

Не моту сказать, что знаком. Но уверен, мы сможем устроить вам встречу с ним, если пожелаете. (Допивает пиво.) Пожалуй, мне пора двигаться.

БИЛЛИ

О-о… я надеялся, мы поужинаем вместе.

Фоли польщен и обрадован.

ФОЛИ

Конечно. Но сперва не принести ли вам еще пива?

Билли глядит на свою кружку, полную на две трети, и качает головой.

БИЛЛИ

Двойной скотч, пожалуйста.

ОТЕЛЬ «КОННОТ» В МЕЙФЭРЕ, ЛОНДОН. ВЕЧЕР.

Часа два-три спустя. БИЛЛИ, слегка пошатываясь, переступает порог отеля. КОНСЬЕРЖ кивает ему.

КОНСЬЕРЖ

Добрый вечер, полковник Уайлдер.

БИЛЛИ

Добрый вечер.

КОНСЬЕРЖ

Вам письмо.

Порывшись на полке, вручает Билли большой конверт, в каких присылают официальные уведомления.

БИЛЛИ (читает)

«Юрисконсульт». (Сует конверт в карман.) Наверное, моя жена требует развода.

РИДЖЕНТС-ПАРК. ДЕНЬ.

БИЛЛИ и ЭМЕРИК гуляют по парку.

БИЛЛИ

Весточка от жены. Она хочет развестись.

ЭМЕРИК

Уф, Билли, сочувствую.

БИЛЛИ

Полагаю, я получил по заслугам.

ЭМЕРИК

У вас есть дети?

БИЛЛИ

Дочь. Был и сын, близнец девочки. Но он умер.

ЭМЕРИК

Будешь добиваться, чтобы дочка осталась с тобой?

БИЛЛИ

Нет.

Они выходят к кромке озера и садятся на скамью.

ЭМЕРИК

Не ожидал увидеть тебя в Лондоне, приятнейший сюрприз. Долго здесь пробудешь?

БИЛЛИ

Неделю или две. Странно, вроде бы меня официально наняли на работу, но, сдается, никто не понимает, зачем я им понадобился. Малый, с которым я познакомился в первый день, нес совершенную околесицу. Если это министерство информации, складывается впечатление, что как раз информированности им и не хватает.

ЭМЕРИК

Таковы британцы. Они долго топчутся на одном месте. И тем не менее каким-то образом им всегда удается достичь цели.

БИЛЛИ

Они создавали свою грандиозную империю, топчась на одном и том же месте?

ЭМЕРИК

Думается, если копнуть поглубже, под наружными мягкими слоями их национального характера обнаружишь стальную сердцевину. Которую они старательно прячут.

БИЛЛИ

Нет, для меня они загадка. Молодой парень, с которым я работаю, человек вполне нормальный, Фоли его фамилия. Здравый, надежный. Но все прочие вгоняют меня в недоумение.

ЭМЕРИК

Согласен, британцы — люди странные и противоречивые. Порою мне кажется, что я снимаю здесь кино вместе с Мики[39] исключительно из желания раскусить их наконец.

БИЛЛИ

Не уверен, что тебе это удастся, но в любом случае на твоем счету немало хороших картин. «Полковник Блимп» получился… Ну, не мне тебе рассказывать.

ЭМЕРИК

На себя посмотри! Ты взял штурмом Америку! Каково достижение!

БИЛЛИ

У меня ушло на это десять лет, нелегких лет, поверь. А теперь мне кажется, что я потратил эти годы впустую.

ЭМЕРИК

Чепуха. Ты всегда был пессимистом.

БИЛЛИ

Я реалист, а не пессимист. Как бы то ни было, если бы ты увидел пленки, что я сейчас просматриваю, ты бы не называл меня пессимистом. Говорю тебе, за последние несколько лет в Германии люди пали так низко… Ты и вообразить не можешь. Смотрю на экран и глазам своим не верю.

ЭМЕРИК

Тебе уже поступило официальное предложение снять фильм? О лагерях?

БИЛЛИ

Пока нет.

ЭМЕРИК

Тогда зачем ты взвалил это на себя? Зачем сидеть целыми днями перед экраном, глядя на такую… жуть?

БИЛЛИ

Это мой долг.

ЭМЕРИК

Нет, не твой. Зря ты наказываешь себя таким способом.

БИЛЛИ

На этих пленках я ищу свою мать.

ЭМЕРИК растерянно молчит, затем переспрашивает.

ЭМЕРИК

Кого?

БИЛЛИ

Мою мать. Я не получал известий от нее три года. А если точнее, я ищу мать, бабушку и отчима.

ЭМЕРИК

Но… ты просматриваешь пленки каждый день, кадры с трупами, с обезображенными телами, надеясь увидеть своих?

БИЛЛИ

«Надеяться» не самое подходящее слово в моем случае. (Пауза. Затем пылко:) Я должен выяснить, что произошло с моей матерью. Я не смогу жить дальше в неведении. Ты можешь это понять?

ЭМЕРИК

Конечно, могу. (Пауза.) Я могу это понять, потому что тоже не знаю, где моя мать.

ЭМЕРИК медленно встает на ноги.

ЭМЕРИК

Многие из нас находятся в подобной ситуации.

Смотрит на часы.

ЭМЕРИК

Мне пора.

Они шагают вдвоем вдоль озера.

БИЛЛИ

Послушай, когда я начну писать для британцев так называемый меморандум о том, какие фильмы нужно снимать после войны, я сообщу им, что за сценариями следует обращаться к Эмерику Прессбургеру.

ЭМЕРИК

Очень мило, спасибо. Куда ты отправишься потом?

БИЛЛИ

В Германию. В Бад-Хомбург. Возможно, по пути заеду на несколько дней в Париж.

ЭМЕРИК

Сентиментальное путешествие?

БИЛЛИ

Не совсем.

ЭМЕРИК

А я уж подумал было, что ты решил навестить Геллу.

БИЛЛИ

Гелла? Она по-прежнему в Париже?

ЭМЕРИК

Ну да. Примерно с месяц назад я получил от нее письмо. Теперь она замужем за португальцем. Состоятельным джентльменом, судя по всему.

БИЛЛИ

Моя нищета ее удручала. Потерпи Гелла еще лет несколько…

ЭМЕРИК

Она весьма красочно описала свой новый дом. В каком-то шикарном пригороде, как я понял. Их сад отгорожен от улицы длинной белой стеной с навесом из терракотовой плитки, а дверца в стене увита плющом и выкрашена в голубой цвет…

БИЛЛИ

Пришлешь мне ее адрес?

ЭМЕРИК

Не уверен, что это хорошая мысль. (Затем, помолчав.) Почему нет?

ВОКЗАЛ «ВИКТОРИЯ». ДЕНЬ.

БИЛЛИ вскоре сядет в поезд до Ла-Манша, и оттуда на пароме в Париж. В вокзальном ресторане он пьет кофе вместе с ФОЛИ. Воздух загустел от паровозного дыма.

БИЛЛИ

Спасибо, что пришли меня проводить.

ФОЛИ

Не за что, полковник Уайлдер. Очень надеюсь, что ваш визит в Германию окажется полезным.

БИЛЛИ

Уверен, так и будет. Как говорил Холмс Ватсону в подобных случаях: «Игра началась!»

ФОЛИ

Должен сказать, работать с вами — большая честь.

БИЛЛИ

Принимаю комплимент. Скромностью я никогда не отличался.

ФОЛИ

«Мой дорогой Ватсон, не могу согласиться с теми, кто числит скромность добродетелью. Человек, опирающийся на логику, обязан видеть вещи в их истинном свете, и недооценивать себя — такое же отступление от истины, как и завышенная оценка собственных возможностей».

БИЛЛИ (смеется)

«Приключения грека-толмача». Один из наилучших рассказов.

ФОЛИ

Когда вся эта… гнусность останется в прошлом, вам надо непременно снять фильм о Шерлоке Холмсе.

БИЛЛИ

А знаете, это неплохая мысль. Не сочинить ли мне сценарий?.. С участием Лохнесского чудовища и маленькой подводной лодки, которой управляет команда лилипутов.

ФОЛИ

Звучит увлекательно. Я буду первым в очереди на премьеру.

БИЛЛИ (допивая кофе)

Пожалуй, мне пора на поезд…

ФОЛИ

Удачи вам, полковник. И Auf Wiedersehen[40].

Пожимают друг другу руки.

УЛИЦА В ПАРИЖЕ. ДЕНЬ.

Тихая улица в пригороде. Солнечный безветренный день. БИЛЛИ шагает по улице с бумажкой в руке и в своей старой шляпе — в той, в которой он уезжал из Парижа.

ЭМЕРИК (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Их сад отгорожен от улицы длинной белой стеной, а дверца в стене увита плющом и выкрашена в голубой цвет…

БИЛЛИ добирается до белой стены и до голубой дверцы. Сбоку висит позолоченный колокольчик; глубоко вдохнув, БИЛЛИ звонит.

В САДУ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ и ГЕЛЛА пьют мятный чай за столикам в тенистом уголке прелестного ухоженного сада. На заднем плане бьет фонтан.

ГЕЛЛА по-прежнему красива, однако кажется, что с тех пор, как они в последний раз виделись, она постарела много заметнее, чем БИЛЛИ.

БИЛЛИ

Ты любишь этого парня?

ГЕЛЛА

Учитывая обстоятельства, Билли, подобный вопрос вряд ли уместен. (Пауза.) Наша семейная жизнь… меня вполне устраивает. Это не был брак по любви; наверное, любви и сейчас не хватает, но все может измениться.

БИЛЛИ

То есть ты вышла за него, чтобы защитить себя. И не мне тебя судить.

ГЕЛЛА

Пусть это и был расчет, но выгадала я немного. В лагерь меня все равно загнали.

На лице БИЛЛИ ужас и жалость.

ГЕЛЛА

Мне повезло, лагерь был не из самых худших. Я выжила, как видишь. (Пауза.) Хорошо тебе ужасаться, когда все позади. Помнишь, как мы сбежали в Париж? Тогда я думала, ты мой защитник. Но ты недолго выступал в этой роли. (Пауза.) Ревность тебе тоже сейчас не к лицу. На что ты рассчитывал, когда я согласилась встретиться? На перепих в кустах под полуденным солнцем? Не мой стиль, извини. А ты женатый мужчина, полагаю.

БИЛЛИ

Мы с Джудит разводимся.

ГЕЛЛА

И какая будет формулировка?

БИЛЛИ

«Жестокое обращение».

ГЕЛЛА

Кто бы сомневался. (Пауза.) На самом деле я тебе даже обязана. Я поняла, что не гожусь в голливудские жены. Моя нынешняя жизнь как раз по мне. Ты же всегда хотел быть в первых рядах — в кино и вообще всюду, так что…

БИЛЛИ

Без тебя я бы ничего не добился, Гелла.

ГЕЛЛА

Ой, да ладно. Давай только без сантиментов, пожалуйста.

БИЛЛИ

Но это правда. (Снимает шляпу.) Не забыла, что ты положила сюда? В подкладку?

ГЕЛЛА

Только не говори, что собираешься вернуть должок. Сверху десять процентов.

БИЛЛИ

Теперь я могу себе это позволить.

ГЕЛЛА

Как приедешь в Германию, сразу попроси командование об отпуске на несколько дней и потрать эти деньги на поездку в Вену. Не опускай руки, Билли, ищи свою мать. Сделай все, чтобы найти ее.

ОФИС В РАСПОЛОЖЕНИИ АМЕРИКАНСКОЙ ВОЕННОЙ ЧАСТИ, БАД-ХОМБУРГ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Вскоре я прибыл в Бад-Хомбург и предстал перед моим командиром. В отличие от тех, с кем я встречался в Лондоне, командир точно знал, зачем я ему понадобился.

БИЛЛИ сидит в офисе, очень непохожем на кабинет МИСТЕРА ВУДКОКА в министерстве информации. Этот офис соорудили на живую нитку, как и остальные деревянные домишки в расположении части. Внушительного вида, излучающий уверенность в себе офицер — ПОЛКОВНИК ПЭЙЛИ — вышагивает по комнате, инструктируя вновь прибывшего.

ПЭЙЛИ

По вашей просьбе из Англии прислали те бобины с пленками. Здесь у нас их еще больше, вам будет что просмотреть. Я приветствую ваше намерение завершить работу над этим информационным фильмом как можно быстрее. Но прежде мы хотим, чтобы вы побеседовали с некоторыми людьми. С актерами, режиссерами, продюсерами. Нам нужно знать, с кем они якшались в довоенное время и кому… симпатизируют сейчас. Если встретите кого-нибудь из старых берлинских знакомых, сообщите нам.

ДОМ НА ФЕРМЕ. ДЕНЬ.

Ферма, затерянная в немецких просторах, вокруг ни души. БИЛЛИ выходит из фермерского дома и прощается за руку с хозяином, тот протягивает ему корзину с молоком, маслам и яйцами. БИЛЛИ садится в джип и уезжает.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Были и другие важные дела, между прочим. Например, следить, вдоволь ли нам поставляют продуктов и насколько они съедобные. Армейский рацион я съедобным не находил. Однако с местным населением всегда можно договориться. Таким образом я завел знакомство даже не с одним, но со многими простыми немцами. И, как ни странно, среди этих новых знакомых не обнаружилось ни одного нациста. Большинство из них, казалось, слыхом не слыхивали об Адольфе Гитлере, а те, кто слыхал, уверяли, что всегда были настроены против него или даже с самого начала пытались бороться с гитлеризмом. Другое дело мои давние коллеги по кинобизнесу, из разговоров с ними вырисовывалась совсем иная картина…

БИЛЛИ В СВОЕМ АРМЕЙСКОМ ОФИСЕ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

К примеру, одним из первых, с кем я встретился лицом к лицу, был мой давнишний приятель Вернер Краус; в 1930-х он жил припеваючи, изображая в пропагандистских фильмах этих отвратительных злокозненных евреев.

КРАУС в офисе БИЛЛИ: ерзая на стуле, он пытается оправдаться. Перед БИЛЛИ на столе копия документа.

КРАУС

Дело в том, Билли, что чем дольше шла война, тем более — и это само собой разумеется — все как-то запутывалось, но в первые годы у фюрера было немало хороших начинаний.

БИЛЛИ

Продолжай.

КРАУС

Он понимал немцев, и он понимал, что многие из них имеют… законные основания беспокоиться по поводу влиятельности евреев. Конечно, это не извиняет…

БИЛЛИ

Думаю, длить нашу беседу нет необходимости, Краус. (Он заглядывает в документ, лежащий на столе.) Здесь сказано, что ты подал заявку на постановку «Страстей Господних» в Обераммергау[41] в конце нынешнего года. Роль Иисуса Христа ты намерен взять на себя — верно?

КРАУС

Да.

БИЛЛИ

Что ж, вряд ли с этим возникнут какие-либо проблемы.

КРАУС не скрывает облегчения и готов рассыпаться в благодарностях.

БИЛЛИ

Но лишь при одном условии. В сцене распятия ты должен использовать настоящие гвозди.

КРАУС столбенеет. Он отказывается верить своим ушам.

БИЛЛИ

А теперь катись к чертям собачьим. Я сделаю все, что в моих силах, дабы отстранить тебя от работы в Германии навсегда.

КИНОЗАЛ. ДЕНЬ.

Демонстрация фильма. Камера направлена на зрителей, в молчаливом ужасе они смотрят на экран, порою вздрагивая и отворачиваясь. В финале трагичное музыкальное сопровождение достигает крещендо.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Около месяца спустя мы сделали черновой вариант фильма о лагерях. Мы назвали его «Фабрики смерти». Фильм был опробован на публике в кинотеатре Вюрцбурга.

ПЭЙЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

И что они из него усвоили?

ОФИС В РАСПОЛОЖЕНИИ АМЕРИКАНСКОЙ ВОЕННОЙ ЧАСТИ, БАД-ХОМБУРГ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ докладывает полковнику ПЭЙЛИ о том, как был принят фильм.

БИЛЛИ

Не знаю. Они ничего не сказали. Перед сеансом мы раздали всем анкеты и карандаши, но ни одна анкета не была заполнена.

ПЭЙЛИ

Ни одна?

БИЛЛИ

Ни одна. Но все карандаши были украдены.

ПЭЙЛИ размышляет минуту-две.

ПЭЙЛИ

Знаете, Билли, мы поторопились. Эти люди в шоке. Шесть лет их страна воевала. Бомбы падали на них дождем. И тут им показывают такой страх и ужас, о котором они понятия не имели, но подразумевается, что они к этому причастны. Нужно подождать несколько месяцев, прежде чем снова показывать фильм. Возможно, даже и год, а то и дольше.

БИЛЛИ

При всем уважении, сэр, я не могу с вами согласиться. Фильм необходимо показать в каждом кинотеатре Германии, и нужно заставить их его посмотреть.

ПЭЙЛИ

Заставить? Как вы это себе представляете?

БИЛЛИ

Не смотришь фильм — не получаешь продуктовой карточки. А без продуктовой карточки не получишь хлеба. Мы не оставим им выбора.

ПЭЙЛИ пристально глядит на него. Он еще никогда не слышал такой страстности в голосе БИЛЛИ.

БЕРЛИН. ДЕНЬ.

Вид сверху: тень самолета движется над городам после бомбежки. Это точная копия кадра, с которого начинается фильм Уайлдера «Зарубежный роман».

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

С «Фабриками смерти» я так своего и не добился. Но мне все же разрешили провести несколько недель в Берлине. Когда мы подлетали к городу, где я прожил немало лет, я не узнавал его. Город рассыпался в прах.

УЛИЦА В БЕРЛИНЕ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ едет в армейском джипе с шофером. Он крутит головой влево, вправо, пытаясь отыскать знакомые сооружения, вывески и тому подобное. И не находит ничего.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Кафе «Романское»? Исчезло. Здание сценаристов УФА на Фридрихштрассе? Пропало. Руины повсюду, и люди до сих пор роются в развалинах, как животные, в надежде отрыть какую-нибудь поживу. Такого жаркого лета давно не случалось, и город смердел. Смердел умирающими людьми. Смердел трупами.

УЛИЦА В ВЕНЕ. ДЕНЬ.

БИЛЛИ стоит у дама № 7 по улице Фляйшмаркт, многоквартирного дома, где он некогда жил вместе с матерью. Из подъезда выходит женщина, и он заговаривает с ней, взволнованно расспрашивает.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

Тем же летом я побывал в Вене. Разговаривал с друзьями моей матери, соседями…

Разговор скоро заканчивается, женщина трясет головой и поспешно удаляется.

ОФИС. ДЕНЬ.

Билли забрасывает вопросами чиновника, просматривающего книгу записей гражданского состояния.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

…я донимал расспросами всех представителей власти, имеющих отношение к учету населения, заставлял их просматривать записи…

Чиновник захлопывает книгу и качает головой.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

…Но моя мать, моя бабушка и отчим исчезли бесследно. Никто не мог сказать, что с ними стало. Их словно ветром развеяло, как дым, и ничего от них не осталось. Я так и не нашел моей матери. Ни единой зацепки, ни единой подсказки, где ее искать.

КИНОЗАЛ В АМЕРИКАНСКОЙ ВОЕННОЙ ЧАСТИ. БАД-ХОМБУРГ. ДЕНЬ.

В кадре лицо БИЛЛИ, он смотрит не отрываясь на мерцающий экран.

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

В Германии мне оставалось пробыть считаные дни, и фильм был закончен, но катушки с пленками к нам по-прежнему поступали. И я не мог заставить себя прекратить их просматривать.

На одной из последних бобин были кадры, которые я никогда не смогу выбросить из головы. Там было целое поле, этакий пейзаж, где вместо растительности трупы. А рядом с одним из трупов сидел умирающий мужчина. В этой бескрайности смерти лишь он один еще шевелился, апатично поглядывая на камеру. Затем он отвернулся, попытался встать и упал замертво. Сотни тел и на твоих глазах умирающий человек. Сокрушительно.

Продолжительная пауза. Далее:

БИЛЛИ (ГОЛОС ЗА КАДРОМ)

И даже тогда я на самом деле смотрел не на него. Понимаете? Я смотрел на тела. На те, что лежали за ним. Вокруг него. И думал я только об одном…

Это она? Могла она оказаться среди них?

ЗАТЕМНЕНИЕ.

* * *

Билли умолк. Никто не произнес ни слова. В конце концов он заметил, что рядом с ним стоит официант в ожидании.

— Еще бренди, сэр? — спросил официант.

Билли взглянул на свой бокал — почти пустой. Покрутил бокал в руке и выпил остатки залпом.

— Конечно, — сказал он. — Наливайте доверху. — И оглядел сидящих за столом: — Кто-нибудь присоединится ко мне?

Присоединившихся набралось немало, включая Ици и мистера Пачино. Пока его друг рассказывал, Ици курил одну сигарету за другой, погружаясь в марево табачного дыма. В тишине, наступившей, когда Билли досказал до конца, — тишине, длившейся минуты две или три, — был слышен плеск напитков в бокалах, глотки, и эти звуки казались невероятно громкими. Было уже поздно, большой зал ресторана за перегородкой опустел. Задумчивое молчание, воцарившееся в нашем помещении для особых случаев, некому и нечем было нарушить. Молодой немец, чьи возражения подтолкнули Билли к воспоминаниям, пялился на то место, где прежде стояла его тарелка, из боязни встретиться с кем-нибудь взглядом. Голову он поднял, когда Билли снова заговорил и стало очевидно, что обращается он именно к молодому немцу.

— Так что… да, — произнес Билли со стальной холодностью в голосе, каковой я за ним прежде не замечала. — Да, я знаком с этими теориями, что сейчас в ходу, — впрочем, возникли они не в недавнюю пору, но сразу по окончании войны. О том, что цифры чудовищно преувеличены. О том, что эти настырные евреи по своему обыкновению опять выдумывают всякую ложь ради собственной выгоды. О том, что Холокоста никогда на самом деле и не было. — Он снова глотнул бренди. — В связи с чем я не могу не задать вам вопрос. Очень простой вопрос, проще некуда. А именно: если Холокоста не было, то где моя мать?

Билли смотрел в упор на человека, к которому был обращен вопрос, уголки его губ слегка приподнялись в грозной усмешке. Ответа не последовало, но усмешка упорно не сходила с лица Билли.

Выждав секунд десять, он повторил: «Где моя мать?» Молодой человек попытался выдержать взгляд Билли, но не сумел. Битву вели определенно не на равных. На миг их глаза встретились, но затем немец вновь уставился на скатерть. И опять комната погрузилась в тишину. Мистер Пачино покашлял в салфетку, но никто не заговорил.

— Вы свободны, — сказал Билли молодому человеку.

Немец встал, со скрипом отодвинув стул, и вышел, не проронив ни слова. Билли смотрел ему вслед, затем снял очки, смахнул что-то с глаз и снова водрузил очки на нос.

— Я рад, что моей жены здесь нет, — сказал он. — Она весьма чувствительна к этой теме и сочла бы мой рассказ неподходящим для застолья. Вот, джентльмены, — Билли посмотрел направо на Ици и доктора Рожа, потом налево, где сидел мистер Холден, — вот почему никогда нельзя брать с собой жен на ужин с такими, как вы.

— В кои-то веки, Билли, мы можем с вами согласиться, — ответил доктор Рожа и осушил свой бокал с водой.

* * *

Еще раз я включила ту киносъемку на пресс-конференции и послушала музыку, которую я для нее написала. А когда клип закончился, я опять осталась один на один с зависшим на экране лицом Билли — лицом человека, переживающего глубокое, сугубо личное и неизбывное разочарование. То, что он мог дать, более никому особо не требовалось.

Затем я нашла озвученный кинорепортаж с той пресс-конференции и включила его на обычной скорости. Но поскольку я видела эту съемку много раз, я прокрутила ее вперед до того момента, который мне хотелось пересмотреть.

Журналистка, молодая рыжеватая немка, встает, чтобы задать вопрос. Довольно банальный вопрос, на который можно дать несметное число банальных ответов.

Журналистка спрашивает по-немецки:

— Мистер Уайлдер, между двумя войнами вы прожили немало лет в Берлине. Как вы чувствуете себя сейчас, вернувшись в Германию для съемок вашего нового фильма?

После минутной паузы Билли отвечает без улыбки — точнее, с совершенно непроницаемым видом, и остается только теряться в догадках, шутит он или говорит всерьез:

— Знаете ли, в Америке было трудно найти денег на этот фильм. И я очень обрадовался, когда мои немецкие друзья и коллеги заинтересовались этим проектом. В итоге я оказался в абсолютно беспроигрышной ситуации.

— Что вы имеете в виду? — допытывается журналистка.

— А то, — поясняет Билли. — что эта картина не подведет меня в любом случае. Ее громкий успех станет моим отмщением Голливуду. А провал — моей местью за Освенцим.

Тишину в зале трудно описать. Она накатывает внезапно, подминая под себя всех и вся. Длится тишина секунд восемь или девять — до тех пор, пока кто-то из журналистов не начинает нервно смеяться, — но кажется, что много, много дольше. Она звучит, эта тишина, а ее гармония и текстура куда сложнее и насыщеннее, чем в любой музыке, какую я когда-либо слышала.

Как бы мне хотелось записать эту тишину. Она бы отменила за ненадобностью всю музыку в мире, и в первую очередь мою собственную.

Вскоре я выключила компьютер и спустилась вниз узнать, не вернулась ли Фран.

ПАРИЖ

Домой Фран вернулась лишь под вечер.

Я сидела на диване в гостиной, перебирая содержимое картонных коробок.

Услыхала, как открылась входная дверь, потом шаги Фран, она прошла на кухню и положила что-то на стол. На сей раз я не бросилась к ней с расспросами. Подумав хорошенько, я поняла, что чересчур на нее наседаю. Зря я приставала к ней с разговорами. Только этого ей не хватало — матери, от которой спасу нет. Захочет поговорить, прекрасно. Но ни торопить Фран, ни теребить ее вопросами я не стану.

Я опять наклонилась над коробкой и выудила со дна конверт из плотной бумаги, набитый фотографиями. Старыми фотографиями, сделанными в Италии в конце 1980-х. К тому времени мы с Джеффри были женаты несколько лет. Точно не помню, в каком году мы решили отдохнуть в Апулии, и моя мать (потому что Джеффри такой чудесный человек) приехала к нам на неделю. Вот они мы, втроем, на ступенях собора в Лечче. Лицо у матери спокойное, улыбчивое — впервые за семь с лишним лет…

— Привет, — раздался голос Фран.

Я вздрогнула от неожиданности, не услышала, как она вошла в комнату.

— О-о, здравствуй, — улыбнулась я.

— Что ты делаешь?

— Роюсь во всяком старье, что хранилось у мамы.

Фран села рядом со мной, вынула снимок из конверта:

— Ищешь что-нибудь конкретное?

— Письмо, которое я отправила ей из Франции. Оно должно быть где-то здесь.

Фран, разглядывая снимок, прыснула:

— Ну и прическа у тебя!

— Очень модная по тем временам, — с достоинством ответила я. Аккуратно вытянула фотографию из руки дочери и заменила другой, сделанной лет пятнадцать назад. — Вы с сестрой здесь очень хорошо получились.

И правда, девочки смотрелись очень мило (тогда им было девять лет), такие симпатяги, но фотография с моей матерью была еще лучше. Она сидела на скамье в парке — Гайд-парке, вероятно, — обнимая своих внучек. Поразительно, но на этом снимке она выглядела много моложе, чем на предыдущих фотографиях. Тень вдовства, омрачавшая ее лицо, рассеялась, уступив место счастливому возбуждению, когда она стала бабушкой. Словно моя мать заразилась в легкой форме бойкостью своих маленьких внучек, их непосредственностью и неуемным любопытством ко всему, что их окружало.

— Я скучаю по ней, — вздохнула Фран. — Ужасно скучаю.

Она попросила прощения за то, что наорала на меня утром, обняла и отправилась наверх к себе в комнату. А я продолжила искать письмо, которое я написала маме много лет назад. Пока я рылась в старых бумагах, в голове у меня мелькали разные мысли, и я вдруг поняла, что Фран было бы проще и легче обсудить ее нынешнюю трудную ситуацию с моей матерью. Вот почему ее фраза «Я скучаю по ней» звучала столь проникновенно. Кое-что еще пришло мне в голову. Странно, как порою самые важные и дельные соображения возникают, когда ты занята чем-то обыденным, но при этом какая-то часть сознания сосредоточена на совершенно иной проблеме. Я припомнила подслушанный мною телефонный разговор Фран этим утром и интонацию мученицы, с которой она твердила «не знаю» в ответ на вопросы Джулии. И меня осенило: когда тебя спрашивают, хочешь ты оставить ребенка или нет, а ты отвечаешь «не знаю», на самом деле ты отлично знаешь, чего хочешь.

Эта мысль подкрадывалась ко мне исподтишка, медленно набирая вес и мощь, ошарашивая своей очевидностью, пока я, позволив себе сделать паузу, любовалась чудесным снимком моих дочерей и их бабушки на скамейке в парке, прежде чем сунуть фотографию обратно в конверт.

Не прошло и пяти минут, как я нашла то, что искала: мое письмо к матери (одно из считаных — почему-то я редко баловала ее письмами), написанное во Франции тем необыкновенным летом 1977 года. И стоило мне прочесть первые строчки, как меня словно по волнам времени перенесло в безжалостно солнечный август, на съемки финальных сцен «Федоры» и в заключительный этап моего знакомства с мистером Уайлдером.

* * *

9 августа, 1977

Отель «Амбассадор»,

Шербур

Дорогая мама.

Огромное спасибо за письмо, заставшее меня в Мюнхене, и весьма вовремя, поскольку дней пять тому назад мы переместились во Францию. Приятно получить весточку от тебя и узнать, что у вас новенького.

Рада, что с папиными анализами, по словам врача, все в порядке.

Спасибо и за статью из To Βήμα[42]. Однако, уверена, не мне тебе рассказывать о том, что надо с осторожностью верить напечатанному в газетах. С этим журналистом я общалась лично во время съемок в Нидри. По-моему, он наглец, который жаждет прославиться и поэтому пристает с расспросами к кому ни попадя (в том числе ко мне) о нашем фильме в надежде сочинить забористую статейку. Неправда, что две актрисы, исполняющие главные роли, терпеть друг друга не могут. Неправда, что у мистера Уайлдера не складываются отношения со съемочной группой. Каждый день на протяжении полутора месяцев и даже дольше я нахожусь на съемках и могу тебе сказать, что все у нас идет гладко. Статья этого нахала возмутила меня до крайности! Утешает только то, что никто в съемочной группе не знает греческого, а следовательно, и не прочтет этот пасквиль.

Итак, мы близимся к финалу нашего захватывающего киноприключения.

На прошлой неделе мы перелетели из Мюнхена в Париж, и из аэропорта нас отвезли в отель — ПОТРЯСАЮЩИЙ отель, скажу я тебе. Называется он «Рафаэль» и находится в одном из самых красивых районов Парижа, всего в нескольких минутах ходьбы до Триумфальной арки. Честное слово, вряд ли в Афинах существует нечто подобное. Мебель в моем номере очаровательно старомодная. Та самая мебель, когда на стульях полосатые сиденья и шторы тоже полосатые, очень плотные шторы, тяжелые, и ты раздвигаешь их, дергая за шнур с большой золотистой кисточкой на конце. В моем номере есть ванная комната с душем и ванной и даже с биде! Которым я до сих пор не пользовалась, потому что не очень понимаю, как с этим обращаться. (Вчера вечером за ужином мистер Уайлдер рассказал нам смешную историю про биде. Когда он в последний раз снимал фильм в Париже, жена попросила его купить биде и переслать ей по морю в Соединенные Штаты. Но вместо биде он послал ей телеграмму: «Невозможно раздобыть биде — предлагаю делать стойку на руках под душем».) Вид из моего окна не самый красивый — всего лишь обычный переулок, — но я не жалуюсь. Каждое утро, просыпаясь, я не сразу соображаю, где я, неужели и правда в Париже или мне это только снится в волшебном сне?

Впрочем, как ты поймешь по адресу в верхнем уголке письма, на данный момент я не в Париже, потому что наши декораторы пока не подготовили площадку для съемок большой похоронной сцены на киностудии «Булонь» и кое-кто из нас отправился на побережье Нормандии, где завтра начнутся съемки еще одной важной сцены. В здешнем отеле не слишком уютно — расположен он прямо напротив большого торгового порта, — но надолго мы здесь не задержимся. Сцену будут снимать на прилегающем пляже, и отснять ее нужно на рассвете, а затем мы опять упакуем чемоданы и вернемся в Париж.

На самом деле я оказалась здесь лишь по той причине, что у мистера Даймонда накопилось много корреспонденции и он попросил меня помочь, учитывая, что сейчас он занят сценарием другого фильма, который намерен снимать в Голливуде. Сегодня мы с ним все утро разбирали почту, и теперь я должна отпечатать письма. Вообще-то не думаю, что его новый проект будет доведен до конца. В последнее время мы с ним часто беседовали, и мне известно, что время от времени он пытается написать сценарий в одиночку либо с напарником, но не с мистером Уайлдером, однако все и всегда заканчивается тем, что он снова работает со своим другом Билли. Эти двое не разлей вода, и вряд ли кто-нибудь из них сможет сотрудничать с другим соавтором.

В предыдущем письме из Мюнхена я написала, что мистер Даймонд пребывает в плохом настроении, но с тех пор, как мы перебрались во Францию, он заметно повеселел. Вдобавок жена приехала его навестить, хотя и ненадолго, сейчас она здесь, в Шербуре, и кажется, с ней он чувствует себя много лучше и спокойнее. Одри, жена мистера Уайлдера, тоже здесь, но и она скоро улетит обратно в Штаты.

В нашей киногруппе пополнение — новый актер, очень красивый парень по имени Стивен Коллинз. Ему предстоит сыграть мистера Холдена в молодости, и действительно, внешнее сходство между ними разительное. Мистер Коллинз сыграет в сцене, в которой он и Федора беседуют, сидя в машине на пляже, после того как они вместе провели ночь. По сценарию пляж находится в Санта-Монике, и признаться, мне трудно представить, как это будет выглядеть на экране, ведь Нормандия ничуть не похожа на Калифорнию, но все, кажется, абсолютно уверены, что справятся с этой задачкой, — наверное, это и называется магией кино. Согласна, пляжи во всем мире мало чем отличаются друг от друга, но солнце всюду светит по-разному. Здесь солнце европейское, не американское. Однако сцена сама по себе (а я ее прочла) совершенно замечательная. Много трогательных моментов, как и в сценарии в целом, и на месте мистера Даймонда я была бы довольна, но его неведомо почему одолевают сомнения. Полагаю, у него просто такой характер. А теперь, мама, мне пора возвращаться к работе. Вот уж никогда не думала, что стану ассистенткой сценариста, но это лишь доказывает, что жизнь полна сюрпризов. Всего лишь недели через три или четыре мое нынешнее странное, фантастическое времяпрепровождение закончится и я отправлюсь обратно в Афины. Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что эта мысль меня немного пугает, хотя как будет здорово увидеться с тобой и папой. Но боюсь, возвращаться к обычной жизни мне будет нелегко.

Лучше пока об этом не задумываться. С любовью к вам обоим,

всегда ваша

Калли

* * *

В тот день в Шербуре, когда я печатала заявку на индивидуальный кинопроект Ици, в моем номере зазвонил телефон. В трубке раздался женский голос с американским акцентом, и узнала я его не сразу, не потому что никогда не слыхала голоса Одри, но потому что звонка от нее я ожидала меньше всего на свете.

— Калиста, дорогая, — сказала Одри, — мы с Барбарой собираемся покататься на машине, пока мальчики работают. И были бы рады, если бы вы составили нам компанию.

Я ответила, что с удовольствием поехала бы с ними, но в данный момент я загружена работой.

— Ой, фу! Вы в курсе, какая сегодня погода? Великолепная. Середина лета, и мы не где-нибудь, а во Франции, и ни к чему вам корпеть над какой-то дурацкой заявкой, сидя в обшарпанном отеле. Давайте спускайтесь, мы ждем вас в холле.

Я поняла, что сопротивляться бесполезно. Десять минут спустя на автомобиле Ици мы выехали из города. Мы с Барбарой сидели сзади, Одри впереди, рядом с шофером.

С полчаса мы ехали в гору, а затем, оставив позади шоссе и дома на обочине, свернули на дорогу, петлявшую вдоль побережья. Шофер хорошо знал местность и понимал, куда следует доставить его пассажирок. Наконец он затормозил у зеленой полянки.

— Вон по той тропе можно дойти до пляжа, — сказал он. — Минут за пятнадцать доберетесь.

Был прекрасный августовский день, высоко в небе пылало солнце. Ни ветра, ни бриза, и до самого горизонта море, ленивое, но сверкающее, серебристо-синее. Редкие весельные яхты плавали туда-сюда, а где-то вдали, во многих милях от нас, смутно вырисовывался паром, то ли удалявшийся, то ли приближавшийся. Было очень жарко, и я сняла ветровку, недоумевая, зачем я вообще ее с собой взяла. Втроем мы зашагали по тропе, и по пути мы почти никого не встретили.

— Итак, — спросила Одри, шагавшая в ногу со мной, — как вам понравился Мюнхен?

С удивлением я обнаружила, что оказалась зажатой между двумя женщинами, каждая шла бок о бок со мной и держала меня под руку. Я посмотрела на одну, на другую, но никто из них и бровью не повел, словно такой способ передвижения они находили абсолютно естественным.

— Мюнхен?.. Нормальный город, — ответила я. — Там интересно и весело, по-моему.

К концу моего пребывания в этом городе я попала в более богемный район Швабинг, где провела несколько приятных вечеров в клубе под названием «Швабингова семерка», выпивая и слушая разные группы вместе с людьми помоложе из нашей кинокоманды. У Одри, напротив, о Мюнхене сложилось иное мнение, чего и следовало ожидать.

— Весело?! — рассмеялась Одри. — Господи, да это самый скучный город в мире. Пока Билли торчал на студии целый день, мне ничего не оставалось, как ходить по магазинам, и единственные продукты, которые можно найти в их магазинах, — капуста, картошка и пятьсот разновидностей колбас. Вы не поверите, сколь многими способами их можно сервировать на тарелке. Знай я, что в съемочном расписании этого причудливого фильма значится целый месяц в Германии, — нашли где, тоже мне — клянусь, я бы отговорила его от съемок «Федоры».

— Будто тебе хоть раз удалось отговорить Билли от чего-либо, — фыркнула Барбара.

— Я бы все равно постаралась, черт возьми. И как только Ици умудряется оставаться спокойным, а?

— Ну не знаю… меня ведь на съемках по большей части не было. Об этом надо спрашивать Калисту.

Барбара покрепче стиснула мою руку, и тут я поняла истинную цель нашей загородной прогулки: ее придумали для того, чтобы Барбара смогла подробнее разузнать о физическом, моральном и эмоциональном состоянии своего мужа. А я была той, кто обладал наиболее полной информацией. Разве не я чаще и дольше остальных находилась рядом с Ици в Мюнхене.

— Вы же с ним постоянно виделись там, верно? Я даже слыхала, вы были прямо-таки неразлучны.

— М-м, я лишь… делала свою работу, — с некоторой настороженностью ответила я.

— Разумеется, дорогая. Но каковы ваши впечатления?

— Впечатления?

— Ну, к примеру, хорошо ли он питался? Ведь, глядя на него, кажется, что он похудел фунтов на пятнадцать по меньшей мере.

Ици всегда был тощим. На мой взгляд, с того вечера, когда я с ним познакомилась в «Бистро» год с лишним назад, он ничуть не изменился.

— Да, думаю, он хорошо питался. Мы с ним часто вместе готовили еду.

— Что ж, это радует, поскольку сам он и яйца сварить не сумеет. А что спина, она у него постоянно болела?

— Боль то возникала, то пропадала. Но мне кажется, что это просто напряжение сказывалось.

— Ага… вот оно что, — протянула Барбара. — Напряжение. Но что же его так напрягало? Прежде с ним ничего подобного не случалось, когда они работали над фильмом. Даже на «Шерлоке Холмсе», когда съемки были действительно напряженными.

Обдумав сказанное ею, я попыталась сформулировать максимально честный ответ:

— Я бы не стала утверждать, что мистер Даймонд… верит в этот фильм в той же степени, что и мистер Уайлдер.

— Это любопытно, — откликнулась Барбара. — Но почему? Ици как-то высказывался на эту тему? По существу, то есть?

— Раза два-три, — ответила я, — он говорил, что уму его непостижимо, почему мистер Уайлдер так загорелся идеей экранизировать именно эту книгу, именно эту повесть.

— Моему уму это тоже непостижимо, — внезапно вмешалась Одри.

Шагая, мы обнаружили сбоку от тропы место для пикника либо для тех, кому понадобилось дать отдых ногам. Пяток столов со скамьями и видом на море. Мы уселись за одним из этих столов.

— Прекрасный денек выдался, — обронила Барбара.

На пляже внизу, как ни странно, было много отдыхающих. Хотя что же тут странного, просто я за тщетными попытками смириться с тем, что спустя несколько недель моя киножизнь закончится, не заметила, как наступил август, курортный сезон в самом разгаре. Я смотрела на фигурки на пляже, издалека они казались крошечными; эти «игрушечные» люди купались, загорали, играли в футбол и фрисби, а я задавалась вопросом, неужели им не опостылела эта жизнь — обычная жизнь простых смертных, когда там, высоко на горе, восседают боги, обсуждая божественные неурядицы в их божественном мире. Блаженство в неведении. Раньше я не совсем понимала смысл этой фразы[43]. Теперь до меня дошло.

— Да, — согласилась Одри. — Райский денек. И все же нет предела совершенству, а мартини с водкой способен усовершенствовать что угодно. Угощайтесь. — Она извлекла из сумочки серебряную фляжку и протянула ее Барбаре.

— Ты гений, Одри, — восхитилась Барбара. — Коварный гений, но все равно гений.

Отпив из фляжки, Барбара передала ее мне. Но я только притворилась, будто пью. С недавних пор мартини с водкой стал моим любимым напитком, но для алкоголя было еще слишком рано, во всяком случае, для меня, да и попросту не хотелось. Сделав лжеглоток, я вернула фляжку Одри.

— Так о чем ты говорила, Од? — продолжила прерванную беседу Барбара.

— О чем я говорила? — Изрядно отхлебнув из фляжки, Одри утерла губы рукавом.

— Ты сказала, что уму твоему непостижимо, зачем Билли понадобилось снимать этот фильм.

— Точно. Ну, имеются у меня кое-какие предположения, но… это лишь предположения. Сама знаешь, он никогда не рассказывает мне о картине, которую снимает. Ни слова из него не вытянуть. Полагаю, Ици ведет себя так же.

— А то. На нашу долю выпадают исключительно побочные эффекты, мы миримся с их дурным настроением, терпим и переживаем их взлеты и падения, но ни один из них не станет откровенничать с нами. Со своими женами. Боже сохрани, им такое и в голову не придет! — Затем, обращаясь ко мне: — Я вот о чем… меня ничуть не беспокоит то, что вы с ним так сблизились в Мюнхене, дорогая, и все же слегка досадно, что в результате вы куда лучше осведомлены об умонастроениях моего мужа, чем я.

— Но это все, что мне известно, — я опять насторожилась, — честное слово. Когда мы готовили ужин, он изредка заговаривал о фильме. Но я уверена, он поделился бы этим с любым другим человеком.

— Ладно, дайте-ка я вам расскажу, что я обо всем этом думаю, — сказала Одри. — Напоминаю, с Билли я знакома уже более тридцати лет.

Фляжка с водкой снова пошла по кругу, я снова притворно отхлебнула. И Одри начала свой рассказ:

— Первым делом хочу заметить, нас с Билли нельзя назвать родственными душами. Не в общепринятом смысле, по крайней мере. То есть ты, Барбара, и твой Ици, вы оба писатели. Оба творческие люди. И это вас как-то… роднит. Я же за всю мою жизнь ничего не сотворила.

— Ой, да ладно… не стоит так себя принижать.

— Я и не принижаю. Я чертовски хорошо готовлю, и я чертовски хороший друг и чертовски хорошая жена, если уж на то пошло. А ранее я была обалденной певицей.

— Вы были певицей? — Об этом я ни от кого не слыхала.

— Зря вы так удивляетесь, дорогая. Да, была. И однажды, давным-давно, даже гастролировала по стране. С оркестром Томми Дорси[44], между прочим… — Она посмотрела на меня, и нотка отчаяния прозвучала в ее голосе: — Ох, вы, наверное, не имеете ни малейшего представления, кто он такой? Понимаю, ведь это было в далеком, далеком прошлом. В любом случае с пением я покончила. И не по настоянию Билли, уверяю вас. Ему еще ни разу не удалось заставить меня сделать то, чего я не хотела делать.

Он так мило и красиво за мной ухаживал. Я была в массовке на «Потерянном уик-энде» — в одной из сцен можно увидеть мое левое предплечье, — и во время съемок он пару раз приглашал меня на свидание. Но тогда личная жизнь Билли была ужасно запутанной. Он был по-прежнему женат, и у него был роман с кем-то еще и еще… пожалуй, не стану утомлять вас подробностями. Его звезда уже восходила, и когда на предыдущую его картину народ валом повалил, он стал буквально нарасхват, понимаете? Ничто так не улучшает вашу сексуальную жизнь, как успех, и в одночасье все захотели быть с ним. Естественно, я знала, что происходит, и не сказать чтобы особо страдала по этому поводу, но почему-то… я ему нравилась. Не спрашивайте почему, просто так случилось. Я ему нравилась. Сперва, не считая тех редких свиданий, между нами ничего не было, но потом я поехала в турне с оркестром Дорси и после выступлений чувствовала себя такой одинокой ночами в гостиничном номере, да еще и в захолустном городишке, иногда в Альбукерке или Тулсе, например, — и мне было крайне нужно с кем-нибудь поговорить, чтобы не ощущать себя совсем уж брошенной в пустыне, и как-то само собой получилось, что я начала звонить Билли. Представляете? Я могла бы звонить маме, родственникам, подружкам, наконец, но я звонила самому успешному молодому режиссеру Голливуда. Посреди ночи. А он пребывал в самом разгаре съемок нового фильма. И знаете, что самое странное? Он отвечал. Каждый раз. Даже когда я будила его в три часа ночи, выдергивая из глубокого сна. Он всегда отвечал. И всегда казалось, что он рад моему звонку, и разговаривал он со мной столько, сколько мне было нужно. Думаю, я просто млела от его голоса. От его забавного австрийского акцента. Кстати, Билли всегда меня забавлял. Всегда говорил что-нибудь ужасно смешное. Он любил подшучивать надо мной по той причине, что я родилась и выросла в старом Лос-Анджелесе. «Одри, — говорил он, — я бы целовал землю, по которой ты ступала, если бы ты только происходила из района почище». Шутки у него не переводились. То же самое несколько лет назад, когда он снимал картину в Париже и я попросила его купить биде для нашей ванной, и он телеграфировал в ответ: «Невозможно раздобыть биде — предлагаю делать стойку на руках под душем». Ей-богу, ну как можно не любить человека, который шлет тебе такие телеграммы? Из всех свадеб, на которых я присутствовала, наша была самой диковинной. Но и самой потрясающей, по-моему. Дело было в Неваде. В малюсеньком городке под названием Минден. Вы когда-нибудь о таком слыхали? Нет, и я тоже. Как и Билли, насколько я знаю. Но мы путешествовали на машине, и вдруг он остановился там и говорит: «Отличное место для свадьбы, лучше не найти». Кольцо для меня он купил заранее в ювелирной лавочке на бульваре Вентура в Энсино[45], широким жестом выложив за него целых семнадцать долларов и пятьдесят центов. И гляньте, я до сих пор его ношу. — Она показала нам руку с колечком. — Я не взяла с собой платья, ничего не взяла, годившегося для свадьбы. С чего бы? Откуда я могла знать, к чему надо готовиться. Замуж я выходила в старых синих джинсах, с банданой на голове. Ну и что? Какая разница, что на тебе надето. Главное, кого ты в мужья берешь.

Так что пусть мы с Билли и очень разные люди, один из нас — гениальный творец, тогда как другая… ну совсем не творческая личность, но поверьте, нет на свете человека, который понимал бы его лучше, чем я. Если по Ици видно, насколько ему не по себе, то Билли держится как ни в чем не бывало, но в глубине души он знает — с некоторых пор знает, — что срок в кино ему уже отмерен. Он больше не король Голливуда, и не вчера он лишился этого титула, а изрядно раньше, и прежней славы ему уже никогда не вкусить. Как-то утром, пару лет назад, он, позавтракав на балконе, продолжал сидеть на свежем воздухе с чашкой кофе, листая киножурнал, и там была статья о Спилберге, о пресловутых «Челюстях», о том, какую чертову прорву денег принес этот фильм киностудии. Прочитав статью, он отложил журнал в сторону и просто сидел, глядя на панораму города. Я спросила его, о чем он думает, — обычно такой вопрос приводит Билли в бешенство, но на этот раз он не рявкнул на меня и даже не шелохнулся, только коротко улыбнулся и сказал: «О чем я думаю? О всякой ерунде. Думаю, я был Стивеном Спилбергом… когда-то».

Одри замолчала, и в наступившей тишине только один звук достигал наших ушей: на пляже плакал чем-то расстроенный ребенок, совсем крохотный, едва научившийся ходить. Маман! Мамам! — снова и снова выкрикивал он. Плач малыша был для меня как острый нож. Я всегда так реагирую на эти звуки. И до сих пор, когда я слышу детский плач, мне хочется немедленно утешить ребенка.

— То есть вы полагаете, — сказала я, когда до меня более-менее дошел смысл рассказа Одри, — что персонаж мистера Холдена в фильме — двойник мистера Уайлдера.

— Ну, это же ясно как день, — пожала плечами Барбара. — Даже имя персонажа звучит очень похоже на Билли Уайлдер. И он носит точно такую же шляпу, как у Билли, почти в каждой сцене.

Я почувствовала себя законченной тупицей — как я раньше не сообразила?!

— Но если бы дело было только в персонаже Холдена, — сказала Одри, — они бы сейчас снимали комедию, к вящей радости Ици. Билли же видит эту картину трагедией. Трагедией людей, некогда достигших невиданных высот, но их победы остались в прошлом. Фильм не о Барри Детвайлере. Он здесь лицо второстепенное. Фильм о Федоре. Трагическая героиня — она. И с ней Билли себя идентифицирует. Вот почему ему захотелось снять эту картину.

* * *

Билли, Ици и их жены задержались в Шербуре на несколько дней, художник-постановщик картины мистер Траунер пригласил их погостить в его доме на окраине города. Наутро после прогулки с Одри и Барбарой я поездом вернулась в Париж.

День летел за днем с неумолимой скоростью. Съемки фильма подходили к концу. Жаль, что я тогда не вела дневник, потому что многое, случившееся в тот месяц, в мой долгий жаркий парижский август, ныне позабылось, исчезло в мареве ненадежной памяти. Помню, как я блаженствовала в номере отеля «Рафаэль» и восхищалась шиком и блеском киностудии «Булонь», где проходили последние съемки в интерьере. И наоборот, Ици то и дело ворчал: отель загибается, а киностудия ветшает. Барбара улетела домой, без нее Ици опять загрустил и занервничал. Одри тоже уехала, но ни бодрость духа, ни хорошее настроение не изменили мистеру Уайлдеру.

Каждый день приближал момент, которого я так страшилась, — когда отснимут последнюю сцену, упакуют аппаратуру и всех нас отправят по домам. Однако незадолго до окончания съемок, на выходных, в отеле неожиданно объявился некий молодой человек. Мэтью.

Признаться, с нашей последней встречи на пляже в Нидри я не часто о нем вспоминала. Наверное, это покажется странным, ведь, бесспорно, вечеринка на пляже и наш первый поцелуй перед рассветом были для меня событиями новыми и необычайными; в первые дни в Мюнхене Мэтью снился мне постоянно, и я подумывала, не спросить ли у его матери, как с ним связаться. Но по натуре (как, вероятно, вы уже догадались) я человек скорее рассудительный, нежели романтичный, и со временем мне стало казаться, что я была просто-напросто околдована морем, пляжем, тамошней атмосферой — и парнем, конечно, — а когда чары рассеялись, оставив по себе смутное воспоминание, и когда мне пришлось приноравливаться к новым обязанностям и иному ритму жизни в Германии, о Мэтью я вспоминала все реже и реже. Не стану отрицать, чувства, что пробудила во мне та ночь, не выветрились полностью, но изредка давали о себе знать сладостным или, точнее, горько-сладким послевкусием, однако особого волнения это у меня не вызывало. Иногда ранним утром это послевкусие вдруг обострялось либо внезапно проявлялось в рабочие часы, отвлекая от очередного административного документа на мимолетные, но яркие видения восхода над Мадури или ладони Мэтью на моей груди. Но подобное случалось крайне редко. И я говорила себе, что это была лишь обычная подростковая влюбленность (тогда я еще считала себя подростком) и пора бы мне уже повзрослеть, то есть выкинуть из головы Мэтью и двигаться дальше.

Мудрое решение. Но оно нисколько не помогло, когда в пятницу вечером, ближе к концу последнего рабочего месяца, в холле отеля мой взгляд уткнулся в Мэтью — он регистрировался в «Рафаэле».

Знаете, как оно бывает: сердце то выпрыгивает из груди, то уходит в пятки, ноги ватные. Все по шаблону, и все совершенно спонтанно. Я помедлила, пытаясь успокоиться, — к счастью, Мэтью был занят, расписываясь в журнале постояльцев и показывая свой паспорт, — прежде чем подойти к нему сзади и побарабанить пальцами по его плечу.

— Мэтью? — пролепетала я.

Он повернулся ко мне лицом и расплылся в улыбке: — Калли! Я собирался тебе позвонить. Сразу, как войду в свой номер.

— Ты только что приехал?

— Приземлился днем в Шарле де Голле.

— Надолго ты сюда?

— На три ночи.

Он обнял меня, крепко обнял и поцеловал. Думаю, поцелуй был нацелен на мои губы, но я вдруг отвернулась, и поцелуй угодил мне в щеку. Полагаю, я не была уверена, что готова продолжить ровно с того места, на котором мы расстались.

Вечер у него был занят, он ужинал с матерью, а я должна была к следующему дню сделать кое-какую работу для Ици, и таким образом мы почти не виделись до субботы, когда после рабочего дня отправились ужинать в ресторан рядом с недавно открывшимся Центром Помпиду. Солнце клонилось к закату, но было тепло, и мы расположились за столиком на улице. Мэтью был чрезвычайно словоохотлив. Казалось, он изменился с нашей последней встречи в Греции — стал увереннее в себе, раскованнее, а его самооценка, и прежде не заниженная, еще немного повысилась. Его взяли в киношколу, и хотя он пока не приступил к занятиям, начинавшимся в августе, Мэтью уже строил грандиозные планы, рассказывая о фильмах, которые он снимет в грядущие годы. Моя уверенность в себе тоже подросла за последнее время, и, боюсь, к его идеям я отнеслась не очень серьезно, вопреки его ожиданиям (поведай он о своих намерениях на борту самолета, летевшего из Корфу в Актион, когда мы только познакомились, тогда я бы преисполнилась безмерного восхищения).

— Настала пора снимать фильмы о мире, в котором мы живем, о реальности, что нас окружает, — говорил он. — Не знаю, как у вас в Греции, но в Британии киноиндустрия курам на смех. Мы только и делаем, что снимаем комедии о влюбленных парочках и убогие ужастики на потребу публики. Фильм должен быть чем-то большим. Моральный долг режиссера — показать, как в зеркале, общество, в котором мы живем.

Аналогию с зеркалом он использовал не впервые. Я об этом помнила, а он, вероятно, забыл. И все же, пусть я теперь и понимала, что его теории не слишком оригинальны, пафос первооткрывателя, сквозивший в его голосе, меня растрогал. Захотелось даже потянуться через стол и поцеловать Мэтью. Но пока я удерживалась от соблазна.

— Уверена, Билли с Ици согласятся с тобой, — сказала я. — В «Федоре» говорится об очень многих важных вещах — о возрасте, о красоте, о том, как мы поклоняемся молодости и славе…

Мэтью презрительно фыркнул.

— Я читал сценарий (и снова он будто забыл, что сценарий он дочитывал, сидя в самолете рядом со мной), и, если честно, меня не пробрало. Да, написано профессионально, кто бы спорил, но то, о чем там говорится, никого больше не волнует. Все это так старо, так… допотопно. А слухи, что ходят о нем? О том, что он заставляет актеров произносить каждую реплику слово в слово, не давая им импровизировать. Не позволяя влезть в шкуру своих персонажей. Неудивительно, что все они его ненавидят.

— Не все. Где ты прочел эту лживую чушь? В какой бульварной газетенке?

— Кинематограф изменился, — заявил Мэтью. — Революция шестидесятых перетряхнула кино, как и общество в целом. Если ты не способен это принять, тогда тебе конец. Крышка.

Я не пыталась его переубедить. Просто ела свой тартар с яйцом.

На следующий день, в прекрасное солнечное воскресенье, мы сидели на травке в саду Тюильри с номером еженедельника «Парископ», прикидывая, куда бы нам пойти и на что посмотреть. Мэтью ошалело листал перечни фильмов, которые показывали в парижских кинотеатрах, не в силах поверить в несметное число и разнообразие картин. Чувствуя себя более искушенной в подобных вещах, я объяснила ему, что для Парижа это совершенно нормально, ибо Париж — город синефилов (модное словечко легко слетело с моего языка), и ни на одной стороне земного шара не найти другого такого места, где можно отсмотреть столько зарубежных фильмов либо киноклассики. Мало того, за последние недели в Париже я сумела залатать зияющие прорехи в моем представлении о творчестве Билли: хохотала без устали на «В джазе только девушки», завороженно следила за безнравственными ловкачами в «Двойной страховке», мысленно рукоплескала «Квартире», шедевру Билли и Ици, увидела, как их тандем дал осечку в комедии «Поцелуй меня, глупенький», провалившейся в прокате, и — лучше поздно, чем никогда — разобралась наконец с подтекстом «Бульвара Сансет». Мое восхищение этими фильмами не знало границ, и если бы мне пришлось отстаивать гениальность Билли, я бы разгромила моих противников в пух и прах.

В тот день, обнаружила я с разочарованием, ни одного фильма Билли Уайлдера в Париже не показывали. Куда же нам пойти и что посмотреть. Мэтью и я приняли компромиссное решение: мы сходим на два фильма — до ужина и после. Один фильм выбирает Мэтью, другой я. И мы двинули в сторону рю Жакоб на шестичасовой сеанс «Таксиста» (Выбор Мэтью.)

— О чем фильм? — спросила я, когда мы встали в очередь перед маленьким кинотеатром, состоявшую в основном из молодых людей. Рекламный слоган на афише гласил: В каждом переулке отыщется некто, мечтающий стать кем-то. Человек одинокий, никому не интересный, он отчаянно стремится доказать, что он тоже личность.

— Об отчуждении, — ответил Мэтью.

Ну, об этом я уже и сама догадалась.

— Об отчуждении и насилии. — добавил Мэтью.

— Ох, не люблю я фильмов с насилием.

— В нем показана неприглядная темная изнанка американской мечты.

— Ты уже видел этот фильм?

— Трижды. Офигенный шедевр. Идем.

Мы вошли в кинотеатр.

* * *

Два часа спустя мы изучали меню в ближайшей брассери. Я пребывала в состоянии шока.

— Тебе не понравилось? — спросил Мэтью.

— Вопрос не в том, понравилось мне или нет, — сказала я. — Конечно, это… виртуозное кино. Но у меня такое чувство, словно…

Я не находила слов. Мэтью охотно поделился своими:

— Ты чувствуешь себя эмоционально выжатой. Тебя словно избили до смерти. Твоя душа в полном раздрае. Твою веру в человечность пошатнули. Ты никогда не видела на экране такой мерзости, такого ужаса.

— Ты почти попал в точку, — сказала я.

— Вот оно! Я хочу, чтобы зритель, посмотрев любой из моих фильмов, чувствовал себя именно так.

— Что ж, ладно, но… это не совсем то, чего я жду от вечернего похода в кинотеатр.

— Калиста, кончай. Не будь такой буржуазной. Я же не на порнофильм тебя повел, как поступил «таксист» Роберт де Ниро с Сибилл Шепард.

— Нет, конечно, нет… закажу-ка я утку конфи.

— Послушай, когда ты смотришь фильм вроде этого, разве тебе не приходит в голову, насколько глупо и бессмысленно снимать кино вроде «Федоры» в нынешнем веке и в нынешних условиях?

— Но Билли из другой эпохи и из другого поколения.

— Ну а теперь иное поколение перехватывает инициативу. Мое. Наше.

Подавшись вперед, он сжал мои руки. Я вздрогнула, меня будто током пронзило. Мэтью был весьма убедителен, но я более не желала поддерживать этот разговор. И мне начинало мерещиться, что родилась я в не очень подходящее для себя время.

За ужином мы беседовали о летних каникулах Мэтью, он собирался погостить у бабушки с дедушкой в Корнуолле. Я была очарована этой идей. И пока Мэтью говорил, я позволила себе втайне помечтать о том, как в обозримом будущем он отправится в Корнуолл со мной. За ужин заплатила я, как и вчерашним вечером. Мэтью не выглядел богачом. Мне же каждую пятницу кинокомпания выдавала жалованье, пусть и скромное, но поскольку тратиться было практически не на что, я скопила кругленькую сумму. И то, что плачу всегда я, меня нисколько не тревожило.

— Итак, что же мы смотрим теперь? — спросил Мэтью, когда мы оба потягивали бренди. Выпивка не значилась в моих планах, но после того фильма я испытывала необходимость в спиртном.

— Это. — Перелистнув журнальную страницу, я ткнула в название фильма. — Кинотеатр чуть дальше по улице. Идем, начало через десять минут.

* * *

Эрнст Любич. Имя, которое Билли с Ици упоминали постоянно, но я не видела ни одного фильма Любича. Их уважение к этому режиссеру граничило с благоговением. Они создали культ Любича. Мне рассказывали, что в офисе Билли на стене висел тканый коврик в рамке с вышитой фразой: «Как бы это сделал Любич?» Билли уверял, что в разработке сюжетов Эрнсту Любичу не было равных, никто не мог превзойти его в изяществе, изобретательности и непрямолинейности, приправленными этаким незлобивым, сугубо центральноевропейским цинизмом.

Фильму, на который отправились мы с Мэтью, во Франции дали название «Рандеву». В англоязычных странах он более известен как «Магазинчик за углом». Странно было смотреть «Магазинчик» жарким августовским вечером в Париже, ведь по сути своей это рождественское кино. Красивая и простая история любви двух продавцов в маленьком универмаге в Будапеште: влюбившись взаимно по переписке, в реальной жизни они друг друга терпеть не могут. Более всего этот поход в кино запомнился мне тишиной. Я не зрителей имею в виду, кинозал был полон, и люди часто и много смеялись. Я говорю о тишине на экране — при абсолютном отсутствии музыки (за исключением звукового сопровождения на титрах в самом начале и в конце) диалоги двух влюбленных, ворчливые либо ласковые, велись неизменно в приглушенных тонах. В этом фильме обошлись не только без стрельбы, взрывов и рева моторов, но никто из персонажей даже не повысил голоса. Однако, вопреки или, наоборот, благодаря такой умеренности тепло этого фильма исподволь согревает тебя, окутывая янтарным сиянием, и внезапно ты понимаешь, что больше всего на свете тебе хочется такого же негромкого, нежного триумфа любви, какого сподобились персонажи Джеймса Стюарта и Маргарет Салливан в финальной сцене. По-моему, это самый романтичный фильм в истории кино.

Стоило нам выйти из кинотеатра на улицу, как моя рука потянулась к руке Мэтью, в ответ он крепко стиснул мою ладонь. А когда отпустил, я резко сократила расстояние между нами, взяв Мэтью под руку.

Так мы и шли рука об руку, и я ждала, что он выскажется насчет «Магазинчика». Мне не терпелось выяснить, задел ли его за живое этот фильм, как задел меня.

Наконец он сказал:

— До чего же прелестное кино.

Я поглядывала на него в надежде, что он добавит что-нибудь еще, но продолжения не последовало. Словечка «прелестное» мне было недостаточно. Но пришлось довольствоваться тем, что есть.

Затем мы оба по большей части помалкивали. Когда пересекали реку по Королевскому мосту, я услышала, что Мэтью напевает себе под нос.

— Что ты поешь? — спросила я.

— Мелодию, которую ты сочинила. Ту, что ты сыграла для меня в баре в Греции.

— «Малибу»?

Пел он ее не совсем чисто, и однако.

— Рада, что тебе запомнилось мое сочинение. Но звучит оно немного иначе.

Я негромко пропела мелодию так, как я ее написала.

— Точно, — отозвался Мэтью. — Красивая вещица. Тебе удалось ее записать?

— Да.

— Пришлешь мне?

— Конечно.

Сердце мое готово было разорваться от счастья: выходит, он помнит наш последний вечер в Нидри и этот вечер ассоциируется у него с романтической аурой только что увиденного нами фильма. Посередине моста мы остановились и, облокотившись на перила, долго глядели на темную мерцающую воду. А когда нам надоело смотреть на реку, мы посмотрели друг на друга и поцеловались. Поцелуй получился долгим, а также довольно колючим из-за бороды Мэтью. Но я была не в претензии.

Вернувшись в отель, мы попросили ключи от наших номеров — у него был № 313, у меня № 422, — но в лифте, глянув на мой ключ, Мэтью сказал:

— Думаю, сегодня он тебе больше не понадобится.

Я засмеялась, и мы опять поцеловались.

А потом…

Говорят, Билли однажды сказал (не стесняясь в выражениях, замечу я): «Эрнст Любич мог выжать из запертой двери куда больше, чем многие режиссеры из расстегнутой ширинки». Почему бы и мне не воспользоваться приемом мастера и вежливо, но решительно запереть дверь номера 313, не выставляя на всеобщее обозрение то, что там случилось потом.

* * *

Утром мы решили заказать завтрак в постель. Попросили кофе, апельсиновый сок, булочки, яичницу с беконом, свежие фрукты и йогурт.

Любовь, обнаружила я, пробуждает зверский аппетит.

В ожидании завтрака Мэтью принимал душ. Я лежала, раскинувшись по диагонали на двуспальной кровати, наслаждаясь своей бесстыдной наготой и уютом спутанных простыней, еще не остывших после наших утренних занятий любовью. Лениво, расслабленно я размышляла о том, что сулит мне обозримое будущее. Работа над «Федорой» почти закончена, но это уже не имело никакого значения, поскольку возвращение к обычной жизни мне более не грозило. В мою жизнь вошел Мэтью, и все изменилось. Он может приехать ко мне в Афины на недельку-другую, прежде чем приступит к учебе в киношколе, а затем я переберусь в Лондон, чтобы быть рядом с ним. Или сниму там квартиру, если мое ежедневное присутствие в его жилище будет Мэтью стеснять. Наверное, не стоит начинать совместную жизнь чересчур поспешно. Мужчины такие перемены нередко воспринимают с опаской, хотя лично я готова начать прямо завтра, если сумею его уговорить.

Я потягивалась, зевала, прислушиваясь к плеску льющейся воды, доносившемуся из ванной. Руки, ноги у меня побаливали самым приятным и самым восхитительным образом.

Внезапно я сообразила, что коридорному, когда он доставит завтрак на тележке, надо дать чаевых. Я поднялась. Все так же голышом порылась в своей сумочке, но в кошельке лежала лишь одна десятифранковая банкнота (чересчур много) и горстка мелких монеток, сантимов (чересчур мало). Пятьдесят сантимов, вот что было бы в самый раз. Джинсы Мэтью валялись на полу. Я сунула руку в джинсовый карман, но вместо монеток нащупала листок бумаги. Бумаги для писем.

Вытащила листок, взглянула на него мельком — всего лишь мельком, походя, — но первое же слово зацепило мой взгляд, одно-единственное слово. Любимый. У меня скрутило желудок, письмо я развернула, но прочла только одно предложение в самом конце: Жду не дождусь, когда мы снова увидимся. Джульет. Ниже, под именем, с десяток целую и сердечки.

Тошнота подступила к горлу, и я засунула письмо обратно в карман джинсов Мэтью. Опустилась на край кровати, меня трясло, и сидела так, пока до меня не дошло, что я по-прежнему голая, тогда я принялась торопливо натягивать на себя одежду.

В дверь постучали. Я не открыла, потому что была полуодета. Опять постучали, напомнив: «Ваш заказ!» — а из ванной донесся голос Мэтью:

— Калли, будь добра, впусти его.

Полностью одевшись, разве что вторую туфлю не успела найти, я открыла дверь. Коридорный в униформе вошел в комнату, толкая перед собой тележку; я расписалась, подтверждая доставку завтрака, и, плохо соображая, что делаю, дала ему десятифранковую банкноту. Он был очень доволен, поблагодарил и удалился.

Но о том, чтобы позавтракать с Мэтью, уютно устроившись в кровати, и речи быть не могло. Я понятия не имела, что мне теперь делать и как быть, но спустя считаные секунды нашла вторую туфлю и последовала за коридорным, захлопнув за собой дверь номера 313.

* * *

Что произошло со мной в течение дня? На что я потратила время?

На эти вопросы я не могу ответить сколько-нибудь внятно. В замешательстве и жгучей обиде я бродила по улицам Парижа, чувствуя себя одураченной, нагло обманутой, изнасилованной. На себя я тоже злилась — за то, что так легко поддалась романтической иллюзии, за то, что была только счастлива уверовать в чувства Мэтью ко мне, хотя с самого начала было очевидно, что все, чего он хочет, это затащить меня в постель. Я преподала себе мастер-класс, с горечью сознавала я, по умению проецировать свои чувства на другого человека. Фильм, что погрузил меня в столь безоглядные мысли о любви, не произвел на Мэтью ни малейшего впечатления — теперь я в этом ни капли не сомневалась. Для него я была лишь проходным сексуальным приключением, и почему бы не позабавиться на стороне, прежде чем вернуться к настоящей любви своей жизни, к этой Джульет, — кем и чем бы она ни была.

День подходил к концу, когда я направилась обратно в «Рафаэль». Я нарочно тянула время, желая избежать малейшего риска столкнуться с Мэтью в отеле. Я знала, что днем он улетает в Лондон. На вечер были назначены съемки сцены самоубийства Федоры на станции Монсерф — первой сцены в сценарии и последней, снятой на пленку. У меня оставалось часа два свободного времени до того, как мы с Ици в его машине отправимся на съемочную площадку. Хотелось мне лишь одного — распластаться на кровати в номере и пялиться в потолок, пока горечь и боль не утратят остроту.

Я уже входила через вращающуюся дверь парадного подъезда отеля, когда некто, выходивший через ту же дверь, едва не сбил меня с ног. Это был Билли.

— Прошу прощения, — сказал он.

— Не стоит извиняться, — ответила я, — это моя вина. Не вижу, куда иду.

— Ну, раз уж вы сами об этом заговорили, — сказал Билли, приглядываясь ко мне повнимательнее, — вы действительно кажетесь слегка рассеянной. С вами все в порядке?

— Все нормально, — заверила я. — Со мной все хорошо.

— Не упустили случая прогуляться под ласковым парижским солнцем?

— Да, я побывала в… Люксембургском саду, — соврала я.

— Хорошо. Очень хорошо. Я и сам вознамерился немного прогуляться.

— Желаю вам приятно провести время.

— Знаете, как-то смешно получается… — Билли оперся на трость, уходить он явно не спешил. — Это наш последний день в Париже, и всего лишь позавчера я говорил мистеру Даймонду, моему другу, как вам известно, что последние несколько недель были самыми ужасными за весь съемочный период.

— Ужасными?

— Именно. Потому что Париж — один из моих любимейших городов, но на этот раз я совсем не видел города, только работал, и больше ничего, и знаете, я чувствую себя кем-то вроде пианиста в борделе — все вокруг трахаются и отлично проводят время, а я вынужден непрерывно молотить по клавишам, ведь без музыки же нельзя. — Кажется, только в этот момент он сообразил, с кем разговаривает. — О, простите, не слишком приличное сравнение для ушей юной леди. Уверен, вы никогда не видели борделя изнутри. Однако вы же играли на пианино на нашей вечеринке в Греции, как мне рассказывали, и, наверное, понимаете, что я имею в виду.

— Наверное, — ответила я, не зная, что еще сказать.

— Как бы то ни было, вечером мне предстоит съемка, так что если хочу прогуляться, мне пора…

— Конечно.

Он спустился на одну ступеньку, но вдруг остановился, словно ему что-то пришло в голову, обернулся ко мне и сказал:

— Вы бы не согласились составить мне компанию? Чем черт не шутит, а вдруг мы забредем в бар и у нас хватит времени на коктейль до начала работы. А я терпеть не могу выпивать в одиночку.

Решил ли он меня развеселить, поскольку видел, что я в подавленном состоянии, либо он действительно нуждался во мне как в спутнице, я не могла понять и до сих пор не понимаю. В любом случае я была благодарна за приглашение, и мы зашагали на другую сторону улицы. Двигался Билли на удивление легко — впрочем, я и раньше подозревала, что трость служит ему чем-то вроде театрального реквизита, не более того.

Билли определенно знал, куда он направляется, однако парижские улицы, по которым мы шли, были далеко не самыми живописными либо способными чем-нибудь удивить. Сперва мы попали в деловой район, затем в жилой, но там и там дома и офисы были одинаково никакими. Верно, в августе Париж пустеет и затихает, но в этих районах отсутствие автомобилей и людей в предвечернее время выглядело все более жутковатым по мере того, как удлинялись тени, погружая безлюдные закоулки в угрюмые сумерки.

— Мы двигаемся к бару, поверьте, — объяснил Билли, — но я веду вас окольным путем. Не волнуйтесь, на то у меня есть причина. Метода в моем безумии. И вот она, полюбуйтесь.

Коснувшись ладонью моего предплечья, он замер на месте перед высоким зданием в семь или даже в восемь этажей, ничем не примечательным с виду многоквартирным домом. Я покосилась на Билли — он не отрывал глаз от окна на третьем этаже.

— Раньше здесь была гостиница, — сказал он.

— «Ансония»?

— Совершенно верно. А в той комнате, — он указал тростью на окно, — я прожил целый год. Я жил там с женщиной, моей тогдашней подругой.

— С Геллой, — подхватила я.

Он удивленно взглянул на меня:

— А вы откуда знаете? Имя моей девушки и название гостиницы?

— Вы же сами нам рассказывали, — ответила я. — Помните? В ресторане в Мюнхене.

— Вы там были в тот вечер? — спросил Билли.

Я была разочарована, но не поражена открытием, что мое присутствие в зале для особых гостей осталось им не замеченным.

— Да, — подтвердила я.

Он опять уставился на окно.

— Сорок четыре года тому назад, — продолжил Билли. — Это был очень тяжелый год для нас обоих. Молодой паре трудно, пережив такой год, сохранить отношения. То есть не разбежаться, но остаться… парой.

— Она все еще живет в Париже? — спросила я.

— Не знаю. И рад сообщить, что меня это больше не интересует. Что прошло, то прошло.

— Наверное, вы правы.

— Боюсь, вряд ли вы поймете. Вы слишком молоды. А когда становишься старше, твои надежды истощаются, а сожаления множатся. И тут главное — дать им отпор. Не позволить сожалениям взять над тобой верх. Так ведь?

Я кивнула, не будучи уверенной, что мое мнение что-либо для него значит.

— Вперед, за углом, на той широкой улице, полно баров.

Мы снова тронулись в путь. Я бросила последний, прощальный, взгляд на бывшую гостиницу «Ансония» — в 1930-х перевалочный пункт для беженцев-интеллектуалов из Германии. Билли не обернулся.

— Прежде здесь была брассери, — сказал он, — под названием «Страсбург», но давным-давно исчезла. Во время войны, надо полагать. Не пережила оккупации. Неважно, сойдет любое другое место. К счастью, погода настолько хороша, что мы сможем посидеть на улице.

Уселись мы в заведении скорее туристическом, на оживленной, заполненной машинами улице, что вела к Триумфальной арке, высившейся всего в нескольких сотнях ярдов от нас. Билли заказал мартини с водкой, и я не раздумывая последовала его примеру.

— Итак, — он поднял бокал. — ваше здоровье. Чин-чин.

— И ваше, — ответила я, поднимая свой бокал.

Сделав глоток, Билли коротко выдохнул от удовольствия.

— Надо же, мы почти закончили, — сказал он. — Кто бы мог подумать? На каждой картине у меня мелькает мысль, что мы с ней никогда не разделаемся. А уж с этой тем более…

— У меня никогда не возникало сомнений. Ни на минуту.

— Правда? В последнее время бывали ситуации, когда я бы не отказался услышать от вас эти слова, и я не преувеличиваю. Как я сказал на днях мистеру Даймонду: «За то время, что мы потратили на этот фильм, я мог бы снять три паршивенькие картины».

— Но сейчас вы же снимаете не паршивенькую картину, — вставила я.

— Беда в том, — продолжил Билли, пропустив мимо ушей мое замечание, — что радоваться пока рано. «Рано радуешься, Бакстер» — одна из реплик, придуманных мистером Даймондом для «Квартиры». Теперь нужно свести материал в единое целое, и интуиция мне подсказывает, это будет нелегко. Очень нелегко. — Он снова отхлебнул мартини. — Но надо сохранять оптимизм, да? Мы проделали долгий путь. И мы обязаны дойти до конца.

— Не думала, что вы оптимист. Я думала, вы реалист.

— В обычной жизни я реалист. Но когда дело доходит до работы над картиной, я оптимист. А иначе нельзя, иначе ваш сценарий не продвинется ни на строчку, понимаете? Когда картина — любая — отснята и смонтирована, это представляется своего рода чудом. Разумеется, теперь работать сложнее, чем прежде. И никогда еще не было так сложно, как с этим фильмом. Теперь на картину уходит год — три месяца на сценарий и девять месяцев на то, чтобы превратить сценарий в фильм. За это время картина из тебя все соки выжмет.

— Вчера я посмотрела два фильма, — сказала я и пояснила, какие именно. Когда я упомянула Любича, Билли просиял почти как ребенок, получивший вожделенный подарок.

— «Магазинчик за углом» — безусловно, очень хорошая картина. Одна из лучших. В ней замучаешься искать изъяны. Прекрасный сценарий мистера Рафаэльсона. Идеальный сценарий. Вам понравился этот фильм?

— Невероятно понравился. «Таксист»… меньше.

— Да-а, видел я «Таксиста». Мистер Скорсезе очень серьезный парень, талантливый парень. Один из юнцов бородатых, как мы с Ици их называем. Во многих отношениях это выдающийся фильм. Хотя и с перебором. Слишком жестко — для меня. Слишком гнетуще. Но что поделаешь, такова нынешняя мода в кинематографе. Твой фильм признают серьезным лишь в том случае, если зрители выходят из кинотеатра с подспудным желанием руки на себя наложить. И это не чисто американское поветрие, на самом деле у европейцев дела еще хуже. Этот немецкий паренек, Фассбиндер; говорят, он собирается снимать на баварской киностудии свой новый фильм «Отчаяние». Я не шучу — таково название картины. Вроде бы это экранизация романа Набокова или кого-то еще из той же породы писателей. И что-то подсказывает мне, комедии нам ждать не приходится. Давайте-ка представим себе, чего нам, собственно, ждать. Фильм выпустят в прокат через год или два, и вот какая сцена вырисовывается в моем воображении. Квартира обычной семьи в Дюссельдорфе. Муж измотанный, усталый приходит домой и обнаруживает письмо из налоговой. Он задолжал 1000 марок, и либо он их выплатит, либо его посадят в тюрьму. Жена сообщает ему: «Знаешь, я полюбила дантиста и ухожу от тебя». Сына арестовали за то, что он участвует в подпольной деятельности. Дочка залетела и вдобавок подцепила сифилис. И тут к ним является некий доброхот и говорит: «Я в курсе, что сегодня у вас очень плохой день, но давайте развеемся. Пойдемте в кино на фильм Фассбиндера „Отчаяние“».

Я хохотала и не могла остановиться, и Билли не удержался от улыбки, ему было всегда приятно, когда людям нравились его шутки.

— Видите, такого просто не может быть, верно? — продолжил он. — Не за этим люди ходят в кино. Да, конечно, фильм, над которым я сейчас работаю, один из наиболее серьезных в моем послужном списке — и я хочу, чтобы эта картина получилась серьезной и печальной, — но это не значит, что мне хочется, чтобы публика выходила из кинотеатра с таким чувством, будто ее на протяжении двух часов окунали головой в унитаз, понимаете? Печаль нужно сдабривать чем-то еще, чуть более изящным, чуть более красивым. Жизнь безобразна. Мы все это знаем. И не из кино. Не затем мы ходим в кинотеатр, чтобы нас опять ткнули носом в этот прискорбный факт. Мы ходим в кино затем, чтобы наша жизнь вдруг заискрилась, и неважно, что высечет эту искру — забавный сюжет, остроумные шутки или… просто красивые наряды и пригожие актеры, — важна только искра, которой в повседневности нам так недостает. Щепотка жизнелюбия никому не помешает.

Вынув коктейльной палочкой оливку из бокала с мартини, Билли жевал ее, смакуя, откусывая мелкими кусочками.

— Знаете, у меня есть своя теория насчет этих парней — юнцов бородатых; так вот, Любич и его ровесники пережили ту гигантскую войну в Европе — первую, я имею в виду, — и когда на вашу долю выпадают столь тяжкие испытания, они не исчезают бесследно, но поселяются внутри человека, понимаете? Трагедия становится частью вас самих. Она всегда с вами, и вам необязательно кричать о ней, каждый раз выплескивая на экран весь этот ужас. В фильмах Любича много боли — даже в «Магазинчике за углом», взять хотя бы старика, хозяина магазина, решившегося на самоубийство, — но не это доминирует. Это еще не вся история. Любич отказывается надрываться в крике. На самом деле иногда хочется заткнуться и вообще не упоминать о всяких кошмарах, так-то вот. Свой самый дурацкий фильм я снял сразу после войны, когда вернулся из Германии. Навидался я много всякого, страшнее я ничего в жизни не видывал, но тогда последнее, чего мне хотелось, снять об этом фильм. Поэтому мы с Брэккетом сочинили дурацкий сценарий с песнями о двух влюбленных собаках, местом действия выбрали Австрию, но не настоящую Австрию, а сказочную, и на главную роль пригласили не кого-нибудь, но Бинга Кросби…[46] Ладно, может, это и не очень удачный пример, поскольку картина получилась так себе. Я лишь пытаюсь сказать… взять хотя бы мистера Спилберга. Он гений, в чем я не сомневаюсь, но родился он в самом конце Второй мировой. Он понятия не имеет, что значит пройти через нечто подобное. И по мне, так это чувствуется, когда смотришь его картины. Сценарий блестящий, техника блестящая, но чего-то не хватает, мелкого, но важного… Понимаете, о чем я? — Билли осушил бокал до последней капли. — Ну вот вам пожалуйста, я начинаю походить на тех ребят из «Кайе дю синема» с их мудреными теориями. Меня считают циником, и правда, я снял несколько циничных картин, но в действительности у меня скорее возвышенные представления о том, каким должно быть кино. Я просто об этом не распространяюсь.

— Думаю, люди сами поймут, — сказала я, — когда увидят «Федору».

Билли пожал плечами:

— Бог знает, как они отнесутся к фильму. Я и сам пока не знаю, как к нему относиться.

— По-моему, ваш фильм лучше, чем книга, — сказала я, стараясь подбодрить его.

— Этого нетрудно было добиться.

Тогда я зашла с другой стороны:

— Лично я… хотя и не хочу лезть куда не просят… думаю, что ваш фильм очень… сочувственный.

Глаза Билли вспыхнули от любопытства:

— Сочувственный? Хорошо сказано, однако. Нравится мне это определение. И сочувствую я кому?

— Всем персонажам. Но старой графине в особенности.

— Хм… — Билли подал знак официанту принести нам еще по бокалу мартини. — Возможно, на то есть причина. Мне семьдесят один, и я знаю, что такое старость, — заноза в заднице, по правде говоря. Все начинает разваливаться, ничто не работает, как прежде. Но мужчины и женщины стареют по-разному. Для меня стареть — досадное неудобство. Для женщин — трагедия. Я это не понаслышке знаю. Видел собственными глазами.

Давным-давно в Берлине, в 1920-х, когда я впервые приехал в этот город и задолго до того, как начал писать сценарии и протаптывать дорожку в кинематограф, я работал в отелях. В «Эдеме» и «Адлоне». Большие отели, знаменитые. Я был профессиональным танцором. Зачем я им понадобился? Тогда в отелях в послеобеденное время устраивали thés dansants[47], пользовавшиеся спросом у женщин, иногда они приходили с мужьями, но куда чаще одни, и им нужно было с кем-то танцевать. Предпочтительно с молодыми, симпатичными мужчинами, понимающими толк в танцах; то ли им вообще больше не с кем было танцевать, то ли их мужья не были обучены танцам или даже спину держать не умели, а может, им претило обнимать своих жен за талию, кто знает? Что, должен я признать, требовало некоторой сноровки, потому что многие из этих немок, которым перевалило за шестьдесят и семьдесят, были женщинами жирными, если называть вещи своими именами, ведь все эти годы они неустанно поглощали Spätzle, и Knödel, и Wurst, и Sauerkraut, и Apfelstrudel[48]. Фигуре, как у Одри Хепберн, просто неоткуда было взяться. Однако вовсе не женщины с лишним весом произвели на меня наибольшее впечатление. Зачастую толстушки были женщинами оптимистичными и вполне довольными своей внешностью. Но танцевать приходили и другие, те, что сохранили стройность, но утратили привлекательность и теперь маялись в одиночестве. Возможно, мужья бросили их либо умерли, но заполучить другого мужчину не на время, а навсегда им не светило, проживи они хоть миллион лет, потому что они были старыми. Исключительно по этой одной-единственной причине. И когда они клали руку мне на плечо… а я ведь не Холден и не Кэри Грант, если вы еще не заметили… и все равно чувствовалось, как они изголодались, как тоскуют по прикосновению к чужой человеческой плоти, понимаете? И это было жуткое чувство в моем тогдашнем понимании, у меня мурашки по коже бегали, когда я ощущал эту их жажду дотронуться до тебя. И тем не менее нельзя было их не пожалеть. Когда женщина теряет привлекательность, все, ее песенка спета. Она становится невидимкой. Вот почему пластические хирурги наживают состояния, но, сами знаете, они ребята серьезные, и большинство из них на мелкие операции не размениваются, и то, что они делают с женщинами… Впрочем, в фильме все это есть. А вы читали сценарий. И я до сих пор помню даже спустя годы… кстати, и сколько же лет минуло?., пятьдесят… господи… даже спустя столько времени я не забыл, как те женщины кладут руку тебе на плечо, ты смотришь им в глаза и… видишь печаль без конца и края. Печаль и тоску. Уф-ф… Стоило вспомнить об этом, как невыносимо захотелось взять еще по мартини. Время нам позволяет? — Он глянул на часы. — Нет, не позволяет. А жаль. Мы начинаем съемки в девять часов, до наступления темноты, и мне нужно прибыть туда заранее, потому что там сейчас прокладывают рельсы, для камеры рельсы, прямо вдоль железнодорожной платформы, и я должен убедиться, что все сделано правильно. Моя машина прибудет через пять минут.

— Тогда мне пора возвращаться в отель, — сказала я. — Ици будет ждать меня там.

— Вам необязательно ехать на площадку с ним, — возразил Билли. — Поезжайте со мной и встретитесь с Ици уже на съемках. Я позвоню в отель из машины и предупрежу его.

— У вас в машине есть телефон? — От изумления все прочее вылетело из моей головы.

Он усмехнулся наивности вопроса.

— Едем. — Билли встал на ноги. — Это последняя глава в «Приключениях гречанки-переводчицы». И в наших силах сделать концовку удачной.

* * *

Пока мы катили через весь Париж по направлению к восточным пригородам, Билли непрестанно обращал мое внимание на памятные места и делился личными воспоминаниями, с ними связанными. Улица, на которой теперь живет Марлен Дитрих, а вон там ресторан, где однажды Билли обедал в течение восьми часов с Морисом Шевалье… Либо ронял замечания вроде: «Париж — город, где деньги рвутся, стоит их в руки взять, но попробуй оторвать кусок туалетной бумаги от рулона — дудки» — и снова цитировал содержание телеграммы, посланной Одри, той, что про стойку на руках в душе, и хотя я слушала эту историю уже в третий раз, все равно смеялась, потому что рассказывал он с таким нарочито туповатым выражением лица, а еще потому, что он бывал так счастлив, когда люди покатывались со смеху в ответ на его шутки.

Машина летела по обезлюдевшим парижским улицам, и вскоре мы оказались в пригородах. В поселках с незнакомыми названиями вроде Варе Торси, Ланьи Ториньи и Эбли. Тихая, благополучная округа. Большие частные дома, иногда с семейными парами на балконах или в саду, где они угощались аперитивами перед ужином, но в основном дома пустовали. Вероятно, их хозяева пока не вернулись из своих загородных усадеб. Пригороды мы быстро проскочили и двинулись по сельской местности — по ровному монотонному пейзажу на протяжении почти четырех миль, пока впереди не замаячил город. Первыми мы увидели башни мощного готического собора, отбрасывавшего по-летнему длинные тени на магазинчики и дома, теснившиеся у его подножия.

— Где это мы? — спросил Билли. С тех пор как мы выехали из Парижа, Билли делал пометки в сценарии и только сейчас, закончив, огляделся по сторонам.

— Приближаемся к Мо, сэр, — ответил шофер.

— Мо, — повторил за ним Билли. Название ему явно ни о чем не говорило.

— Там делают бри, — сказал шофер. — Лучший бри во Франции родом из этих мест.

— Ну конечно! — воскликнул Билли. — «Бри де Мо».

— Не хотите ли попробовать? — предложил водитель. — У моего родственника ферма поблизости. Он будет очень рад вашему визиту.

— Заманчиво, — с искренним воодушевлением произнес Билли, — и даже весьма. Но нам необходимо вовремя попасть на съемочную площадку.

— До фермы рукой подать. Минут за пять доберемся.

Билли в нерешительности обратился ко мне:

— Как думаете? То есть было бы глупо приехать туда, где делают самый бесподобный бри на свете, и не отведать его, разве нет?

Я подумала о том, что вся группа ждет нас на площадке. И вспомнила об Ици, неизменно ратующем за «истинный профессионализм».

— Нам нельзя опаздывать… — пробормотала я.

— Так, — Билли посмотрел на часы, — сперва они должны проложить рельсы вдоль платформы. И пока они с этим не покончат, нам там делать нечего. Думаю, у нас есть время в запасе. — Он наклонился к водителю: — Окей, будьте добры, отвезите нас на ферму, но предупреждаю, наш визит продлится всего несколько минут.

— Мой родственник будет на седьмом небе, — улыбнулся шофер. — Для него это огромная честь.

Мы круто повернули вправо, съехали с автострады и затряслись по единственной колее в чистом поле. Вскоре с левой стороны показалась ферма, к ней вела длинная, посыпанная щебнем дорога. Щебенка хрустела под колесами машины, поднимая клубы пыли. Дорога была ухабистой, а водитель спешил. Нас с Билли швыряло то вперед, то назад, и он вцепился в мою руку безопасности ради, когда мы перемахивали через канаву.

В голове моей крутилась мысль: не слишком ли много препятствий мы преодолеваем лишь для того, чтобы отведать какого-то сыра. Но затем я припомнила наш разговор с Ици в Греции и подумала, что, возможно, этот крюк по бездорожью имел для Билли некое символическое значение. В конце концов, в душе он был европейцем; в этом году он провел в Европе почти пять месяцев и недавно жаловался мне, что за все это время не успел как следует насладиться всем тем, за что он так любит Европу. Съемки «Федоры» почти завершены. Еще дня два-три, и Билли вернется в Штаты. И почему бы не ухватиться за этот последний шанс, чтобы напомнить себе, чем для него всегда была Европа, — и выяснить, какой она покажется на вкус человеку, не по своей воле покинувшему эти края много, много лет назад? Последний шанс окунуться в атмосферу континента, вырастившего его.

Может, в этом было дело.

Мы затормозили у фермерского двора со множеством хозяйственных построек и, выключив двигатель, погрузились в глубочайшую, умиротворяющую тишину. Ни птичьего пения, ни блеянья животных, ни звука. Пока шофер ходил в фермерский дом за своим родственником, мы с Билли вылезли из машины, чтобы размять конечности. Я привалилась к теплому корпусу автомобиля, пытаясь принять как должное эту непредвиденную перемену в маршруте. Впрочем, за последнее время любая перемена в моей жизни была абсолютно непредвиденной.

— Сюда, сюда!

Шофер вернулся со своим родственником, и начались энергичные мужские рукопожатия, объятья и похлопывания по спине, при этом фермер твердил снова и снова, как ему нравится «Бен-Гур», это его любимый фильм и вообще шедевр кинематографа. Билли привык к тому, что его путают с Уильямом Уайлером — по меньшей мере, уже лет тридцать, — и добродушно принимал похвалу от имени своего коллеги. Фермер повел нас к большому каменному амбару с зеленой дверью. Отперев замок, он пригласил нас войти; в амбаре, где разместили столики для гостей, было прохладно — мягко говоря. А также сумрачно и неуютно.

— Можно вынести столик на солнышко, — предложил фермер.

— Если вас не затруднит, — ответил Билли. — Это было бы замечательно.

— Какой там затруднит! Для человека, что показал в кино ту гонку на колесницах, — сказал фермер-синефил, — я в лепешку разобьюсь.

Вместе с шофером они вытащили из амбара столик и сервировали его двумя тарелками, двумя ножами и двумя бокалами для вина.

— С бри я всегда рекомендую пино-нуар, — сообщил фермер. — Это вино не слишком фруктовое и не слишком тяжелое. И обостряет вкус.

— Мы целиком полагаемся на вас. — Билли протянул фермеру свой бокал.

Два бокала наполнили вином и затем принесли сыр.

— Это, — объяснил фермер. — «Бри де Мело». Мы продаем его здесь, но делают его за несколько миль отсюда, на ферме брата моей жены. Все в том же регионе Сены и Марны, как и любой настоящий бри. «Бри де Мело» терпкий на вкус, солоноватый. Если позволить ему созревать дольше, чем требуется, он начинает горчить. Этот сыр созревал пять недель.

— Вы когда-нибудь пробовали такое? — спросил меня Билли, намазывая сыр на хрустящий кусок багета.

— Никакого бри я не пробовала никогда, — призналась я.

— Я почти не удивлен, вы же из Греции. У вас там фета. Приятный сыр, но иного уровня. Это все равно что сравнивать шипучий «Асти» с шампанским. — Билли откусил от хлеба с сыром и, закрыв глаза, сосредоточенно жевал. — О да, хорошо. Один из лучших, какие я когда-либо пробовал.

Я осторожно надкусила свой хлеб, не зная, чего ожидать. И вмиг во рту у меня заиграла целая гамма вкусовых ощущений. Сыр был мягким, молочным, слегка отдававшим грецким орехом и безусловно натуральным. Моим неизбалованным вкусовым рецепторам эта ореховая молочность казалась странной, но и необычайно приятной. А сочетание кремовой текстуры сыра с хрустящим хлебом было просто потрясающим.

— Действительно очень вкусно.

— Теперь попробуйте его с вином, — посоветовал Билли. — Наш хозяин прав, они друг другу очень подходят.

Я подняла бокал, посмотрела на свет. Под лучами вечернего солнца густые рубиновые цвета заиграли яркими бликами. Сделала большой глоток, и винные с ягодным привкусом нотки смешались, а затем и взяли верх, но не подавили стойкие вкусы сыра и хлеба.

— М-м-м-м… — У меня не находилось слов, чтобы выразить свое восхищение. Я могла только мычать: — М-м-н-м-н-м-м…

Пока мы ели и пили, фермер отправился за следующим сортом сыра.

— С вашего позволения… я хотел бы поговорить с вами на личные темы, да и ситуация располагает. — Билли промокнул губы носовым платком. — Ранее я не мог не заметить, что вы пребываете в несколько пессимистическом настроении. И подумал, не случилось ли чего плохого.

— Ну…

— То есть если вы расстроены из-за окончания съемок, так мы тоже не ликуем, но что поделаешь, всему приходит конец.

— Вы правы, я…

— Знаете, я очень рад, что для вас нашлась кое-какая работа и вы смогли поехать с нами в Германию и Францию, и мистер Даймонд, он сам мне говорил, очень благодарен вам, вы были отличной ассистенткой, но теперь нам пора возвращаться в Лос-Анджелес и мы не можем взять вас с собой, к сожалению.

— Разумеется. Я даже и не мечтала об этом.

Фермер принес другой сыр.

— Этот, — сообщил он, — тоже с фермы брата моей жены. Еще один «Бри де Мело», но его выдерживали четыре недели, поэтому он потверже и приправлен специей. Посмотрим, угадаете ли вы, что это за специя.

Намазав сыр на хлеб, Билли откусил кусочек. Долго жевал, уставившись в пространство. Затем он произнес:

— Горчица. Верно?

— Верно. Семена горчицы. Не много. Сдабривали очень осторожно. Наслаждайтесь, а я вас пока оставлю, пойду схожу за наилучшим сыром.

Пока он где-то ходил, а я ела и ела хлеб с сыром, запивая вином, не в силах поверить, что простейшие еда и напиток могут быть настолько вкусными. Билли продолжил расспросы.

— Тогда я предполагаю, что ваше плохое настроение связано с личной жизнью, так?

Я кивнула, проглотила горчичный сыр и ответила:

— Когда мы работали в Лефкаде, с нами был один парень. По имени Мэтью… Мы вроде бы подружились, а потом он уехал, и наши отношения остались… какими-то недоделанными… наверное, так это можно назвать.

— И что было дальше? — поторопил меня Билли, когда я снова потянулась к вину.

— В общем, в пятницу он объявился в Париже, в отеле, где мы все живем, — его мать работает гримером на картине, — и прошлым вечером мы вдвоем отправились в кино, в ресторан, а потом…

— А потом, надо полагать, довели дело до конца, — закончил за меня Билли.

Пилюли он мне не подсластил, высказался без обиняков, но я кивнула в ответ.

— А теперь он пропал?

— Все намного хуже. — И я рассказала Билли о письме, найденном мною в кармане штанов Мэтью, и как я почувствовала себя нагло использованной, обманутой. Поразительно, насколько легко было откровенничать с ним. Всем известно, что вино развязывает язык и дает волю словам. Но в данном случае не вино подвигло меня на исповедь. Думаю, это был сыр.

Кстати, о сыре, у нашего столика возник фермер с третьим и последним сортом на пробу. На сей раз сырная головка была не только крупнее двух предыдущих, но и покрытой тончайшей корочкой. Наклонившись вперед, Билли разглядывал сыр.

— И это?..

— Мой собственный сыр. Сделанный на этой самой ферме. Настоящий «Бри де Мо», сэр. Созревал он целых восемь недель. Молоко от наших собственных коров. Сыр выкладываем на солому, как повелось искони, а когда сыворотка стечет, солим, подсушиваем денька два и оставляем созревать в холодном подполе. В первую же неделю у него появляется кожица, которую, — добавил он, взглянув неодобрительно на мою тарелку, — необходимо съесть, мадемуазель. Она очень питательная. И на вкус хороша. В пору созревания головки сыра переворачивают вручную каждые несколько дней. Во всей Франции вы не отыщете сыра вкуснее, сэр. Помяните мое слово.

Билли взглянул на часы и спросил шофера:

— Сколько нам добираться до площадки?

— С полчаса, сэр.

— Отлично. Тогда нам лучше поскорее управиться с сыром.

— Сэр, — запротестовал фермер, — восемь недель уходит на изготовление этого сыра. С «Бри де Мо» нельзя спешить. Ни когда делаешь его, ни когда ешь.

Поразмыслив недолго, Билли кивнул в знак согласия, устроился на стуле поудобнее и потянулся за очередным куском хлеба.

— Вы совершенно справедливо заметили. Не найдется ли у вас еще немного вина?

— Конечно, сэр. Прошу, — фермер указал рукой на головку сыра, — угощайтесь. Нарезайте сами, а я мигом вернусь. — И побежал за второй бутылкой пино-нуар.

Аккуратно, очень аккуратно Билли отрезал от головки полоску сыра и переместил ее на мою тарелку. Сыр был маслянисто-желтым, почти жидким, от него исходил тончайший и тем не менее умопомрачительный аромат с грибной ноткой. Билли отрезал и себе сыра. Я отпилила нам по куску хлеба. Мы смотрели на тарелки с вожделением, глотая слюну.

— Приступим? — Билли взялся за нож.

Я схватилась за свой столовый прибор.

— Но сперва, — он вдруг резко повернул нож, тыча острием в меня, — позвольте кое-что добавить касательно истории, которую вы мне рассказали.

Я замерла.

— Письмо, что вы нашли в кармане парня. Я не считаю его неоспоримым доказательством.

— Нет? — Робкая надежда зашевелилась в моем сердце.

— Вы прочли, если я правильно понял, всего лишь слово «любимый» и фразу «жду не дождусь, когда мы снова увидимся».

— Так и было.

— Но стоит ли торопиться с выводами? «Жду не дождусь, когда мы снова увидимся» кто угодно мог написать и кому угодно.

— Пожалуй…

— А в Англии в определенных кругах все друг друга кличут «любимыми». За что надо сказать спасибо Ноэлу Кауарду[49], словечко подхвачено из его пьес. Но само по себе оно ничего не значит. Эти люди даже к мойщику окон обращаются «любимый».

Звучало правдоподобно, должна была я согласиться.

— Поэтому на вашем месте я бы рассмотрел иную версию: та женщина — просто приятельница. И только.

— Приятельница, — повторила я, прокручивая в голове версию Билли, взвешивая ее вероятность и чувствуя, как волна долгожданного облегчения пробегает по моему телу. Подоспел фермер со второй бутылкой вина и наполнил наши бокалы. Мы с Билли намазали сыр на хлеб и, затаив дыхание, принялись за еду.

Что ж… Тот сыр — и я нисколько не преувеличиваю, — тот сыр был самым прекрасным деликатесом, который я когда-либо пробовала. Вкусовые ощущения сменяли друг друга, и каждое последующее было сложнее и изысканнее предыдущего. Я закрыла глаза, чтобы ничто не мешало наслаждаться этим многогранным вкусом.

— Хорош, да? — минут через несколько нарушил тишину Билли.

— О да.

— Чуточку отдает фундуком, чуточку грибами. Этот бри… словно вобрал в себя все лучшее, что растет на земле, ну прямо как шотландский виски.

Я кивнула, но, в отличие от Билли, не сумела облечь мои ощущения в слова. Помню только, что тогда на меня снизошло нечто вроде божественного откровения. Все вдруг образовало единое целое: всплеск надежды, вызванный тем, что Билли говорил о Мэтью, радость находиться в компании Билли — радость, которая меня до сих пор ошеломляет, — несравненный вкус сыра, живительное воздействие вина, ничем не испорченная буйная природа вокруг фермерского двора, где мы сидели, блики заходящего солнца на наших лицах, безоблачное, розовато-голубое с желтизной небо над нами, меланхолическая красота вечера в конце августа — все соединилось, сплелось, и даже сейчас, даже сегодня, если меня спросят, каким я представляю себе абсолютное счастье, я стану рассказывать о визите в сыроварню и никогда ни о чем другом. Прекраснейшая игра случая! Незабываемая вовек.

— Я в раю, — единственное, что я могла сказать.

— Отлично, — прокомментировал Билли с удовлетворением профессионала, замыслившего доставить удовольствие и справившегося с этой задачей. Доев последний шматок сыра, он посмотрел на часы: — Однако рай или ад, но нам пора ехать.

— Да, конечно.

Он зашел в дом поблагодарить фермера — и, возможно, заплатил ему, я не знаю. Обратно он шагал много быстрее, чем обычно.

— Мы опаздываем на съемки. Такого со мной никогда не случалось. Вот до чего вы меня довели!

Пристыженная, я хотела извиниться, но вовремя сообразила, что он шутит.

— В любом случае оно того стоило, — сказал Билли, оборачиваясь напоследок на фермерский двор, а шофер уже распахнул дверцу автомобиля у заднего сиденья.

— Рада, что вы так думаете.

— А как мне еще думать. — Он был готов сесть в машину, но задержался и продолжил, улыбаясь: — Знаете, этот вечер напомнил нам обоим о чем-то весьма важном. (Что он имеет в виду, недоумевала я, что может быть общего у него со мной?) Как бы жизнь нас ни трепала, — пояснил Билли, — у нее всегда найдется чем порадовать нас. И мы должны принимать ее дары. — А затем этот человек, добившийся столь многого в жизни и не меньше выстрадавший, поправил шляпу на голове так, чтобы она сидела под наиболее эффектным углом, и слегка понизил голос, будто посвящая меня в великую тайну: — Запомните это.

И я запомнила — навсегда.

* * *

На станцию Монсерф мы и впрямь опоздали. Но, как и надеялся Билли, ассистенты сообразили, что от них требуется, и проложили узкоколейку вдоль станционной платформы строго параллельно железнодорожной линии. Так что на рельсы для камеры тратить время не пришлось.

Съемки шли гладко. От вина у меня шумело в голове, но Билли для того, чтобы опьянеть, требовалось куда больше, нежели два-три бокала пино-нуар. Единственная заминка случилась, когда мисс Келлер произнесла одну из своих реплик не точно так, как она была написана в сценарии. Вместо «Тот звонок… это был не Майкл. Кто тогда?» она сказала: «Тот звонок… звонил не Майкл. Кто тогда?» Ици, естественно, указал ей на отклонение от сценария, и им пришлось переснимать сцену. Мисс Келлер не возражала и не огорчалась. Она успела привыкнуть к рабочим методам этих двоих. С третьей или четвертой попытки она произнесла реплику слово в слово, и на этом съемки закончились. Прощай, «Федора».

Однако прощальной вечеринки как таковой не было. Вернувшись в отель, мы просто уселись в баре. Многие актеры и технические работники уже уехали домой. С нами не было ни мистера Холдена, ни мисс Кнеф, ни мистера Феррера. Мы сидели вдесятером, потягивая шампанское и дымя, хотя и умеренно, сигаретами. Постепенно наша компания редела, пока нас не осталось только трое — я, Ици и Билли.

Два старых друга молчали. Выглядели они скорее измученными, нежели торжествующими.

— Что ж, — мрачно произнес Ици после долгой паузы, — мы это сделали.

— Да, — откликнулся Билли, — мы это сделали.

И опять тишина. Билли попыхивал тоненькой сигаркой. Ици пялился на столешницу. Что у него на уме, гадала я, и у меня от сердца отлегло, когда я заметила улыбку, медленно, исподволь расплывавшуюся по его лицу. Грустную улыбку, кривоватую, и все же улыбку. Наконец Ици поднял голову, и в тот же миг, словно между ними существовала некая телепатическая связь, Билли перевел взгляд на Ици, их глаза встретились. И Билли улыбнулся в ответ.

— Мы это сделали, — повторил Ици, поднимая бокал.

— Сделали, — подтвердил Билли, и они чокнулись.

И опять замолчали, не нуждаясь ни в словах, ни в жестах, для того чтобы выразить свои чувства, они понимали друг друга без слов. Внезапно я почувствовала себя здесь лишней. Пора было пожелать обоим спокойной ночи и попрощаться.

По пути в свой номер я притормозила у стойки администрации и обнаружила, что меня там поджидает записка. От Мэтью.

Дорогая Калиста,

Что случилось? Почему ты ушла? Где ты? Надеюсь, с тобой все в порядке. Мне надо ехать в аэропорт. Пожалуйста, черкни мне пару строк по адресу…

Но когда спустя несколько дней я написала ему из Афин, оказалось, что адрес, который он оставил, неправильный. Я отправила ему длинное письмо и заодно кассету с записью «Малибу» — исполненным мной и Хрисулой на пианино и скрипке, но ни письмо, ни кассета до Мэтью не дошли. Возможно, он уже успел переселиться в студенческое общежитие при киношколе. Впрочем, я могла бы написать ему еще раз на адрес его матери, но что-то удержало меня — подозрение, что он намеренно дал неверный адрес, не желая впредь и слышать обо мне. И чем дольше я об этом думала, тем убедительнее казалась моя догадка. Вот так перемолол меня мой первый опыт любви. Настоящий был адрес или нет, кассета, которую я ему отправила, благополучно вернулась обратно.

ЛОНДОН

«Федору» отсняли целиком и полностью. Но на этом трудности, преследовавшие фильм, не закончились.

По возвращении в Штаты Билли с Ици наняли нового монтажера и скомпоновали черновую версию фильма. А затем Билли принял роковое решение. По сюжету голоса двух исполнительниц главных ролей должны были звучать очень похоже, и Билли переозвучил все их реплики одним голосом, принадлежавшим немецкой актрисе Инге Бунш. Сотни и сотни реплик с выверенными, прочувствованными интонациями Марты Келлер и Хильдегарды Кнеф выбросили на свалку, заменив их однообразным монотонным бубнежем мисс Бунш.

В декабре 1977-го Билли снова посетил Мюнхен, чтобы с симфоническим оркестром Курта Граунке записать музыку к фильму, сочиненную Миклошем Рожа. Однако в фильме он использовал лишь малую часть этой музыки. К примеру, увертюре к начальным титрам Билли предпочел «Последнюю весну» Эдварда Грига. Рожа был в ярости и, по слухам, на много лет прекратил всякое общение с Билли. В своей автобиографии «Двойная жизнь» доктор Рожа рассказывает почти обо всех картинах, для которых он писал музыку, — кроме «Федоры». Настолько сильно он был разгневан.

Предварительный просмотр в Санта-Барбаре прошел неудачно. К концу фильма зрители начали откликаться смехом на реплики, предположительно сугубо серьезные. Далее картину показали на фестивале в Каннах; европейским критикам фильм понравился, американские камня на камне от «Федоры» не оставили. Лишь в 1979-м фильм выпустили в ограниченный американский прокат. В Нью-Йорке картина имела успех, но более нигде. В итоге «Федора» стала местью Билли за Освенцим, но не отмщением Голливуду.

В начале восьмидесятых Билли с Ици сняли еще один совместный фильм, комедию «Друг-приятель». Замысел фильма принадлежал не им, они просто выполняли заказ — профессионально, но без души, — и чем реже упоминают об этом фильме, тем лучше.

А потом они замолчали.

* * *

Как сложилась моя жизнь?

В 1981-м на нашу маленькую семью обрушилось несчастье: долгие годы чересчур страстной привязанности к вкуснейшей греческой выпечке не прошли для отца даром — два инфаркта с промежутком в несколько недель. Второй оказался фатальным.

Осиротевшие и горюющие, мы с мамой продали нашу квартиру на улице Ахарнон и перебрались в Лондон. Купили квартиру с двумя спальнями по соседству с мамиными родственниками в непритязательном лондонском районе Бэлем.

Мама не стала менять фамилию мужа на свою девичью, а поскольку в Бэлеме проживало немного семей по фамилии Франгопулу (точнее, одна-единственная), спустя некоторое время Мэтью не составило труда отыскать меня в телефонном справочнике.

Позвонил он в начале весны 1985-го. Мою личную жизнь трудно было назвать бурной, и признаюсь, я дико обрадовалась, услышав в трубке его голос. Он пригласил меня поужинать в итальянское заведение в Сохо, и я весь день мучительно выбирала, что бы мне надеть. Ведь на моем счету — как вы уже знаете — числилось немало эпических промахов касаемо нарядов. В итоге я решила, что было бы слишком унизительно наряжаться в нечто сексуальное (даже если бы у меня подобное имелось) ради встречи с Мэтью, и остановилась на красивом, но консервативном платье из тонкого бархата в стиле 1920-х от Лоры Эшли, темно-красном, с заниженной талией и воротником «матроска». Тем не менее я почувствовала себя расфуфыренной, поскольку Мэтью явился в старом поношенном свитере и джинсах, изготовленных примерно десятью годами ранее, судя по штанинам клеш. Повзрослевший Мэтью разочаровал меня, увы. В моей памяти он оставался отчаянно красивым, по-мальчишески красивым, вопреки бороде, а возможно, благодаря ей. Бороду Мэтью сбрил, щеки у него округлились, да и живот слегка выпирал. Вряд ли бы я столь придирчиво сравнивала нынешнего поблекшего Мэтью с тем красавчиком, каким он виделся мне в Греции и Париже, не вообрази я, будто на самом деле он позвал меня на свидание. Заблуждение мое скоро рассеялось — даже раньше, чем мы покончили с закусками. Не прошло и десяти минут, как я узнала, что Мэтью женат и жену его зовут Джульет. Отчего я даже испытала облегчение. По крайней мере, это означало, что знойным парижским летом 1977 года интуиция меня не подвела. Но я надеялась, что Мэтью предложит переспать с ним, и тогда бы я отплатила ему высокомерным, насмешливым отказом.

Ладно, Мэтью разыскал меня вовсе не для того, чтобы заново разжечь огонь нашей юношеской любви. Он пришел с деловым предложением. Выяснилось — к моему вялому изумлению, — что ему дали денег на съемки художественного фильма. Если помните, хотя вряд ли, как раз в ту пору, в середине 1980-х, британское кино переживало очередной ренессанс. Недавно народившийся «Канал 4» щедро вкладывался в развитие кинопроизводства. Недовольство тэтчеризмом гальванизировало режиссеров. «Огненные колесницы»[50] помогли кинематографистам уверовать в свои силы. Мэтью, маркированному как «талантливая молодежь», выдали несколько сотен тысяч фунтов, с тем чтобы он перенес свою собственную мутноватую смесь из Мартина Скорсезе, Николаса Роуга[51] и левацкой полемики на экран. Вряд ли вам запомнился этот его фильм — в наши дни о нем мало кто помнит, — но в свое время он пользовался успехом, хотя и не сумасшедшим. Впрочем, когда мы встретились в тот вечер, Мэтью еще не приступал к монтажу, а одна из ключевых должностей в его творческой команде до сих пор пустовала — должность композитора.

Когда нам подали горячие закуски. Мэтью промурлыкал какую-то мелодию.

— Что это? — спросила я.

— Как «что»? — ответил Мэтью. — Твоя музыка. Та, что ты играла на вечеринке в Греции.

— Ты так и не сумел запомнить мелодию, — сказала я и пропела «Малибу» чисто и четко; мое исполнение изрядно отличалось от мурлыканья Мэтью.

— Точно! — воскликнул он. — Она самая!

— Знаю, — ответила я, стараясь не впадать в покровительственный тон.

— Она нужна нам, — сказал Мэтью. — Пока я снимал, она звучала у меня в ушах на каждой сцене. Прошу тебя, Калли, обещай, что согласишься.

— Соглашусь на что?

— Написать музыку к моему фильму.

Вот так все и началось. Мэтью приставил ко мне целую бригаду ассистентов, объяснявших, как пишется музыка для кино, как эту музыку оркеструют, записывают, синхронизируют и монтируют, ибо я могла предложить — в качестве моего личного вклада в проект — лишь простую мелодию, трогательную, хотя и не без горечи, и легко застревавшую в голове, но этого оказалось достаточно. Незадолго до моего сотрудничества с Мэтью по миру прокатилась волна фильмов, запоминавшихся скорее музыкой, нежели содержанием, а иногда и только музыкой. «Огненные колесницы» были одной из таких картин, а также «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс»[52], и мне повезло: нечто подобное случилось и со мной. Моя мелодия зацепила кинозрителей, понравилась им и запомнилась, а я завоевала парочку наград, и вскоре — в первые годы довольно интенсивно — меня начали приглашать на работу в кино. Более того, второе в моей жизни предложение написать музыку для фильма поступило от голливудской киностудии, и я глазом моргнуть не успела, как уже летела в Лос-Анджелес на деловую встречу, а потом и на просмотры и сеансы звукозаписи.

В один из таких визитов, летом 1987 года, я в последний раз виделась с Ици и Барбарой.

Барбара за эти годы почти не изменилась, обаяние и напористость остались при ней. Ици, на мой взгляд, заметно похудел и постарел.

За ужином у них дома в калифорнийском Эль-Камино Ици рассказал, что они с Билли по-прежнему каждый день приезжают в офис, по-прежнему придумывают идеи для сценариев и сюжеты.

— Но из этого ничего и никогда не выйдет, — подытожил Ици.

— Почему нет? — спросила я.

— По ряду причин. Первая и главная: Билли хочет снять только один-единственный фильм, но его выбор не по мне.

Я попросила рассказать подробнее. Ици не сопротивлялся:

— Лет несколько назад выпустили книгу «Ковчег Шиндлера», слыхали о такой? Автор австралиец. О немце, который спасает множество евреев от Холокоста. Билли пытается купить права.

— Кому, как не ему, снимать фильм на эту тему.

— Может, и так, — без всякой убежденности в голосе ответил Ици. — Но за правами на «Ковчег» охотятся и другие люди. Много людей. Соперников у Билли хоть отбавляй… и довольно влиятельных соперников.

Вторую причину, по которой им с Билли никогда не закончить новый сценарий, Ици не назвал. И я поняла почему лишь спустя пол года, когда прочла в газете некролог Ици. В последнее время он тяжело болел — множественная миелома, и, видимо, «лишай», изводивший Ици во время съемок «Федоры», был предвестником этой болезни. В конце концов Ици узнал, что с ним, но Билли не сказал. В известность Билли поставили лишь за несколько недель до кончины его друга. «Сюжет этого сценария, — рассказывал Билли в интервью журналисту, — сценария наших жизней, мы выстраивали исходя из того, что я на четырнадцать лет старше, а значит, первым и уйду. Как видите, сюжет развернулся иначе».

* * *

Над фильмом, из-за которого я в тот раз отправилась в Лос-Анджелес, кроме меня работали и другие британцы, включая монтажера — симпатичного, приветливого и доброго человека по имени Джеффри. Наверное, наш роман не был безумно пылким и страстным (уверена, он не обидится на подобное замечание), но влюбились мы друг в друга по уши, пусть и в присущей нам сдержанной, недемонстративной манере. Не прошло и трех месяцев со дня знакомства, как мы поженились.

Джеффри и я, мы оба хотели детей, и как можно скорее, но с этим оказалось непросто. В конце концов я прибегла к ЭКО, и таким образом весной 1994-го в нашей жизни появились Франческа и Ариана. Тогда-то я и обнаружила, что как бы я ни была счастлива, сочиняя музыку для кино, растить детей в любви и заботе стало для меня еще большим счастьем. С рождением дочерей я изо всех сил старалась уравновесить два моих призвания — музыку и воспитание малышек, и хотя то одно, то другое перевешивало, сам процесс доставлял бесконечное наслаждение. Композитор, пишущий для кино, — профессия захватывающая, сродни приключению, но поверьте, я без сожалений отказывалась от работы, если это давало возможность провести побольше времени с моими девочками, каждый день подпитываясь их энергией, их любопытством и жизнерадостностью.

Словом, от сочинительства я не отказалась, просто сократила рабочее время. Заказы поступали в основном из Британии, иногда из Европы, много реже из Голливуда. Последний из моих американских фильмов был снят в 1996-м, и я опять поехала в Лос-Анджелес, где встретилась с Билли Уайлдером (к сожалению, больше я с ним не виделась).

Мы пообедали вместе, Одри, Билли и я, в одном из их любимых ресторанов — в «Мимозе» на бульваре Беверли. После десерта Одри заторопилась на прием к врачу. Я собралась было распрощаться и уйти, но Билли удержал меня, схватив за руку и объявив, что мне нельзя уходить, не выпив кофе. Мы заказали эспрессо и, конечно, разговорились — в последний раз.

— Что ж, юная гречанка-переводчица, — начал Билли, — проделала изрядный путь за минувшие годы, не так ли?

— Похоже, так, — ответила я и напомнила ему, как ровно двадцать лет назад мы с Джилл Фоли заявились в «Бистро» в кошмарных майках и обрезанных джинсах и как я напилась к концу ужина и принялась зевать протяжно, не закрывая рта, тем самым невольно подарив Билли идею для одной из сцен «Федоры».

Мы поговорили об этой картине. Его воспоминания о съемках были четкими и ясными; на самом деле съемки он помнил куда отчетливее, чем сам фильм. Когда я упоминала кое-какие подробности из той или иной сцены, казалось, он не очень понимает, о чем я говорю.

— Я никогда не перебираю в памяти мои старые картины, — сказал Билли. — Зачем? Чтобы понять, сколько ляпов я допустил? Этак и рехнуться недолго. Я думаю только о своей следующей картине.

— Будете снимать новый фильм? — спросила я.

Он выпучил глаза и рассмеялся:

— Ради бога, Калиста, мне девяносто лет. По-вашему, я готов вставать в пять утра, садиться в машину и ехать к черту на рога, потому что именно там находится съемочная площадка? Помилуйте.

— Ици говорил, — не унималась я, — что вы претендовали на постановку «Списка Шиндлера».

— Правду говорил.

— Вы видели этот фильм? (Экранизация Спилберга вышла на экраны тремя годами ранее.)

Билли кивнул и замолчал надолго. Потом сказал:

— Да-а, видел. Посмотрел один раз. Второго просмотра я бы не вынес. Думаю, это один из… величайших фильмов. Выдающийся фильм. Лучше я бы не сделал.

Его слова растрогали меня. И я припомнила одну из наших последних бесед в Париже:

— Однажды вы сказали, что Спилберг и его ровесники не могут создавать по-настоящему серьезные картины, поскольку не прошли через то, через что прошли вы. Люди вашего поколения. Через две войны.

Билли уставился на меня:

— Я такое говорил?

Я утвердительно кивнула.

— Да ну, чушь собачья. Да и не мог я такое сказать. Когда это было?

— В последний вечер съемок. В тот вечер, когда мы заехали на ферму, где ели бри.

Глаза его заблестели:

— Ах да, припоминаю. Сыр точно помню. Но не помню, чтобы я говорил нечто подобное о мистере Спилберге. А если и так, то я ошибался.

Мы оба притихли. Я вспоминала тот необыкновенный вечер — в который раз и, как всегда, в мельчайших подробностях. Но Билли был мыслями где-то очень далеко.

— Знаете, — произнес он наконец, и внезапно мне почудилось, будто в ресторане установилась звенящая тишина, точно только нас двоих было слышно в этих стенах, а может, и во всем мире. — Когда я увидел этот фильм… Те сцены… Лагерные сцены, в лагерях смерти. Они были такими настоящими. И я вдруг поймал себя, и знаете на чем?

Покачав головой, я посмотрела ему в глаза, вдруг затуманившиеся.

— Я перестал замечать актеров. Но разглядывал пристально фигуры на заднем плане. Я словно наблюдал за происходящим… за тем, как все это действительно было, и я понял, что по-прежнему ищу ее. По-прежнему высматриваю, а не там ли она.

Протянув руку через стол, я сжала его девяносто летнюю ладонь. Наши глаза встретились в последний раз. А потом он допил кофе, заказал два бренди и повеселил меня забавной байкой о Джеке Леммоне и Ширли Маклейн.

* * *

Музыку, навеянную Билли Уайлдером, я все же довела до финала; правда, она пока нигде не исполнялась, и записи тоже пока нет. Сочинение этой сюиты длилось много дольше, чем я предполагала, — почти четыре года; мне постоянно что-то мешало, отвлекало от дела. Замысел возник в тот день, когда я подслушала, о чем Фран в нашем саду разговаривала с подругой по телефону, а затем я перебирала старые фотографии моей матери и ее внучек. И тогда же в моей голове созрела некая идея, та, что изменит ход событий в нашей семье навсегда.

И кто подал мне эту идею? «Федора», разумеется.

Не знаю почему, но поздним вечером я вынула из ящика диск с фильмом и вставила в проигрыватель. Наверное, мне надоело пялиться на эти жуткие просмотровые копии, хотя, скорее всего, дело было не только в этом. Фран и Джеффри уже легли спать. Близилась полночь, сна у меня не было ни в одном глазу, я чувствовала себя разбитой, несчастной, но ни выпить чего-нибудь покрепче, ни полакомиться бри желания не испытывала. И тут я подумала, а не пересмотреть ли «Федору».

И какой же неординарный фильм я увидела.

Выключив проигрыватель, я задумалась: в 1977-м, пытаясь скрыть собственное кинематографическое невежество, я непрерывно цитировала выученный наизусть «Киногид» Лесли Халливелла, но, как ни странно, ни разу не полюбопытствовала, а что мистер Халливелп написал о «Федоре» в более поздних и дополненных изданиях. Сняв с полки толстенный том, я прочла его вердикт: «„Бульвар Сансет“ в новом изводе, с несколько выдохшимся горьким сарказмом и менее впечатляющим драматизмом». И заключительная фраза: «Однако в конце семидесятых любой цивилизованный фильм мы встречаем аплодисментами». Я склоняюсь к мнению, что Билли одобрил бы такую рецензию. У слова «цивилизованный» уйма всяких значений, но, думаю, Билли понял бы, что имел в виду рецензент, и, скорее, согласился бы с ним. Возможно, это поколенческое видение кинематографа, и возраст здесь играет главную роль.

В «Федоре» много недостатков. Нудная озвучка реплик двух ведущих актрис. Старомодная назойливая мелодраматичность, неестественность некоторых сцен. Даже по простецкой финальной реплике — «Электроодеяло, которое я отправил ей, вернулось обратно» — видно, что Билли с Ици теряли сноровку, выкладываться по полной уже не получалось. С «Никто не совершенен» или «Кончай трепаться, лучше сдай карты» концовка «Федоры» и близко не стоит.

Кое-что еще затрудняло мне просмотр «Федоры». Дело в том, что сам фильм — смонтированный Билли с помощником — пребывал в постоянном перетягивании каната с моими вечно живыми воспоминаниями о съемочных днях. Когда Уильям Холден пересекает улицу в Корфу, садится за столик в кафе и подзывает официанта, я выпадаю из контекста и мысленно переношусь в мой первый рабочий день в команде Билли, когда мне пришлось переводить для него два дурацких интервью в фойе гостиницы. Когда я вижу старого лодочника, что переправляет по воде мистера Холдена к вилле Федоры, я вспоминаю этого веселого тщедушного человека и то, как Ици тайком подговорил его подшутить над Билли. А когда в самом начале фильма Федора бросается под поезд на станции Монсерф, я, конечно, могу думать только о нашей с Билли бесшабашной вылазке на фермерский двор в регионе Сены и Марны: мы пьем вино, любуемся закатом и едим восхитительный «Бри де Мо».

Мне приходится заставлять себя сосредоточиваться на фильме. Но, сосредоточившись, я вижу, как всегда, вещь необычайной красоты. Красоты и целеустремленности. Потребность Билли в творчестве, потребность привнести что-то в этот мир — исходно великодушное побуждение — не иссякала никогда. А кроме того, в чем я пыталась убедить Билли, «Федора» исполнена глубокого сочувствия к своим персонажам — в особенности стареющим персонажам, будь то мужчины или женщины, — тем, кто жаждет найти свое предназначение в мире, зацикленном на молодости и новизне.

Той ночью я пересматривала фильм и радовалась тому, что он существует. Я была невыразимо благодарна Билли и бесконечно признательна за то, что он удосужился зачать, выкормить и вырастить это странное уникальное создание, а затем выпустить его в большой мир, чтобы оно тем или иным образом затрагивало и воодушевляло людей, увидевших его.

В этой согревающей и просветляющей радости моя гениальная идея внезапно обрела форму и вес.

* * *

Из-под двери спальни Фран пробивался свет от лампы. Я зашла и задала дочери вопрос. Получив утвердительный ответ, согласно моим ожиданиям, я направилась в свою спальню переговорить с Джеффри — и теперь все зависело от того, что он скажет.

* * *

Сперва мне показалось, что Джеффри уже спит. Но когда я улеглась рядом и окликнула его тихонько, он, сообразив, что мне нужно обсудить нечто важное, перевернулся на другой бок лицом ко мне и приготовился слушать.

— Фран хочет оставить ребенка, — сказала я. — Но и учиться в университете она тоже хочет. Значит, теперь это наше дело.

— Наше дело? — переспросил он.

— Мы справимся, — уверила я. — Мы сможем вырастить ее ребенка. На несколько лет это станет нашей работой, нашей ответственностью. Почти два десятилетия минуло с тех пор, как мы занимались маленькими детьми, но навыки не утрачены. И в глубине души мы не прочь снова этим заняться. А сил нам хватит.

Пока я говорила, перед моим внутренним взором мелькнула картинка: эскалатор в метро, я шагаю вверх и вдруг натыкаюсь на женщину с ребенком. Маленькая девочка крепко держится за руку матери. Это прекрасное, бесценное мгновение подлинной близости. И мне хотелось испытать подобное еще раз. Не хотелось, нет, мне это было необходимо. Позарез необходимо, а иначе моя жизнь кончена.

— Как думаешь? — шепнула я лежавшему в полумраке и безмолвии Джеффри.

Он не ответил.

— Мы по-прежнему годимся для такой работы. — Голос мой жалобно дрогнул. — Мы по-прежнему молодцы.

Окончательно проснувшись, Джеффри поглядел на меня.

Потом поцеловал. А потом опять перевернулся на другой бок спиной ко мне.

И пробормотал, засыпая:

— Почему нет?

Кашкайш, 14 октября 2019 г.

Лондон, 22 мая 2020 г.

БЛАГОДАРНОСТИ

И

ИСТОЧНИКИ

В работе над этим романом двумя основными источниками послужили мне, во-первых, документальный фильм (длиною в художественный) «Лебединая песня: Билли Уайлдер создает „Федору“», снятый Робертом Фишером в 2014 г., а во-вторых, пространная статья Рекса Макги «Нескладная жизнь „Федоры“», напечатанная в журнале «Американское кино» в февральском номере за 1979 г., стр. 17–32.

Кроме того, Рекс Макги (в возрасте слегка за двадцать назначенный личным ассистентом Уайлдера на «Федоре» почти с такой же внезапностью и непредвиденностью, с каковой и Калиста в моем романе становится членом съемочной группы) делился со мной по электронной почте подробной и весьма ценной информацией. Я не устаю благодарить его за щедрость и терпение.

Далее, Пол Даймонд, сын Ици, отвечавший на мои многочисленные вопросы по почте и в Твиттере, в январе 2019 г. устроил для меня экскурсию по любимым местам своего отца и Билли в Беверли-Хиллз и — что самое главное — предоставил мне доступ к мемуарам отца «Определенно может быть» (пока неопубликованным, однако надеюсь, этот пробел будет вскоре заполнен). Моя благодарность Полу безгранична.

В Греции Алкистис Трибери и Марилена Астрапеллу терпеливо отвечали на мои бесконечные расспросы. Хриссула Склавенти познакомила меня в деталях с Нидри и Лефкадой и рассказала о своем дедушке, сыгравшем маленькую роль лодочника в «Федоре», хотя не верится, что он расспрашивал Билли Уайлдера о мотивации своего персонажа.

Немало ценных подробностей о жизни в Мюнхене в 1970-х сообщили мне Таня Граф и Патрик Зюскинд. Фолькер Шлендорф, хорошо знавший Билли Уайлдера и присутствовавший урывками на съемках «Федоры» на Баварской киностудии, не пожалел своего времени, чтобы поделиться со мной воспоминаниями о работе над этим фильмом.

А также огромное спасибо Жюли Гаврас, Фредерику Тьютену (от него я узнал об идее снять «Челюсти в Венеции») и, конечно, Марте Келлер, отвечавшей на мои многословные и спонтанные эсэмэски с неизменной любезностью.

Первая половина романа написана во время моего двухмесячного пребывания в писательской резиденции, расположенной в гостинице «Пештана Сидадела» в португальском городе Кашкайш. Резиденция была основана «Фондом Луиша I» и муниципалитетом Кашкайша. В резиденцию меня пригласила Филиппа Мело, и я бесконечно благодарен ей за доброту, участие и заботу, которыми она окружила меня во время моего пребывания в Португалии. И не могу не сказать спасибо за гостеприимство ее коллегам из «Фонда Сальвато» Тенеш де Менезешу и Педро Виагре. Среди тех, с чьей помощью мое пребывание в резиденции оказалось столь продуктивным и приятным, нельзя не упомянуть Хуану Сорейро, Нарин Фигейредо, Франсишку Прието, Элисабете Пато и Мануэля Альберто Валенте.

Примечания

1

Фильм (1973) британского режиссера Николаса Роуга с Доналдом Сазерлендом и Джули Кристи в главных ролях, классика кинематографа. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Фильм (1983, реж. Билл Форсайт) занимает 37-ю строчку в Топ-100 британских фильмов. Берт Ланкастер сыграл роль невротического главы нефтяной компании.

3

Имеется в виду выдающаяся британская актриса Джуди Денч, удостоенная ордена Британской империи, вручаемого за гражданские услуги и соответствующего титулу Дамы Командора.

4

Британская сеть кофеен с итальянским названием, означающим в переводе «Черный кофе».

5

«Ужин с убийством» (1976, реж. Роберт Мур) пользовался огромной популярностью; в фильме снимались Питер Фальк и Мэгги Смит, одну из ролей сыграл Труман Капоте.

6

«Частная жизнь Шерлока Холмса» (1970), фильм одновременно был номинирован на премию им. Эдгара Аллана По в категории «Лучший фильм» и на премию Гильдии сценаристов США в категории «Лучшая оригинальная комедия».

7

Французский «конец века», наступивший в 1880-х, иногда именуют декадансом. Для этого периода были характерны эстетство, обостренное восприятие реальности, пессимизм и свобода нравов.

8

«Нежная Ирма» (1963) — фильм Билли Уайлдера о проститутке с добрым сердцем и честном полицейском, в итоге взявшем ее в жены.

9

Фильм, выпущенный на экраны в 1959 г., удостоился «Оскара» и трех «Золотых глобусов», а кроме того, Институт киноискусства США провозгласил «Девушек» лучшей американской комедией всех времен.

10

Приятного аппетита (фр.).

11

Фэрфакс — калифорнийский городок в 400 милях от Лос-Анджелеса; Восточный Голливуд — окраинный район Лос-Анджелеса.

12

«Квартира» (1960) собрала множество премий, среди них пять «Оскаров», три «Золотых глобуса», три премии Британской кино-академии, кубок Вольпи на Венецианском кинофестивале.

13

Простушка (фр.).

14

Мел Брукс (р. 1926) — американский актер, режиссер, сценарист, композитор и продюсер, особенно прославившийся кинопародиями и саркастическими комедиями.

15

Эрнст Любич (1892–1947) — уроженец Германии и американский режиссер, сценарист, актер и продюсер. Комедиями о городских нравах завоевал репутацию самого оригинального и утонченного режиссера в Голливуде.

16

Кроме различных лестных номинаций по выходе фильма на экран в 1939 г., в 2000 г. «Ниночка» заняла 52-е место в списке 100 самых смешных американских фильмов за 100 лет.

17

Бель-Эр — поселок в холмистой части Санта-Моники, облюбованный голливудскими знаменитостями и элитой индустрии развлечений.

18

Димитриос Иоаннидис (1923–2010) — греческий армеец и политик, в 1973—74 гг. глава хунты «черных полковников».

19

Радость жизни (фр.).

20

Намек на рассказ Артура Конан Дойла «Приключения грека-толмача», напечатанного в сборнике «Записки о Шерлоке Холмсе».

21

«Дикая банда» (1969, реж. Сэм Пекинпа) — один из фильмов, способствовавших обновлению Голливуда.

22

В 1960—70-х гг. в «Актерской студии» Ли Страсберга (1901–1982), опиравшегося на систему Станиславского, выучилось множество голливудских кинозвезд, начиная с Джеймса Дина и кончая Мэрилин Монро.

23

Французский киножурнал, основанный в 1951 г. приверженцами «новой волны». Создатели журнала отвергали «папино кино», ратуя за авторский кинематограф.

24

Английский сад (нем.).

25

Свиная рулька и фрикадельки из печени (нем.).

26

Боже мой (нем.).

27

Яблочный штрудель (нем.).

28

Джеймс Кэгни (1899–1986) — выдающийся разноплановый американский актер. В списке величайших легенд американского кинематографа занимает 8-е место среди мужчин.

29

1970-е ознаменовались еще и тем, что именно в эти годы в Западной Европе и США стартовало отрицание Холокоста.

30

Драматургия (нем.).

31

Эмерик Прессбургер (1902–1988) — сценарист, режиссер, продюсер; уроженец Венгрии.

32

Альфред Гутенберг (1865–1951) — влиятельный немецкий политик, министр экономики при Гитлере; в 1937 г. он купил студию UFA и в 1933 г. передал ее нацистской партии.

33

Вернер Краус (1884–1959) — немецкий актер театра и кино. Рьяный антисемит, сотрудничал с нацистами.

34

Еврейское предприятие (нем.).

35

Центральный вокзал (нем.).

36

Петер Лорре (1904–1964) — актер. До эмиграции в США снимался у Фрица Ланга и Альфреда Хичкока. Успешно работал в Голливуде, среди фильмов с его участием «Мальтийский сокол» (1941, реж. Джон Хьюстон) и «Касабланка» (1942, реж. Майкл Керше).

37

Имеется в виду Фридрих Холландер (1896–1976) — актер и композитор, писавший музыку для кино.

38

Уилл Хэй (1888–1949) — британский сценарист и актер, прославился в комедийных ролях школьного учителя и других авторитетных лиц. Джордж Формби (1904–1961) — английский актер, комик, песенник. В 1930-х и 1940-х фильмы с его участием были необычайно популярны.

39

Имеется в виду британский режиссер Майкл Пауэлл (1905–1990). Пауэлл и Прессбургер сняли вместе 14 художественных фильмов.

40

До свидания (нем.).

41

Городок в баварских Альпах, знаменитый тем, что раз в 10 лет там устраивают театральное представление «Страсти Господни».

42

«Вима» (To Βήμα, греч.) — ежедневная греческая газета, основанная в 1922 г.

43

Фраза, ставшая крылатой, принадлежит английскому поэту Томасу Грею (1716–1771).

44

Томми Дорси (1905–1956) — американский джазовый тромбонист, композитор и дирижер эпохи биг-бэнда. За плавный звук его тромбона Дорси прозвали «сентиментальным джентльменом свинга».

45

Ныне элитный пригород Лос-Анджелеса в долине Сан-Фернандо; в 1949 г. — фермерский поселок и место отдыха голливудских деятелей.

46

Гарри Лиллис «Бинг» Кросби (1903–1977) — американский певец и актер. Пел в различных стилях от эстрадного и джазового до свинга и диксиленда. В США считается самым популярным и выдающимся исполнителем XX века.

47

Чаепития с танцами (фр.).

48

Мучные клецки, и тефтельки, и колбасу, и квашеную капусту, и яблочный штрудель (нем.).

49

Ноэл Пирс Кауард (1899–1973) — драматург, режиссер, актер, певец и писатель. В 1930—50-х гг. Кауард был самым известным британским драматургом и театральным режиссером.

50

«Огненные колесницы» (1981, реж. Хью Хадсон) — британская спортивная драма. Фильм удостоился двух премий Каннского кинофестиваля, четырех «Оскаров», в том числе как лучший фильм, трех премий Британской киноакадемии и многих других наград.

51

Николас Роуг (1928–2018) — английский кинорежиссер, сценарист, актер. На его режиссерском счету «Сердце тьмы», «Человек, который упал на землю», «А теперь не смотри» и др.

52

«Счастливого Рождества, мистер Лоуренс» (1983, реж. Огиса Насима) — фильм о лагере для военнопленных на оккупированном японцами острове Ява с Дэвидом Боуи в главной роли.

Content

ДЖОНАТАН КОУ
МИСТЕР УАЙЛДЕР
И
Я

ДЖОНАТАН КОУ О БИЛЛИ УАЙЛДЕРЕ И СВОЕМ РОМАНЕ

~~~

ЛОНДОН

ЛОС-АНДЖЕЛЕС

ГРЕЦИЯ

МЮНХЕН

ПАРИЖ

ЛОНДОН

БЛАГОДАРНОСТИ И ИСТОЧНИКИ

Примечания