Александр Вершинин, Наталья Наумова

От триумфа к катастрофе: военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки

Памяти

Владислава Павловича Смирнова

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени М. В. Ломоносова ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

[202]

ТРУДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ

СЕРИЯ II

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ (133)

Редакционный совет:

академик РАО, д.и.н., проф. Л. С. Белоусов (сопредседатель);

академик РАН, д.и.н., проф. С.П. Карпов (сопредседатель);

д. и.н., проф. Н. С. Борисов;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Л. И. Бородкин;

д. и.н., проф. А. Г. Голиков; д.и.н., проф. С. В. Девятов; д.и.н. О. Е. Казьмина; д.и.н. А. Р. Канторович;

гл.н.с., д.и.н. Л. В. Кошман; Н.В. Литвина; д.и.н., проф. Г.Ф. Матвеев; член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. С. В. Мироненко; к.э.н. С. В. Орлов;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Е. И. Пивовар;

д. и.н. А. В. Подосинов; д. филол.н., проф. О. В. Раевская; к.и.н. Ю. Н. Рогулев; д.и.н. С. Ю. Сапрыкин;

член-корреспондент РАН, д. иск., проф. В. В. Седов; д.э.н., проф. В. В. Симонов; к.и.н. О. В. Солопова;

к. и.н. А. А. Талызина

Печатается по решению Ученого совета исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова от 29.09.2021 г. (протокол № 5)

Рецензенты:

д. и.н. Г.Н. Канинская (Ярославский государственный университет им. П. Г. Демидова),

к. и.н. В. Н. Горохов (МГУ им. М. В. Ломоносова),

к. и.н. Р. А. Сетов (МГУ им. М. В. Ломоносова)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© А. А. Вершинин, Н. Н. Наумова, 2022

© Исторический факультет МГУ, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Введение

О военно-политическом поражении Франции в мае-июне 1940 г. до сих пор сказано гораздо меньше, чем это событие того заслуживает. Французские историки долгие годы не знали, как к нему подойти: слишком много проблем завязано здесь в один узел. К началу Второй мировой войны Третья республика пребывала в затяжном политическом и социально-экономическом кризисе. Слабость международных позиций Франции, ставшая очевидной всему миру в сентябре 1938 г. в Мюнхене, являлась во многом проекцией ее внутренней нестабильности. В этом свете рассматривалась и «странная война» 1939–1940 гг.: не желавшая сражаться нация во главе со слабыми лидерами воевала, не воюя. Значение поражения мая-июня 1940 г. на этом фоне просто терялось. Оно выглядело как само собой разумеющееся, вытекавшее из ошибок всего межвоенного 20-летия и как таковое не требующее какого-то специального объяснения. Чисто военный аспект проблемы здесь вообще отходил на второй план[1].

Об этой особенности историографии событий 1940 г. пишет ведущий французский исследователь международных отношений в ХХ в. М. Вайс: «Большая часть историков [изучавших участие Франции во Второй мировой войне – авт.], которые, естественно, рассматривали [интересующее их – авт.] явление a posteriori, тяготели к тому, чтобы анализировать ход событий в свете их результата. Иными словами, можно задаться вопросом о том, не ставят ли историки поражения [1940 г. – авт.] перед собой цель критиковать французскую историю 1930-х гг., отталкиваясь от исхода франко-германского противостояния?»[2].

Играл свою роль и другой фактор. Разгром 1940 г. открыл путь к демонтажу Третьей республики и установлению вишистского режима, вставшего на путь сотрудничества с Германией. Эта тема на протяжении всего XX в. оставалась болезненной для французского общества, что также не способствовало непредвзятому изучению обстоятельств военно-политического поражения Франции. Они, так или иначе, «тонули» либо в истории французского коллаборационизма, либо рассматривались в контексте возникновения движения генерала Ш. де Голля, продолжившего из Лондона войну против Германии и ее союзников[3]. В рамках обоих нарративов события мая-июня 1940 г. отходили на второй план. Их рассматривали как апофеоз банкротства старой Франции и момент национального позора. «Поражение 1940 года, – пишут в этой связи историки С. Гарсон и Т. Сарман, – является одной из кровоточащих ран во французской истории, источником постоянной скорби, гнева или удивления» [4].

Эту точку зрения озвучили уже сами действующие лица. Правительство Виши в 1942 г. организовало суд над представителями военно-политической элиты Третьей республики, так называемый Риомский процесс, в ходе которого их обвиняли в подрыве оборонного потенциала Франции и пытались возложить на них ответственность за поражение страны. С иных позиций, но так же жестко лидеров Третьей республики критиковал де Голль, подчеркивая их нежелание вовремя реформировать вооруженные силы, которые в итоге оказались не готовы принять вызов Вермахта[5]. Своего рода символом этой проигравшей элиты стал генерал М. Гамелен, с 1931 по 1939 гг. отвечавший за подготовку страны к войне. На протяжении всех двух месяцев судебных заседаний в Риоме он не проронил ни слова, объявив, что «молчать – значит по-прежнему служить Родине», однако после войны издал три тома мемуаров, в которых пытался оправдаться перед нацией в совершенных ошибках[6]. Это ему не помогло: Гамелен скончался в 1958 г., так и не восстановив своей репутации, лишенный правительством права на воинские почести, положенные человеку, в прошлом командовавшему французской армией.

В Советском Союзе и России причины и последствия военного поражения Франции 1940 г. традиционно рассматривали через призму проблемы ответственности за начало Второй мировой войны. Франция, не пойдя по пути сближения с СССР в середине 1930-х гг., обрекла себя на следование в фарватере британской политики, которая уверенно шла курсом на «умиротворение» нацистской Германии. Дипломатическое фиаско в Мюнхене фактически лишило Париж шансов сформировать коалицию больших и малых стран, заинтересованных в общей борьбе против германской экспансии в Европе. Весной-летом 1939 г. в ходе англо-франко-советских переговоров Франция вновь показала себя неспособной проводить самостоятельную от Лондона линию, а также оказалась заложницей политических комплексов и антипатий своего польского союзника. Однако уже осенью 1939 г. она оставила на произвол судьбы и его. У столь бесславной истории мог быть лишь бесславный итог[7].

Все это – реальные факты, которые не оспариваются большинством серьезных исследователей. Французская стратегия оказалась совершенно не приспособлена к тем вызовам, с которыми она столкнулась после 1933 г. Военно-политическая элита страны в целом ряде отношений проявила нерешительность, слабость и недальновидность. Точка зрения советских историков, которые корни проблемы усматривали в ее классовой сущности и стремлении любой ценой направить германскую агрессию против первого в мире социалистического государства, безусловно, требует корректировки. Однако это ни в коей мере не предполагает снятие с высших руководителей Франции ответственности за начало Второй мировой войны в целом и оправдание тех ошибок, которые они совершили.

Разнообразный спектр мнений о причинах поражения Франции во Второй мировой войне, сложившихся среди историков, можно условно разделить на две направления. Одно из них (Ф. Бедарида, М. Вайс, Ж. Дуаз, Ж-Б. Дюрозель, М. М. Наринский, В. П. Смирнов) рассматривает события с точки зрения концепции общего упадка Третьей республики в 1930-е гг. Речь идет о процессе постепенной деградации политических институтов Франции, который охватил и сферу принятия ключевых решений во внешнеполитической и оборонной сферах. Особое внимание представители этого течения в историографии уделяют облику французской политической элиты, значительно обновившейся на рубеже 1920-1930-х гг. и оказавшейся не на высоте исторического момента. Ее недееспособность перед лицом германского напора и британской пассивности стала, по их мнению, важной предпосылкой начала Второй мировой войны.

Другое направление в историографии (М. С. Александер, Р. Франк, Э. дю Рео, Р. Янг), не отвергая полностью значения факторов, выделяемых их коллегами, на первый план выдвигает проблему объективной ограниченности того военного, политического и экономического инструментария, который находился в распоряжении руководства Франции накануне войны. По их мнению, вызовы, с которыми столкнулась страна, были беспрецедентны по своей сложности. С учетом этого ограничения руководство страны сделало максимум того, что было возможно. Благодаря его усилиям в мае 1940 г. в военном отношении Франция по большинству параметров не уступала Германии. Представители этого направления в историографии полагают, что говорить об особой роли фактора деградации политических элит в данном случае не приходится: доводы в пользу того, что другие политики и военные в той ситуации могли бы сделать больше, кажутся им умозрительными. Что действительно сыграло роль в трагическом финале Третьей республики – это поражение французской армии на поле боя.

Истину, как часто бывает, следует искать между этими двумя позициями. Французский историк Р. Ремон призывает отказаться от крайностей в оценке причин поражения 1940 г. С одной стороны – от однозначной критики исключительно политического режима, который «бросил страну в рискованную войну… и одновременно пренебрег приготовлениями к ней», который «имел столько пороков, скрытых или явных, что задаешься вопросом: каким чудом он так долго держался?». С другой стороны, по мнению историка, «не следует сводить перипетии событий лета 1940 г. только к случайностям, к преувеличению роли факта неожиданности и результатам недальновидного [поведения – авт.]»[8].

Подобная позиция выглядит наиболее взвешенной, однако раскрыть ее в полной мере можно, лишь детально исследуя процесс формирования и трансформации французской стратегии после окончания Первой мировой войны. «Роль большой, или высшей, стратегии, – отмечал Б. Лиддел Гарт, – заключается в том, чтобы координировать и направлять все ресурсы страны или группы стран на достижение политической цели войны – цели, которая определяется большой, или государственной политикой»[9]. В случае Франции после 1918 г. стратегической целью являлась уже не победа в войне, а сохранение того положения, которое страна завоевала по ее итогам. Речь шла об использовании всего арсенала средств, который имелся в распоряжении Третьей республики, в первую очередь, военного и дипломатического. При этом, однако, возникал целый ряд важных обстоятельств, которые приходилось учитывать лицам, принимавшим ключевые стратегические решения.

К. Клаузевиц писал о том, что «идеальная война», конфликт двух сил, мобилизующих все ресурсы для нанесения первого и единственного уничтожающего удара, является чистой абстракцией и никогда не имеет место в реальности [10]. Такой же абстракцией следует считать «идеальное сдерживание» в реалиях межвоенного периода. Франция не могла постоянно держать занесенный меч над головой поверженной Германии: это выходило не только за пределы ее наличных сил, но и противоречило здравому смыслу. Для достижения прочного мира требовалось адекватно оценивать стоящую перед страной угрозу, острота которой постоянно менялась. Соответственно приходилось настраивать существующую систему союзов и распределять имеющиеся внутренние ресурсы с целью поддержания боеспособности вооруженных сил. На это накладывались такие ограничения, как общее состояние экономики страны и общественные настроения, которые в условиях демократической политической системы постоянно меняли курс находившихся у власти правительств. В реалиях Франции межвоенного периода проблема стратегического планирования превращалась, таким образом, в сложнейшую задачу.

В первом разделе данной книги предпринята попытка разобрать французскую стратегию на составные элементы и посмотреть, насколько в каждой из ее сфер страна была готова к войне. В центре внимания авторов находятся дипломатическая деятельность правительств Третьей республики по обеспечению национальной безопасности и военное строительство. Детально рассматривается положение дел, возникшее по итогам заключения Версальского мира; выделяются его внутренние противоречия; анализируются причины упадка французской военной мощи на рубеже 1920-1930-х гг. и того внешнеполитического тупика, в котором Третья республика оказалась после 1936 г., а также попытки его преодоления. Особое внимание уделяется активизации французского военного строительства накануне войны: исследуется его политический и социально-экономический фон, освещаются дискуссии, развернувшиеся между военными и государственными деятелями по вопросам перевооружения. Отдельные главы посвящены событиям 1939 г., предварявшим начало Второй мировой войны.

Второй раздел непосредственно касается участия Франции в войне. Что представляла собой французская армия к осени 1939 г.? Как действовало ее командование? Что скрывается под понятием «странная война» и каковы были альтернативы ей? Как вообще Франция собиралась выиграть эту войну? Как она готовила свою экономику и собственное население к новым испытаниям? Какая роль здесь отводилась британскому союзнику? Ответы на эти вопросы требуют рассмотрения под новым углом тех сюжетов, которые уже освещались в историографии, в том числе в отечественной. Наконец, особое внимание уделяется, собственно, событиям мая-июля 1940 г. Неожиданное для всех военное поражение сопровождалось коллапсом политической системы и масштабным «исходом» населения с оказавшихся под угрозой захвата территорий. Каждый из этих трех элементов катастрофы 1940 г. заслуживает отдельного изучения.

Авторы книги провели анализ большого массива российской и иностранной литературы, а также привлекли богатый материал источников, как опубликованных (мемуары, сборники документов), так и архивных (Архив исторической службы министерства обороны Франции, Архив внешней политики Российской Федерации, Российский государственный военный архив, Российский государственный архив социально-политической истории). Введение и главы 1–8 написаны А. А. Вершининым; главы 9 – 11 – Н. Н. Наумовой; заключение написано совместно Н. Н. Наумовой и А. А. Вершининым.

Разгром Франции во Второй мировой войне, несмотря на прошедшие с тех пор 80 лет, вызывает вопросы как у историков, так и у широкой общественности. За последние три десятилетия за рубежом вышло много работ, проливающих свет на его причины и последствия. В современной российской историографии, несмотря на наличие фундаментальных трудов, опубликованных в советское время, до сих пор не существует комплексного исследования, которое более-менее подробно освещало бы эту тему. Авторы данной книги не ставят перед собой задачу ответить на все вопросы, связанные с военно-политическим крахом Третьей республики. Их цель – показать всю сложность поднятой проблемы через анализ той реальной ситуации, в которой оказалась Франция в межвоенные годы, и рассмотреть общие подходы к выявлению причин поражения 1940 г., ставшего одним из центральных событий в истории Второй мировой войны. Без понимания его подлинного значения ее картина останется неполной.

Часть I

Истоки катастрофы

Глава I

«Неприкосновенность территории» во главе угла: у истоков французской стратегии межвоенного периода (1918–1930 гг.)

14 июля 1919 г. в день национального праздника Третьей республики Париж стал свидетелем впечатляющего зрелища. Широкие проспекты французской столицы превратились в сцену для проведения грандиозного парада в честь победы Франции и ее союзников в Первой мировой войне. Накануне, 13 июля президент страны Р. Пуанкаре вручил маршальские жезлы трем главным авторам разгрома Германии – Ж. Жоффру, Ф. Фошу и Ф. Петэну. На площади Согласия на всеобщее обозрение выставили трофейные германские пушки: некогда грозные орудия были свалены в груду, на вершину которой водрузили фигуру галльского петуха. В ночь на 14 июля у подножия огромного кенотафа, установленного на площади Звезды, при участии председателя Совета министров[11], «отца победы», Ж. Клемансо прошла церемония поминовения погибших за Отечество[12].

День был посвящен чествованию победителей. Торжественный парад открывала тысяча ветеранов, получивших увечья на полях сражений, за которыми верхом следовали три маршала и контингенты союзных армий, предводительствуемые своими командующими: британскую колонну возглавлял генерал Д. Хейг, американскую – генерал Дж. Першинг. В центре внимания находились «пуалю» – рядовые солдаты французской армии, вынесшие на себе основной груз войны на Западном фронте. Их сопровождали бойцы колониальных частей – африканцы и зуавы. Замыкали шествие танки FT-17 фирмы «Рено». Парад проследовал через Париж с запада на восток – миновал Триумфальную арку и завершился на площади Республики. Вечером в честь победы был дан праздничный салют. Зрителями торжеств стали два миллиона парижан и гостей столицы[13].

«Выжившие смогли увидеть этот день»[14], – написал тогда Клемансо, и в этих словах проявилось глубокое понимание той цены, которую Франции пришлось заплатить за ее триумф. Первая мировая война стала одним из наиболее тяжелых испытаний за всю историю страны, которая вплотную подошла к грани национальной катастрофы. Дважды, в 1914 и в 1918 гг., германские армии угрожали Парижу. Десять северовосточных департаментов, промышленное сердце Франции, стали ареной грандиозных сражений и практически лежали в руинах. Почти 1,4 млн. французских солдат были убиты, что составляло более 16 % от числа всех мобилизованных и примерно четверть мужчин в возрасте от 18 до 27 лет[15]. 3,6 млн. человек получили ранения. На фоне практически не растущей с конца XIX в. численности населения эта убыль являлась колоссальным ударом по демографическому потенциалу страны. Национальное богатство сократилось на 12 %. Государственный долг в 1918 г. составил огромную сумму в 170 млрд. франков[16].

Даже 11 ноября 1918 г., в день долгожданного перемирия Клемансо был далек от оптимизма. Вечером этого дня в беседе со своей дочерью, отвечая на вопрос, счастлив ли он, глава правительства сказал: «Я не могу этого сказать, потому что я не счастлив»[17]. Эмоции, которые владели французским обществом и элитами, в феврале 1919 г. хорошо описала газета «Тан»: «Правда состоит в том, что мы радуемся победе подобно тому, как радуются выжившие после катастрофы или ужасной болезни»[18]. Французы, оказавшись победителями, остро ощущали свою слабость. Тем сильнее было их стремление максимально воспользоваться триумфом для того, чтобы раз и навсегда ликвидировать германскую угрозу. Это намерение не скрывали уже в начале войны. 20 сентября 1914 г. правительство официально заявило, что Третья республика стремится не только освободить территорию страны и вернуть себе Эльзас и Лотарингию, но и настроена «покончить с гегемонией прусского милитаризма». Посол Франции в России М. Палеолог в те же дни отметил в обращении к министру иностранных дел России С. Д. Сазонову, что Антанта должна «установить в Европе новый режим, гарантирующий на долгие годы всеобщий мир»[19].

За этими словами скрывался масштабный замысел переустройства Старого света. К началу 1917 г. после серии внутренних консультаций и переговоров с союзниками он приобрел целостный вид. Возвращение в состав страны Эльзаса и Лотарингии считалось само собой разумеющимся и не фигурировало как предмет переговоров. Ядром французской программы были условия, касавшиеся региона между границей, установленной в 1871 г. по итогам франко-германской войны, и Рейном. Помимо Эльзаса и Лотарингии, речь, таким образом, шла о Рейнской области Германии (Рейнланде), Сааре и Люксембурге. Вся эта территория должна была попасть под прямое влияние Франции, что обеспечило бы ей качественно новый уровень безопасности. Руководство страны выделяло два аспекта вопроса: «во-первых, стратегическую безопасность, предполагавшую ту или иную форму контроля над линией Рейна, но также и экономическую безопасность, связанную с пониманием того факта, что в ХХ в. безопасность была неотделима от промышленной мощи»[20].

Создание стратегического рубежа на Рейне завершало формирование того, что со времен кардинала Ришелье и Людовика XIV рассматривалось как pré carré, – линии естественных границ Франции, замыкавшей в себе ее зону безопасности и сферу исключительного влияния[21]. Рейнская область превращалась в буфер, который защищал бы страну от нового вторжения с востока. В то же время Париж получал в свое распоряжение ресурсы всего лотарингского промышленного района, одного из главных центров европейской черной металлургии, производившего 10 млн. тонн стали в год. До войны более половины этого объема приходилось на германские фирмы[22]. Лишив своего противника этих ресурсов, Франция серьезно ослабляла его военно-промышленный потенциал и пропорционально увеличивала свой. В случае достижения еще одной цели, которую намечали ее руководители, – присоединения Люксембурга – страна превращалась бы в одного из крупнейших производителей стали в мире, практически ликвидируя четырехкратное отставание по этому важнейшему показателю от Германии и становясь на один уровень с Великобританией [23]. Венчать масштабную стратегическую конструкцию должен был таможенный союз с участием Бельгии и Италии, в котором Париж играл бы первую скрипку. Реализация столь амбициозных планов не только навсегда ликвидировала бы военную угрозу со стороны Германии, но и превращала бы Францию в экономического гегемона Европы.

Однако для воплощения этого замысла в жизнь требовалась эффективная стратегия. Французы основывали ее на трех главных постулатах: идее имманентной враждебности Германии, понимании уязвимости Франции, очевидном факте ее зависимости от союзников. Историческая память и ожесточенность вооруженного противостояния 1914–1918 гг. говорили им о том, что удара от немцев можно ждать в любой момент. В ноябре 1918 г. среди видных политиков и военных раздавались голоса в пользу отказа от перемирия на основе «14 пунктов» президента США В. Вильсона и решающего наступления вглубь территории Германии. В числе недовольных преждевременным перемирием были президент Франции Р. Пуанкаре, председатель нижней палаты парламента П. Дешанель, послы в Лондоне и Вашингтоне. Командующий 10-й армией генерал Ш. Манжен настаивал на проведении запланированного на вторую половину ноября наступления в Лотарингии. Военный советник Клемансо генерал А. Мордак убеждал главу правительства в необходимости продолжения боевых действий с целью полного военного разгрома Германии. Тех же взглядов придерживался тогда Ш. де Голль[24].

При всем своем негативном отношении к большевизму, французы не испытывали того страха перед перспективой стихийной советизации Германии, который оказывал серьезное влияние на американцев и британцев. Они настаивали на сохранении морской блокады германских портов, несмотря на то, что она наносила удар по уровню жизни немцев и не способствовала внутриполитическому спокойствию в их стране. По мнению Клемансо и его советников, снятие блокады стало бы проявлением слабости и дало бы Берлину возможность накопить ресурсы, что, в свою очередь, позволило бы его представителям занять более жесткую позицию на мирных переговорах^1. Даже разоруженная германская армия представляла, с точки зрения французского военно-политического руководства, значительную угрозу. Постоянно опасаясь возобновления боевых действий, оно откладывало демобилизацию своих вооруженных сил, которая затянулась до весны 1920 г., несмотря на недовольство общественности и явные признаки брожения в войсках[25][26].

Это стремление обеспечить себе дополнительную гарантию на случай непредвиденного развития событий объяснялось и глубоким чувством уязвимости Франции. Германская промышленность, практически не пострадавшая в годы войны, по своему объему по-прежнему почти вдвое превосходила французскую, которая понесла серьезный ущерб в 1914–1918 гг. Для того чтобы компенсировать людские потери, 40-миллионной Франции с ее практически стагнирующей численностью населения требовались десятилетия[27]. В Германии, насчитывавшей 75 млн. человек, складывалась обратная ситуация. Индекс рождаемости в 1913 г. составлял здесь 3,52 ребенка на одну женщину[28], что позволяло уже в обозримой перспективе нивелировать последствия утраты 2 млн. человек убитыми за годы войны. Демографический и индустриальный балансы сводились явно не в пользу Парижа.

Исправить положение дел могла бы эффективная система альянсов. Однако и здесь послевоенная Франция оказалась перед лицом серьезных проблем. В 1919 г. на пространстве бывшей Российской империи царил хаос, и никакой надежды на то, что она возродится как серьезная военная держава, не просматривалось. Большевиков во Франции считали в лучшем случае опасными бунтарями, в худшем – агентурой германского Генерального штаба[29]. Рассчитывать на помощь России в сдерживании потенциального германского реваншизма, таким образом, не приходилось. Поддержку Франции могла бы оказать Италия, однако этот вариант имел несколько важных недостатков. Во-первых, итальянцы не лучшим образом зарекомендовали себя на фронтах мировой войны и не представляли собой, с точки зрения Парижа, серьезной военной силы. Во-вторых, их продолжали считать конкурентами в борьбе за влияние в Средиземноморье. В ходе переговоров о присоединении Италии к Антанте в 1915 г. ей пообещали территориальное приращение за счет земель, населенных немцами и южными славянами. Но уже в ходе мирной конференции большая часть этих обещаний была дезавуирована, а демарш, сопровождавшийся отъездом итальянской делегации из Парижа, – фактически проигнорирован. К 1919 г. Австро-Венгрия уже не существовала как единое государство, и на карте континентальной Европы больше не оставалось крупных держав, которые могли бы помочь Франции в деле обеспечения ее безопасности.

Все эти факторы в ходе переговоров на Парижской мирной конференции учитывал Клемансо. В 1919 г. «Тигру», как его называли сторонники и недоброжелатели, исполнилось 78 лет. Молодым политиком он уже участвовал в обсуждении мирного договора между Францией и Германией, того, который был подписан в 1871 г. и знаменовал сокрушительное поражение его страны. Он видел затяжную осаду Парижа, провозглашение Германской империи в Зеркальной галерее Версальского дворца, победный парад германских войск на Елисейских полях. Избранный тогда депутатом Национального собрания, Клемансо выступил против капитуляции[30]. С поражением он так и не примирился. Незадолго до смерти он признался в интервью американскому журналисту: «Я всегда ненавидел Германию за то, что она причинила Франции»[31]. В 1919 г. ему представился шанс завершить дело всей жизни и поставить победную точку в историческом франко-германском противоборстве.

Жорж Клемансо.

Источник: United States Library of Congress.

«Когда он сидел в зале совещаний, – вспоминал государственный секретарь США Р. Лансинг, наблюдавший за Клемансо на парижских переговорах, – он мог бы быть моделью для китайской статуи Будды. Он был поразительным человеком, в котором чувствовалась энергия ума, искусство самообладания и холодная безжалостная сила воли… С восточным стоицизмом он наблюдал за ходом событий и безошибочным инстинктом, присущим западному сознанию, вычислял, где лежат интересы Франции»[32]. Однако, «Тигр» был достаточно опытным дипломатом, чтобы понимать, что, защищая интересы Франции, ему предстоит выдержать еще одну битву. Как он сам заявил в частной беседе накануне старта переговоров в Париже, «выиграть мир» будет ничуть не легче, чем победить в войне[33]. Противниками здесь должны были стать те, кто еще вчера являлся союзниками.

В «Большой тройке» держав-победительниц Франция была слабейшей. Чтобы добиться успеха, ей предстояло идти на компромиссы. Клемансо отказался от любых проектов демонтажа германского государства, которые активно обсуждались во Франции: существование Германии являлось исторической данностью, с которой было необходимо считаться[34]. Ядром французского замысла послевоенного урегулирования стала идея ограничения возможностей Берлина начать новую войну. Оформлявшая ее программа представляла собой попытку разработать сложную стратегию, основанную на дипломатическом и военном инструментарии. В стратегии Клемансо на Парижских переговорах французский историк Ж.-А. Суту выделяет несколько уровней, ключевыми из которых были два[35].

Первый ставил во главу угла необходимость сохранения тесного взаимодействия между Францией и ее главными союзниками по Антанте – США и Великобританией. «Начиная с весны 1917 года, – отмечает британский историк А. Туз, – Клемансо говорил об уникальной исторической возможности создания союза трех великих демократий, который приведет к миру, стоящему на “защите справедливости”» [36]. Отсюда вытекала та концепция Лиги Наций, которую собиралась отстаивать на переговорах французская делегация. Международная организация, основанная на военно-политическом и экономическом сотрудничестве держав-победительниц, мыслилась как инструмент установления новых правил игры, вплоть до возможности наделения ее правом применения вооруженной силы. Мировой порядок, задуманный Вильсоном, должен был служить целям обеспечения безопасности Франции.

Второй уровень строился на фундаменте традиционной реальной политики. Германию следовало максимально ослабить, чтобы исправить дисбалансы в совокупной мощи двух стран. Систему военных ограничений и репарационных выплат должно было завершать создание новой французской стратегической границы на Рейне. Накануне Парижской конференции эта цель получила оформление в виде конкретных условий: территорию к западу от реки, а также узкую полосу на ее восточном берегу предполагалось отделить от Германии и создать здесь автономное политическое образование под французским протекторатом. Веймарская республика, таким образом, лишалась бы не только удобного плацдарма для возможного нападения на Францию, но и важного индустриального района с высокой плотностью населения. Париж же, взяв Рейнскую область под военный контроль, собирался интегрировать ее в свое таможенное пространство. Наряду с планировавшимся присоединением Саара с его угольными шахтами это создавало задел для серьезного военно-экономического усиления Франции.

Особое значение инструментарию силового сдерживания Германии придавали военные. «Если мы удерживаем Рейн, Франция может оставаться спокойной. У нее будет и безопасность, и репарации. Если она его не удержит, у нее не будет ни одного, ни другого. Все, что ей предложат, все, что ей дадут взамен – лишь иллюзия, видимость, пустота»[37], – отмечал маршал Ф. Фош, в годы войны являвшийся главнокомандующим союзными силами и игравший активную роль при выработке условий мирного урегулирования. По его мнению, Рейн мог стать надежным барьером, для обороны которого потребовалось бы не более 120 000 солдат – половина от численности войск, защищавших французские границы в 1914 г.[38] Потенциальный противник кроме того лишался важного плацдарма, с которого открывался прямой путь в сердце страны. Франция же, наоборот, получала и заслон, и, удерживая контроль над переправами через реку, плацдарм для вторжения вглубь германской территории.

По замыслу Клемансо, США и Великобритания должны были стать гарантами этой новой французской стратегической границы. Однако Вильсон и премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж отказались поддержать его предложения. С их точки зрения, безопасность, обеспечиваемая экспансией либеральных ценностей, свободного рынка при минимальном наборе институциональных опор в виде арбитражных гарантий Лиги Наций не предполагала участие в схемах, базировавшихся на понятии национального интереса и факторе силы. Свою роль играла и необходимость поддержания международного баланса на континенте. По словам В. Н. Горохова, «политика англосаксонских держав, направленная на сохранение достаточно сильной Германии, была обусловлена желанием обеспечить традиционное равновесие сил как гарантию европейской стабильности. При этом Веймарской республике отводилась роль противовеса как Франции, так и Советской России»[39]. «Французы, в свою очередь, очевидно, не могли принять эту минималистскую концепцию безопасности… и верили в необходимость гораздо более действенных, конкретных “территориальных”, геополитических обязательств»[40], – отмечает Ж.-А. Суту. Результатом этого противоречия стал итоговый компромисс, оформленный в Версальском договоре, который лег в основу французской стратегии и военного планирования на годы вперед.

Франция не смогла добиться полной реализации обеих задач, поставленных ее руководством в ходе мирной конференции. Лига Наций, учрежденная с учетом англо-американских пожеланий, оказалась рыхлым органом с ограниченной компетенцией и слабыми полномочиями. Она была весьма далека от образа «мирового жандарма», контролирующего выполнение договоров, который представлял себе Клемансо. Военные ограничения, наложенные на Германию, выглядели сурово, но сами по себе они, с точки зрения французов, не являлись надежной гарантией против германского реванша[41]. Ключевое французское требование обособления левого берега Рейна и установления над ним военного контроля Парижа было принято лишь частично. Рейнская область оккупировалась временно и должна была быть освобождена в три этапа к 1935 г., после чего сохранялся ее демилитаризованный статус. Саар переходил под управление Лиги Наций и в 1935 г. должен был высказаться на плебисците по вопросу о своей государственной принадлежности. Проект политического и экономического поглощения Рейнланда, Саара и Люксембурга остался нереализованным. Наконец, гарантии безопасности Франции от неспровоцированного нападения со стороны Германии, полученные от США и Великобритании в обмен на уступки по рейнскому вопросу, в конечном итоге отказались фикцией, будучи дезавуированы и Вашингтоном, и Лондоном.

Половинчатый характер Версальского договора для обеспечения французской безопасности отмечали уже современники. Как выразился историк Ж. Бенвиль, он был «слишком жесток при всей своей мягкости и слишком мягок при всей своей жесткости»[42]. В то же время с точки зрения военного планирования он создавал серьезный задел. В ходе тяжелых обсуждений Клемансо смог внести в текст договора важную оговорку, которая давала Парижу возможность укрепить и продлить свой контроль над Рейнской областью: в случае угрозы безопасности территории Франции или перебоя в поступлении репарационных платежей французы могли возобновить или продлить оккупацию Рейнской области. Глава французского правительства добился изъятия из проекта договора пункта о 30-летнем сроке взимания репараций, а также настоял на том, что любое финансовое послабление Берлину должно получить единогласную поддержку держав-победительниц, что давало Франции право вето в репарационном вопросе. Таким образом, чем хуже платила бы Германия, тем дольше Франция оставалась бы на берегах Рейна.

Фердинанд Фош.

Источник: Dutch National Archives

Фош был наиболее активным критиком договоренностей, заключенных в Версале. По словам его биографа, «он всегда действовал энергично, будь то на поле боя или за столом переговоров»[43]. Именно такой человек понадобился политическому руководству Антанты в один из наиболее сложных моментов войны – в марте 1918 г., когда германские армии угрожали прорвать фронт союзников севернее Парижа. Состоявшееся тогда назначение Фоша главнокомандующим союзными войсками способствовало преодолению кризиса [44], и хотя решения маршала (это звание он получил в августе 1918 г.) часто подвергали критике, даже его недруги признавали: «Вы можете не соглашаться с ним, но вы не можете не восхищаться им. Воля, упорство – у него есть все качества лидера»[45]. После войны он занял пост главы межсоюзнического Военного комитета в Версале и всю свою энергию приложил к тому, чтобы навсегда ликвидировать угрозу безопасности Франции со стороны Германии.

Взгляды Фоша на международные отношения основывались на нескольких основных постулатах. Во-первых, маршал мало верил в жизнеспособность дипломатии per se как инструмента обеспечения национальной безопасности. Франция, прежде всего, должна опираться на собственное могущество и на баланс сил. В том случае, если ее мощь уступает ресурсам потенциального противника, она может вступать в союзные отношения с государствами, имеющими схожие интересы. При этом подразумевались классические военно-политические альянсы в духе XVIII–XIX вв. Идеи нового мирового порядка и новой дипломатии, провозглашенные Вильсоном, Фош считал надуманными. При этом он полагал, и это являлось второй основой его мировоззрения, что вооруженная сила и стратегическое превосходство играют роль важнейшего инструмента в арсенале великой державы, действующей на международной арене: она не должна находиться в критической зависимости от какой-либо страны, даже союзной. В-третьих, маршал больше, чем кто-либо из политиков, не доверял немцам. Он считал, что сама природа германского государства представляла собой угрозу. Прусский милитаризм он рассматривал как основу германского мировоззрения, без ослабления и искоренения которой долговременное мирное сосуществование с Веймарской республикой невозможно[46].

Эти идеи, в той или иной степени, разделяла большая часть командования вооруженных сил. Генералы, безусловно, предпочитали бы увидеть более жесткие условия, навязанные Германии. Вместе с тем передача Франции контроля над Рейнской областью с перспективой его расширения и продления являлась большим преимуществом и позволяла строить планы на будущее. Сам Фош не мог не отдавать себе в этом отчета. Его упорная борьба против мира, подписанного в Версале, объяснялась, вероятно, не только принципиальным несогласием с самими условиями договора. Парижские переговоры Клемансо вел в своем традиционном стиле – авторитарно, советуясь лишь с самым узким кругом ближайших советников. Маршал был фактически отстранен от участия в них, что не могло не вызвать его неудовольствия и создавало для него дополнительные стимулы подвергать жесткой критике достигнутые договоренности. Так или иначе, после 1919 г. он в своей деятельности на высших командных постах никогда не ставил под сомнение статьи Версальского мирного договора, отталкиваясь от них как от отправной точки.

Идея «рейнского щита» давала ответ на основной вопрос французского военного планирования после 1918 г. Первая мировая война продемонстрировала, как в условиях индустриального общества выглядит тотальный вооруженный конфликт между великими державами. Победа в нем, как показал опыт самой Франции, требует концентрации всей экономической мощи страны и мобилизации всех доступных человеческих ресурсов. Великобритания могла разворачивать свою военную экономику под прикрытием «рва с морской водой» и военно-морского флота. Соединенные Штаты имели уникальное преимущество, располагаясь на другом континенте, на большом отдалении от гипотетических театров военных действий (ТВД). Франция же непосредственно соседствовала с территорией своего основного вероятного противника. Более того, вблизи границы находилась большая часть французского экономического потенциала.

На территории между бассейном Сены и восточными рубежами страны располагалось три четверти ее угледобычи и текстильного производства, 90 % мощностей сталелитейной промышленности и добычи железной руды, 70 % нефтепереработки и производства сульфата аммония[47]. В случае вторжения немцев на территорию Франции, этот район со всей его промышленностью становился полем сражения. Лишившись бесценных ресурсов, страна теряла шансы победить в войне на истощение. «Если бы северо-восточная Франция оказалась разрушена или оккупирована, то игра была бы проиграна»[48], – отмечает канадский историк Р. Янг. По опыту 1914–1918 гг. командование французской армии ожидало, что будущая война против Германии также приобретет затяжной окопный характер. Но при этом главной угрозой для страны на начальном этапе боевых действий считалось «внезапное нападение» (attaque brusquée). Немцы могли повторить опыт 1914 г. и попытаться сокрушить французов одним мощным наступлением, чтобы избежать гибельной для себя войны на истощение. Именно этот удар, даже не достигнув основных политических центров страны, мог лишить Францию ядра ее военной экономики[49].

Здесь рождался ключевой для французского военного планирования межвоенных лет императив «неприкосновенности территории». Генерал Э. Бюа, начальник Генерального штаба французской армии в 1920–1923 гг., писал в дневнике 15 апреля 1919 г.: «Если мы не хотим снова воевать на своей территории, нам необходим не только щит на левом берегу Рейна, но и абсолютно надежные договоренности с Бельгией, с одной стороны, и со Швейцарией, с другой стороны… Чем дальше на территорию противника мы сможем перенести театр военных действий, тем меньше нам придется укреплять нашу собственную границу» [50]. Оборона по линии Рейна решала и другую важную задачу – позволяла экономить живую силу, которой Франция после потерь 1914–1918 гг. особенно дорожила. «Авангард» на Рейне мог действовать и наступательно в том случае, если бы возникла необходимость силой заставить Германию выполнять условия мирного договора.

Его наличие наполняло конкретным военным смыслом «тыловые союзы», которые Париж начал заключать с восточными соседями Германии после 1919 г. Предполагалось, что они возьмут на себя ту же роль, которую до 1918 г. играл альянс с Российской империей, а кроме того обеспечат политическую основу французского доминирования в Восточной Европе. Отсюда вытекала необходимость установления тесных отношений с Польшей и оказания ей помощи в войне против Советской России, а также выстраивание тесных отношений с другими государствами региона, в первую очередь с Чехословакией, Румынией и Королевством сербов, хорватов и словенцев, в 1920 г. создавших военно-политический союз, т. н. Малую Антанту[51]. 19 февраля 1921 г. в Париже был подписан франко-польский союзный договор, предполагавший координацию действий двух стран на международной арене, а также, согласно отдельно заключенной военной конвенции, взаимную помощь в случае конфликта с Германией или Советской Россией[52]. Франко-чехословацкий договор о дружбе и союзе, заключенный в 1924 г., не был дополнен военной конвенцией, однако чехословацкая армия, с 1919 г. находившаяся под командованием французских генералов[53], рассматривалась как потенциально союзная. В случае конфликта с Германией выдвижение с Рейнского плацдарма давало французским войскам возможность взаимодействовать с польскими и чехословацкими силами.

Принцип «неприкосновенности территории», таким образом, отнюдь не диктовал чисто оборонительный характер военного планирования. Напротив, как отмечают французские историки Ж. Дуаз и М. Вайс, «стратегический выбор непосредственно после войны был в пользу молниеносной атаки против Германии в самом начале боевых действий, чтобы избежать затяжной войны, которая могла приобрести ход, благоприятный для Германии, благодаря превосходству ее военного потенциала»[54]. А. Мажино, военный министр в 1922–1924, 1929 и 1931–1932 гг., будучи безусловным сторонником идеи «неприкосновенности территории», считал, что «армия должна быть способна с самого начала боевых действий идти вперед, занимать отдельные стратегические позиции, которые необходимы для концентрации германских сил, при необходимости брать в залог ресурсы, которые, находясь в нашем распоряжении, делали весьма затруднительной, может быть, даже невозможной подготовку промышленности противника к войне»[55].

Аналогичные мысли развивались во французской военной периодике начала 1920-х гг. Генерал В. д’Юрбаль писал о вероятности новой войны, в которой против Франции выступит Германия, объединившаяся с Австрией и опиравшаяся на поддержку России. В подобной ситуации французская армия должна развернуть решительное наступление в направлении Берлина и Мюнхена. Генерал утверждал, что оборонительная стратегия сыграет на руку немцам и поставит под сомнение шансы Франции на победу. Офицер под псевдонимом «Люциус» в серии статей доказывал преимущества атаки перед обороной. По его мнению, несмотря на все уроки Первой мировой войны, непреложной оставалась та истина, что лишь активное наступление позволяет верховному командованию навязать противнику свою волю и в конечном итоге добиться успеха.[56]

Рейнский плацдарм рассматривался в Париже как основная точка приложения колоссальной военной мощи. В 1920 г. после проведения демобилизации французская армия насчитывала 872 000 человек[57] и оставалась на тот момент самой большой кадровой армией мира, полностью доминируя над сокращенным до 100 000 человек и разоруженным германским Рейхсвером. По уровню технической оснащенности она также занимала первое место. В 1919 г. Франция имела около 13 000 артиллерийских орудий, 2600 танков, из которых 100 были тяжелыми, и лучшую в мире авиацию[58]. Ее авангардом была Рейнская армия, дислоцированная на территории Германии. Сразу после окончания войны она насчитывала 200 000 человек[59] и подлежала демобилизации лишь в последнюю очередь. Этим войскам предназначалась роль дамоклового меча, подвешенного над Германией на случай ее отказа от принятия условий мирного договора. В 1920 г. численность французского контингента на берегах Рейна составляла 95 000 человек[60] – шесть дивизий постоянной готовности, и еще столько же выделялись в резерв[61]. По замыслу французского командования, эта сила представляла собой самостоятельное оперативное соединение, которое без значительных подкреплений, используя заранее занятые плацдармы на восточном берегу Рейна, могло проводить любые операции на территории Германии.

Уже первый послевоенный план стратегического развертывания (план «Т») ставил перед Рейнской армией наступательные задачи на территории Германии, прежде всего – в Рурской области. Пришедший ему на смену в 1921 г. план «П» предполагал, в случае обострения международной обстановки, выдвижение франко-бельгийских войск с рейнского плацдарма вглубь Рурского бассейна и долины Майны с целью срыва германской мобилизации и захвата важнейшего промышленного района страны. В случае дальнейшего развития конфликта, в действия вводились следующие этапы плана, которые прописывались лишь в самых общих чертах: мобилизация в две волны 84 французских дивизий с привлечением 20 бельгийских, вторжение на территорию центральной Германии в координации с польскими и чехословацкими войсками с целью рассечения страны на северную и южную части[62]. Эта же идея лежала в основе действовавшего в 1924–1926 гг. плана «А», в котором более детально прописывалась процедура мобилизации и выдвижения дополнительных воинских контингентов на линию Рейна. «Наступательная концепция, – гласил план «А», – [является – авт.] единственной дающей возможность компенсировать те неизбежные недостатки, которые вытекают из низкой численности нашего населения и слабости нашей промышленности»[63].

На протяжении 1920-х гг. контроль над Рейнской областью являлся краеугольным камнем всего французского военного строительства. Генерал Бюа был уверен в том, что война не начнется, по крайней мере, до тех пор, пока сохраняется французское и бельгийское присутствие на берегах Рейна[64]. Маршал Ф. Петэн, главнокомандующий сухопутными войсками, комментируя в 1928 г. стратегическое положение Франции на Рейне, отмечал с несвойственным ему оптимизмом: «Не будем мрачно смотреть в будущее и, после стольких жертв, скажем о нашей законной надежде на честный и долгий мир»[65]. Оккупация Рейнской области носила временный характер, однако прописанный в мирном договоре режим ее эвакуации (по зонам с севера на юг, заканчивая очищением района Майнца в 1935 г.) до конца оставлял перед французами открытым путь в сердце Германии. Кроме того, Франция, при наличии политической воли, сохраняла легальную возможность воспользоваться периодическими нарушениями Веймарской республикой взятых на себя обязательств и продлить пребывание своих войск на берегах Рейна.

Солдаты французских оккупационных войск на берегу Рейна у Кобленца, 1929 г.

Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 102-08810 / CC-BY-SA 3.0

«Рейнский щит» позволил Франции почувствовать себя в безопасности. Благодаря ему, прилагая минимальные усилия, Париж мог принуждать Берлин к выполнению мирного договора и купировать возможную военную угрозу с его стороны. В первой половине 1920-х гг. французские войска трижды переходили Рейн, чтобы навязать немцам свою волю: в апреле 1920 г, в марте 1921 г. и в январе 1923 г. Во всех случаях военное вмешательство достигало своей цели. Рурская операция 1923–1924 гг., в конечном итоге завершившаяся для Франции бесславно, с чисто военной точки зрения являлась успехом. Именно тогда в военной среде стали раздаваться голоса тех, кто предлагал вернуться к предложениям Фоша 1919 г. и, воспользовавшись бедственным положением Германии, навсегда де-юре обособить от нее Рейнскую область[66]. Однако, эти призывы в итоге не нашли отклика у политиков.

В январе 1923 г. в кругу высших военных Петэн констатировал: «Каждый знает, что у Франции нет империалистических целей. С тех пор, как она вернула Эльзас и Лотарингию, ее национальные устремления удовлетворены. С экономической точки зрения Франция, при помощи своих колоний, может почти полностью снабжать себя сама. Она, таким образом, хочет лишь одного – жить в мире. Если ей снова придется взять в руки оружие, у нее не будет иной цели, кроме как обеспечить безопасность и добиться от противника возмещения причиненного ущерба. Таковы военные цели Франции. Их знают все французы, и правительство страны, в которой сформировалось подобное общественное мнение, не может иметь перед собой других»[67]. Маршал во многом выдавал желаемое за действительное. К моменту завершения мировой войны цели Франции были куда более амбициозными, чем просто зафиксировать статус-кво с поправкой на отторжение от Германии Эльзаса и Лотарингии. Однако Версальский договор не оставлял альтернатив – Парижу приходилось довольствоваться тем, что смог выторговать Клемансо. Обеспечение безопасности находилось во главе угла, но страна, помимо этого, хотела снять с себя политическое, экономическое и психологическое бремя поддержания огромной военной машины, оставшейся со времен мировой войны.

В 1922 г. в ответ на предложение военного министра Мажино увеличить финансирование вооруженных сил министр финансов Ш. Ластейри заявил: «Есть ли на самом деле абсолютная необходимость в столь значительных расходах на вооружения? Мы держим левый берег Рейна, мы держим переходы через реку. В настоящий момент мы защищены от угрозы. Нельзя ли предположить, что, пока мы находимся на Рейне, опасность не столь неотвратима, чтобы мы не могли, по хорошо известному выражению, “дать Франции немного вздохнуть”?»[68]. Страна действительно несла значительную военную нагрузку. Непосредственно после мировой войны французские военные контингенты размещались на трех континентах. В Европе они сдерживали германскую угрозу на Рейне, в Силезии, Шлезвиге и Мемеле; помогали строительству польской и чехословацкой армий; осуществляли интервенцию в Советской России. В Азии – наводили порядок на Ближнем Востоке, следили за Константинополем, контролировали Индокитай. В Африке они охраняли огромную французскую колониальную империю. В армии и стране усиливалось недовольство затягивавшейся демобилизацией.

«Дать Франции немного вздохнуть», в первую очередь, означало сворачивание этих обременительных обязательств, пропорциональное сокращение численности действующей армии и уменьшение срока военной службы по призыву. С 1913 г. он составлял три года, и в преддверии войны позволил нарастить численность действующей армии: к 1914 г. на 10 000 жителей во Франции приходилось 56 призывника против 41 в Германии[69]. Однако уже на завершающем этапе войны было понятно, что пережившая огромное перенапряжение, понесшая большие потери страна будет ждать сокращения трехлетнего срока и выдаст соответствующие мандаты своим представителям в парламенте. «Что прежде терпелось перед лицом неотвратимой опасности, с тем плохо мирятся сейчас, после одержанной победы, не говоря уже о том, что в силу естественной реакции против недавнего еще злоупотребления оружием все, что имеет хоть какое-нибудь отношение к сражениям, отталкивает от себя народные массы» [70], – писал де Голль.

Военный советник Клемансо генерал Мордак вспоминал, как сразу после завершения боевых действий в 1918 г. председатель Совета министров говорил о том, что сокращение срока воинской службы с трех лет до года – лишь вопрос времени[71]. «Сокращение срока активной службы, – писал генерал М.-Э. Дебене, начальник Генерального штаба армии в 1923–1930 гг., – является прямым следствием победы. После столь тяжелого и продолжительного испытания решающий успех заставляет облегчить ношу народа, который столь великодушно пошел на неслыханные жертвы ради правого дела»[72]. С 1920 г. проекты военной реформы обсуждались одновременно в правительстве, парламенте и на заседаниях Высшего военного совета, главного органа управления сухопутными силами, в состав которого входили высшие офицеры.

Среди министров имелся почти полный консенсус. Разногласие возникло лишь в 1920 г., когда военный министр А. Лефевр выступил против сокращения срока службы по призыву до 18 месяцев и предложил уменьшить его лишь до двух лет. Однако он оказался в полном одиночестве. Председатель правительства А. Мильеран призывал «не напрягать нервы до предела и делать все для того, чтобы снять нагрузку, если не доказано, что ее необходимо сохранить»[73]. В том же духе высказывался депутат генерал Э. де Кастельно: «Я не готов тридцать лет носить на своих плечах тяжелый груз, который поможет мне избежать опасности через пятьдесят лет. Я просто попрошу о передышке, если таковая вообще возможна» [74]. Депутат Ж. Фабри, один из главных спикеров нижней палаты по военным вопросам, заметил, что полуторагодовой срок военной службы позволит французской армии купировать любую угрозу, которая в тот момент могла исходить от Германии[75].

Высшие офицеры по долгу службы не могли с оптимизмом относиться к сокращению срока службы по призыву, но были вынуждены подчиняться воле политиков и учитывать настроения общественности. При этом они оговаривали, что количества солдат (профессионалов и набранных по призыву) должно хватать для укомплектования такого количества дивизий, которое было необходимо для «обеспечения дипломатических обязательств и внешней политики» Франции. У военных и политиков, таким образом, имелись разные точки отсчета: если первые ставили во главу угла конкретные внешнеполитические задачи, для реализации которых требовалась вооруженная сила, то вторые были готовы подверстать численность действующей армии под достижение политической цели сокращения срока военной службы. В 1920 г. Высший военный совет решил, что французская армия мирного времени должна составлять не менее 41 дивизии, однако правительство настояло на цифре в 32 дивизии[76].

Генералы были готовы пойти на снижение срока службы по призыву до полутора лет, однако считали, что оно несет с собой риски и дальше сокращать его нельзя. Высший военный совет особо указывал на то, что «срок службы длительностью в 18 месяцев является той планкой, при понижении которой национальная безопасность окажется под угрозой»[77]. Кроме того, в Генштабе настаивали на увеличении числа профессиональных военнослужащих до 100 000 человек. «Профессионализация» вооруженных сил являлась одним из вариантов их развития после окончания войны. Генерал Бюа уже в конце декабря 1918 г. писал в своем дневнике, что служба в армии мирного времени «обязательно будет краткосрочной», а значение и количество профессиональных военных серьезно вырастет[78]. Подобная конфигурация могла вписаться во французскую стратегию: профессиональные мобильные контингенты брали бы на себя ответственность за поддержания порядка в колониях и находились «на острие удара» в Рейнской области.

Однако идея «профессионализации» вооруженных сил не только противоречила философии «вооруженной нации», унаследованной Третьей республикой от эпохи Революции конца XVIII в. и ставшей важной частью ее политической культуры. Она вступала в конфликт с опытом Первой мировой войны, которая велась «большими батальонами» – массовыми армиями. Кроме того, на реализацию подобного замысла у французского правительства не было денег: «низкая оплата, альтернативные экономические возможности и неясность в вопросе пенсионного обеспечения препятствовали набору нужного числа профессионалов»[79]. После 1918 г. во Франции наблюдалось падение престижа службы в вооруженных силах. Резко сократился набор в высшую военную школу в Сен-Сире, считавшуюся кузницей французской армейской элиты: «несмотря на послабления при поступлении, выпуски в Сен-Сире были малочисленными… В 1928 г. офицерский корпус насчитывал 25 % выпускников Сен-Сира против 40 % в 1913 г.»[80]. Ряды армии массово покидали квалифицированные офицеры-артиллеристы, находившие высокооплачиваемую работу в частных фирмах[81].

Военные не могли идти против политиков, которые опирались на поддержку общественного мнения. В декабре 1920 г. при обсуждении проекта военной реформы на Высшем военном совете под председательством президента Республики маршал Фош заявил, что при полуторагодовом сроке службы по призыву Франция столкнется с трудностями в части силового принуждения Германии к выполнению мирного договора, однако, в конечном итоге, поддержал предложение правительства[82]. По утверждению Петэна, невозможность полностью опереться на наемные кадры не являлась основанием для отказа от реформы[83]. Принятый в 1923 г. закон сокращал срок службы по призыву до полутора лет. При этом логика военной реформы предполагала и дальнейшее уменьшение срока службы до одного года, о чем в тексте документа имелась специальная оговорка. В то же время Франция не могла себе позволить столь резких сокращений. Уже летом 1924 г. на завершающем этапе Рурской операции для обеспечения оккупации германской территории привлекалось 75 % доступных пехотных полков французской армии[84]. Одновременно шли военные кампании в Северной Африке (Рифская война) и в Сирии (против восставших друзов), для ведения которых привлекались войска из Рейнской области. Лишь во второй половине 1920-х гг. дальнейшее обсуждение военной реформы перешло в практическую плоскость.

Результатом попыток принять во внимание общественный запрос на дальнейшее сокращение срока службы по призыву до одного года с одновременно сохранявшейся необходимостью вести колониальные войны и оккупировать часть германской территории, а также с учетом финансовых трудностей правительства был комплекс законов 1927–1928 гг. Их реализация привела к полной реорганизации вооруженных сил, вышедших из Первой мировой войны. Французская армия уменьшалась до пяти кавалерийских и 25 пехотных дивизий, из которых пять предназначались для действий в колониях и имели высокую степень автономии, формируя фактически отдельную армию. 20 дивизий, составлявших армию метрополии, соответствовали 20 военным регионам, в которых они располагались. С учетом профессиональных солдат (106 000) и солдат, призванных на год и отслуживших полгода, пройдя базовое обучение (120 000), для их комплектации имелось 226 000 человек с военной подготовкой. В случае военной угрозы этот контингент должен был обеспечить прикрытие границы и укомплектовать тыловые учебные центры и штабы, проведя мобилизацию двух дополнительных дивизий в каждом военном регионе[85].

Мари-Эжен Дебене.

Источник: Bibliothèque nationale de France

Начальник Генштаба сухопутных сил Дебене, являвшийся одним из разработчиков реформы 1927–1928 гг., писал: «Армия метрополии, французская территориальная армия, организованная в соответствии с законами 1927–1928 гг., полностью ориентирована на максимально возможную реализацию идеи вооруженной нации»[86]. Действительно, реформированная армия мирного времени не являлась боеготовой вооруженной силой, а представляла собой лишь «костяк для проведения мобилизации и формирования армии военного времени»[87]. В каждом ее полку было лишь два батальона вместо трех, в каждой дивизии – два полка вместо четырех, положенных по штатам времен Первой мировой войны. Реформа предполагала уход от корпусной системы, что затрудняло отработку слаженности действий крупных соединений на маневрах. Профессиональные солдаты занимались не столько собственной боевой подготовкой, сколько обучением новобранцев. В результате обесценивалось их основное преимущество как потенциального фундамента новой армии.

После реформы 1927–1928 гг. призывник, отслужив год, а в реальности 10 месяцев с учетом организационных и логистических факторов, переходил в резерв, в котором оставался на протяжении 19 лет. Предполагалось, что для поддержания боевых навыков он будет регулярно проходить военные сборы в том полку, где отбывал срочную службу. Частота сборов соответствовала трем возрастным группам резерва. Расчет делался на то, что, таким образом, между солдатами сформируется та слаженность, позволяющая им эффективно действовать в бою, которая до 1923 г. возникала в казармах в ходе трехлетней службы. Вот как эта задача объяснялась в документах Генштаба: «Люди, которые будут вместе сражаться на войне, должны иметь предварительную возможность познакомиться друг с другом в мирное время. Они должны уже знать своих командиров, а командиры – их»[88]. На практике добиться этого не удавалось ввиду отсутствия централизованной системы организации боевой подготовки резервистов: к сборам привлекались запасники разных возрастов, которые могли сами выбирать время их прохождения; сохранялись многочисленные отсрочки и освобождения.

В результате мобилизация проходила по следующему сценарию. Действующий полк разворачивался в три полка военного времени. При этом относительно боеспособным был лишь первый, состоявший преимущественно из военнослужащих-«срочников» и недавно отслуживших солдат запаса. В двух других пропорционально увеличивалась доля резервистов старших возрастов (до 75 %)[89]. Реализация подобного «утраивающего механизма» имела несколько важных последствий. Во-первых, мобилизация проходила «поэшелонно», во-вторых, она значительно затягивалась по времени, в-третьих сопровождалась формированием неравноценных войсковых соединений, в которых костяк подготовленных резервистов серьезно размывался. Эти особенности оказывали влияние на военную доктрину, которая, приспосабливаясь к новой структуре вооруженных сил, упрощалась. Армия, укомплектованная в основном резервистами, должна была руководствоваться «катехизисом» четких и понятных инструкций. Кроме того, в силу того же кадрового и организационного перекоса, в ней отсутствовал механизм внедрения тактических и технических инноваций[90].

Складывалась парадоксальная ситуация: французская армия в своей части, готовой к непосредственному ведению боевых действий, лишь вдвое превосходила по численности ограниченный Версальскими статьями Рейхсвер при гораздо более высокой выучке и организации германских вооруженных сил. С точки зрения стратегии реформы 1927–1928 гг. создали ситуацию, при которой Франция оказалась неспособна проводить наступательные операции без объявления всеобщей мобилизации. По точному замечанию Ж. Дуаза и М. Вайса, «миф больших батальонов в сочетании с законом об однолетней службе породил того монстра, которым была французская армия 1930-х гг.»[91].

Некоторые военные считали, что подобная реальность соответствовала задачам, стоявшим перед вооруженными силами. Генерал М. Вейган в 1939 г. вспоминал: «Наши военные законы 1927–1928 гг…создали армию, которая вполне отвечала реалиям Европы, подчинявшейся положениям Версальского договора. Германия была практически разоружена, Рейнская зона оккупировалась союзными войсками в течение 15 лет и демилитаризировалась на неопределенный срок»[92]. Другой генерал писал в 1920 г., что французская армия «может быть лишь армией национальной обороны»: «Она не может быть ни инструментом завоевания, ни постоянной угрозой соседям»[93]. В законе 1927 г. было прямо сказано: «Военная организация страны имеет своей главной целью обеспечение неприкосновенности национальной территории»[94]. Наступательная конфигурация французского развертывания в Рейнской области явно не соответствовала новому видению развития вооруженных сил.

Принятый в 1926 г. и действовавший до 1929 гг. «план А bis» являлся первым послевоенным оборонительным планом стратегического развертывания французской армии. В случае конфликта с Германией оккупационные войска должны были занять оборону и держать ее до окончания мобилизации в тылу[95]. При этом линия концентрации французских войск смещалась на 65 км западнее, чем предусматривалось по «плану П», приближаясь к границе Франции. Пришедший ему на смену в 1929 г. «план Б», разрабатывавшийся одновременно с принятием военной реформы, окончательно ставил перед войсками на Рейне оборонительные задачи. В случае начала войны им предстояло выигрывать время, ведя арьергардные сражения и отступая на заранее обозначенные рубежи[96]. В 1935 г. Петэн признавал, что концепция национальной обороны, выросшая из реформ 1927–1928 гг., «полностью основывалась на допущении, что наш возможный противник не способен в короткий срок выставить мощную армию, и на расчете на то, что при его приближении мы найдем время для подготовки»[97].

Столь глубокая трансформация всей военной машины никем заранее не предусматривалась. Вопрос о том, что будет представлять собой французская армия мирного времени, долгое время оставался открытым. При том, что принцип «неприкосновенности территории» оставался ключевым пунктом военного планирования, это не предполагало перехода к чисто оборонительной доктрине. Рубеж Рейна рассматривался не только как непреодолимая преграда, но и как база для активных наступательных действий. Реформа 1927–1928 гг., на годы вперед лишившая Францию инструмента оперативного проецирования военной силы за пределы своих границ, вызревала постепенно, и важнейшим фактором здесь являлось доминирующее среди политиков и общественного мнения представление о том, что страна, защищенная «щитом на Рейне», находится в относительной безопасности от внешней угрозы. Именно эта идея способствовала смещению приоритетов и позволила подчинить задачи национальной обороны внутриполитическим факторам. Фабри в ходе предварительного обсуждения закона 1923 г. открыто признавал: «Свои построения я делаю, отталкиваясь от факта сохранения оккупационного режима [в Рейнской области – авт.], который установлен на 15 лет. Я не смотрю дальше» [98].

Парламентарии выступали выразителями широкого общественного консенсуса. Его влияние на себе ощущали уже члены так называемой небесно-голубой палаты, сформированной по итогам выборов 1919 г. и получившей свое неофициальное название из-за большого числа бывших военных, занявших депутатские кресла[99]. Народные избранники, по словам Ф. Гельтона, оказались в двусмысленном положении: «Будучи кандидатами в депутаты, они в большинстве своем активно апеллировали к официальной жесткой линии в отношении Германии. В то же время в стенах Палаты и на публичных собраниях они поддерживали более активную демобилизацию и сокращение срока службы по призыву»[100].

Это противоречие постоянно углублялось. Рурский кризис 1923 г., вызванный попыткой силой заставить немцев платить по репарационным счетам, символизировал окончание периода массовой патриотической мобилизации, вдохновленной идеями закрепления результатов выстраданной победы в мировой войне. К 1924 г., отмечает французский исследователь Н. Русёлье, «война виделась скорее источником бедствий, чем каналом политической мобилизации»[101]. Ожидания от силовой операции против Германии не оправдались, действия французского правительства пагубно сказались на состоянии национальной экономики. На этом фоне социальные настроения начали быстро меняться. Проявилась «изнанка» воинственного патриотизма – колоссальная усталость широких слоев населения от войны, военной риторики и, вообще, силовой политики как таковой. Французов, – отмечал младший современник событий, философ и социолог Р. Арон, – «не покидало воспоминание об ужасах войны. По правде говоря, даже правители не верили, что кто-либо… сможет хладнокровно взять на себя ответственность за новую бойню. Допустить, что война фатально неизбежна, значит, говорили тогда, содействовать тому, чтобы она и в самом деле стала таковой»[102].

Антивоенные идеи объединили все французское общество. В авангарде пацифизма стояли объединения ветеранов войны, людей, прошедших окопы и не желавших снова в них возвращаться. К концу 1920-х гг. в рядах ветеранских организаций состояло около 3 млн. человек, а сами ветераны в отсутствии права голоса у женщин составляли до половины французского электората[103]. Их программа представляла собой сложное сочетание патриотизма и антимилитаризма, но пацифизм в ней явно преобладал. Ежегодно в день окончания войны 11 ноября сценами для его демонстрации становились национальный мемориал в Дуомоне, сооруженный в память о погибших в Верденском сражении, и 36 000 мест памяти павших, которые появились в самых отдаленных городах и деревнях. Еще одним столпом массового пацифизма являлись женские организации. Около 600 000 французских женщин остались вдовами войны, многие потеряли отцов, братьев, сыновей. Именно они стали голосом «страны единственных сыновей»[104], для которой потеря каждого человека на фронте являлась частью большой национальной трагедии. В 1921 г. была основана Лига женщин против войны, установившая тесные связи с пацифистскими группами внутри международного женского движения [105].

Мемориал в Дуомоне, современное состояние.

Источник: Paul Arps / Wikimedia Commons

С пацифистских позиций выступали многочисленные крестьянские ассоциации, обладавшие серьезным весом в стране, где половина населения до сих пор проживала в сельской местности и откуда на фронт ушли миллионы призывников. Около половины преподавателей школ и лицеев, отправившихся на войну, погибли, что во многом обусловило яркую антивоенную позицию влиятельного профсоюза учителей. Пацифистские идеи активно внедрялись в школьное образование. В их основе лежала концепция «патриотического пацифизма». Антивоенные идеи должны были вытеснить традиционный для Франции республиканский милитаризм и лечь в основу новой политической культуры страны. Шло «моральное разоружение» французского общества[106]. Маршал Петэн открыто обличал «антипатриотическое влияние» преподавателей на умы молодежи [107]. Против войны резко выступало мощное рабочее движение во главе с социалистической (СФИО[108]) и коммунистической (ФКП) партиями. Франция не хотела больше воевать.

Р. Арон так описывает настроения своего поколения, вошедшего в активную жизнь в 1920-е гг.: «Какая еще война была такой длительной, жестокой и бесплодной, как война 1914–1918 годов? Страсти, придавшие ей легитимность, были чужды и порой почти непонятны двадцатилетним юношам в 1925 году. Большинство из нас пережило эту войну издалека, не страдая от нее. Те же, кто воевал сам или осиротел в этой войне, ненавидели ее тем сильнее, что считали выгоды победы несоизмеримыми с принесенными жертвами. Возмущение выливалось в антимилитаризм. Этот антимилитаризм содействовал в известном смысле деморализации армии»[109].

Эту же мысль выражал де Голль. «В духе нашего времени, – писал он, – есть, кажется, все для того, чтобы терзать совесть профессионалов [военных – авт.]. Повсюду распространяются некие мистические настроения: войну не только проклинают, ее склонны считать устаревшей, и всем хочется чтобы так было на самом деле. О битвах не хотят вспоминать ничего, кроме крови, слез и могил, забывая о величии, которым народу утешаются в своей скорби. Никому нет дела до Истории, черты которой иные искажают для того, чтобы вычеркнуть из нее войну. На военное сословие нападают в самой его сердцевине»[110]. В подобной атмосфере те силы, которые призвали бы страну к оружию ради защиты прав, полученных в Версале в 1919 г., рисковали полной политической маргинализацией. Именно с этим был связан мощный дрейф почти всех французских партий в сторону пацифизма.

В одной точке совпали два процесса: рост антивоенных настроений в обществе и осознание политиками невозможности обеспечить безопасность страны силовыми методами. Знаковым событием здесь стал Рурский кризис, который весной 1924 г. привел к власти левоцентристскую коалицию «Картеля левых» и в то же время показал, что Франции необходима новая германская политика. В декларации своего правительства, представленной парламенту 17 июня, новый председатель Совета министров Э. Эррио объявил о пересмотре курса в отношении Веймарской республики: Франция больше не будет прибегать к силовому давлению и практике «взятия залогов»; ее требования ограничатся лишь репарационным вопросом, после его урегулирования Веймарская республика может быть принята в Лигу Наций; Лиге также предстоит сыграть основную роль в контроле над германскими вооружениями; свою внешнюю политику Париж собирается реализовывать через «международные институты информации, сотрудничества и арбитража»[111]. Сформулированный Эррио лозунг его внешней политики – «арбитраж, безопасность, разоружение» («триада Эррио») – замышлялся как основа нового международного порядка, в рамках которого безопасность покоилась не на силе, а на общей приверженности идеалу мира.

От этих же идей во многом отталкивался А. Бриан, которому в 1925 г. в качестве министра иностранных дел выпало вести трудные переговоры с Германией и Великобританией по вопросу обеспечения европейской безопасности. Этот ветеран французской политики возглавлял правительство в разгар Первой мировой войны в 1915–1917 гг. и уже тогда задумывался о будущем европейской безопасности. В начале 1917 г. его кабинет договаривался с Великобританией и Россией о признании особых прав Франции на Рейнскую область[112]. В тот момент Бриан выступал сторонником традиционной модели сдерживания и поддержания баланса сил. Он руководствовался ей и в 1921 г., когда вновь сформировал правительство. Тогда он без колебаний применил против Берлина силу и к удовольствию Фоша приказал занять ряд городов на правом берегу Рейна после того, как Германия отказалась принять решение союзников по режиму взимания репараций[113].

Однако Бриан не зря пользовался репутацией одного из наиболее гибких политиков своего времени. Одни называли это беспринципностью, другие – даром предвидения. Так или иначе, долгая карьера французского министра знала не один резкий поворот, когда он полностью пересматривал те взгляды, которыми еще совсем недавно руководствовался. Как отмечал Л. Д. Троцкий, до революции 1917 г. живший во Франции и внимательно следившей за политической жизнь страны, «Бриан изучение вопроса заменял чутьем»[114]. Пережив в молодости увлечение социализмом, в зрелые годы он отошел от идеологических догм, став политиком, который интуитивно чувствовал реальность, улавливая скрытые течения общественной жизни и сообразуясь с ними. Именно об этом в своем характерном стиле говорил Клемансо, когда констатировал, что «преимущество [Бриана – авт.] состоит в том, что он не знает, что делает»[115].

В начале 1920-х гг. Бриан полностью пересмотрел свои подходы к решению проблемы безопасности. Заняв в 1925 г. пост министра иностранных дел, он ясно понимал, что поле для дипломатического маневра, имевшееся у него в распоряжении, максимально сузилось. Союзники по Антанте отказались подтвердить гарантии безопасности, данные Франции на мирной конференции. Собственными силами для того, чтобы давать немцам постоянно «чувствовать твердую руку у себя на воротнике»[116], Париж не располагал. Чтобы немцы в будущем вновь не стали врагами, с ними предстояло договориться. Объясняя смысл своего курса на примирение с Германией, французский министр открыто признавал: «Моя политика – это наша рождаемость»[117]. При этом, он осознавал, что в середине 1920-х гг. никакой другой курс не нашел бы поддержки общественного мнения. «Стихийный пацифизм выживших в войне подпитывался той надеждой, которую воплощала фигура Бриана»[118], – отмечает французский историк Ж.-Л. Кремьё-Брийяк.

Аристид Бриан.

Источник: Wikimedia Commons

Конференция в Локарно, проходившая 5-16 октября 1925 г., явилась формальной фиксацией неудачи той политики в сфере безопасности, которую Франция проводила с 1920 г. Подписанный там Рейнский гарантийный пакт закреплял послевоенную конфигурацию западной границы Германии и демилитаризованный статус Рейнской зоны. Париж и Берлин обязывались отказаться от взаимного применения силы. Гарантами их соглашения стали Великобритания, Италия и Бельгия. Вскоре после подписания Локарнских соглашений Германия вошла в Лигу Наций и де-юре превратилась в одного из участников послевоенного мирового порядка, вернув себе ранг великой державы. «Просто представьте себе, – отмечал Бриан в интервью газете «Тан», – что Рейнский пакт – это добровольное, договорное согласие [Германии – авт.] с Версальским договором; что соглашением, которое Германия сама инициировала, она свободно признает территориальный статус-кво и провозглашает неприкосновенность франко-германо-бельгийской границы в том виде, в каком она была зафиксирована 28 июня 1919 г. Это, наконец, мир. Это наша безопасность, обеспеченная лучше, чем когда-либо раньше» [119].

Локарнские соглашения получили высокую оценку во всем мире и, прежде всего, во Франции. Заслуги Бриана были оценены: в 1926 г. совместно с министром иностранных дел Великобритании Остином Чемберленом он получил Нобелевскую премию мира. Однако новую надежду на мир Париж купил ценой отказа от линии на сдерживание германской мощи. Союзные договоры с Польшей и Чехословакией получили новое оформление: теперь любая взаимная помощь опосредовалась арбитражем Лиги Наций. Соответственно резко падало значение военного инструментария во французской внешней политике. Э. Даладье, тогда депутат парламента, в 1927 г. увязывал разворачивавшуюся во Франции военную реформу с новой международной обстановкой. «[Мы разрабатываем – авт.] строго оборонительную организацию [вооруженных сил – авт.] под эгидой арбитражного договора, первая статья которого провозглашает, что Франция никому не объявит войну, что она настроена, и настроена решительно, сохранить свои границы в неприкосновенности, защитить свою территорию, воспрепятствовать тому, чтобы на нее снова пришла война»[120]. Командование французских вооруженных сил занимало при этом осторожную позицию. Его представители указывали на то, что без военных гарантий подписываемые политические соглашения не имели реальной ценности.

Узнав о начале переговоров о Рейнском гарантийном пакте, Фош повторил, что единственным залогом европейской безопасности являются «Франция и ее союзники, стоящие на Рейне и имеющие превосходство в вооружениях»[121]. Особую озабоченность маршала вызывала судьба Рейнской области. В марте 1926 г. в записке, поданной в правительство, Фош отмечал: «И речи идти не может о том, чтобы покинуть берега Рейна до истечения 15-летнего срока, определенного [Версальским – авт.] договором; важно безотлагательно привести французские вооруженные силы в состояние обеспечить их защиту; без этой гарантии все – безопасность, внешнеполитические позиции, репарации – пойдет прахом после оставления линии Рейна»[122]. Тревогу внушало и сворачивание непосредственного контроля над разоружением Веймарской республики после вывода из Германии в феврале 1927 г. межсоюзнической военной контрольной комиссии.

Однако военным приходилось учитывать политические реалии. На фоне сближения между Парижем и Берлином говорить о продлении французского пребывания в Рейнской области не имело смысла. Локарнские соглашения во многих отношениях означали добровольный отказ Франции от тех преимуществ, которые ей давал Версальский договор. В январе 1926 г. союзники вывели войска из района Кёльна.

Очищение остальных оккупированных секторов было лишь вопросом времени. В подобной ситуации в 1926 г. французское правительство приняло принципиальное решение о возможности досрочной эвакуации Рейнской области в обмен на дальнейшую нормализацию франко-германских отношений и окончательное решение репарационного вопроса. Заключенное в 1929 г. в ходе Гаагской конференции соглашение предполагало вывод французских войск из районов Кобленца и Майнца до лета 1930 г.[123] Бриан считал, что в долгосрочной перспективе французская мощь не имела шансов уравновесить германскую, поэтому имело смысл заранее конвертировать те преимущества, от которых все равно пришлось бы отказаться, в более ценные активы. Все те механизмы сдерживания Германии, которые Клемансо заложил в текст Версальского договора, отправлялись на свалку истории: Франция признавала, что в реальности не могла ими воспользоваться. Возможностей легально применить силу в отношении Берлина у Парижа больше не было. Отныне у него «были связаны руки» [124].

В то же время у бриановской политики имелось и другое измерение. Впервые в истории международных отношений пацифистские идеи и настроения начали оказывать столь мощное влияние на дипломатию великих держав[125]. Осознание разрушительных последствий Первой мировой войны, начавшееся внутри европейских обществ, вышло на мировой уровень[126]. И идея «триады Эррио», и локарнская политика Бриана выросли из этого корня. В Локарно не просто исправлялась старая модель мирного урегулирования, созданная в Версале. Речь шла о попытке построить на ее фундаменте новую систему коллективной безопасности – «многосторонней политики, основанной на взаимопомощи и господстве международного права»[127]. Как считалось, эпоха старых военно-политических альянсов, опиравшихся на понятие национального интереса, показала свою порочность и ушла в прошлое. «14 пунктов» Вильсона, Лига Наций, «дух Локарно» и даже ленинский Декрет о мире – все это были проявления нового взгляда на мировую политику, в которой сила должна была уступить место диалогу и многосторонним соглашениям, секретная дипломатия – публичным дискуссиям на саммитах, узко понимаемый национальный интерес – представлению о равноправии всех народов мира и их единстве в стремлении к миру. Сама война, веками воспринимавшаяся в качестве нормального способа снятия межгосударственных противоречий, была поставлена вне закона пактом Бриана-Келлога 1928 г.

Модель коллективной безопасности предполагала отказ от силового сдерживания. «Отныне считалось, – отмечает Ж.-А. Суту, – что безопасность необходимо поддерживать вместе с потенциальным противником, включая его в единую международную систему, а не действуя против него посредством формирования двусторонних союзов, которые, в определенном смысле, заранее определяли, кто будет фигурировать в качестве потенциального противника»1. Ту роль, которую раньше играли альянсы, подкрепленные военными конвенциями и автоматически приводимые в действие, теперь должны были взять на себя многочисленные взаимно пересекающиеся пакты о ненападении и взаимопомощи, заключенные при арбитражных гарантиях Лиги Наций[128][129].

Правовой департамент французского МИД в 1938 г. разъяснял, чем классический военно-политический союз отличается от пакта в духе коллективной безопасности: «Разница состоит в том, что, [заключая такой союз], мы не стремимся обеспечить мир с помощью общего усилия, направленного против агрессора. Государство, считая, что сохранение политического могущества другого государства представляет для него жизненный интерес, берет на себя обязательство защищать его в случае нападения, и по той же причине получает аналогичное обязательство в свой адрес»[130]. «Коллекционирование пактов»[131](accumulation des pactes) стало важной отличительной чертой французской дипломатии в 1920-1930-е гг. Особое значение придавалось идее всеобщего разоружения. Париж активно участвовал в работе специальных комиссий Лиги Наций, где обсуждалась проблема сокращения вооружений, и готовился к проведению международной конференции по разоружению, которая должна была открыться в 1932 г. в Женеве.

Французы тем охотнее пошли по пути строительства системы коллективной безопасности, что она соответствовала базовым устремлениям их внешней политики после войны: сохранение мира любой ценой и нежелание рисковать новым вооруженным столкновением с Германией. «Новая дипломатия» пользовалась подавляющей общественной поддержкой, настолько очевидной, что даже военные не могли с этим не считаться. Комментируя заключение Локарнских соглашений, Фош, вопреки всем своим опасениям, признавал: «Так или иначе, все ими довольны – Германия, Франция и даже Польша с Чехословакией. Это доказательство того, что они не так уж плохи. В любом случае они позволяют вздохнуть Европе»[132]. На Парижской мирной конференции Клемансо пытался совместить вильсоновские идеи нового мирового порядка с жизненно важным для Парижа императивом национальной безопасности. После 1925 г. многим во Франции казалось, что сама эта дилемма являлась ложной: коллективная безопасность рассматривалась как возможность раз и навсегда закрыть вопрос о военной угрозе французским границам.

Однако в условиях 1920-х гг. новая концепция международных отношений, взятая на вооружение Францией, стала оружием слабого. Она лишь легитимировала в глазах элит и общественного мнения масштабное стратегическое отступление Парижа. С 1918 г. вся французская картина европейской безопасности строилась на факте контроля над Рейнской областью. В результате пересмотра этого фундаментального положения Версальского договора в ней возникала очевидная брешь. На фоне роста пацифистских настроений в обществе, которые исключали любое серьезное наращивание вооружений, командование французской армии оказывалось в весьма затруднительном положении. «Уравнение, которое ему предстояло решить, было тем более сложным, что [военным – авт.] приходилось иметь дело с реальной обстановкой во всей ее сложности, примирять все существующие точки зрения» [133], – отмечает Ф. Гельтон.

В 1924 г., после политического поражения Франции в ходе Рурского кризиса, которое серьезно ослабило ее международные позиции, и до разворачивания основных мероприятий военной реформы комментаторы из числа высших офицеров размышляли над тем, как действовать в случае утраты линии Рейна. Они приходили к выводу о том, что большое французское наступление в сторону экономических и политических центров Германии в этом случае становилось невозможным. Максимум, что могли предпринять войска прикрытия, развернутые на французской и бельгийской границе, – это небольшое продвижение вглубь демилитаризованной зоны с целью пресечь значительную концентрацию германских войск на левом берегу Рейна[134]. Еще в 1922 г. маршал Петэн обрисовал мрачную перспективу в случае ухода французских армий из Рейнской области: «Что произойдет, когда мы больше не будем стоять на Рейне? Безопасность наших границ больше не будет обеспечена ни барьером Рейна, ни расстояниями. На случай нападения нам придется создать заслон непосредственно на месте» [135].

Обсуждение возможности строительства оборонительного рубежа вдоль границы с Германией началось сразу после подписания Версальского договора. Уже в мае 1920 г. Высший военный совет обсуждал проблему «обороны национальной территории». По поводу самой необходимости укрепления восточной границы Франции среди генералов не было разногласий. Все сходились на том, что «организованные укрепления», по словам генерала Дебене, «экономят живую силу в огромных пропорциях»[136]. Для армии, понесшей колоссальные потери относительно общей численности населения, не имевшей возможности восстановить их в ближайшем будущем, обреченной пережить в середине 1930-х гг. «тощие годы» – демографическое эхо мировой войны, когда предполагалось уменьшение вдвое количества призывников, этот факт имел первостепенное значение. Многие считали, что укрепления на границе, по выражению британского историка М. Александера, сыграют роль «мультипликатора» силы[137]. В то же время высшие офицеры высказывали различные точки зрения по вопросу о том, как именно следует совместить возведение укрепленных районов со стратегией обеспечения национальной безопасности.

Наличие укреплений само по себе не обрекает занимающую их армию на жесткую оборону. Ее секторы могут использоваться как опорные районы для развития маневра крупных войсковых соединений. Прикрывая фортами и траншеями отдельные опасные участки ТВД, можно высвобождать силы для удара на других направлениях. На ключевом заседании Высшего военного совета в мае 1922 г. именно по этому вопросу столкнулись точки зрения маршалов Фоша и Жоффра, с одной стороны, и маршала Петэна, с другой. Петэн настаивал на обеспечении «абсолютной неприкосновенности территории»[138]посредством возведения укрепленной линии, чем вызвал острую критику коллег. Фош отмечал: «Одерживая победу, обеспечиваешь, таким образом, защиту территории… Добиться неприкосновенности территории – это не та главная цель, которую ставят перед армией. Это опасная догма». Его поддержал Жоффр, который констатировал, что «строить новую китайскую стену – значит обречь себя на поражение»[139].

Из этих подходов к планированию укреплений на восточной границе Франции родилось два проекта их возведения. Начальник Генштаба сухопутных сил Бюа, которого поддерживал Петэн, предлагал создать непрерывную полосу подготовленного в инженерном отношении поля боя, протянувшуюся от бельгийской до швейцарской границы. Цепи траншей, усиленных пулеметами и колючей проволокой, могли эшелонироваться в глубину и амортизировать удар противника[140]. Подобная конфигурация хорошо вписывалась в оборонительную концепцию и имела очевидный плюс – она предполагала относительно небольшие финансовые затраты.

Ей противопоставлялся проект укрепленных районов на основе долговременных сооружений, которые должны были служить «центрами сопротивления» для полевых армий. Маневрируя с опорой на них, крупные войсковые соединения могли «выбирать время и наиболее подходящие условия для перехода в наступление»[141]. Строительство капитальных бетонных огневых точек требовало значительных затрат, однако обеспечивало то преимущество, которого не было у полевых укреплений, – возможность минимизировать использование живой силы. Эшелонирование обороны в глубину непосредственно на границе имело и другой важный недостаток – оно приводило к ситуации, когда сражения начального этапа войны разворачивались бы в непосредственной близости от важных промышленных центров, защита которых являлась одной из важных целей самого замысла строительства укреплений.

Магистральной установкой в указанных спорах являлся поиск компромисса. Во главе угла оставалась «двойная цель – остановить врага и подготовить наступательный маневр на вражеской территории»[142]. Специальная комиссия Высшего военного совета под руководством генерала А. Гийома, которая в 1926 г. была переформирована и работала как правительственная, в декабре 1925 г. выпустила итоговый доклад. В нем ставилась под сомнение целесообразность создания сплошной полосы укреплений на восточной границе и предлагалась идея строительства укрепленных районов. Тем не менее, Петэн продолжал настаивать на оборудовании эшелонированных вглубь полей боя, указывая на то, что бетонные огневые позиции уязвимы для огня тяжелой артиллерии, и подчеркивал, что первоочередной задачей укреплений должна быть именно оборона. К оборонительной концепции склонялся и генерал Дебене. Гийома в ответ ссылался на то, что «укрепления не препятствуют наступлению»[143].

Однако поддержка наступательной конфигурации планировавшихся укрепрайонов постепенно ослабевала ввиду уже тогда понятных «количественных» последствий военной реформы, а также все более очевидных перспектив вывода войск из Рейнской области. Французская армия постепенно утрачивала объективные возможности развернуть наступление на германской территории, на что прямо указывал Петэн в дискуссиях со своими оппонентами. На первый план выходила задача отражения «внезапной атаки» посредством упорной обороны. Укрепления должны были содействовать силам прикрытия в составе действующей армии, которым предстояло сдерживать удары врага, пока в тылу разворачивалась мобилизация «вооруженной нации»[144]. По этому вопросу на одном из решающих заседаний Высшего военного совета в 1927 г. произошел резкий обмен мнениями между маршалами. На заявление Петэна, подчеркнувшего «необходимость предотвратить проникновение врага на территорию страны», Фош ответил: «Если у нас нет инструмента [войны – авт.], страну не получится защитить зонтиком». Он напоминал о том, что «любая пассивная оборона, в конце концов, выдыхается»[145].

В ходе развернувшихся дискуссий военные пришли к выводу о том, что придание укреплениям оперативной глубины целесообразно, оговариваясь, что такой подход имеет ряд серьезных недостатков. В результате, получила поддержку промежуточная концепция, сформулированная Петэном. За основу был взят проект подземной крепости, оснащенной находившимися на поверхности орудийными башнями и турелями, соединенной скрытыми ходами с вспомогательными бункерами и огневыми позициями. Подобные сооружения должны были стать основой двух укрепленных районов. Укрепрайон Мец прикрывал участок границы в окрестностях одноименного города. Пересекаемый рекой Мозель с юга на север, он являлся потенциально уязвимым для германского наступления. Восточнее располагался укрепрайон Лаутер, основной задачей которого считалась защита от возможного удара вдоль левого берега Рейна. Сооружать серьезные укрепления по линии Рейна вверх по его течению считалось нецелесообразным ввиду того, что река представляла собой серьезный оборонительный рубеж, западнее которого, к тому же, вытянулась горная цепь Вогезов. Незначительные укрепления должны были прикрывать Бельфор у швейцарской границы, однако это направление возможной атаки расценивалось как второстепенное[146].

Французский план, таким образом, не предусматривал строительство сплошной «китайской стены» от моря до Альп[147]. Территории к западу от Меца и между Мецем и Лаутером оставались без серьезных фортификаций. Страсбург, как считалось, не подлежал обороне и должен был эвакуироваться. Бельгийский равнинный участок границы предполагалось оставить открытым. Бюа подчеркивал невозможность построить на нем «постоянные укрепления, способные в достаточной степени защитить наши большие промышленные центры» и доказывал необходимость выдвижения войск на территорию Бельгии[148]. Согласно подписанной в 1920 г. франко-бельгийской военной конвенции, две страны обязывались оказывать друг другу помощь в случае войны. По замыслу французского Генштаба, войска должны были войти в Бельгию и занять оборону на укреплениях вдоль реки Шельда[149]. Как утверждала комиссия Гийома, район, прилегающий к Арденнам, можно было оборонять без возведения значительных укреплений. Узкие труднопроходимые дороги, проходящие через поросшие лесом горы, легко блокировались, а протекающая вдоль их западных склонов река Маас давала дополнительные возможности обороняющимся[150].

Итоговый вариант укрепления границы серьезно отошел от тех идей, которые высказывались при начале обсуждений в 1920 г., однако формально сохранил в себе представление о двойном предназначении укрепрайонов – возможности использовать их как для обороны, так и для наступления. Но при обсуждении в парламенте проект столкнулся с критикой. Ряд политиков указывал на недостаточно выраженный оборонительный характер фортификаций. Дебене пришлось отдельно выступать по этому вопросу перед сенаторами. В Палате депутатов озвучивались предложения вернуться к идее сплошной полосы полевых укреплений. На их основе первоначальный проект был доработан. Выступая перед парламентариями в декабре 1929 г., военный министр Мажино отмечал, что целью создания укреплений является оборудование «сплошной линии огня»[151]. Сама перспектива задействования укрепрайонов при планировании наступления выглядела политически предосудительной на фоне роста массового пацифизма и ожиданий, связанных с разоружением. «Не будет преувеличением сказать, – пишет об этом М. Александер, – что в политико-психологическом контексте конца 1920-х – начала 1930-х гг. никакая другая значительная оборонная программа, вероятно, не получила бы необходимую парламентскую поддержку. Бетон и купола линии Мажино являлись продуктами эры Женевы[152]»[153].

Андре Мажино.

Источник: United States Library of Congress

Главным лоббистом строительства укреплений был Поль Пенлеве, с 1925 по 1929 гг. занимавший пост военного министра. Его решением 22 октября 1928 г. стартовали подготовительные инженерные работы на восточной границе страны. 17 января 1929 г. по его предложению проект был одобрен правительством Пуанкаре. Однако свое название система укрепрайонов получила по имени сменщика Пенлеве Мажино. В декабре 1929 г. именно он добился от парламента выделения 3 млрд. франков на четыре года для ее строительства[154]. Участник войны, получивший на фронте тяжелое ранение и оставшийся инвалидом, Мажино был убежденным противником эвакуации Рейнской области, однако к 1928 г. принял ее как неизбежность и, став министром, сконцентрировал все усилия на укреплении границы в качестве замены оборонительной линии Рейна. Он считал, что времени у Франции остается немного. «Мажино, – вспоминал близкий соратник военного министра Фабри, – хотел, чтобы “его линия” была окончена в 1935 г. к началу череды “тощих лет”»[155].

Военные настаивали на том, что «линия Мажино» не имеет ничего общего с «китайской стеной». «Организация обороны франко-германской границы, – писал в своих мемуарах генерал Вейган, – должна была помочь защитить ее минимальными средствами, чтобы сохранить лучшую часть армии для наступления за счет экономии сил на укрепленных участках фронта»[156]. О том же писал Дебене: «Проект укреплений, на котором мы остановились и который сегодня реализован на границе, предполагал возведение системы сооружений различной оборонительной ценности, но способных оказать серьезное сопротивление и расположенных так, чтобы производить взаимодополняющий боевой эффект; их создание делает небольшие по численности воинские контингенты мощным фактором сражения; эти укрепления серьезно экономят живую силу, которую, таким образом, можно выводить в резерв с различными оперативными целями. Прикрытие границ обеспечивается без ослабления главных сил»[157]. Однако объективно на первый план выходила именно оборонительная функция укрепрайонов. На этом делали акцент политики, формулировавшие стратегию национальной безопасности. Сама французская армия к концу 1920-х гг. в значительной степени руководствовалась именно оборонительной доктриной. Такой урок ее командование вынесло из Первой мировой.

Война заставила французов уверовать в абсолютное преимущество обороны перед наступлением. Считалось, что фронт, оборудованный в инженерном отношении, обеспеченный артиллерией всех калибров и подкрепленный резервами, было чрезвычайно трудно прорвать. Четыре года боев на Западном фронте, казалось, подтверждали этот факт. Примеров успешных прорывов, которые имели бы серьезное оперативное значение, практически не имелось, в то время как упорная оборона, напротив, часто приносила победу. Успех союзников под Верденом 1916 г., хоть и купленный дорогой ценой, выглядел значительно привлекательнее, чем катастрофические последствия «бойни Нивеля» у Шмен-де-Дам в 1917 г. После войны один из французских военных теоретиков полковник Ф. Кюльман, анализируя опыт недавних сражений, показал, что при четко организованной обороне армия несет почти вдвое меньшие потери, чем при наступлении (35 % против 65 %)[158].

Позиционная война полностью изменила характер боевых действий. «Собственно говоря, – писал Дебене, – стабилизация фронтов на практике зафиксировала проблему, созданную наличием у “вооруженных наций” современного материального оснащения и огромных масс живой силы, проблему, которую война сформулировала в следующих тревожных словах: необходимо найти новую форму маневра»[159]. Удовлетворительного ответа на этот вопрос у армейского командования не появилось вплоть до 1918 г. После ряда экспериментов, оплаченных кровью тысяч солдат, французские генералы пришли к выводу: «Необходимо наращивать индустриальную мощь в виде артиллерии и насыщать противостоящий врагу фронт всеми типами орудий, чтобы заставить его отступить с передних, а затем и с последующих линий обороны»[160]. Наращивание средств огневого поражения предполагало создание ударного артиллерийского кулака, что влекло за собой серьезные изменения в самом управлении войсками.

После войны Дебене, возглавивший Генштаб и принявший на себя руководство французской военной наукой, канонизировал схему так называемого методического сражениям, в основе которой лежали действия Петэна в октябре 1917 г. при Мальмезоне и самого Дебене в августе 1918 г. в битве при Мондидье [161]. Имея под своим командованием 15 дивизий и около 1600 стволов артиллерии, Дебене, нанося последовательные дробящие удары по сходящимся направлениям, заставляя противника распылять резервы, смог заставить немцев отступить. В ходе сражения пехотные подразделения перемещались шаг за шагом, согласно жесткому расписанию и имели перед собой конкретную цель. Подобная схема позволяла легко управлять массированным артиллерийским огнем, прокладывая дорогу пехоте. Успех при ее реализации зависел от четкости выполнения приказов, слаженности, следовании заранее намеченным планам и централизации. Инициативе и маневру отводилась минимальная роль. В конечном итоге все решало действие артиллерийского кулака, который требовалось грамотно применить. «Огонь убивает», – отмечал Петэн, обобщая свой военный опыт[162].

«Модель Мондидье» не обеспечивала выхода из позиционного тупика и не реанимировала маневрирование, но позволяла привести фронт противника в неустойчивое положение без чрезмерного расходования живой силы. Принятые в 1921 г. «Временные инструкции по тактическому применению больших соединений», которые легли в основу французской военной доктрины в межвоенные годы, подчеркивали преимущество огня перед маневром, из чего вытекало представление о предпочтительности обороны перед наступлением. В них отмечалась важность централизации управления, порождавшей систему, важнейшей целью которой было исключить из хода операции любой момент непредвиденности и неожиданности. Подразумевалось, что после огромных потерь 1914–1918 гг. французская армия не могла позволить себе рисковать[163].

Подобные взгляды разделялись не всеми. Фош, как уже отмечалось, критиковал чисто оборонительную концепцию укрепления границ и выступал сторонником маневренной войны. На заседании Высшего военного совета в 1926 г. он высказал сомнения в целесообразности массирования средств огневого поражения и отмечал, что наиболее важную роль в сражении должна играть дивизионная артиллерия[164]. Схожие мысли высказывал и Жоффр. Преемник Петэна на посту главнокомандующего армией генерал Вейган критиковал «Временные инструкции» как ставящие во главу угла «перспективу позиционной войны, и игнорирующие возможность и особенности маневренной войны и встречного сражения, не учитывающие фактор воли противника»[165]. Раздавались голоса тех, кто считал, что современные средства борьбы позволяют эффективно преодолеть позиционный тупик.

Уже на завершающем этапе Первой мировой войны проявился боевой потенциал танков и авиации. Французский танк Рено FT-17 открывал новые возможности бронетехники на поле боя. Принятый на вооружение в 1917 г., вооруженный башней с углом обзора 360 градусов, он передвигался со средней скоростью 8 км/ч и обладал дальностью автономного действия в 60 км, что позволяло перейти от применения танков как средства поддержки пехоты к тактике самостоятельных подвижных соединений. Ее элементы были реализованы французами в июне 1918 г. в контрнаступлении у реки Мас в Пикардии[166]. По утверждению французского исследователя Ф. Коше, «с возобновлением подвижной войны танки стали существенной составляющей сражения, ведущегося различными родами войск, открывая путь настоящей революции на поле боя»[167].

В 1916–1918 гг. были отработаны основные формы современной воздушной войны. Если сначала на авиацию возлагались преимущественно разведывательные задачи, то уже в 1916 г. французское командование пришло к пониманию целесообразности ее применения с целью непосредственной поддержки войск на поле боя[168] и отработало эту тактику в битве на Сомме[169]. В 1917 г. генерал Петэн подчеркивал важность воздушных ударов по вражеским промышленным центрам и коммуникациям, формулируя, таким образом, задачи для стратегической авиации[170]. «[На завершающем этапе войны], – отмечает Ф. Коше, – уже вырисовывались контуры доктрины, которая в будущем обеспечит успех мобильных соединений в сражении. Связка “танк-самолет” была успешно испытана в рамках штурмовой поддержки наземных частей с воздуха»[171].

После войны этот опыт активно развивался. Генерал Ж.-Б. Этьен, занимавший пост инспектора танковых войск, разработал теорию мобильных танковых соединений, и многие исследователи считают именно его отцом французских бронетанковых сил[172]. Этьен полагал, что «танк, без сомнения, является самым мощным оружием внезапной атаки и, следовательно, победы», а также настаивал на том, что танковые соединения должны «находиться в общем резерве главнокомандующего, который мог бы временно придавать их наступающей армии». По его мнению, было бы «непрактично и нерационально применять танки как органичную часть пехотной дивизии, задача которой, так или иначе, – ведение боя с опорой на огневую мощь или силу укреплений»[173].

Майор М.-К. Пижо в 1923 г. предлагал формировать «большие охранные соединения», фактически – механизированные дивизии, снабженные мотопехотой и самоходной артиллерией, которые выполняли бы роль крупных кавалерийских формирований, на порядок превосходя их по мощи и скорости передвижения[174]. Полковники Ш.-Ж. Шедвиль и П.-М. Вельпри, первоначально будучи сторонниками консервативного взгляда на роль танков в будущей войне, во второй половине 1920-х гг. развили теорию их самостоятельного применения на поле боя. Важнейшим фактором, повлиявшим на эволюцию бронетанковой техники, стал технический прогресс, который значительно расширил потенциал танка[175].

Генерал Ж. Думенк[176] вместе с Этьеном стоял у истоков французских бронетанковых сил еще в годы Первой мировой войны. Во второй половине 1920-х гг. в серии лекций для учащихся Высшей военной школы он представил концепцию подвижного моторизованного соединения, способного преодолевать десятки километров за один день. В это же время Думенк предложил проект создания танковой дивизии, который, по мнению современного исследователя, превосходил то, что несколькими годами позже в своей работе «Профессиональная армия» описал де Голль[177]. В 1930 г. Думенк подверг критике идею Петэна об обеспечении «неприкосновенности территории» за счет строительства долговременных укреплений и в качестве альтернативы предложил полагаться на маневрирование крупными подвижными соединениями[178].

После войны главный инспектор авиации маршал Э.-М. Файоль в ряде докладов сформулировал новый взгляд на боевое применение самолетов. Он указывал на то, что самолеты могут оказывать важную поддержку пехотным частям на поле боя, эффективнее всего действуют в тех случаях, когда используются массами, и должны иметь четкую специализацию. По мнению маршала, авиацию следовало передавать под единое командование, которое самостоятельно применяло бы ее для первоначального завоевания господства в воздухе и последующей поддержки сухопутных сил[179]. Под руководством Файоля были разработаны «Инструкции по формированию крупных воздушных соединений мирного времени». Сохраняя авиацию в подчинении командования сухопутных сил, они предполагали создание пяти территориальных командований в Париже, Меце, Лионе, Туре, Дижоне, что позволяло централизовать управление ВВС и обеспечить, при необходимости, их концентрацию на том или ином ТВД. Другим предложением Файоля, реализованным на практике, было создание многоцелевых самолетов. В результате ВВС, организационно оставаясь на протяжении 1920-х гг. в подчинении армейского командования, развивали те функции авиации, которые выходили за рамки вспомогательных действий на поле боя[180].

Большая часть этих новшеств осуществилась лишь частично. На протяжении всего десятилетия армия пользовалась тем оружием, которое осталось у нее со времен войны. «Убежденное в том, что армии вполне хватит имеющихся тысяч танков и самолетов, [правительство – авт.] не принимало во внимание плохое качество вооружения, произведенного в спешке в годы войны, которое должно было использоваться и, как правило, уничтожаться на поле боя» [181], – констатирует Ф. Гельтон. Старые запасы были ликвидированы лишь к 1930 г., при этом перевооружение происходило весьма медленно: вплоть до 1934 г. ежегодные затраты на разработку и ввод в строй новых образцов оружия и техники не превышали 12 % от расходной части военного бюджета. В 1921 г. была принята программа переоснащения пехоты, которая предполагала лишь замену стрелкового оружия, пулеметов и мелкокалиберной артиллерии[182]. Ежегодно на нужды сухопутных сил выделялось 400–600 млн. франков. По словам Р. Жакомэ, в 1936–1940 гг. занимавшего пост генерального секретаря военного министерства, эта сумма едва покрывала расходы на содержание имевшейся материальной части, компенсацию затрат, связанных с обучением войск и финансированием колониальных войн в Сирии и Марокко[183].

Военная реформа 1927–1928 гг. привела к ситуации, когда на поддержание и обновление материальной части армии не хватало средств даже в рамках выделенного бюджета. Военный министр Мажино писал министру финансов в июне 1930 г.: «В ситуации невозможности сократить расходы на содержание личного состава, которые лишь растут с увеличением стоимости жизни и из-за сокращения срока службы до одного года, приведшего к дополнительным затратам, фатальную роль сыграло то, что нам пришлось пожертвовать производством вооружений и военными поставками. Недостаточное финансирование по третьему разделу бюджета (строительство и новые вооружения) привело к тяжелым последствиям»[184]. В результате перестройки армии в конце 1920-х гг., около 90 % ее бюджета уходило на содержание личного состава и обслуживание старой техники.

Из всех трех родов войск наименьшее финансирование (27 % от общего объема за период 1920–1936 гг.) получила авиация, что не могло не сказаться на показателях ее перевооружения: в 1931 г. она располагала лишь 1667 самолетами вместо 2427, предусмотренных в 1924 г.[185] Нехватка средств также обострила внутренний конфликт вокруг доктрины боевого применения самолетов. Файоль предлагал создать авиацию двух типов: вспомогательную, действующую в интересах сухопутных сил, и резервную, на которую возлагались задачи завоевания господства в воздухе и ведения стратегических бомбардировок. Сокращение финансирования заставляло делать выбор в пользу одного из двух вариантов.

Командование сухопутных сил на том этапе не придавало большого значения воздушной поддержке наземных войск, чем воспользовались сторонники концепций итальянского теоретика Дж. Дуэ. Он считал, что авиация представляет собой вид вооружения, способный кардинальным образом изменить облик войны. В случае успешного завоевания господства в воздухе самолеты, проводя стратегические бомбардировки, способны полностью парализовать экономику и инфраструктуру противника, что заставит его капитулировать. Отсюда вытекал вывод о том, что именно авиации, выделенной в самостоятельный род войск, должно уделяться первоочередное внимание военных и гражданских властей. Сухопутным силам при этом отводилась второстепенная функция обеспечения статичной обороны[186]. Борьба между этими двумя взглядами на перспективы развития ВВС стала бичом вооруженных сил и привела к кризису французской авиации во второй половине 1930-х гг.

Проблема, впрочем, заключалась не только в нехватке средств. Осмысление опыта войны, несмотря на целый ряд перспективных идей, пошло по пути канонизации «модели Мондидье». В феврале 1919 г. по поручению Клемансо штаб-квартира верховного главнокомандования (распущенная в октябре того же года) подготовила несколько записок, в которых делалась первая попытка обобщить и проанализировать опыт войны. Они, по выражению О. Вьевьорка, «не блистали смелостью»[187]. Все инновации касались главным образом особенностей боевого применения артиллерии. Доклады констатировали ее особую роль в современном сражении и предлагали сделать орудия более мобильными. Впадая в футуризм, их авторы предвидели создание пушки, которая несколькими выстрелами сможет уничтожить целый город[188]. Танковые соединения должны были действовать как соединения «бронированной пехоты»: они должны были либо сопровождать пехоту (легкие танки), либо прорывать в ее интересах укрепленные полосы противника (тяжелые танки). Механизация кавалерии не предполагалась: ее основным боевым средством оставалась лошадь. Авиации отводилась вспомогательная роль – заниматься разведкой и использоваться для атаки отдельных наземных целей.

Подобный взгляд на перспективу внедрения новых средств ведения войны сохранялся на протяжении всех 1920-х гг. Пособие по применению танков, изданное в 1920 и переизданное в 1929 гг., отмечало, что «действия легких танков должны соответствовать формату пехотного боя». Принятые в 1929 г. «Инструкции по использованию боевых танков» оговаривали: «Боевые танки являются вооружением, сопровождающим пехоту… В бою вовлеченные танки выступают как неотъемлемая часть пехотных построений». При этом особо указывалось: «Танки применяются лишь как дополнительное боевое средство, временно переданное в распоряжение пехоты. Они значительно усиливают боевой потенциал пехоты, но не заменяют ее»[189]. Генерал Этьен так и не смог реализовать на практике свои идеи. Его инициативы не находили понимания у командования армии, и в 1927 г. он был вынужден уйти в отставку.

Эти ошибки в военном строительстве, которые в будущем сыграют роковую роль для французской армии, часто объясняются действием субъективного фактора. «Период с 1927 по 1930 гг., – пишет М. Александер, – когда в военных вопросах последнее слово оставалось за Дебене и Петэном, был отмечен систематическим подавлением тактической инициативы в пользу централизованного контроля со стороны командования. Маневрирование вокруг укрепленных районов и опорных точек с некоторым акцентом на контратаку мобильными силами, о котором говорили при маршале Фоше и [генерале – авт.] Бюа, уступило место концепции “непрерывного подготовленного поля боя” на границе и массирования артиллерии в обороне»[190]. «Находящиеся в ореоле славы великие вожди французской армии во главе в Петэном собирались буквально воспроизвести рецепты, которые обеспечили им успех в 1918 г., не мысля в категориях современной войны», – отмечает О. Вьевьорка[191]. Главнокомандующий французской армией в 19351940 гг. генерал М. Гамелен писал в мемуарах: «Нам не хватало не видения цели, а понимания того, какими способами ее достигать. Вместо того чтобы внедрять новое, мы всегда ограничивались пустыми разговорами. Уже по завершению боевых действий мы должны были без колебаний приступить к модернизации. Но наши тогдашние верховное командование и Генеральный штаб под руководством маршала Петэна спешили “переобуться в старые ботинки”»[192].

Все эти суждения, высказанные задним числом, не учитывают того факта, что полученный французской армией опыт действительно говорил о том, что «огонь убивает», а оборона – более сильная форма борьбы, чем наступление. Период маневренной войны 1918 г. был слишком короток для того, чтобы заслонить собой уроки Вердена и Шмен-де-Дам. В июле 1939 г., выступая в Лондоне перед высшими офицерами британской армии, генерал Вейган вспоминал ответ Фоша на вопрос Ллойд Джорджа о том, кто, французский маршал или германский генерал Э. Людендорф, выиграет кампанию 1918 г. «Выиграю я, – с убеждением заявил Фош, – потому что перед Людендорфом сейчас стоит гораздо более трудная задача, чем та, которую решаю я. Я должен лишь обороняться, в то время как ему приходится атаковать, чтобы прорвать наш фронт. Ему это не удастся». «Как тогда, так и позднее я не мог не восхищаться быстротой и точностью его мышления. Эти слова – иллюстрация той аксиомы, что для атаки необходима большая сила, чем для обороны, в особенности при учете фактора мощи современных оборонительных средств»[193], – констатировал Вейган за два месяца до начала Второй мировой войны. Наступление рассматривалось лишь как coup de grace – завершающий удар по ослабленному позиционными боями противнику по типу операций союзников осенью 1918 г.

Чтобы планировать, предвидя будущую войну, а не отталкиваясь от опыта предыдущей, требовалась во многом уникальная ситуация, в 1920-х гг. сложившаяся в Германии: сильная, в ряде отношений лучшая в мире военная мысль, которая уже в ходе сражений 1916–1917 гг. нащупала пути выхода из позиционного тупика путем внедрения новой тактики боя; возможность проводить «чистый эксперимент», строя новую армию «с нуля»; мощная мотивация военных всех уровней, имевших перед собой ясную цель, и политиков, давших им карт-бланш в вопросах военного строительства[194]. Французское нежелание рисковать, когда риск мог иметь фатальные последствия, на этом фоне выглядит логичным. Однако остается другой вопрос: почему та сила, которая одержала победу в 1918 г., деградировала до состояния «штата для подготовки [резервистов – авт.], не способного даже к организации обороны»[195]?

Петэн в середине 1920-х гг. отдавал себе отчет в том, что французская армия находится в кризисе. На заседании Высшего военного совета в мае 1925 г. он констатировал: «Армия сейчас пребывает в плачевном состоянии. Это машина, которая работает на холостом ходу». Через год при обсуждении вопросов укрепления границ он выразился еще жестче: «Наша армия находится в состоянии полного распада. У нас нет ничего. Реорганизация армии должна иметь приоритет перед строительством укреплений… Если у нас не будет армии, укрепления нам не помогут. Армия – важнее всего»[196]. В то же время маршал мало что сделал для исправления подобного положения дел. Перед лицом новых вызовов армейское командование действовало неуверенно.

Военные были дезориентированы. В стране не существовало того института, который формулировал бы единый взгляд вооруженных сил на цели и задачи военного планирования. «Спор вокруг близкой Петэну проблемы формирования единого командования постоянно возникал, но всегда оканчивался безрезультатно»[197], – пишет биограф маршала. Сухопутная армия, флот и обособившиеся к концу десятилетия военно-воздушные силы выдвигали различные, несогласованные между собой повестки развития, которые часто вступали в конфликт друг с другом. В 1930 г. во Франции существовало три отдельных министерства, ведавших обороной и имевших собственные генеральные штабы, – военное, военно-морское и военно-воздушное. Каждое из них ревниво оберегало свою автономию и конкурировало с другими за ресурсы. К концу 1920-х гг. на фоне недофинансирования армии вперед вырвался флот. С 1922 г. министерство ВМФ с успехом избегало всех бюджетных сокращений и смогло сконцентрироваться на строительстве современных кораблей и подводных лодок[198]. В результате создания профильного министерства в 1928 г. армия и флот лишились собственных военно-воздушных сил, и если ВМФ в 1932 г. добился передачи ему контроля над морской авиацией, то армия на годы вперед оказалась в ситуации, при которой она не могла непосредственно влиять на развитие рода войск, чье значение для сухопутной войны становилось все более очевидным.

Внутри военного министерства и командования сухопутных сил также не было единства. Полномочия и ответственность распылялись между множеством ведомств. Ж. Дуаз и М. Вайс приводят пример: «Управления родов войск зависят непосредственно от министра и, таким образом, не подчинены начальнику Генерального штаба. Поэтому власть генерального секретаря министерства, изначально распространявшаяся на финансовые и правовые вопросы, постоянно увеличивается и “подменяет собой работу Генерального штаба”»[199]. В воздухе повисал ключевой вопрос: «Кому Республика доверяет командовать своей армией?»[200]. Заместитель председателя Высшего военного совета, де-юре главнокомандующий, назначался военным министром, однако в непосредственном ведении министра находился и прямой подчиненный главнокомандующего, начальник Генштаба сухопутных сил.

Подобная ситуация порождала конкуренцию между двумя ключевыми фигурами в армейском командовании и размывала ответственность, что было объяснимо в условиях начала XX в., когда политики после «дела Дрейфуса» сомневались в лояльности вооруженных сил, но утратила всякий смысл после войны. В 1920-е гг. стабилизирующим фактором являлась сама фигура Петэна, обладавшего беспрекословным авторитетом и в 1922 г. занявшего вновь введенный пост главного инспектора армии, дополнительно усиливший его аппаратный вес. Начальники Генштаба генералы Бюа и Дебене служили под командованием маршала в годы Первой мировой войны. Это позволило главнокомандующему сконцентрировать в своих руках все нити руководства сухопутными силами[201]. Однако положение дел неизбежно должно было поменяться после его отставки.

Центральный орган взаимодействия между военными и гражданскими властями, Высший совет национальной обороны (ВСНО) во главе с председателем правительства, не справлялся с функцией координации работы различных ведомств, отвечающих за подготовку к войне. Непрерывная бюрократизация привела к тому, что к 1929 г. в состав ВСНО входили все министры, имевшие решающий голос, и лишь трое военных с консультативным голосом – заместитель председателя Высшего военного совета и начальники генеральных штабов армии и флота. Сложилась ситуация, при которой орган окончательно превратился в «подобие парламента ведомств, отражающих все центробежные стремления»[202].

В итоге, система военно-гражданского взаимодействия, существовавшая в 1920-х гг. во Франции, не способствовала такой расстановке приоритетов государственного развития, при которой неизбежный в будущем вызов со стороны незамиренной Германии оказывался бы во главе угла. В ее рамках не происходило объединения задач обороны и императивов внутреннего развития в цельную стратегию, реализация которой имела бы первостепенную значимость. Имело место, скорее, обратное: через эти каналы в высшую армейскую среду проникали политические импульсы, транслируемые различными партиями, поочередно и во все более противоречивых комбинациях стоявшими у руля страны. Как следствие, не только у государственных деятелей, но и у военных происходило размывание представления о магистральных целях, первоочередных и второстепенных задачах, сопутствующих им издержках. Это не могло не сказываться на общем облике армии.

Генерал Ш. Нолле, военный министр в правительстве Э. Эррио в 1924–1925 гг., говорил о «болезненном состоянии» французских вооруженных сил. «Армия, – поясняет его слова британский историк П. Джексон, – постепенно теряла свою идентичность живого воплощения французской нации по мере того, как массовые настроения становились все более критичными к категориям патриотизма и жертвенности, ключевым для системы ценностей профессиональных военных… На протяжении 1920-х гг. армейское командование чувствовало себя все более изолированным и уязвимым. Таков был политический и культурный контекст превращения французской армии из мощной силы, ориентированной на наступательные действия против Германии, в прошедший краткосрочную подготовку кадровый резерв для мобилизованной вооруженной нации, призванной защитить французскую территорию»[203]. Высшим офицерам не удалось занять активную политическую позицию, а со временем они потеряли к этому любую мотивацию. Идя вслед за общественно-политической конъюнктурой, они завели французскую армию в тупик.

Глава II

Кризис французской стратегии в начале 1930-х гг

В начале 1930-х гг. французская политика безопасности переживала глубокий кризис. Курс на сближение с Германией, взятый министром иностранных дел Брианом, себя фактически исчерпал. В полной мере проявились те его недостатки, которые были порождены противоречиями международной обстановки середины 1920-х гг., однако определенное время скрывались энтузиазмом и надеждами «эры Локарно». «С началом Локарнской политики, – пишут об этом Ж. Дуаз и М. Вайс, – безопасность Франции, как казалось, была максимально обеспечена. Но она же породила мощную динамику, которая, напротив, вела к утрате гарантий безопасности»[204]. В 1925 г. при подписании Локарнских соглашений Бриану пришлось отдать дальнейшую судьбу Франции в чужие руки, в надежности которых не было уверенности.

Зафиксированные в Локарно британские обязательства в отношении нерушимости франко-германской границы, получение которых было важной целью Парижа, носили исключительно декларативный характер. Их действенность определялась готовностью Лондона реально вмешиваться в европейские дела в случае возникновения кризисной ситуации, однако ни один британский кабинет, находившийся у власти в межвоенные годы, подобного желания не демонстрировал [205]. Французская система союзов с восточноевропейскими государствами изначально имела ограниченную эффективность как инструмент сдерживания германского реваншизма. При подписании франко-польской военной конвенции в 1921 г. политики и командование вооруженных сил в лице Фоша высказывали сомнения в перспективах взаимодействия с молодым государством, имеющим сложные отношения со всеми своими соседями[206]. Решения, принятые в Локарно, привели к пересмотру и этих договоренностей. После 1925 г. любая взаимная помощь, которую могли оказать друг другу Франция и ее восточноевропейские союзники, должна была осуществляться в рамках устава Лиги Наций. По этому принципу действовали франко-чехословацкий и франко-румынский договоры (1924 и 1926 гг.), а также соглашение между Францией и Королевством сербов, хорватов и словенцев (1927 г.). Во второй половине 1920-х гг. система «тыловых союзов» фактически существовала лишь на бумаге.

В итоге, безопасность Франции зависела от того, удастся ли Парижу, играя на равных, нормализовать отношения со вчерашним врагом, намерения которого оставались сомнительными, а совокупная мощь по-прежнему сильно превосходила французскую. Р. Арон, так писал о попытках франко-германской нормализации в 1920-е гг.: «Трезвый расчет показывал, что для Франции лучший способ сохранить и мир, и свое положение – это заставить Германию соблюдать статьи [Версальского – авт.] договора, касающиеся разоружения, или по меньшей мере добиться демилитаризации Рейнской области. Пацифизм должен был продиктовать противодействие, но психологически понятно, что он подсказал удовлетворить требования внушавшего опасения соседа. Франция сделала полуосознанную попытку задобрить Германию; к несчастью, она имела дело уже с Германией, которую едва ли можно было умилостивить иначе, как согласившись на рабское подчинение» [207].

В 1925 г. французские политики, не сумев заставить немцев выполнять Версальский договор, были вынуждены пойти на соглашение, которые несло с собой значительные риски. Серьезных оснований считать, что Веймарская республика в перспективе будет вести себя иначе, чем кайзеровский Рейх не было. В 1932 г. об этом писал де Голль, дипломатично не упоминая Германию, но вполне ясно указывая на ключевое противоречие идеи коллективной безопасности: «Где это видано, чтобы угасли страсти и интересы, из которых проистекают военные конфликты, чтобы кто-то по доброй воле отказался от того, что имеет, или от того, чего желает, чтобы люди, наконец, перестали быть людьми? Можно ли считать окончательным нынешнее равновесие, пока мелкие хотят вырасти, сильные – господствовать, старые – продолжать существовать? Как стабилизировать границы и власть, если эволюция продолжается?»[208]. Бриан пытался направлять эту эволюцию и рассчитывал, что в ходе реализации идей Локарно в Европе возникнет некая новая модель взаимоотношений, которая качественно изменит имевшиеся вводные и даст Парижу дополнительное пространство для маневра. Именно к этому сводились его попытки договориться с США по вопросам глобальной безопасности (пакт Бриана-Келлога 1928 г.) и инициировать процесс европейской интеграции (проект Панъевропы 1929 г.) [209].

Однако амбиции Германии росли пропорционально ее совокупной мощи. Уже в 1925 г. германская сталелитейная промышленность по объемам производства вышла на довоенный уровень, несмотря на территориальные потери по итогам Первой мировой войны. Производительность труда в том же году на 14 % превзошла цифры 1913 г.[210] Общий объем промышленной продукции рос медленнее, превысив довоенный на 3 % лишь в 1928 г. Однако доля Германии в мировом промышленном производстве (11,6 %) превышала британскую (9,4 %) и почти двое превосходила французскую (6,6 %)[211]. При этом имелся резерв для быстрого наращивания показателей. Активно внедряемая рационализация производства высвобождала индустриальные мощности: в 1926 г. сталелитейные заводы Германии работали лишь вполсилы. Экономика Франции также активно восстанавливалась после 1924 г., и в 1930 г. ее промышленное производство на 44 % превзошло довоенный уровень[212]. Однако этого было недостаточно, чтобы сократить накопленное отставание от Германии.

В это же время, несмотря на ограничения, наложенные на Веймарскую республику по условиям Версальского договора, негласно развивались и германские вооруженные силы. Сокращенный до численности в 100 000 человек, лишенный тяжелого вооружения, комплектующийся на добровольной основе Рейхсвер представлял собой ядро современной массовой армии. В середине 1920-х гг. в нем состояло лишь 36 500 рядовых: остальные военнослужащие являлись офицерами и унтер-офицерами, что позволяло подготовить командные кадры и, при необходимости, за счет призыва быстро увеличить численность вооруженных сил. Уже к 1925 г. на основе комплексного изучения опыта мировой войны в Германии были разработаны уставы, закладывавшие основы принципиально новой тактики войск. Командующий Рейхсвером генерал Г. фон Сект смог сохранить фундамент военного могущества кайзеровского Рейха – большой Генеральный штаб, спрятав его под вывеской «войскового управления». Германская промышленность, несмотря на запреты, продолжала создавать современные образцы артиллерийского и бронетанкового вооружения. В 1924–1925 гг. в стране был разработан полноценный мобилизационный план, предполагавший, в случае необходимости, развертывание семи дивизий Рейхсвера в двадцать одну. С 1925 г. проводились ежегодные военные маневры[213]. Для запуска военной машины и военной экономики Германии требовались лишь соответствующие политические условия.

К началу 1930-х гг. у руководства Франции не осталось вариантов действий на случай резкого обострения международной обстановки. В 1930 г. последний французский солдат покинул Рейнскую область. После этого безопасность страны полностью зависела от того, насколько последовательно Берлин будет придерживаться курса на сохранение мира. Но именно в этом вопросе сохранялась большая неопределенность. Обвал нью-йоркской биржи в октябре 1929 г. и начавшаяся после этого Великая депрессия сломали все расчеты на мирную эволюцию Локарнской политики. Германия одной из первых ощутила на себе тяжелые последствия мирового экономического кризиса. Падение промышленного производства сокращало доходы государства и разгоняло маховик безработицы[214]. Ответом правительства канцлера Г. Брюнинга на кризис стал жесткий курс на сокращение государственных расходов, что еще больше подогревало массовое недовольство. Социально-политическая ситуация в Германии быстро дестабилизировалась. На выборах в Рейхстаг в сентябре 1930 г. ошеломляющий успех сопутствовал нацистской партии (НСДАП), которая сформировала вторую по численности фракцию в парламенте. Ее лидер А. Гитлер открыто говорил о том, что Веймарский режим – «не что иное, как дань врагам и худшее из кабальных условий Версальского договора»[215].

Как отмечает А. Туз, «если у правительства Брюнинга в 1930 и начале 1931 гг. имелось пространство для маневра, то лишь в сфере внешней политики, а не экономики, и оно воспользовалось этим пространством самым пагубным образом»[216]. Пытаясь перехватить часть лозунгов националистов и выйти из внутриполитического тупика, канцлер начал реализовывать более агрессивную внешнеполитическую программу. Несмотря на тяжелое финансовое положение страны, было принято решение расширить военно-морскую программу за счет строительства двух новых кораблей. Берлин активизировал свою политику в Центральной и Юго-Восточной Европе, предложив Венгрии и Румынии заключить эксклюзивные двусторонние торговые соглашения. В то же время было объявлено о проекте создания австро-германского таможенного союза, что явно шло вразрез с положениями Версальского договора. Кроме того, германское правительство заявило о необходимости введения моратория на уплату репараций[217].

Все эти шаги имели антифранцузскую направленность. Брюнинг и глава МИД Ю. Курциус отклонили предложение Парижа об оказании Германии финансовой помощи в обмен на выполнение обязательств по репарациям, отказ от таможенного союза с Австрией и ограничение военно-морской программы[218]. Франко-германское сотрудничество себя, очевидно, исчерпывало. В начале 1932 г. окончательно отошел от дел Бриан. Выступая на заседании Лиги Наций в сентябре 1930 г., он заявил: «Пока я нахожусь там, где стою сейчас, войны не будет»[219]. Однако его эпоха подошла к концу, открывая пусть в неизвестность. Смерть Бриана в марте 1932 г. стала символическим концом политики «в духе Локарно». Договоры и взаимные обязательства оставались в силе, но они уже не опирались на необходимую политическую волю и баланс интересов.

Эдуард Эррио.

Источник: Bibliothèque national de France

Французская политика находилась на важной развилке. Она могла продолжать руководствоваться «триадой Эррио» и выстраивать здание национальной безопасности на ее фундаменте. Проблема заключалась в том, что «новая дипломатия», дававшая плоды в период стабильного развития и экономического роста второй половины 1920-х гг., не подходила для эпохи кризисов. Великая депрессия привела к резкой радикализации внутри– и внешнеполитической повестки в странах Запада, и первой жертвой этого процесса стало представление о возможности гармоничного международного развития без войн и конфликтов. Все минусы этой во многом умозрительной концепции, вероятно, сказались бы в любом случае, однако кризис рубежа 1920-1930-х гг. ускорил распад той системы, на которую возлагались столь большие надежды. «Политика фашистов и нацистов, – отмечает британский историк П. Джексон на страницах «Кембриджской истории Второй мировой войны», – была невосприимчива к “нормативному влиянию” “Новой дипломатии”. Оба режима рассматривали “мировое общественное мнение” как нечто, чем можно манипулировать, а не в качестве фактора, который всегда необходимо учитывать в политических построениях. Их целью было разрушить нормативный порядок, возникший после 1918 г. Французские и британские дипломаты должны были оставить те исходные постулаты и политические соображения, которыми они руководствовались в предыдущее десятилетие»[220].

Однако возвращение к силовой политике сдерживания Германии было сопряжено с целым рядом трудностей. Локарнские соглашения сделали де-юре невозможными любые односторонние действия Франции в отношении Германии. Эвакуация Рейнской области в 1930 г. подтвердила это положение дел де-факто. Французская внешняя политика в начале 1930-х гг. реализовывалась через каналы Лиги Наций. «Мистика Лиги Наций, хотя она и не вызывала в той же степени былого энтузиазма и не внушала той веры, оставалась ключевым элементом нашей внешней политики, а также определяла ход внутренних дел»[221], – вспоминал Гамелен. Вместе с тем сама Лига оказалась слабым институтом с неясной компетенцией и отсутствующими механизмами реализации своей воли. Специальные статьи ее устава предполагали международную помощь жертве агрессии, однако эти гарантии, по признанию самого Бриана, оставались «в значительной мере моральными обязательствами»: они не были точно определены, и государства могли толковать их различным образом в зависимости от конкретных обстоятельств [222]. В 1931 г. Лига Наций провалила свой первый экзамен на дееспособность перед лицом агрессии, не сумев занять четкую позицию в отношении вторжения Японии в Маньчжурию.

Франция переживала тяжелые последствия экономического кризиса. К лету 1932 г. промышленное производство составило 69 % от уровня 1929 г. Быстрыми темпами сокращалась занятость. В декабре 1932 г. в стране насчитывалось 277 000 безработных, через два года эта цифра превысила 400 000 человек. Вместе с частично занятыми уровень безработицы достигал 50 % всех работающих по найму. Сокращались реальные заработные платы. Падали и доходы государства[223]. Однако в отличие от Германии, где экономический кризис привел к росту реваншистских настроений, во Франции он лишь укрепил массовый пацифизм. В начале 1930-х гг. в стране не осталось ни одного влиятельного политического движения, которое бы выступало под лозунгами активного силового курса на мировой арене. По словам историка, пацифизм превратился в своего рода «французскую страсть»[224], охватив все слои общества и завоевав подавляющее большинство образованного класса. В 1927–1928 гг. мощной критике с антивоенных позиций подверглись законы, осуществившие реформу армии, авторы которых сами в значительной степени вдохновлялись пацифистскими идеями. Соответствующие петиции подписывали писатели и ученые с мировыми именами[225].

Руководство Франции оказалось в трудной ситуации. Инерция бриановской политики, сложность ее пересмотра в условиях начала 1930-х гг. подталкивали его к продолжению курса на поддержание коллективной безопасности. Однако те цели, которые ставил перед собой Бриан, были уже, очевидно, недостижимы. Берлин менял свою внешнеполитическую ориентацию. В преддверии намеченной на 1932 г. международной конференции по разоружению в Женеве правительство Веймарской республики подняло вопрос о военном паритете Германии с другими государствами. Созыв этого представительного форума стал завершением долгой работы, которая началась сразу после подписания Версальского договора. Но в момент ее открытия Париж столкнулся с непростой дилеммой, в которой отразилось главное противоречие его внешней политики.

Вся ее логика со времен Локарно предполагала принятие германских требований. Французы всегда исходили из того, что разоружению должно предшествовать обеспечение безопасности, но этот тезис во многом повисал в воздухе и не отвечал на главный вопрос, который ставили немцы: почему Германия, подписав Локарнские соглашения, войдя в Лигу Наций, став равноправным членом международного сообщества, должна терпеть ограничение своего суверенного права на самооборону? К этой позиции с пониманием относилась Великобритания, которая оказывала на Францию серьезное давление. Равенство в вооружениях с Германией могло быть достигнуто за счет сокращения французского военного потенциала. К разоружению Париж подталкивали внутриполитические соображения. Помимо популярности этого лозунга в обществе сказывалось и влияние экономического кризиса. На содержание вооруженных сил, несмотря на все сокращения, уходила значительная часть бюджета – 13,5 млрд. франков в 1931 г.[226] Снижение этих затрат позволило бы сбалансировать государственные финансы.

Однако разоружиться означало для Франции отказаться от военного превосходства над Германией – последней гарантии безопасности страны. В Париже имели точную информацию о том, что в Веймарской республике идет скрытое военное строительство. В преддверии Женевской конференции председатель правительства и глава МИД А. Тардьё получал десятки докладов от Второго бюро Генерального штаба (военная разведка), в которых сообщалось о полувоенной организации германской полиции и пограничной стражи, многочисленных парамилитарных формированиях, готовивших резервистов для вооруженных сил, тесном сотрудничестве Рейхсвера и Красной Армии. Агент под кодовым обозначением «L», личность которого до сих пор не раскрыта, принадлежал к числу высокопоставленных германских чиновников и отправлял в Париж сотни донесений с совершенно секретной информацией[227]. Военный потенциал Германии часто завышался, та картина, которую давали специальные службы, могла не соответствовать реальному положению дел, но сам факт того, что французы опасались изменения баланса в вооружениях в пользу Берлина, не вызывает сомнений [228].

Переговоры в Женеве шли непросто. Представители Франции пытались найти решение, которое примирило бы две во многом противоположные, позиции. Тардьё считал, что выходом могло бы стать создание международной армии, оснащенной тяжелым вооружением. Этот проект воспроизводил то предложение, которое еще в ходе Парижской мирной конференции 1919 г. озвучивал Клемансо. Франция соглашалась передать под контроль Лиги «бомбардировочную авиацию, тяжелую артиллерию калибром более 203 мм, танки и подводные лодки, чей тоннаж превышал бы установленный уровень»[229]. Преемник Тардьё Эррио совместно с военным министром Ж. Поль-Бонкуром разработали так называемый конструктивный план. Он предполагал увязку процессов разоружения и усовершенствования механизмов коллективной безопасности. После обеспечения автоматического оказания помощи жертве агрессии в рамках Лиги Наций армии могли быть сокращены до минимального уровня, при этом в распоряжении Лиги оставались силы, оснащенные тяжелым вооружением. Хранение оружия и контроль над его производством передавались под международный контроль[230].

Все французские планы сталкивались с твердой позицией Германии, которая чувствовала силу своей переговорной позиции и поддержку Великобритании. В декабре 1932 г. под коллективным нажимом германской и британской делегаций Эррио согласился с предоставлением Веймарской республике права на равенство в вооружениях. «Немцы победили на всех фронтах, – подытоживает французский историк Ж.-Б. Дюрозель, – Франция проиграла. “Равенство в вооружениях” стало тем рычагом, который спустя пять лет позволил германской армии обойти французскую; оно привело Францию к катастрофе»[231]. Все механизмы сдерживания германского реваншизма, созданные в предыдущее десятилетие, выходили из строя, и попытки вдохнуть в них вторую жизнь оканчивались ничем. Ставки, сделанные Парижем в 1925 г., оказались биты. Главным фактором, способным поддержать безопасность страны, оставалась французская армия. Однако она также переживала сложные времена.

В 1930–1931 гг. на высших военных постах во Франции произошли важные кадровые изменения. Один за другим в отставку вышли люди, создавшие армию мирного времени, – Дебене и Петэн. М. Вейган в 1930 г. сменил первого на посту начальника Генштаба сухопутных сил, а через год оказался преемником второго в качестве заместителя председателя Высшего военного совета и занимал этот пост до 1935 г. Гамелен стал заместителем Вейгана в Генштабе, а в 1931 г. сам возглавил этот орган. Таким образом, в первой половине 1930-х гг. именно эти два генерала осуществляли высшее руководство французской армией. Они были на одно поколение младше маршалов 1914–1918 гг. (Вейган родился в 1867 г., Гамелен – в 1872 г.), однако успели отличиться в годы войны и имели богатый послужной список.

Вейган являл собой один из редких примеров в истории французской армии, когда офицер достигал высот армейской иерархии, не имея никакого опыта командования полевыми частями. Бравый кавалерист, в августе 1914 г. «он слез с коня, чтобы сесть в присланный за ним штабной автомобиль»[232] и отправиться в расположение XIII корпуса под командованием генерала Фоша, сотрудничество с которым стало его карьерным трамплином. Вейган прошел со своим начальником все взлеты и падения, к ноябрю 1918 г. стал правой рукой главнокомандующего союзными армиями и в этом качестве зачитал германской делегации в Компьене тяжелые условия перемирия. Он считал себя духовным наследником маршала и по свидетельству Гамелена заявлял, что «владеет секретами Фоша»[233]. Де Голль считал, что «по своей натуре Вейган был блестящим исполнителем. В этой роли он замечательно служил Фошу» [234]. Однако, генерал являлся полностью самостоятельной фигурой. В 1920 г. он возглавил французскую военную миссию в Польше и стал известен как один из авторов победы поляков над Красной Армией под Варшавой. Клемансо, знавший Вейгана, так отзывался о нем: «Вейган – это личность. Он неказист, невзрачен, выглядит измученным и неорганизованным… Но он умен. Внутри него горит что-то вроде темного пламени. Вейган. опасен, способен в критический момент пойти очень далеко, броситься в омут, причем сделать это осознанно»[235].

Человек взрывного темперамента, Вейган был верующим католиком и придерживался консервативных взглядов. Это обрекло его на трудные взаимоотношения с режимом Третьей республики. Взаимная антипатия началась с «дела Дрейфуса». Биограф генерала так пишет об этом: «Монархист по своим симпатиям, консерватор по убеждениям и республиканец только по необходимости, Вейган был тогда одним из многочисленных младших офицеров, чье отношение к Делу было столь же ярко выраженным, сколь незначительным оказалось их участие в нем. Вейган никогда не верил в невиновность Дрейфуса и придерживался этого мнения всю свою жизнь»[236]. Генерал не доверял республиканским институтам и открыто их критиковал. Когда Мажино в 1930 г. принял решение о назначении его на высший командный пост, ему пришлось преодолевать сопротивление парламента и рассеивать сомнения коллег по правительству. Министр понимал, что двоевластие заместителя председателя Высшего военного совета и начальника Генштаба сухопутных сил подрывает эффективность военного управления и собирался совместить оба поста в лице Вейгана, но председатель Совета министров Т ардьё согласился на его назначение лишь при условии, что генерала «уравновесит» фигура, более приемлемая для политических элит Третьей республики[237].

Гамелен, ставший этим «дублером», выступал во многом антиподом своего шефа. Если Вейган являлся человеком Фоша, то он своей карьерой был во многом обязан Жоффру, под командованием которого начал служить еще в 1906 г., став его адъютантом. Первую мировую войну он встретил сотрудником штаба главнокомандующего, но в 1916 г. отправился на фронт, и в битве на Сомме командовал стрелковой бригадой, а в конце войны – уже дивизией. В 1919 г. Гамелен занял не самый престижный пост военного атташе в Бразилии, но уже в 1925 г. был переведен в одно из неспокойных мест французской колониальной империи – в Сирию, где успешно подавил восстание друзов. Через четыре года, вернувшись в метрополию, генерал возглавил 20-й военный регион с центром в Нанси[238]. Гамелен, таким образом, удачно сочетал в себе качества штабного офицера и фронтового командира, на что впоследствии неоднократно указывали те, кто сравнивал его с Вейганом. Это отличие, впрочем, было не единственным.

Еще молодым офицером будущий генерал получил репутацию военного интеллектуала. В 1898 г. преподаватель Высшей военной школы подполковник Ш. Ланрезак, в 1914 г. командовавший 5-й французской армией в битве на Марне, дал ему следующую характеристику: «Он действительно обладает исключительным умом, живым и открытым, ясным, методичным и развитым. Делает быстрые и точные суждения, имеет очень хорошие задатки для изучения военного искусства на высоком уровне»[239]. Благодаря своему выдержанному характеру, Гамелен умел сходиться с людьми, что наряду с широким кругозором, богатым интеллектом и свободными взглядами позволило ему глубоко интегрироваться в элитарные круги Третьей республики. В штабе Жоффра он завел знакомства с министром вооружений А. Тома, сенатором М. Сарро, будущим главой правительства Тардьё. Он также сблизился с генералом М. Саррайем, считавшимся одним из наиболее радикальных республиканцев в среде французского высшего офицерства[240].

Максим Вейган, Жозеф Поль-Бонкур, Морис Гамелен (на переднем плане, слева направо).

Источник: Bibliothèque nationale de France

Гамелен являл собой пример «хорошего республиканского солдата»[241]. Устанавливая контакты с политиками, он приобретал очевидные карьерные преимущества, но при этом убеждался в том, что между армией и республикой нет непреодолимых противоречий. Генерал пришел к выводу о том, что «внутренние мотивации и истинные убеждения министров, сенаторов и депутатов редко совпадали с тем, что можно было предположить, основываясь на простой парламентской принадлежности»[242]. Политик, по мнению Гамелена, не обязательно являлся леваком, чуждым патриотизму и ненавившим армию как реакционную силу. Искреннюю симпатию у него вызывал Клемансо, который своим руководством страной в годы войны продемонстрировал, что партийные предпочтения отходят на второй план, когда отечество оказывается в опасности.

Расчет Тардьё и Мажино имел под собой определенные основания: личности Вейгана и Гамелена во многом не совладали, однако они также и дополняли друг друга. «Горячность и вспышки Вейгана, – отмечает французский историк Ж. Нобекур, – компенсировались рассудительностью и открытым умом Гамелена. Когда первый угрожал разрывом, второй вел переговоры. Их усилия объединяло общее стремление исправить те ошибки, за которые они не несли ответственности»[243]. Работа, которую предстояло проделать новому командованию армии, действительно выглядела трудной. Вооруженные силы находились в тяжелом состоянии. Проведя первую оценку положения дел, Вейган в докладе военному министру указывал на то, что даже отмобилизованная французская армия в 66 дивизий не сможет воевать больше трех месяцев в виду нехватки вооружения и общего износа материальных фондов. «Чтобы она внезапно не оказалась небоеспособной, уступая потенциальному агрессору, – предупреждал генерал, – армии нужна противовоздушная и противотанковая артиллерия, легкие гаубицы, дальнобойная полевая артиллерия, быстрые танки, современная аппаратура передачи данных, улучшенные средства противогазовой защиты, более глубокая моторизация. Продолжая совершать текущие ошибки, французская армия рискует превратиться лишь в фасад, дорогостоящий и непригодный для ведения войны» [244].

Вейган не говорил ничего нового по сравнению с теми опасениями, которые до него высказывал Петэн. Однако он, в отличие от своего предшественника, действовал в новых условиях. Эвакуация Рейнской области вела к пересмотру всех основ французской стратегии. У страны больше не было того щита, который мог защитить ее на подступах к границам. Следовательно, неотложной становилась задача строительства укрепленных районов на восточной границе страны. Ключевым ориентиром здесь служил 1935 г., когда во Франции должны были начаться «тощие годы», сопровождавшиеся падением числа призывников. Возведение «линии Мажино» рассматривалось как способ компенсировать эту убыль. Работы на границе развернулись в 1929 г., и Вейган уделял особое внимание тому, чтобы они завершились в срок – к 1935 г.

За выполнение проекта отвечала специально созданная Комиссия по организации укрепленных районов, которая являлась получателем и распорядителем государственных средств. Реализованный план «линии Мажино» несколько отличался от того проекта, который был одобрен правительством в 1929 г. Его ядром по-прежнему являлись мощные укрепрайоны, расположенные на северо-восточной границе страны, но в ходе строительства их дополнили вспомогательными оборонительными сооружениями, усиленными участками между укрепрайонами. Отдельные районы остались без укреплений. Собственно «линия Мажино» начиналась у города Лонгюйон на стыке границ Франции, Бельгии и Люксембурга. Здесь располагались первые форты укрепрайона Мец, наиболее мощного из всех оборудованных секторов. 100-километровый участок границы здесь прикрывали 38 оборонительных железобетонных сооружений, из которых 14 относились к числу «больших фортов» (gros ouvrage) – наиболее мощных укреплений первого класса, обороняемых гарнизоном до 1000 человек и имевших на вооружении до 12 стволов артиллерии большого калибра. В северном Эльзасе находился второй по мощности укрепрайон Лаутер. Менее протяженный (около 65 км), он защищался 11 фортами, из которых пять являлись «большими»[245].

Южнее «линия Мажино» продолжалась тремя укрепленными полосами, вытянувшимися вдоль левого берега Рейна. Река шириной до 200 метров считалась серьезной преградой, поэтому было принято решение о строительстве здесь лишь пехотных казематов, вооруженных пулеметами. Франко-швейцарская граница, несмотря на имевшиеся планы организации обороны района Бельфора, была практически не укреплена ввиду наличия естественных препятствий для вторжения с востока и возобладавшего мнения о том, что Швейцария не станет плацдармом для германской агрессии. В то же время французское правительство сочло целесообразным укрепить 400-километровую границу с Италией (так называемая малая «линия Мажино»). В 1929–1940 гг. здесь возвели 51 форт, в том числе 22 «больших», которые по своим размерам, впрочем, уступали фортам северного сектора. Строительство велось с учетом горного рельефа: оборонительные сооружения находились на высоте 3000 м над уровнем моря[246].

Во второй половине 1930-х гг. после неблагоприятных для Франции изменений международной обстановки были дополнительно усилены участки границы в районе Саара и территории Бельгии. К северо-западу от Лонгюйона на 20 километров протянулось так называемое продолжение «линии Мажино». Оно состояло из капитальных фортов упрощенной конструкции: они были компактнее «больших фортов», имели меньше артиллерии, оснащались в основном смешанным вооружением и не предназначались для эффективной поддержки друг друга огнем. За продолжением «линии Мажино» вдоль бельгийской границы располагался слабо укрепленный оборонительный сектор Арденн, а к северо-западу от него – укрепленный сектор Мобёжа, состоявший из четырех фортов старой постройки и четырех новых долговременных огневых сооружений[247]. Между Мобёжем и Дюнкерком капитальных укреплений было немного, и французская оборона здесь опиралась на полевые фортификации. Искусственные водоемы и подготовленные к подрыву плотины затрудняли продвижение войск противника. Однако даже сравнительно слабые укрепления, возведенные на этой территории, по своим оборонительным качествам и плотности сооружений на километр фронта могли сравниться с известными «линией Маннергейма» и «линией Сталина» [248].

С инженерной точки зрения «линия Мажино» не имела аналогов в мире. Многие ее сооружения находились под землей или были укрыты в складках рельефа, что давало дополнительную защиту помимо железобетонных стен толщиной до четырех метров. Учитывался опыт обороны Вердена в 1916 г.: именно тогда для связи между фортами и размещения технических служб впервые сооружались подземные помещения, полностью оправдавшие расчеты командования[249]. Стандартных схем строительства практически не применялось: при проектировании каждого форта учитывались условия местности, к которым адаптировался архитектурный план. Орудийные башни были оснащены бронеколпаками и лишь незначительно возвышались над поверхностью земли либо могли специально подниматься для ведения огня.

Турели форта Ферте на «линии Мажино», современное состояние.

Источник: Martial Bacquet / Wikimedia Commons

Выдвижные вращающиеся башни (турели), по словам французского военного историка А. Дютайи, были наиболее ценным сооружением «линии Мажино» и представляли собой «механический шедевр»[250]. Снаряды подавались из арсеналов на специальных лифтах. Казармы, командный пункт и системы жизнеобеспечения форта были спрятаны на глубине до 100 метров.

Под землей была создана развитая инфраструктура, которая обеспечивала гарнизонам возможность автономного существования на протяжении значительного времени: кухни, госпитали, канализация, запасы воды, вентиляция, электростанции, телефонные узлы, радиоточки, склады продовольствия, ремонтные мастерские. Доступ в форт обеспечивался через вход, находившийся в глубине позиции, с бронированными дверями, защищенными пулеметами. Между собой форты соединялись подземными галереями, тянувшимися на сотни метров. При этом в качестве средства сообщения действовали электрифицированные узкоколейные железные дороги[251]. «Линию Мажино» защищало 350 орудий калибром от 75 до 135 мм с дальностью стрельбы от 3,5 до 12 километров и около 600 противотанковых орудий. Общее число пушек на ее фортах превышало 1000 [252].

Вместе с тем «линия Мажино» имела и свои недостатки: «Ей не хватало тактической глубины, из соображений экономии необорудованными остались заградительные позиции. Ее защита требовала привлечения значительных воинских контингентов численностью до 10 дивизий. У нее не было противовоздушной обороны. Кроме того, “колокола”, защищавшие наблюдательные пункты и позиции, оборудованные ручными пулеметами, оставались слишком заметны и оказались чрезвычайно уязвимы к прямому огню германских 88-мм орудий. В особенности же линия Мажино все-таки имела преимущественно оборонительную конфигурацию»[253].

Для защиты укреплений в 1933 г. по предложению Вейгана и Гамелена был создан отдельный род войск – так называемые крепостные войска (troupes de fortresse). Они несли постоянную службу на «линии Мажино» и готовились к отражению первого удара противника. Таким образом, частично пересматривалось то положение, которое существовало после реализации законов 1927–1928 гг., когда задача обороны фортов возлагалась на личный состав пограничных дивизий действующей армии. Вейган резонно полагал, что подобное положение дел ставило под угрозу как обороноспособность укреплений, так и эффективность мобилизации, которая проводилась с опорой лишь на часть дивизий мирного времени[254]. Формирование крепостных частей, – вспоминал Вейган, – дало командованию возможность «использовать все отлично подготовленные приграничные дивизии действующей армии для проведения оборонительных или наступательных операций»[255].

Строительство укреплений развернулось в масштабные общественные работы, хотя это и не являлось непосредственной целью правительства. «Между 1930 и 1937 гг., – отмечает М. Александер, – линия Мажино создала тысячи рабочих мест. Прежде всего работы стимулировали развитие первичного сектора – строительной отрасли и транспорта; впоследствии, более опосредованно, – сталелитейной промышленности, производства железнодорожного оборудования, артиллерийских заводов, отраслей, связанных с обеспечением электроснабжения и центрального отопления, изготовлением труб. Экономики, по меньшей мере, шести департаментов, от Монмеди на границе с Люксембургом до Мюлуза в южном Эльзасе, получили, таким образом, существенную поддержку в годы депрессии»[256]. Общие затраты на строительство «линии Мажино» составили 5 млрд. франков за пять лет[257], при этом это была единственная оборонная программа, которая избежала секвестра. Однако и этих средств не хватило для того, чтобы в равной степени укрепить всю восточную границу страны.

В «линии Мажино» зияли очевидные бреши, прикрытые полевыми фортификациями. В глаза бросался потенциально опасный участок к северо-западу от Монмеди в районе Арденн, через который в 1940 г. Вермахт нанес танковый удар, завершившийся окружением французских и британских войск в районе Дюнкерка. В 1934 г. Петэн, в качестве военного министра выступая перед Сенатом, повторил доводы комиссии Гийома, которая девятью годами ранее посчитала этот район безопасным с точки зрения возможного германского прорыва: «за Монмеди начинается Арденнский лес. Эта территория будет непроходима, если мы ее соответствующим образом подготовим. Мы рассматриваем ее как зону, подлежащую разрушению (zone de destructions). Разумеется, те участки, где может пройти враг, будут защищены блокгаузами. Этот фронт не будет иметь глубины, враг там не продвинется, а если продвинется, мы встретим его у выхода из лесного массива. Таким образом, этот сектор не представляет собой опасности»[258].

Однако в Генштабе сухопутных сил раздавались голоса тех, кто предупреждал об уязвимости этого сектора французской обороны. На его угрожающую конфигурацию еще в 1932 г. обратил внимание Вейган. Зимой 1933–1934 гг. по приказу генерала состоялись штабные игры на картах, в ходе которых проверялась возможность французской стороны отразить удар через Арденны. Игры показали, что мобильные германские соединения в течение двух суток могли преодолеть Арденнский лес и выйти к Маасу у города Седан, при этом французам на подтягивание резервов и организацию противодействия требовалось не менее 15 дней. В 1937 г. командующий танковыми силами 2-й армии, прикрывавшей сектор к северо-западу от Монмеди, полковник Л. Ф. Бургиньон инспектировал район Арденн и сделал принципиальный вывод о том, что германские танки при должном уровне организации могут успешно его пройти, несмотря на все естественные препятствия. Наконец, в 1938 г. в ходе еще одной штабной игры на картах командующий 2-й армией генерал А.-Г. Претеля смоделировал ситуацию, близкую к той, которая имела место в мае 1940 г., и убедительно показал, что на прорыв французской обороны по Маасу немцам потребуется не более нескольких дней. Вывод напрашивался сам собой – «в обязательном порядке укрепить седанский стык между линией Мажино и зоной ответственности крупных соединений, предназначенных для вхождения на территорию Бельгии в случае войны». Претеля, помимо этого, предлагал создать в тылу французской обороны по Маасу мобильный резерв. Однако обе меры остались нереализованными[259].

Командование ушло от той идеи, которая высказывалась при обсуждении проекта укрепления границы в первой половине 1920-х гг.: «линия Мажино» не мыслилась как опорная позиция для развития наступления вглубь Германии. Однако ее не воспринимали как «китайскую стену». Главной целью оставалось выиграть время. «Мы считали, – вспоминал генерал А. Жорж, член Высшего военного совета и заместитель начальника Генерального штаба в 1935–1940 гг., – что подготовленные укрепления имели определенную ценность как препятствия, которые на протяжении значительного времени позволяли бы нам маневрировать общими резервами и поддерживали бы дивизии в соседних секторах»[260]. В то же время Вейган к 1930 г. уже был убежден в том, что полагаться лишь на форты «линии Мажино» французская армия не может. В качестве дополнительного средства преодоления последствий «тощих лет» генерал рассматривал глубокую моторизацию вооруженных сил.

Вейган опирался на опыт Первой мировой войны. Французы тогда активно применяли автомобили для перевозки пехотинцев и транспортировки артиллерии, что позволяло им быстро перебрасывать силы на наиболее угрожаемые участки фронта. Если в 1914 г. во французской армии имелось лишь 9000 автомобилей, то к 1918 г. эта цифра выросла почти в 10 раз и достигла 88 000 против 40 000 у немцев[261]. Моторизованная дивизия была мобильнее, а потому эффективнее пехотной. К началу 1930-х гг. в рамках стратегического планирования была сформулирована еще одна задача, которую предполагалось возложить на мотопехоту. С началом войны французской армии предстояло войти на территорию Бельгии и быстро, опередив немцев, занять оборону на ее восточной границе. Именно на этом направлении должны были действовать моторизованные дивизии. Ввиду того, что кавалерия не могла обеспечить им эффективную поддержку, ставилась задача создания на ее базе легких механизированных дивизий[262]. С этой целью по инициативе армейского командования фирма «Рено» разработала для французской армии бронетранспортер[263].

В июле 1930 г. военный министр утвердил первую программу моторизации сухопутных сил. Она предполагала создание пяти мотопехотных дивизий, одной легкой механизированной дивизии и моторизацию трети бригад оставшихся пяти кавалерийских дивизий[264]. В рамках ее реализации в 1933 г. было принято решение о формировании на базе 4-й кавалерийской дивизии первого механизированного соединения французской армии[265]. В то же время нерешенной оставалась проблема использования танков. В 1929 г. вышли новые наставления по их боевому применению, которые воспроизводили старые установки и указывали, что основная задача танка – взаимодействие с пехотой. Материальная часть французских бронетанковых сил по-прежнему в основном состояла из машин времен Первой мировой войны, однако в виде единичных опытных образцов уже имелись и танки нового поколения. Разработками в этой сфере по просьбе главнокомандующего занялась фирма Л. Рено, с которым Вейган через Фоша познакомился еще в 1918 г. и с тех поддерживал дружеские отношения[266].

Французский тяжелый танк B-1 bis.

Источник: Alf van Beem / Wikimedia Commons

В мае 1930 г. к испытаниям был представлен танк B-1, работа над которым велась с 1921 г. при активном участии генерала Этьена. По словам Гамелена, он «далеко превосходил все то, что тогда имелось в мире»[267]. B-1 располагал броней 40 мм (впоследствии увеличена до 60 мм), мощной пушкой калибра 75 мм и при массе около 30 тонн развивал скорость до 25 км/ч[268]. Танк В (серий В-1 и В-2) стал одним из наиболее грозных противников дивизий Вермахта в начале Второй мировой войны. Этот «колосс», – отмечает военный историк К.-Х. Фризер, – был «ночным кошмаром германских солдат, так как тогда германская армия не располагала танковым орудием или противотанковой пушкой, способной пробить» его броню. 16 мая 1940 г. у деревни Стонн южнее Седана танк В-1 атаковал колонну германской бронетехники и уничтожил 13 машин, а также две противотанковых пушки. На его броне остались лишь вмятины от 140 прямых попаданий[269]. Командиром танка был капитан П. Бийот, сын командующего 1-й группой армий генерала Г. Бийота и один из самых результативных танкистов Второй мировой.

Замысел проекта В заключался в создании гибрида легкого и тяжелого танка, лучше бронированного, чем первый, но более быстрого, чем второй. Он мог бы подавлять огневые позиции, одновременно противостоять вражеским танкам и быть защищенным от новейших противотанковых средств. В то же время испытывался легкий танк D-1, а на его основе проектировался танк D-2 с более мощной броней. Таким образом, приспосабливаясь к новым условиям полевого сражения, французы создавали машины, по своим тактико-техническим характеристикам выбивавшиеся из той концепции, которая до сих пор определяла возможности применения танка как средства поддержки пехоты (сопровождение или содействие в прорыве укреплений). Вырисовывалась перспектива использования боевых (средних) танков в составе самостоятельных соединений, до сих пор игнорировавшаяся в наставлениях и уставах французской армии.

Французская военная мысль развивала основные принципы ведения маневренного боя. Советские военные комментаторы в 1932 г. отмечали, что новое командование французской армии отходит от старых организационных схем, опробованных в годы Первой мировой: «Призыв к приемам подвижных операций уже без всяких оговорок раздался… из уст самого генерала Вейгана, по требованиям которого, надо ожидать, скоро перестроится вся французская доктрина». Издаваемый наркоматом по военным и морским делам журнал «Военный зарубежник» ссылался на статью, опубликованную в ведущем военном периодическом издании Франции. В ней французский главнокомандующий доказывал, что превосходство в современной войне обеспечивается не только мощностью, но и подвижностью материальных средств [270].

«Военный зарубежник» представлял читателю картину серьезных изменений в части осмысления во Франции наступательной доктрины, отмечая «дальнейшую эволюцию [французской – авт.] военной мысли в сторону разработки приемов подвижной, маневренной войны и приспособление к требованиям той же войны организации и тактики пехоты»[271]. В переведенных на русский статьях капитана Ж. Лустано-Лако отмечалось, что именно танк является главным оружием наступления в современной войне[272], а генерал А. Шаллеа доказывал, что применение танка целесообразно в сочетании с воздушными десантами в тылу противника в рамках операции, в которой достигнута оперативная внезапность[273]. Генерал П. Эрин в первой половине 1930-х гг. считал, что армии остро необходим универсальный инструмент прорыва в виде сбалансированного механизированного соединения.

Генерал Э. Аллео много писал о необходимости взаимодействия авиации и сухопутных сил на поле боя. Самолеты, отмечал он, могут быть полезны как до непосредственно столкновения наземных частей, выводя из строя коммуникации врага и его авиацию, так и в ходе боя, непосредственно поражая вражеские цели на земле и препятствуя подходу его резервов[274]. В 1934 г. на этот счет высказался маршал Петэн, один из отцов французской оборонительной стратегии. Он говорил о будущей молниеносной войне и о том, как она будет вестись: «Механизированные соединения способны придать операциям доселе невиданный ритм и размах. Самолет ломает рамки сражения и меняет условия стратегического действия. В действительности победа будет одержана тем, кто первым сможет максимально использовать свойства современных двигателей и соединить их эффекты»[275].

Проверка целесообразности применения танков массами в составе самостоятельных оперативных соединений стала одной из задач маневров, проведенных в 1932–1933 гг. Результаты учений, по словам Вейгана, не оправдали ожидания армейского командования[276]. Сведенные вместе три роты D-1 и три имевшихся в наличии танка B-1 (всего 48 машин) неудовлетворительно показали себя в операциях против подготовленной обороны противника[277]. Схема «методического сражения», остававшаяся канонической для французской армии, ставила серьезные ограничения для применения танков, несмотря на тот факт, что технически машины ее, очевидно, перерастали. Вырвавшись вперед, более быстроходные танки оставляли неподавленными огневые точки, которые продолжали обстреливать отставшую пехоту, при этом сами становились мишенями для огня противотанковых пушек. Применение собственной артиллерии имело ограниченную эффективность ввиду риска поражения вклинившейся в порядки противника бронетехники. Самостоятельно действующие на поле боя танки, таким образом, создавали хаотичную ситуацию, для предотвращения которой и внедрялась модель «методического сражения»[278].

По итогам испытаний сторонники применения танков как средства поддержки пехотинцев, среди которых выделялся генеральный инспектор пехоты генерал Ж. Дюфьё, получили дополнительные аргументы. В январе 1933 г. командование армии пришло к выводу о том, что имеющиеся образцы перспективных танков слишком быстры для эффективного использования на поле боя. В результате существенно скорректировалась программа модернизации парка бронетехники. Вместо производства 150 B-1 и 250 D-2 было решено сделать заказ на 300 машин обоих типов и 500 новых легких танков поддержки пехоты, которые еще предстояло создать. В марте 1934 г. Высший военный совет объявил конкурс на размещение государственного заказа по производству новых пехотных танков. Речь шла о глубокой модернизации FT-17 для решения тех же задач, которые стояли перед танками в годы Первой мировой войны. Генерал Этьен подверг это решение критике, так как оно на обозримую перспективу закрывало путь к созданию самостоятельных бронетанковых сил[279].

Франция шла по пути распыления ресурсов: и пехота, и кавалерия хотели иметь в своем распоряжении особые типы танков. Являясь кавалеристом, Вейган верил в то, что танк в состоянии эффективно заменить коня на поле боя. Еще в 1921 г. он писал: «Пусть кавалерия идет по пути машинизации и будет уверена в том, что для нее это означает не исчезнуть, а обрести новые силы. В тот день, когда она обретет скорость и проходимость машины, какую мощь получит эта кавалерия, которая сможет позволить себе все!»[280]. В 1934 г. стартовали разработки специального «кавалерийского» танка, прототип которого был представлен подразделением фирмы «Шнейдер» в 1935 г. Машина, получившая известность как S-35, или SOMUA S-35, стала одной из лучших разработок французского танкостроения и по своим тактико-техническим характеристикам полностью соответствовала реалиям современной войны. Она была вооружена пушкой калибра 47 мм, имела броню 55 мм и при весе в 20 тонн разгонялась до 45 км/ч, «демонстрируя замечательную скорость и мобильность для своего веса», и при этом не имела конструкционных сложностей, затруднявших производство[281].

Командование кавалерии было более открыто к идее создания крупных механизированных соединений, чем пехотные генералы. Ж. Флавиньи, директор кавалерийского управления сухопутных сил, в 1935 г. стал командиром первой легкой механизированной дивизии. Проблема, однако, заключалась в том, что схемы организации и боевого применения конницы были слишком узки для танка как нового типа вооружения. Принятые в 1935 г. «Временные инструкции по применению моторизованных и механизированных соединений кавалерии» ставили перед легкой механизированной дивизией задачи ведения разведки, охранения, преследования противника, временной обороны или контратаки в ситуации прорыва собственного фронта. Самостоятельная атака вражеской обороны должна была обязательно развиваться во взаимодействии с пехотой и не предприниматься против заведомо более сильной позиции. Флавиньи допускал, что легкая механизированная дивизия может использоваться для нанесения фронтального удара и прорыва укрепленных линий, однако подобные операции, по его мнению, следовало проводить лишь в исключительных случаях[282].

Уже после войны, объясняя причины поражения Франции, Вейган утверждал, что «никто в армии, ни один из представителей ее командования не выступал против моторизации и механизации»[283]. Эти слова в целом соответствовали действительности. В то же время механизация французской армии сталкивалась со структурными проблемами, тесно связанными с ее оборонительной доктриной. Схожие явления происходили с военной авиацией. В начале 1930-х гг. армия все еще не могла определиться с тем, как именно вписать ее в общий контекст военного строительства. Авиация, по мнению ее командования, имела потенциал как средство ведения разведки и подходила для выполнения иных вспомогательных функций, но не могла сравниться по своей эффективности с артиллерией. Речи о тесном взаимодействии воздушных и сухопутных сил на поле боя не велось. «Ни Вейган, ни Гамелен, – отмечает М. Александер, – не видели необходимости в создании армейского авиационного командования или корпуса под своим прямым контролем»[284].

В то же время командование ВВС, в 1928 г. получившее собственное министерство, а в 1933 г. самостоятельный генеральный штаб, напротив, считало, что авиация будет играть важную роль в будущем конфликте. Под руководством молодого и активного министра авиации П. Кота его представители переработали идеи итальянского генерала Дуэ. Они признавали за авиацией не только стратегическую, но и тактическую функцию, утверждая, что завоевание господства в небе становится ключевой задачей, без решения которой победа на земле остается недостижимой[285]. Схожие мысли высказывал маршал Петэн, который с 1931 г. являлся генеральным инспектором противовоздушной обороны страны. «Для обеспечения неприкосновенности своей земли и своей столицы, – отмечал он, – у Франции есть лишь одно решение: в тот день, когда для обороны территории мы будем располагать 200 истребителями, способными остановить воздушные атаки врага, и 200 мощными бомбардировщиками, которые смогут осуществить акт возмездия, сбросив каждый одну или две тонны бомб в 1000 км от наших границ, мир будет обеспечен»[286].

В 1933 г. командования сухопутных сил и ВВС несколько раз вступали в открытый конфликт по вопросу о путях развития авиации. Кот и начальник Генштаба ВВС генерал В. Денэн настаивали на создании самостоятельных авиационных соединений, способных контролировать небо и вести стратегические бомбардировки. Вейган выступал против и требовал, чтобы не менее двух третей имевшихся в наличии боевых самолетов действовали как вспомогательная сила в интересах сухопутных войск. Положение дел усугублял болезненный вопрос распределения и без того сокращавшегося военного бюджета. В октябре дело дошло до прямого столкновения: Генштаб армии пригрозил создать свою собственную авиацию в том случае, если командование ВВС получит полную автономию[287].

Итогом противостояния стал компромисс, закрепивший разделение французской авиации на резервную, находящуюся в ведении профильного Генштаба, и вспомогательную, которая предоставлялась в распоряжение армии. Соответственно, с учетом пожеланий всех заинтересованных сторон и поправкой на бюджетные ограничения планировалось и ее перевооружение. Программа «бомбардировка, бой, разведка» предполагала создание универсального самолета, который мог бы реализовывать все три основные задачи войны в воздухе. С целью поддержки наземных войск был спроектирован и принят на вооружение самолет Potez-540. Французский историк дал ему такую характеристику: «Настоящий воздушный крейсер, эта машина быстро продемонстрировала неспособность осуществлять свою миссию. Применение нескольких экземпляров во время войны в Испании показало ошибочность самой концепции и чрезвычайную уязвимость машин. Испанцы окрестили их “летающими общими гробами”»[288]. Подобная ситуация резко контрастировала с тем, что в то же время происходило в германской армии. Фон Сект и его сотрудники изначально исходили из перспективы авиации поля боя. Главное тактическое наставление Рейхсвера «Управление и сражение, взаимодействие родов войск» подробно регламентировало боевое применение ВВС и особо подчеркивало важность постоянного взаимодействия между авиацией и сухопутными войсками[289].

Технические инновации не повлияли на оборонительный характер французской военной доктрины. Скорее, происходил противоположный процесс: они «подгонялись» под нужды обороны и, таким образом, теряли большую часть своего боевого потенциала. На тактическом и оперативном уровнях во главе угла по-прежнему находилась модель «методического сражения». Стратегия продолжала строиться на императиве обороны границ. В 1930–1939 гг. французское командование разработало пять «литерных» (C, D, D bis, E, F) планов ведения войны против Германии. Различаясь в деталях, все они основывались на одних постулатах. Перед армией ставилась четкая задача: «Обеспечить путем обороны, исключающей любое отступление, абсолютную целостность укрепленного фронта от Лонгюйона до Базеля; парировать возможный обходной маневр врага на флангах (Бельгия, Швейцария) путем организации фронта на нейтральной территории, создать который необходимо как можно раньше»[290].

Дальнейший ход войны должен был разворачиваться по сценарию Первой мировой. После начального этапа начиналась затяжная борьба на истощение, возможностей выиграть которую в одиночку у Франции не было. К середине 1930-х гг. по важнейшим наименованиям сырья для военной промышленности страна критически зависела от импорта: по каучуку – на 100 %, по углю – на 35 %, по сырой нефти – на 99 %, по меди – на 99 %, по свинцу – на 87 %, по цинку – на 40 %, по олову – на 95 %, по никелю – на 30 %, по марганцу – на 100 %[291]. Франция полностью обеспечивала себя зерном, удобрениями и железной рудой, однако испытывала дефицит в сырье для текстильной и химической промышленности. Сконцентрировать ресурсы, необходимые для победы в индустриальной войне, Франция могла, лишь сохраняя тесные связи с нейтральными государствами, союзниками и своей колониальной империей. Для этих целей ей требовался мощный военно-морской флот.

После окончания Первой мировой войны французский ВМФ находился не в лучшем состоянии. В 1914–1918 гг. страна, вынужденная мобилизовать все ресурсы для обеспечения сухопутных сил, практически не строила крупных кораблей. К началу 1919 г. общее водоизмещение военного флота составляло 652 000 тонн при 129 000 тоннах, находившихся на стапелях. Через два года оно сократилось до 486 000, а объемы военного кораблестроительства упали в пять раз – до 25 000 тонн. В 1914–1922 гг. Франция вводила в строй лишь небольшие суда, общим водоизмещением 28 000 тонн. Для сравнения: за этот же период Италия спустила на воду 70 000 корабельного тоннажа, Япония -465 000, в том числе восемь линкоров и 12 крейсеров, Великобритания – 1,174 млн. тонн, в том числе 11 линкоров, шесть авианосцев и 53 крейсера. При сохранении таких темпов перевооружения французского флота к 1934 г. он мог полностью исчезнуть как боевая сила[292]. «Общественное мнение не имело никакого представления о том, какой вклад флот внес в победу, и все говорило о том, что Франция… занятая восстановлением своих развалин, забудет об институте, чью пользу она не до конца понимала»[293], – отмечает историк французского флота Р. Монак.

Ситуация, однако, начала быстро меняться в 1922 г. Вашингтонская конференция 1921–1922 г. наглядно продемонстрировала, что Франция превращается во второстепенную морскую державу, которую ставят в один ряд с Италией. Тоннаж, закрепленный за Парижем, не учитывал ни масштабов французской колониальной империи, ни особую заинтересованность страны в контроле над морскими путями. К общему разочарованию политического класса и общественности добавились доводы армии. Военные указывали на то, что в случае войны критически важной будет переброска в метрополию войск из Северной Африки. Контроль над западным Средиземноморьем превращался, таким образом, в стратегическую задачу и требовал увеличения французского военного флота. Идею усиления военно-морской мощи поддержали видные политики, среди которых выделялся многолетний министр флота Ж. Лейг.

В 1924 г. министерство приняло ряд актов, которые составили так называемый военно-морской статут. Его авторы исходили из перспективы широкомасштабной морской войны против Германии и Италии и предлагали создать силы, которые превосходили бы объединенные флоты этих двух стран. По итогам реализации 20-летней кораблестроительной программы планировалось ввести в строй линкоры общим водоизмещением в 175 000 тоннажа и авианосец водоизмещением 60 000 тонн. 360 000 тонн отводилось под строительство легких кораблей, 65 000 тонн – подводных лодок. Оба типа кораблей не регулировались международными соглашениями, что позволяло существенно нарастить французский ВМФ. С учетом вспомогательных судов и прибрежных субмарин к 1943 г. предполагалось спустить на воду 800 000 тонн корабельного тоннажа, что давало Франции перевес над объединенными флотами двух предполагаемых противников.

К рассмотрению в парламенте программа представлялась частями, и ее финансирование шло несколькими траншами, что позволяло избежать ежегодной процедуры одобрения расходов, чреватой их сокращениями[294]. Для перевооружения флота выделялись значительные средства: в 1920–1936 гг. оно поглотило 42 % бюджетных затрат на оборону [295]. Первый этап реализации программы успешно завершился в 1928 г. В состоянии готовности или высокой степени готовности находились восемь крейсеров, из которых пять относились к классу тяжелых, 18 лидеров, 26 миноносцев и 50 подводных лодок. После 1928 г. темпы корабельного строительства сократились в результате общего секвестра бюджетных расходов. В начале 1930-х гг. в качестве ответа на германскую военно-морскую программу во Франции впервые после окончания Первой мировой войны были заложены линкоры тоннажем 26 500 тонн каждый – «Дюнкерк» и «Страсбург». В 1922–1934 гг. ежегодно на французских верфях закладывались корабли общим водоизмещением 33 700 тонн[296].

Эта мощь была рассчитана на ведение войны на истощение. Командование ВМФ считало, что у страны должна быть самостоятельная стратегия войны на морях, для реализации которой ей требовался крупный океанский флот[297]. В то же время политическое руководством страны исходило из необходимости тесного взаимодействия с военно-морскими силами основного потенциального союзника Франции – Великобритании. Именно она и ее империя обеспечивали большую часть французского экспорта военного сырья. Британский торговый флот перевозил треть всех грузов, проходивших через французские порты. Королевские военно-морские силы контролировали морские коммуникации, по которым шли поставки во Францию. Они играли ключевую роль в блокировании германского побережья в случае начала войны и, таким образом, обеспечивали возможность «удушения» германской экономики. Британский промышленный и демографический потенциал давал французам возможность уравновесить германскую мощь[298].

В Париже хорошо помнили, что победу в 1918 г. одержала коалиция, ядром которой являлся франко-британский альянс. Военные отдавали себе полный отчет в том, что на уровне большой стратегии у Франции нет альтернативы тесному взаимодействию с Великобританией. Когда в 1935 г. в ходе кризиса вокруг Эфиопии в Париже французское руководство размышляло над тем, стоит ли поддерживать антиитальянскую позицию Лондона, рискуя разрывом с Римом, Гамелен напоминал, что «итальянская поддержка может оказаться важной для обеспечения безопасности Франции, в то время как британская является ключевой»[299]. Вейган указывал на то, что без британской поддержки Франция не сможет вести длительную войну [300].

Суть французской стратегии суммировал генеральный секретарь военного министерства Жакомэ: «Под защитой укрепленных фортов нация могла в полной безопасности разворачивать производство вооружений, ожидать притока ресурсов из колоний и промышленных товаров из заграницы… Растущая помощь со стороны наших союзников обеспечивала бы нам возможность перейти в наступление, которое единственное ведет к победе»[301]. Однако прежде, чем развернуть полномасштабную войну на истощение Германии, французам предстояло парировать «внезапное нападение». Именно это «узкое место» во французской стратегии заботило военных.

Армия мирного времени, созданная законами 1927–1928 г., – писал Вейган в мае 1932 г., – не могла «обеспечить прикрытие границ без привлечения резервистов первой и, отчасти, последующих очередей; организация этого прикрытия, требующая частичной мобилизации, становится мерой более политической, чем военной. При мобилизации удастся сформировать только слабо сплоченные соединения. Как следствие, в начале конфликта командованию придется вводить их в дело с осторожностью и осмысленно. Лишь с трудом удастся создать материальные запасы, которые позволят организовать и содержать мобилизованную армию». Такая структура вооруженных сил соответствовала международной ситуации середины 1920-х гг. и подстраивалась под выросшую из нее французскую стратегию. Однако все могло поменяться. «Если бы это положение изменилось не в нашу пользу, – отмечал Вейган, – или если бы международные договоры, из которых мы сегодня извлекаем определенную выгоду, перестали соблюдаться, система нашей военной организации, даже хорошо функционирующая, утратила бы свою эффективность»[302].

С точки зрения Вейгана, французская армия в начале 1930-х гг. находилась на том минимальном уровне боеспособности, который, с учетом имевшихся стратегических факторов, а также фактического военного потенциала Германии, позволял ей с высокой степенью надежности обеспечить безопасность страны. В своих дискуссиях с политиками генерал постоянно подчеркивал угрозу, исходившую с другого берега Рейна, однако в частных разговорах признавал, что «Франция могла чувствовать себя в безопасности на протяжении долгого времени без значительных усилий»[303]. Германия втайне занималась военным строительством, но Рейхсвер являлся лишь ядром массовой армии. «Без всеобщей воинской обязанности, – отмечал У. Черчилль, – кости скелета [армии – авт.] никогда не покрылись бы плотью и не скрепились бы сухожилиями»[304]. Строительство «линии Мажино» и перевооружение должны были помочь Франции сохранить этот баланс в ситуации приближавшихся «тощих лет».

Именно поэтому Вейган в своих дискуссиях с министрами подчеркивал необходимость выделения армии дополнительного финансирования. Уже в докладе военному министру Мажино в апреле 1930 г. он писал: «Выделение кредитов [на перевооружение – авт.] является для нас ответом на вопрос о том, будет или нет существовать сама армия. [Они – авт.] должны быть выведены за рамки бюджетных дискуссий. Как в случае с финансированием укрепления границ и строительства кораблей для ВМФ, нам необходима программа поставок и модернизации с гарантированным выполнением»[305]. Настойчивость Вейгана давала результаты: уже в 1931 г. сухопутные силы получили 800 млн. франков для реализации программы перевооружения.

В начале 1930-х гг. армия ожидала от политиков реализации двух задач: максимально возможного сохранения статус-кво на международной арене и поддержания потребностей вооруженных сил на минимально приемлемом уровне с учетом демографических флуктуаций и технологических изменений. Франция должна сохранять свои позиции доминирующей военной силы в Европе – при этом условии генералы были готовы мириться с положением дел, созданным принятием законов 1927–1928 гг. И Вейган^1, и Гамелен критически относились к идее сокращенного до одного года срока службы по призыву, повторяя те же аргументы, что и их предшественники на высших командных постах. Однако военные сами являлись авторами тех реформ, которые фактически лишили Францию действующей армии как активной силы. При всем своем различном отношении к политическому режиму Третьей республики, оба генерала действовали в рамках сложившейся системы военно-гражданских отношений, лишавшей армейское командование права решающего голоса[306][307]. Поколение Вейгана хорошо помнило время, предшествовавшее началу Первой мировой войны, когда потребности военного строительства стояли во главе угла для политиков. Ситуация 1920-х гг., при которой нужды национальной обороны выпали из числа приоритетов правительства, не могла их не смущать. Однако они приняли ее как неизменное исходное условие[308].

Компромисс, сложившийся между военным и политическим руководством страны, был нарушен метаниями французской внешней политики в 1932–1933 гг. Вейган в штыки встретил ту позицию, которую заняла Франция в ходе переговоров о разоружении в Женеве. Спустя 15 лет, выступая перед парламентской комиссией, расследовавшей причины поражения 1940 г., он с трудом скрывал свое раздражение: «Для тех, кто отвечал за поддержание армии на уровне, соответствовавшем требованиям национальной обороны, она [Женевская конференция – авт.] стала настоящей Голгофой. О глупостях, творившихся в Женеве, можно говорить бесконечно долго! Для меня этот период стал временем упорной борьбы против разоружения. Я очень хорошо понимаю, что французское правительство, сделав ставку на систему коллективной безопасности в рамках Лиги Наций, не могло не принять участие в развернувшихся там дискуссиях. Но я прошу понять, что я не мог поступить иначе, как выступить против разоружения Франции. Я не верил в коллективную безопасность, так как под нее никогда не удавалось подвести реальные основания»[309].

Вейган был готов согласиться только с таким вариантом разоружения, при котором возникали мощные коллективные наднациональные силы. «План Тардьё», который предполагал организацию международной армии, оснащенной тяжелым вооружением, разрабатывался при активном участии французских военных. Генерал видел в нем возможность обеспечить ту гарантию системы коллективной безопасности, без которой она, по его мнению, оставалась недееспособной. «Этот проект, – вспоминал он, – предполагал формирование международной полицейской силы с целью предотвращения войны, первого эшелона сил принуждения, которые могли бы оказать немедленную помощь государству, ставшему жертвой нападения» [310]. «План Тардьё» наполнял конкретным содержанием модель Лиги Наций, которая превращалась в мирового полицейского, а также закреплял за Францией, крупнейшей военной державой, роль «оператора» международной армии. Это было меньшее из двух зол: Вейган, как и его старший соратник маршал Фош, всегда считал, что безопасность страны обеспечивается ее вооруженными силами и прочными военно-политическими союзами.

Отказ конференции принять предложения Тардьё не мог не усилить скепсиса французских военных. Но еще сильнее их насторожили политические изменения в самой Франции. В мае 1932 г. по итогам парламентских выборов у власти в стране оказалась коалиция левоцентристских партий. Вейган считал, что их приверженность идеям арбитража, публичной дипломатии и коллективной безопасности, привнесенная в повестку международной конференции по разоружению, могла пойти лишь во вред безопасности страны. Разоружение под левыми лозунгами казалось генералу предосудительным и с политической точки зрения. «Вейган и его штаб, – поясняет британский историк Дж. Майоло, – опасались того, что в рамках однолетнего срока службы армия не успевала должным образом воспитать когорты новобранцев в духе патриотизма и защитить их, таким образом, от влияния левых идей. Их тревогу лишь усугублял тот факт, что в первые два года нахождения Вейгана на посту начальника Генерального штаба активность рабочих и массовые пацифистские настроения, казалось, росли день ото дня. Начало конференции по разоружению давало левым возможность добиться сокращения французских вооружений и заблокировать возможное продление срока службы по призыву»[311].

Речь шла не просто об очередной смене состава правящей коалиции. Во Франции развивался процесс обновления политической элиты. Те, кто привел страну к победе в 1918 г., один за другим уходили из жизни или покидали властную авансцену. В 1929 г. скончался Клемансо. В этом же году, подтачиваемый болезнями, в отставку вышел Пуанкаре. В марте 1932 г. умер Бриан. Через два месяца пост председателя Совета министров покинул Тардьё, фактически завершив тем самым свою карьеру. В январе 1932 г. скоропостижно скончался Мажино. Через год свой последний министерский пост оставил Пенлеве. Эти люди придерживались различных взглядов, однако за годы острой политической борьбы, ставкой в которой являлось сохранение республики, руководя страной в судьбоносные годы Первой мировой войны, они выработали навыки стратегического мышления, обрели опыт и харизму, помогавшую им подниматься над партийными схватками и метаниями общественного мнения. Военные с ними часто не соглашались, но следовали тем курсом, который задавали политики в силу сложившихся отношений субординации и совместной работы в прошлом.

В строю все еще находился целый ряд ярких представителей старого поколения лидеров Третьей республики, которые во многом определяли политику Франции в первой половине 1930-х гг., однако они действовали уже в ином окружении. Их преемники не участвовали в боях за консолидацию республиканского строя, не имели опыта управления в сложных условиях мировой войны и как политики сформировались под влиянием того шока, который в 1914–1918 гг. испытало все французское общество. Один из ярких представителей этой когорты, лидер СФИО Л. Блюм, в годы Второй мировой войны написал работу, где точно определил суть проблемы: Франция, избавившись от внепартийных харизматиков начала XX в., которых она интуитивно опасалась, обратилась к партийным политикам, которые воплощали в себе все слабости дезориентированного буржуа [312].

Франция не справлялась с вызовами современного развития и впадала в глубокий кризис. Его наглядным проявлением стал политический упадок Третьей республики. Вот как об этом писал де Голль: «Едва приступив к исполнению своих обязанностей, глава правительства сразу же сталкивался с бесчисленным количеством всевозможных требований, нападок и претензий. Со стороны парламента он не только не встречал поддержки, но напротив, последний строил ему различные козни и действовал заодно с его противниками. Среди своих же собственных министров он находил соперников. Общественное мнение, пресса, отдельные группировки, выражавшие частные интересы, считали его виновником всех бед. При этом. продержавшись несколько месяцев у власти, он вынужден будет уступить свое место другому. В области национальной обороны подобные условия препятствовали выработке стройного плана, принятию обдуманных решений и осуществлению необходимых мероприятий, которые в своей совокупности составляют то, что называется “последовательной политикой”»[313]. В начале 1930-х гг. распадалось представление о том общем национальном интересе, который связывает генералов и министров. Политика, остро приправленная идеологией, ярко окрасила военно-гражданские отношения в предвоенной Франции.

Решить проблему мог бы отлаженный институциональный механизм взаимодействия между военными и политиками, однако он по-прежнему действовал неэффективно. В начале 1930-х гг. Высший совет национальной обороны, главный орган координации усилий для подготовки страны к войне, окончательно утратил представление о своей компетенции и, занимаясь все большим числом вопросов, разрастаясь, организационно фактически слился с правительством. Вейган не без иронии отмечал, что в ходе заседаний ВСНО «правительство знакомит само себя со своим мнением»[314]. По замечанию французского историка Ф. Гельтона, попытки реформирования совета «приводили к расширению его функций, утяжелению его структуры, что серьезно вредило реализации изначально поставленных перед ним задач»[315]. В результате ВСНО собирался все реже и терял влияние.

Все более острой проблемой становилась организация взаимодействия между разделенными родами войск. В 1932 г., формируя правительство, Тардьё объединил все три профильных министерства (военное, военно-морское и авиации) в единое министерство национальной обороны. Эта инициатива имела очевидные плюсы: она позволяла уйти от излишней бюрократизации, аппаратной конкуренции и создавала основу для выработки единого видения целей оборонного строительства. Рабочим органом при министре национальной обороны должен был стать Высокий военный комитет, берущий на себя часть функций Высшего совета национальной обороны. Его членами являлись заместители председателей высших советов родов войск и начальники соответствующих генеральных штабов. На Комитет возлагались функции координации «общих вопросов, интересующих сухопутные, военно-морские и военно-воздушные силы»[316].

Фактически речь шла о согласовании программ перевооружения и доктрин различных родов войск в рамках единой стратегии национальной обороны. Однако подобная централизация вступила в противоречие с логикой функционирования политических институтов Третьей республики. Профильные парламентские комиссии восприняли реформу как попытку ограничения их компетенции и как серьезный шаг к усилению исполнительной власти[317]. Новое министерство не проработало и полугода, пав жертвой конфликта ведомственных интересов. После этого Высокий военный комитет, активно действовавший весной 1932 г., постепенно утратил свое значение.

Членом Высокого военного комитета при его формировании был назначен Петэн. После ухода с поста главнокомандующего маршал сам постепенно превращался в своего рода постоянно действующий институт. Несмотря на свой преклонный возраст (в 1931 г. ему исполнилось 75 лет), он продолжал занимать высшие военные должности и сочетал их с работой на государственных постах – беспрецедентный случай в истории французской республики. К середине 1930-х гг. Петэн, один из двух оставшихся в живых маршалов, являлся символом национального духа и воплощением триумфа в Первой мировой войне. Его авторитет рос по мере того, как политическую авансцену покидали государственные деятели, обеспечившие победу 1918 г., а Третья республика при пассивности ее новых лидеров погружалась в затяжной кризис. Распад республиканской политической культуры сопровождался ростом антипарламентаризма, критикой старых партий, призывами к установлению твердой исполнительной власти[318].

Анри-Филипп Петэн в начале 1930-х гг.

Источник: United States Library of Congress

Маршал выступал носителем харизмы, которую хотели поставить себе на службу элиты, пытавшиеся «влить молодое вино в старые меха». При своем назначении военным министром в 1934 г. Петэн сказал: «Я нахожусь в распоряжении Франции. Но я никогда не занимался политикой и не хочу ею заниматься»[319]. Пытаясь занять позицию над схваткой, примеряя на себя роль внепартийной силы, маршал на практике пытался выдвинуть и осуществить элементы новой общенациональной повестки. Одной из сфер, привлекавших его внимание, было образование. Петэн считал, что важнейшая задача, стоявшая перед страной, заключалась в воспитании молодежи, прививании ей духа патриотизма и взращивании у нее иммунитета к коммунистическим идеям. В частных беседах он жестко высказывался о бессилии политической системы Третьей республики и подчеркивал необходимость учреждения сильной исполнительной власти. По словам одного из конфидентов маршала, он никогда не говорил «нет», если речь заходила о потенциальной перспективе его назначения главой правительства [320].

Мог ли Петэн взять на себя роль связующего звена между военными и политиками? Едва ли он когда-либо занимал ту нишу, которая давала бы такую возможность. До 1931 г. он находился в том же положении, что и любой представитель армейского командования, и был вынужден играть по тем правилам, которые определяли гражданские власти. С 1932 г. маршал все больше становился политиком. Как отмечает М. Александер, «восприимчивый к лести, ставший воплощением французской военной славы, к 1935 г. он превратился в “амбициозного старика”, как его назвал впоследствии Гамелен, делающего первые шаги по пути политического авторитаризма, который, в конце концов, привел его к Виши»[321]. Очевидных инструментов для купирования военно-гражданского конфликта во Франции не имелось. Столкновение между Вейганом и левоцентристскими правительствами в 1932–1934 гг. стало первым наглядным проявлением этого кризиса.

К осени 1932 г. отношение главнокомандующего к планам разоружения сместилось от «подозрительности и враждебности к активному и решительному противодействию»[322]. В октябре он дал генеральное сражение правительству Эррио, представившему на заседании Высшего совета национальной обороны свой «конструктивный план». Ни военные, ни политики не доверяли немцам, но предлагали различные способы противодействия возможному германскому реваншу. Министры продолжали следовать курсом коллективной безопасности. Военный министр в кабинете Эррио и главный представитель Франции на переговорах в Женеве Поль-Бонкур впоследствии так объяснял суть своей позиции: «Моей заботой в ходе всех этих обсуждений было то, что не всегда хорошо понимали, особенно в Генеральном штабе – Франция не должна оказаться в одиночестве в тот день, когда Германия неизбежно перевооружится; она должна проявить свою волю к тому, чтобы в максимально возможной степени подключиться к всеобщему сокращению вооружений и при случае иметь возможность вместе с остальными сказать Германии “Стой!”»[323]. Поль-Бонкур выражал надежды тех во французском правительстве, кто считал, что, идя на уступки, Франция сможет заручиться поддержкой Великобритании и в то же время добиться лояльности со стороны Германии.

Командование вооруженных сил выступило против подобных планов. Петэн и Вейган указывали на то, что Франция уже сократила свою армию в результате принятия законов 1927–1928 гг. Главнокомандующий говорил о тех «рисках, которыми чревато принятие настолько слабой, расплывчато определенной системы организации обороны, чье функционирование в ситуации мобилизации остается под вопросом. При нападении немедленная потеря укрепленных районов и вторжение врага на территорию страны будут неизбежны. Помимо этого, армия, и без того уменьшенная сокращением срока службы, превратилась бы в пассивную силу, лишенную возможности маневра, обреченную на оборону, а следовательно – на поражение»[324]. Военные не сомневались, что жертвовать остатками боеспособности армии в обмен на новые договоры и обещания – значит переходить красную черту, за которой Франция окончательно утратит возможность сама себя защитить[325]. Однако, вопреки их возражениям, «конструктивный план» был принят и вынесен на обсуждение Женевской конференции[326].

Там он разделил судьбу «плана Тардьё». Ни немцы, ни британцы не были заинтересованы в реальном ограничении германских вооружений, даже ценой понижения общей для всех планки допустимой военной мощи. Вырванное ими у Эррио согласие на равенство Берлина в вооружениях угрожало фундаментальным основам безопасности Франции. Вейган считал, что речь идет «о важной, даже капитальной уступке»[327]. После получения известий из Женевы он запросил аудиенции у президента республики А. Лебрена, формального верховного главнокомандующего. Речь шла о достаточно нестандартном шаге, который подчеркивал чрезвычайность ситуации: в политической системе Третьей республики президент выполнял преимущественно представительские функции и редко вмешивался в реальную политику. Информированный советский представитель в Париже М. С. Островский сообщал о том, что в Елисейском дворце генерал заявил о своем принципиальном несогласии с действиями правительства и подал в отставку: «Президент советовал Вейгану взять отставку обратно, не нервничать, ждать лучших времен, которых уже недолго ждать, и готовиться к “великим событиям”, которые уже на носу, а в это время ждать спокойно и готовить армию». «Генералу эта политиканствующая сволочь осточертела»[328], – подытоживал Островский.

Политики исходили из того, что уменьшение военных расходов являлось объективной неизбежностью, связанной с влиянием Великой депрессии на французскую экономику: вооружения придется сокращать в любом случае, и переговоры в Женеве – это возможность извлечь из сложившейся ситуации дополнительную дипломатическую выгоду. Левоцентристские кабинеты приступили к секвестру сразу после прихода к власти, не дожидаясь каких-либо решений Женевской конференции. Во втором полугодии 1932 г. финансирование армии было уменьшено в общей сложности на 450 млн. франков, причем под ударом оказалась святая святых, которую всячески оберегал Вейган – ее перевооружение. Генерал неоднократно указывал на то, что тем самым под угрозу были поставлены не только программа модернизации артиллерии и моторизация, но и успешное проведение мобилизации[329]. На протяжении всего 1933 г. он убеждал правительство в необходимости вывести расходы на армию из-под секвестра. Однако гражданские власти смотрели на ситуацию иначе. В феврале 1933 г. новый глава правительства Э. Даладье отказался от увеличения военного бюджета, несмотря на обострение международной обстановки после прихода к власти в Германии нацистов. От утверждал, что «финансовые соображения имеют приоритет над военными задачами. Сбалансированный бюджет – это лучшая гарантия безопасности»[330].

Пытаясь переубедить Даладье, который являлся одновременно и военным министром, Вейган забрасывал его докладами, описывавшими масштаб германской угрозы. Нацизм, по его словам, «придал новое дыхание воинскому духу германской расы». На этом фоне признание за Берлином равенства в вооружениях влекло за собой тяжелые последствия: «В действительности, мы получим не равенство, а ярко выраженное превосходство Германии при учете военной культуры этой нации и уже приложенных активных усилий по подготовке германской военной промышленности к перевооружению»[331]. Командование ВВС сообщало о развитии в Германии авиации в обход ограничений, наложенных Версальским договором. В этой ситуации, подчеркивал Вейган, Франция должна была любой ценой сохранять свое военной превосходство над Веймарской республикой.

Эти призывы остались неуслышанными: за годы предупреждения военных о росте германской угрозы превратились для политиков в рутину. Разведка часто завышала ее масштабы, что подрывало веру в надежность данных, поставляемых спецслужбами. Корпоративный интерес армейского командования был очевиден: преувеличивать опасность со стороны Берлина и, таким образом, укреплять собственные позиции в ситуации сокращения финансирования и общего ослабления внимания общества к проблемам национальной обороны. Рост пацифизма, политика «в духе Локарно» также не способствовали осознанию необходимости укрепления вооруженных сил. В начале 1930-х гг. «с сентиментальным пацифизмом, вдохновлявшимся ужасом перед войной, совмещался пацифизм тактический, сторонники которого рассчитывали сохранить мир путем соглашения с Берлином, подталкивая его к тому, чтобы воевать на востоке против Советского Союза, а не на западе, против демократий»[332], – отмечает О. Вьевьорка. Партия радикал-социалистов, одним из лидеров которой являлся Даладье, стояла в авангарде движения за разоружение и углубление франко-германской нормализации. Потенциал дальнейшего сближения с Германией постепенно исчерпывался, но приход к власти Гитлера первоначально не рассматривался как обстоятельство, которое его в принципе исключает.

Французская пресса не считала нацистского фюрера самостоятельной фигурой: «”демагог”, “строительный маляр”, “генерал Буланже”, Гитлер являлся лишь игрушкой гораздо более значительных и опасных сил, чем он сам: Рейхсвера, вечной Пруссии – наследственных врагов Франции»[333]. Мало кто в Париже читал «Майн Кампф», но те, кто был знаком с программной работой Гитлера, зачастую воспринимали ее как обычный политический памфлет. А. Франсуа-Понсе, французский посол в Берлине в 1931–1938 гг., хотя и обращался к книге Гитлера в попытках объяснить его поведение, все же считал, что фюрер достаточно далеко ушел от высказанных в ней идей. Действия политика, утверждал посол, как правило, слабо связаны с тем, что он говорил или писал, будучи не у власти и не неся никакой ответственности[334]. Военные относились к тексту вождя нацистов более серьезно. «Второе бюро, – вспоминал его руководитель в 1930-е гг. М. Гоше, – всегда считало “Майн Кампф” важным, фундаментальным и абсолютно релевантным документом, который, если очистить его от перегибов и экстравагантной эмоциональности содержал в себе, как мы полагали, руководство к будущим действиям Гитлера»[335].

Так это или нет, но руководство Франции в 1933 г. игнорировало тот факт, что новые обстоятельства требовали коренного пересмотра внешней политики. «Мы действовали так, – вспоминал Даладье, – чтобы совместить два основных принципа французской политики: сохранить солидарность с нашими союзниками, не допустить изоляции Франции по экономическим и финансовым причинам, которые накладывались на причины политические, и, с другой стороны, сделать все, чтобы избежать массированного перевооружения Германии»[336]. Председатель Совета министров полагал, что лишь после завершения экономического кризиса, которое он предполагал увидеть не раньше 1936 г., появится реальное основание обсуждать возможность наращивания военных расходов. Вейган упрекал правительство в непоследовательности. «Эти плачевные конфликты, – вспоминал он, – были неизбежным результатом разногласий между командованием [армии – авт.], осознававшим реальное положение дел и следовавшим своему долгу, и правительством, чьи иллюзии вели к искажению реальной внешнеполитической картины. Складывавшаяся ситуация исключала любое ослабление нашей армии, а также настоятельно требовала ее усиления и снабжения современным вооружением»[337].

На протяжении 1933 г. отношения между военными и гражданскими властями непрерывно ухудшались. Годовой бюджет предусматривал новые сокращения расходов на армию. Близкие к Вейгану офицеры утверждали, что генерал одно время даже опасался покидать Париж, чтобы в его отсутствие министры не одобрили очередное уменьшение оборонных расходов[338]. Но протесты приводили, скорее, к противоположным результатам – правительство лишь дополнительно урезало военный бюджет. В 1932 г. были отменены большие маневры французской армии. Учения удалось провести, лишь серьезно пересмотрев их программу – значительно уменьшив количество задействованных войск, отказавшись от приглашения иностранных военных атташе и организовав все в режиме секретности[339]. Даладье рассматривал возможность сокращения действующей армии с 20 до 16 дивизий, а в марте без предварительных консультаций с командованием вооруженных сил принял решение об увольнении из армии 5000 офицеров (шестая часть всего офицерского корпуса)[340]. В полной мере оно не было реализовано, однако постепенное сокращение штатов в сухопутных силах шло. «Нельзя отрицать, – отмечал Гамелен, – что эта тревога оказала глубокое моральное воздействие на офицерский корпус, вызвав у него чувство неуверенности в завтрашнем дне»[341]. В то же время армия скептически оценивала попытки политиков найти выход из положения путем активизации переговорного процесса.

1933 г. прошел под знаком попыток найти международный формат, устраивающий Германию, снимающий напряженность в отношениях между Парижем и Берлином и при этом позволяющий Франции выйти из той фактической изоляции, в которой она оказалась в ходе конференции по разоружению. После многочисленных дискуссий в Женеве французы под нажимом британцев согласились снять условие предварительного обеспечения безопасности и перейти к непосредственному сокращению вооруженных сил, которое допускало возможность довооружения Германии до уровня других европейских держав. При этом Даладье настаивал на необходимости внедрения механизма контроля, который должен был действовать восемь лет и подтвердить готовность немцев играть по общим правилам. Одновременно по предложению лидера Италии Б. Муссолини обсуждался проект так называемого пакта четырех – соглашения о сотрудничестве между Францией, Германией, Великобританией и Италией с целью поддержания мира, в рамках которого допускался пересмотр мирных договоров и, как следствие, изменение статус-кво в Европе[342].

Однако дипломатические усилия давали слабую отдачу в ситуации, когда Германия в действительности стремилась к неограниченной ремилитаризации. Заявив, что французские предложения о введении системы контроля как предпосылки разоружения противоречат декларации «пяти держав» (Великобритании, США, Франции, Италии, Германии), признававшей за Германией «равноправие в вооружениях в рамках системы, обеспечивающей безопасность всем народам при условии международного контроля»[343] от декабря 1932 г., Гитлер в октябре 1933 г. покинул Женевскую конференцию и объявил о выходе Германии из Лиги Наций. Франция в ответ отказалась от ратификации «пакта четырех», который и без того стоил ей осложнений в отношениях с Польшей, увидевшей в новой внешнеполитической комбинации угрозу своим границам[344]. В этих обстоятельствах Вейган констатировал очевидный «провал дипломатии»[345]. У Франции, по его мнению, не оставалось иного выбора, как укреплять собственную систему альянсов в тылу у Германии.

Еще в мае 1932 г. главнокомандующий одобрил доклад, подготовленный Генштабом сухопутных сил, в котором моделировался большой вооруженный конфликт с участием Франции и Германии. Союзниками Парижа рассматривались Польша и страны Малой Антанты. Проект предполагал развертывание совместных операций и создание единого командования во главе с французским генералом. При этом в нем отмечались препятствия для формирования эффективной коалиции восточноевропейских государств под французским руководством[346]. Помимо внутренних противоречий, существовавших между восточноевропейскими государствами, в их числе фигурировала военно-экономическая слабость «тыловых союзников». Вейган хорошо понимал: даже взятые в своей совокупности, они не обеспечивали мощи, способной создать боеспособный восточный фронт по типу того, который существовал в годы Первой мировой войны, благодаря России.

В этой связи генерал рассматривал перспективу пересмотра политики Франции в отношении СССР. Вейган всегда оставался последовательным антикоммунистам и мало симпатизировал советской идеологии. В этом он следовал за большей частью французского политического класса, который с подозрением относился к внешнеполитическим инициативам Советского Союза, его внутренней политике, деятельности Коммунистического Интернационала, а также сохранял болезненную память о невыплаченных царских долгах и национализированной собственности[347]. Однако в непростых международных условиях начала 1930-х гг. эта враждебность отходила на второй план. Столкнувшись с непримиримой позицией Германии на Женевской конференции и убедившись в невозможность опереться на британскую поддержку, правительство Эррио сделало серьезный внешнеполитический ход, заключив в ноябре 1932 г. пакт о ненападении с Советским Союзом[348].

Это событие дало старт неформальным консультациям по вопросу о возможности расширения военных связей между двумя странами. С французской стороны их вели близкие к Вейгану лица. Наиболее заметную роль играл подполковник Ж. де Латр де Тассиньи, будущий маршал Франции. Он полагал, что реализация «программы минимум» должна была обеспечить советское невмешательство в случае франко-германского конфликта, принимая во внимание напряженные отношения СССР с Польшей и его сотрудничество с Германией в рамках Раппальского соглашения 1922 г. и двустороннего договора о ненападении и нейтралитете от 1926 г. «Благожелательный нейтралитет» Москвы стал бы, таким образом, большим выигрышем. В то же время он считал необходимым развивать контакты с Красной Армией.[349]

Вейган поддерживал эти планы. Не переоценивая шансы на формирование полноценного советско-французского альянса, он склонялся к мысли о том, что без советской помощи система «тыловых союзов» не справится со своей функцией в случае войны. Франция не могла самостоятельно ликвидировать дисбалансы в военно-экономической мощи Германии и ее восточных соседей. Для этого ей не хватало ресурсов, и в ситуации бюджетных сокращений изменение подобного положения дел в краткосрочной перспективе не просматривалось. Кроме того, остро стоял и логистический вопрос. Позиция Италии в ситуации конфликта в Восточной и Юго-Восточной Европе оставалась неясной. Следовательно, под вопросом оказывался итальянский транзит военных грузов. Выкладки Генштаба показывали, что поставки по единственно доступному пути через порт в Салониках не могли удовлетворить потребности «тыловых союзников». Взвесив все эти обстоятельства, Вейган констатировал: «Сближение с Россией, помимо любого военного сотрудничества, возможно, позволило бы нам обеспечить Малую Антанту военными поставками, которые мы не сможем осуществить другим путем».[350]

В марте 1933 г. было принято решение об обмене военными атташе с Советским Союзом. В Москву отправился вхожий в окружение главнокомандующего полковник Э. Мандра. В Париже приняли комбрига С.И. Венцова. В своем отчете советский представитель отмечал: «Все решения по связи с нами принимаются не в совете министров, не в генштабе, а в “доме” ген. Вейгана»[351]. В задачи Венцова входило развитие военно-технического сотрудничества между двумя странами. Установление связей в этой чувствительной для двусторонних отношений сфере могло стать важным фактором дальнейшего сближения. Вейган считал, что Франции стоит пойти навстречу советским предложениям. На запрос Гамелена о возможности продажи Советскому Союзу товаров военного назначения он ответил твердым согласием, отметив, что «речь идет о деле, важность которого может проявиться во всех отношениях»[352].

В то же время, все эти построения оказались бы бесполезными в том случае, если бы Франция окончательно утратила свое военное могущество. Что должно лежать в основе французской стратегии? В конце 1933 г. военные и гражданские власти в попытках сформулировать ее цельное видение следовали расходящимися курсами. «Отстраненные от выработки правительственных решений, они [военные – авт.] решительно отвергали их; взаимное недоверие, отсутствие сотрудничества, конфликты между двумя властями препятствовали, одновременно, и успеху дипломатических переговоров и реализации необходимой модернизации французской армии»[353], – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс. Попытки политиков реанимировать бриановскую стратегию не имели перспективы ввиду позиции Германии, которая больше не видела смысла в игре по общим правилам. В то же время армейское командование, готовое скорее дать Берлину вооружиться, чем пойти на сокращение французских вооружений, не учитывало того очевидного факта, что при отсутствии международных ограничений Германия быстро превзойдет Францию в военной мощи. Противореча самим себе, военные утверждали, что французские вооруженные силы с 1918 г. накопили серьезный качественный отрыв от германских. «Мы посмотрим, за какой срок немцы смогут догнать нас, учитывая те 20 миллиардов, которые мы потратили на вооружения!»[354], – говорили они с определенной долей самонадеянности.

Поль-Бонкур, отмечавший слабость аргументации военных, находился в невыигрышном положении, так как правоту Вейгана, казалось, подтверждал весь ход событий вплоть до 1939 г. Между тем, в 1933 г. германская угроза не казалось столь неотвратимой, а потенциал международного сотрудничества – исчерпанным. Предупреждения разведки о росте германских вооруженных сил выглядели малоубедительными. Политики продолжали считать, что военные осознанно драматизируют ситуацию. На все возражения генералов министр финансов отвечал, что «французская армия остается сильнейшей в Европе, и во главе угла стоит проблема поддержания равновесия бюджета»[355]. Экономический кризис заслонял собой отдаленную перспективу военной эскалации. Немалое влияние на действия правительства оказывали и чисто политические соображения. О. Вьевьорка отмечает: «Часто разделяя консервативные взгляды, военные, за редчайшими исключениями, не являлись реальными заговорщиками против республики. Но воспоминания о деле Дрейфуса оставались чрезвычайно живыми и подпитывали подозрения прогрессивных кругов»[356]. Социалисты и коммунисты до 1935 г. отказывались голосовать за военные кредиты. Генералы в свою очередь подозревали левых в ведении подрывной работы в армии. Задачи национальной обороны являлись одной из ставок во внутриполитической борьбе.

Ситуация начала меняться в начале 1934 г. В результате антиправительственных выступлений 6 февраля кабинет Даладье ушел в отставку. Новый председатель Совета министров Г. Думерг, 70-летний бывший президент республики, сформировал правительство, ядро которого составили политики центристской ориентации. Портфель министра иностранных дел в нем получил Л. Барту. Он являлся ярким представителем старшего поколения республиканской элиты. Барту впервые избрался в парламент в 1889 г. и с тех пор не покидал французский властный Олимп, семь раз занимая различные министерские посты. Начав свою карьеру в консервативных кругах, в 1899 г. он примкнул к движению за реабилитацию несправедливо осужденного капитана А. Дрейфуса. После этого ему довелось принять участие во всех главных политических боях периода рассвета Третьей республики, последовательно занимая при этом центристскую позицию. Правые не могли забыть его дрейфусарства, левые – борьбы против стачечного движения в 1900-е гг. и закона о трехлетней военной службе по призыву, который Барту провел через парламент в 1913 г., занимая пост председателя правительства. Клемансо в 1917 г. оставил его без министерского портфеля, считая, что умеренность – это не то, что нужно Франции в разгар мировой войны[357].

Как отмечает Ж.-Б. Дюрозель, Барту далеко не являлся «любимцем» французского политического класса [358], однако он не только оставался на плаву, но и регулярно входил в состав правительств. Это, вероятно, объяснялось тем его качеством, которое было присуще многим представителям старшего поколения французских политиков, но оказалось в дефиците в межвоенные годы. «Вкус к политике, – писал Барту, – не столько проистекает из семейной традиции, сколько порождается чувством личного призвания. Он воспитывается, а не приходит случайно. Он, если можно так выразиться, – в крови. Политика – это искусство, воля, страсть к власти. Те, кто ее не любит, с трудом привыкают к ней, однако тем, кто полюбил политику, еще труднее оставить ее»[359]. Барту являлся одним из последних представителей того типажа государственного деятеля, который был порождением бурной французской истории XIX в. Профессиональный адвокат, он получил известность как успешный журналист и талантливый писатель. Его заслуги на этой ниве в 1919 г. увенчались избранием во Французскую академию.

Луи Барту.

Источник: United States Library of Congress

Проблема обеспечения безопасности Франции после 1918 г. имела для Барту важное личное измерение: на фронтах Первой мировой он потерял своего единственного сына. Германия всегда казалась ему угрозой, и Версальский мир должен был окончательно решить эту проблему. Он принял личное участие в работе Парижской мирной конференции в качестве члена французской делегации. На память о напряженных переговорах Барту хранил в своей библиотеке черновой экземпляр мирного договора с пометками Клемансо, Пуанкаре, Фоша, Ллойд Джорджа. Именно ему выпало представлять соглашение к ратификации в парламенте, однако его собственная оценка условий урегулирования оставалась достаточно критической: безопасность Франции, по мнению Барту, не была полностью гарантирована. Все, что оставалось Парижу, – это следить за точным выполнением обязательств, взятых на себя немцами. «Мир – это мир бдительности», – повторял Барту[360].

Все 1920-е гг., выступая с парламентской трибуны и работая на министерских постах, он являлся одним из вдохновителей жесткой линии в отношении Берлина. В то же время Барту понимал, что политика «в духе Локарно» имела под собой серьезные основания, и в одиночку Франции было бы крайне трудно обеспечить свою безопасность. Представляя Париж на Генуэзской конференции в апреле 1922 г. и имея четкие указания тогдашнего главы правительства Пуанкаре прервать переговоры в том случае, если Лондон будет настаивать на уступках Германии, он фактически проводил собственную линию, пытаясь любой ценой спасти франко-британское сотрудничество[361]. Постепенно Барту приходил к мысли о том, что проблема заключается не в самих послаблениях Берлину, а в их масштабе. Обращаясь в конце 1930 г. к тогдашнему главе правительства Тардьё, он отмечал, что Локарнские соглашения и последовавшие за ними договора сделали свое дело – отсрочили активизацию германского реваншизма, однако меняющаяся международная обстановка исключала дальнейшую сдачу позиций: если потребуется, Франция должна быть готова защитить себя сама[362]. Вместе с тем Барту в полной мере разделял свойственное тогдашним французским элитам стремление избежать войны. В мае 1934 г. в разговоре с германским дипломатом он признал: «Я и мой народ хотим не войны, а мира. Я потерял на войне сына. Во время войны я открыто говорил: “Моя рука никогда не пожмет руки немца”. Но после Версаля я поменял взгляды. Я хочу взаимопонимания с Германией, я говорю Вам это с глазу на глаз, как человек чести»[363].

Каким образом сохранить этот мир? В историографии закрепился взгляд на Барту как сторонника модели классического военно-политического сдерживания в духе альянсов XIX в. Подобное видение опиралось на мнение ряда современников. Как вспоминал Гамелен, «Барту абсолютно не скрывал, что, по сути, речь шла о возвращении к французской большой политике, предшествовавшей 1914 г.»[364]. Приход нового министра на Кэ д’Орсэ Поль-Бонкур назвал «поворотом 1934 года»[365]. Однако едва ли у кого-либо во Франции в середине 1930-х гг. могли оставаться сомнения по поводу того, что подобный поворот невозможен. Он означал бы слом всей конструкции локарнской политики и возвращение к ситуации первых послевоенных лет в гораздо более неблагоприятных для Парижа условиях. Р. Янг высказывает убедительное предположение о том, что курс Барту в основном продолжал прежнюю линию французской дипломатии, внося в нее важные коррективы: «Что действительно имело смысл, так это отложить разговоры о разоружении до тех пор, пока пакты в рамках системы коллективной безопасности не устранят необходимость больших постоянных армий. Франция всегда придерживалась этой позиции, и Барту никогда не отходил от нее. Таким образом, сохранялась верность идее “безопасности превыше всего”, выстроенной не вокруг потенциально губительных альянсов, но, скорее и в идеале, вокруг модели коллективной безопасности под эгидой Лиги»[366].

Правительство Думерга было склонно больше прислушиваться к мнению армии. Петэн, занявший в новом правительстве пост военного министра, заявлял: «Согласиться на сокращение вооруженных сил без полноценной компенсации означает серьезно подорвать нашу безопасность»[367]. После демарша, предпринятого Гитлером в октябре 1933 г., британская дипломатия прилагала усилия к тому, чтобы вернуть Германию за стол переговоров в Женеве. В конце января 1934 г. Форин Офис направил в Париж новый проект сокращения вооружений, который упразднял предложенный французами механизм контроля, заменяя его простыми межправительственными консультациями. Во Франции эти инициативы встретили со скепсисом. Фоном для их обсуждения стала публикация в марте германского военного бюджета, показавшая реальное перевооружение Третьего Рейха. Барту, признавая рост германской угрозы, все же считал необходимым продолжать переговоры по разоружению. Вейган требовал наращивания военных расходов. Петэн считал, что дальнейшее участие Франции в работе Женевской конференции теряет смысл. Думерг присоединился к точке зрения военных [368]. Результатом правительственного решения явилась нота от 17 апреля 1934 г., которая выглядела как серьезное ужесточение французской политики в сфере безопасности.

В ней говорилось о бесполезности переговоров с Германией, которая вышла из Лиги Наций и начала открыто перевооружаться. В этой ситуации Франция ставила на первый план обеспечение собственной безопасности. «Ее приверженность к миру, – подытоживал документ, – не следует путать с отказом от обеспечения своей обороноспособности»[369]. Париж открыто заявлял о готовности самостоятельно защищать и укреплять национальную безопасность. В то время как Барту считал ноту слишком жесткой, угрожавшей франко-британскому единству и раздумывал на тем, чтобы уйти в отставку в знак протеста[370], Вейган характеризовал ее, как «мудрую, жесткую, умело составленную и в то же время решительную, основанную на правде»[371]. Генерал получил то, чего хотел: история с участием Франции в проектах всеобщего разоружения подходила к концу. Следующим шагом было возвращение к вопросу финансирования вооруженных сил.

В мае 1934 г. Вейган собрал заседание Высшего военного совета, который констатировал, что «в своем нынешнем состоянии французская армия неспособна успешно противостоять враждебным действиям Германии». В принятом по его итогам документе, адресованном военному министру, предлагалось незамедлительно восстановить фактическую численность вооруженных сил до уровня, закрепленного в законах 1927–1928 гг., и «срочно поставить в армию необходимое снаряжение, в частности то, которое требуется для формирования соединений современных танков, накопления противотанковых средств и моторизации крупных соединений». Одновременно, в письме предусматривалась возможность увеличения численности армии мирного времени в случае роста германской военной мощи на фоне приближающихся «тощих лет». По сути, речь здесь шла о предложении увеличить срок службы по призыву[372].

Однако никакого заметного расширения финансирования армии после апреля 1934 г. не последовало. Правительство по-прежнему придерживалось политики экономии с целью сбалансировать бюджет. Даладье был недалек от истины, когда заявлял в 1947 г.: «1934 не стал годом перевооружения Франции или подготовки этого перевооружения»[373]. В армию за весь период было поставлено всего семь танков, в то время как в Германии шло формирование трех бронетанковых дивизий. Выделенных из бюджета средств хватило лишь на то, чтобы поддержать численность офицерского корпуса, дополнительно привлечь в вооруженные силы профессиональных солдат и усилить дивизии мирного времени[374]. В июле и ноябре (при преемнике Петэна на посту военного министра генерале Л. Морэне) было принято решение о старте программы перевооружения в рамках предложений Вейгана. В своем окончательном виде она предполагала производство 300 легких танков нового образца и 30 тяжелых машин (B-1) (с перспективой увеличения этого количества), 1400 противотанковых пушек калибром 25 мм, 3–4 млн. противогазов и завершение оборудования «линии Мажино»[375]. Деньги на реализацию программы должны были поступить не раньше 1935 г. Вопрос о переходе от однолетнего срока службы по призыву к двухлетнему оставался открытым и «неудобным»[376]. Против пересмотра этой части военных законов 1927–1928 гг. выступала большая часть общественного мнения и крупнейшие политические партии. Петэн, разделявший мнение генералитета о необходимости двухлетнего срока службы, как член кабинета был вынужден публично дезавуировать подобные предложения.

Несмотря на те конструктивные отношения, которые сложились у министров Думерга с военными, правительство так и не нашло удовлетворительного способа решения старых проблем. Французская внешняя политика по-прежнему пребывала на распутье и не ставила четких ориентиров для национальной стратегии. В июле 1934 г. международная обстановка обострилась на фоне событий в Австрии, где местные нацисты при негласной поддержке Берлина предприняли попытку государственного переворота. Перспектива аншлюса встревожила Муссолини [377]. На Кэ д’Орсэ увидели возможность сближения Парижа и Рима на фоне растущей германской угрозы. Барту заявил о необходимости заключения международного соглашения, которое обеспечивало бы статус-кво в центральной и юго-восточной Европе[378]. Однако контуры этого документа были неясны, а Муссолини являлся трудным партнером по переговорам[379].

В то же время шел диалог с Москвой. Барту имел репутацию давнего противника большевиков. Он резко оппонировал советской делегации на Генуэзской конференции 1922 г. и в качестве министра юстиции преследовал видных членов ФКП[380]. В то же время идеология для него никогда не стояла на первом плане. Весь политический опыт французского министра говорил о его готовности к самым широким соглашениям, если на кону находился конкретный политический интерес. Именно это качество Барту подчеркивал французский историк Ж.-Б. Дюрозель, когда со ссылкой на советского дипломата И. М. Майского сравнивал его с Черчиллем[381]. Сближение с Советским Союзом диктовалось очевидными стратегическими соображениями. Оно «вписывалось в многовековую традицию, подталкивавшую все политические режимы, находившиеся у власти во Франции, к поиску союзников на востоке»[382]. Однако Барту едва ли хотел вернуться к той модели, которая существовала до 1914 г. Речь, скорее, шла о том, чтобы совместить два подхода, реанимировать систему коллективной безопасности за счет дополнительных соглашений. «Он [Барту – авт.] видел очень четкие пределы того, насколько далеко можно было зайти в отношениях с Советским Союзом. Он бы приветствовал начало разумного диалога с Германией, но фокус заключался в том, чтобы найти равнодействующую между опасным оптимизмом и деструктивным пессимизмом. Он верил, что это удастся сделать в рамках политики, объединяющей осторожность, уверенность и реализм», – отмечает Р. Янг [383].

Предложенный Барту замысел сближения с Советским Союзом после ряда обсуждений вылился в сложный проект, который предполагал не столько возвращение к «концерту держав», сколько доработку старой Локарнской модели коллективной безопасности. Франция инициировала заключение так называемого Восточного пакта – системы соглашений о взаимопомощи между Германией, ее восточными соседями, СССР и государствами Прибалтики, выступая гарантом Советского Союза от неспровоцированного нападения. Москва брала на себя аналогичные обязательства в отношении Парижа в рамках Рейнского гарантийного пакта. Договоренности заключались под эгидой Лиги Наций, членом которой в сентябре 1934 г. по настоянию Барту стала Москва, и адаптировались к положениям ее устава. Этот проект содержал целый ряд неизвестных[384]. Шансы того, что к участию в нем можно было бы привлечь Германию, изначально оценивались невысоко. Барту выражал готовность действовать и без согласия Берлина. Однако под вопросом оставалась позиция других стран Восточной Европы, прежде всего Польши.

Уступки, сделанные французской дипломатией Германии в 1932–1933 гг., способствовали изменению вектора польской внешней политики. «Со второй половины [1931 – авт.] года маршал [Пилсудский – авт.] приступил к корректировке внешней политики так, чтобы освободиться от патроната Франции и превратить Польшу в ведущую силу в восточноевропейском регионе»[385], – отмечает Г. Ф. Матвеев. В январе 1934 г. без санкции на то со стороны Парижа был заключен германо-польский договор о неприменении силы. Франко-польский союз 1921 г. оставался в силе, но он не учитывал внешнеполитических реалий середины 1930-х гг. и требовал доработки.

С целью выяснения обстановки Барту в мае 1934 г. посетил польскую столицу. В ходе переговоров выяснилось, что «Пилсудский не разделял французской обеспокоенности действиями Германии и не поддержал идеи вовлечения СССР в европейскую политику в качестве конструктивной силы» [386]. Как бы повела себя Франция, получив окончательный отказ Польши от участия в Восточном пакте? Барту не давал четкого ответа на этот вопрос, ограничиваясь предположениями о возможном формате двустороннего советско-французского соглашения. Его гибель в Марселе в результате террористического акта в октябре 1934 г. застала дипломатическую комбинацию незавершенной, но даже в проекте она не отвечала на те вопросы, которые перед французской стратегией ставило нежелание Берлина продолжать политику «в духе Локарно».

Эта непоследовательность, которая характеризовала курс всех французских правительств с 1932 г. вне зависимости от партийной ориентации, обрекала их на реализацию сугубо реактивной политики в отношении Германии. Инерция идей коллективной безопасности, пацифистский консенсус внутри страны, экономический кризис отодвигали на второй план проблему силового противодействия потенциальному германскому реваншу, маргинализировали армию в качестве его основного инструмента и обрекали генералитет на ведение бесплодных дискуссий с гражданскими властями. Правительство если и принимало предложения военных, то, как правило, в качестве ответа на очевидный внешний вызов. Лишь после того, как в марте 1935 г. Гитлер восстановил в Германии всеобщую воинскую обязанность, французский парламент одобрил продление до двух лет срока службы по призыву. С этого же момента стабилизировались, а потом и начали расти расходы на перевооружение армии[387].

В то же время у военных, вероятно, также отсутствовало комплексное видение путей преодоления сложившегося положения. Требования Вейгана не выходили за рамки вопросов сокращения финансирования. Его стратегические построения предполагали активизацию системы «тыловых альянсов», подключение к ней СССР, но при этом оставались непродуманными и слабо учитывали долгосрочную перспективу развития внутриполитической и международной ситуации. «Окруженные ореолом победы 1918 г., генеральные штабы страдали определенной шизофренией. С одной стороны, они переоценивали совокупную мощь Рейха. Но с другой стороны, командующие оставались уверенными во французской мощи, считая свою армию первой в мире»[388], – отмечает О. Вьевьорка. Проблема выработки единой стратегии, обозначившаяся в 1920-е гг., становилась все более острой. Ее решение зависело от того, смогут ли военные и политики наладить работоспособный механизм сотрудничества и принятия решений.

Глава III

Тупики французского военного строительства(1935 г.)

В начале 1935 г. Вейган ушел в отставку с поста заместителя председателя Высшего военного совета. Его преемником стал Гамелен, который при этом сохранил за собой должность начальника Генштаба сухопутных сил. Впервые с 1911 г. командование французской армией оказалось в одних руках. Эта давно назревшая реформа была невозможна до тех пор, пока главнокомандующим сухопутными силами оставался человек, чья лояльность республиканскому строю вызывала сомнения. Гамелен имел иную репутацию, чем его предшественник. «Генерал Гамлэн[389], сменивший Вейгана в должности Начальника Генштаба[390], пользуется репутацией значительно более гибкого человека, недели его предшественник. Гамлэн – левый республиканец, масон, большой дипломат… Во всяком случае, для Фландэна и Лаваля[391] Гамлэн является гораздо более подходящим партнером, нежели старик Вейган»[392], – сообщал в январе 1935 г. своем письме в Москву советский полпред в Париже В.П. Потемкин.

К началу 1935 г. взаимоотношения между Вейганом и Гамеленом являлись наглядной иллюстрацией того, к каким последствиям приводит разделенная структура командования армией в ситуации острого конфликта между военной и гражданской ветвями руководства страны. Начальник Генштаба считал, что армейское командование не может полноценно готовить страну к войне, находясь в постоянном конфликте с правительством. При открытии Женевской конференции в 1932 г. Гамелен говорил Вейгану: «Мы можем вмешиваться в дискуссии, лишь честно сотрудничая с министрами, не чиня им систематически препятствий, не бойкотируя их. Жесткая оппозиция этой линии ни к чему не приведет, лишь к риску того, что правительство обойдется без нас. Воздержитесь от вмешательства, если дела пойдут плохо»[393].

Подобная позиция на первых порах не вызывала возражений у главнокомандующего. До 1932 г. он тесно сотрудничал с Гамеленом и, как правило, выступал с ним единым фронтом в дискуссиях по вопросам строительства вооруженных сил. Ситуация поменялась после начала конфликта между военным и политическим руководством по проблеме разоружения. Вейган упрекал Гамелена в карьеризме, нежелании идти на конфликт с правительством из соображений личной выгоды. «Сдержанность, граничащая с недоверием со стороны моего непосредственного сотрудника, который ни разу не продемонстрировал энтузиазма или живого импульса, серьезно осложнили мою работу в последние два года нахождения на посту командующего, тем более что мне становилось все труднее договариваться с министром» [394], – отмечал в мемуарах Вейган. Накануне выхода в отставку он отказался рекомендовать Гамелена в качестве своего преемника, однако политическая лояльность последнего перевесила все возражения[395]. 18 января 1935 г. Гамелен стал заместителем председателя Высшего военного совета, сохранив при этом руководство Генеральным штабом. Таким образом, он соединил в своих руках два главных армейских поста.

Эти события совпали с важными для Франции изменениями на международной арене: Германия переходила к открытой фазе военного строительства. В марте 1935 г. Гитлер объявил о введении всеобщей воинской обязанности и планах создать сухопутную армию мирного времени численностью в 36 дивизий (500 000 человек). Одновременно начали формироваться германские военно-воздушные силы (Люфтваффе). К октябрю Вермахт располагал тремя бронетанковыми дивизиями[396]. Военные ограничения Версаля, таким образом, окончательно ушли в прошлое. В январе 1935 г. в Сааре произошел плебисцит, и по его итогам эта территория, контроль над которой являлся одной из целей Клемансо в 1919 г., вернулась в состав Германии.

22 марта в Париже состоялось заседание Высокого военного комитета, на котором обсуждалась стратегическая ситуация в Европе, сложившаяся после перехода Германии к открытой фазе перевооружения. Председатель Совета министров правоцентрист П.-Э. Фланден говорил об уязвимости Франции. Он опасался внезапного нападения Германии на Эльзас до того, как будет полностью окончена «линия Мажино». По его мнению, в Берлине в окружении Гитлера действовали «безумные люди», способные на все, а Франции следовало готовиться к возможному столкновению в политическом, экономическом и военном плане[397]. На следующем заседании 5 апреля жесткую позицию занял даже традиционно осторожный П. Лаваль, преемник Барту на посту главы МИД. Он заявил, что настало время решить, готова ли Франция в будущем силой противостоять попыткам разрушить Версальский договор [398].

В ответ на решение Гитлера перейти к активному восстановлению германской военной мощи в апреле 1935 г. в итальянском городе Стреза по предложению Муссолини состоялась встреча на высшем уровне, в которой приняли участие представители Франции, Великобритании и Италии[399]. В Берлине опасались, что в Стрезе сформируется объединенный фронт держав, нацеленный на сдерживание германского реваншизма. Однако переговоры приняли совсем иной оборот. Итальянцы были озабочены перевооружением Третьего Рейха и его проникновением в юго-восточную Европу, однако усматривали в этом и положительную сторону с точки зрения собственных растущих экспансионистских амбиций в Средиземноморье и Африке. Премьер-министр Великобритании Р. Макдональд рассчитывал в будущем достичь большого соглашения с Германией, способного урегулировать все противоречия между двумя странами. Жесткое осуждение Берлина могло сорвать эти планы, и британская делегация маневрировала, стараясь сохранить лишь видимость взаимодействия с Парижем и Римом.

Фланден и Лаваль настаивали на применении в отношении Германии международных санкций, но не хотели действовать в одиночку.

Попыткой привести к общему знаменателю эти расходящиеся интересы стала итоговая декларация конференции, в которой заявлялось о решимости держав поддерживать мир в Европе всеми доступными средствами. Однако «фронт Стрезы» оказался лишь ширмой. За ней с подачи Лондона предпринимались попытки договориться с Германией об условиях ее возвращения в Лигу Наций и на Женевскую конференцию по разоружению, продолжение которой после мартовских решений Гитлера утратило всякий смысл[400].

Французская дипломатия по-прежнему находилась в поисках пути выхода из того тупика, в котором оказалась в начале 1930-х гг. Биография Лаваля, руководившего ею в 1934–1936 гг., была омрачена его активным участием в руководстве коллаборационистского режима Виши в 1940–1944 г., что наложило след на восприятие этой личности историками. В то же время, как писал У. Черчилль, последующая деятельность Лаваля «не должна заслонять тот факт, что он обладал личной силой и способностями. У него были ясные и адекватные взгляды» [401]. Из своего жизненного опыта новый министр вынес уверенное неприятие войны. Как отмечал сам Лаваль, против нее протестовал весь его «крестьянский здравый смысл», который он усвоил в ранней молодости, прошедшей во французской Оверни[402]. Эти настроения лишь укрепились в те годы, когда будущий министр состоял членом СФИО. В 1933 г. он заявлял: «Да, я желаю мира, и я сделаю все для этого, потому что не хочу, чтобы моя страна была разрушена, и мы однажды прочитали на указателе, установленном на берегу Сены: “Здесь был Париж”»[403].

В 1931–1932 гг. Лаваль возглавлял правительство и впервые занимался внешней политикой, претендуя на лавры политического наследника Бриана, который в это время руководил французской дипломатией, но уже готовился покинуть властный Олимп. Заняв кабинет на Кэ д’Орсэ в 1934 г., Лаваль вел дела в бриановской манере. Он так же «избегал бумажной работы, игнорировал профессиональных дипломатов, подчеркивал свое умение импровизировать, верил в эффективность личных контактов и стремился уйти от ситуации, при которой мог бы оказаться ограничен рамками заранее выбранной переговорной схемы»[404]. Он плохо ладил с генеральным секретарем МИД А. Леже и, при всем своем пацифизме, скептически относился к перспективам Лиги Наций. Лаваль делал ставку на прямые переговоры, считая, что сможет эффективно маневрировать на международной арене и, таким образом, добиться мира для Франции.

«Он обладал редким по силе интеллектом, но был скорее хитрым, чем компетентным. Уходя от четких решений, он предпочитал оставаться “другом для всех”»[405], – констатирует Ж.-Б. Дюрозель. Как отмечал Поль-Бонкур, «его тактика сводилась к тому, чтобы с одной стороны понемногу зондировать Германию и Италию, а с другой – поддерживать отношения с Лигой Наций и нашими восточными союзниками, которые на нее опирались»[406]. В то же время Лаваль не видел явной альтернативы локарнской политике. Его цель состояла в том, чтобы возродить ее, дополнив двусторонними соглашениями с теми силами, от которых зависел мир на континенте. В этом отношении она имела параллели с политикой Барту. В конце 1934 г. на столе у нового министра лежали два проекта, над которыми работал его предшественник – франко-итальянское соглашение и Восточный пакт с участием Советского Союза[407].

В начале января 1935 г. Лаваль прибыл с визитом в Рим. В ходе переговоров с Муссолини стороны согласовали текст договора, который должен был лечь в основу долгосрочного тесного сотрудничества между двумя странами. В обмен на обязательство координировать свою политику с Францией в случае начала германского перевооружения Италия получала ряд территорий на границе Ливии и Сомали, а также заручалась французским согласием на экономическую экспансию в Эфиопии. Помимо этого Париж и Рим согласились с необходимостью коллективной поддержки независимости Австрии[408]. В ходе дальнейших переговоров речь шла о нормализации отношений между Италией и Югославией, французским союзником, совместных действиях в случае объявления в Германии мобилизации и возможном заключении военной конвенции[409]. Дипломаты двух стран говорили о перспективах заключения формального франко-итальянского союза, однако к лету переговоры застыли на уровне консультаций, так и не получив продолжения.

Переговоры Лаваля (крайний справа) со Сталиным; третий слева – нарком по иностранным делам М. М. Литвинов. Источник: Правда. 1935. 15 мая.

Одновременно Лаваль продолжал контакты с Советским Союзом, начатые Барту. Ввиду нежелания Берлина и Варшавы связывать себя обязательствами в рамках Восточного пакта Лаваль согласился с вариантом двустороннего франко-советского соглашения. Этот проект представлял собой глубокую модификацию первоначального французского замысла, хотя общая идея оставалась прежней: вписать взаимодействие с Москвой в рамки системы коллективной безопасности, обусловив его соблюдением устава Лиги Наций и статей Локарнских соглашений. Здесь возникли значительные затруднения, так как советский нарком по иностранным делам М. М. Литвинов, реализовывая указания Политбюро ЦК ВКП (б), настаивал на заключении договора, максимально похожего на классический военно-политический союз, то есть предполагавшего немедленную автоматическую взаимопомощь в случае агрессии. В результате тяжелых переговоров 2 мая 1935 г. Лаваль и советский полпред В. П. Потемкин подписали франко-советский пакт о взаимопомощи[410]. Договоренности были подтверждены в ходе визита главы французского МИД в Москву, состоявшегося 13–15 мая.

Текст частично учитывал советские пожелания, так как предполагал возможность оказания помощи без решения Совета Лиги Наций, однако увязывал выполнение Францией ее обязательств с буквой Локарнских соглашений, что в значительной степени обесценивало эффективность договора[411]. В целом, он следовал в русле идей коллективной безопасности, что влекло за собой неизбежные стратегические издержки. Правовой департамент Кэ д’Орсэ однозначно характеризовал советско-французский пакт: «Франция реализовывала политику коллективной безопасности с опорой на Лигу Наций. К тем компонентам коллективной безопасности, которые возникали по факту существования Лиги Наций, она добавила ряд политических соглашений, в частности франко-советский пакт… Договор о взаимопомощи не является эквивалентом договора об оборонительном союзе; это договор о взаимопомощи перед лицом возможного противника, договор, имеющий целью подкрепить те общие усилия для противодействия агрессору, которые обусловлены уставом Лиги Наций» [412].

В конечном итоге обе попытки вывести Францию из стратегического тупика путем дипломатического маневрирования потерпели неудачу. Муссолини и И. В. Сталин исходили из неизбежности войны в ближайшем будущем и предлагали Парижу сотрудничество, которое учитывало, прежде всего, национальные интересы договаривающихся стран. Французы же, принимая военную опасность за точку отсчета, последовательно придерживались бриановской политики коллективной безопасности, которая окончательно теряла смысл. Как отмечает биограф Лаваля, он «стремился избежать всего, что может высечь искру войны». Все переговоры, которые он вел в Риме, Москве, Праге, Белграде, должны были создать ситуацию, при которой война оказалась бы невозможной: «Он считал, что Франция, доминируя в европейской дипломатии, заставит Гитлера отказаться от реализации программы, очерченной в “Майн Кампф”»[413]. Идея договариваться о союзе, не собираясь приводить его в действие, таила в себе серьезную опасность для мира в Европе. На этом фоне еще менее убедительными выглядели намерения Лаваля добиться взаимопонимания с самой Германией. Беспрепятственную «сдачу» Саара в Берлине восприняли как должное. Попытки привлечь немцев к участию в Восточном пакте после того, как Гитлер вышел из Лиги Наций, были обречены на провал. Политика «малых шагов» навстречу всем ведущим акторам европейской политики, которую реализовывал Лаваль, не имела перспектив[414].

Вторым ключевым обстоятельством, влиявшим на французскую внешнюю политику, оставалась ее приоритетная ориентация на сотрудничество с Великобританией. В Уайтхолле с подозрением относились к любой дипломатической комбинации, которая предполагала бы формирование на континенте центра силы, реализующего самостоятельную от Лондона политику в отношении Берлина. Приоритетом, как и прежде, являлось возвращение Германии в клуб европейских держав на правах одного из главных его членов. Таким образом должна была функционировать система сдержек и противовесов, которая не дала бы какой-либо одной стране доминировать в Старом свете [415]. Проект восточного Локарно или эффективный франко-советский союз не могли не столкнуться с враждебным отношением к ним со стороны Германии, а значит играли, с британской точки зрения, деструктивную роль.

Курс Парижа на сближение с Римом натолкнулся на британское противодействие летом 1935 г. в ходе разгоравшегося итало-эфиопского конфликта. Не будучи заинтересованной в усилении позиций Италии в Восточной Африке, Великобритания требовала от Франции осуждения итальянской экспансии и содействия в случае эскалации кризиса. Однако предложения Лаваля об обмене французской поддержки против Италии на дополнительные британские гарантии на случай агрессии Германии в Европе отвергались как не относящиеся к делу[416]. В конечном итоге Франции пришлось пойти навстречу британским требованиям, что явно не шло на пользу ее отношениям с Италией. Лондон же оставлял за собой полную свободу рук. В июне 1935 г. без всяких предварительных консультаций с Парижем было подписано двустороннее англо-германское морское соглашение, которое позволяло Третьему Рейху построить флот, составляющий 35 % от британского[417]. Развитие международной обстановки говорило о том, что Франции необходимо избавляться от обременительной британской опеки, однако французская политика безопасности по-прежнему строилась на императиве первоочередного сотрудничества с Великобританией.

Гамелен, в отличие от Вейгана, не выстраивал собственного видения того, в каком русле должна развиваться внешняя политика Франции, отдавая здесь полный приоритет гражданским властям. Стратегические взгляды армейского командования колебались вместе с общей линией французского позиционирования на международной арене. Перспектива сотрудничества с Италией вызвала у генерала определенные надежды на то, что Франции удастся диверсифицировать свою систему альянсов, по поводу эффективности которой оставались серьезные вопросы. Гамелен писал в мемуарах: «Я всегда был сторонником франко-итальянского сотрудничества… [и – авт.] считал, что система взаимодействия между Францией и Великобританией получила бы свой завершенный вид после присоединения к ней Италии»[418]. В июне 1935 г. состоялся его визит в Рим, в ходе которого обсуждалась возможность заключения франко-итальянской военной конвенции. Предполагалось, что в случае обострения отношений с Германией итальянский корпус будет размещен у Бельфора, а французский – в районе Венеции. Италия должна была обеспечить логистическую связь между Францией и ее союзниками в Центральной и Юго-Восточной Европе. За счет ослабления итальянского участка границы французы планировали усилить войска на Рейне на 15–16 дивизий[419]. Однако необходимость делать выбор между Италией и Великобританией обесценила эти планы: к осени 1935 г. двусторонние консультации прекратились, несмотря на продолжавшийся итальянский зондаж. Как отмечает французский историк С. Катрос, «Генеральный штаб последовательно, какое бы правительство ни находилось у власти, выступал сторонником франко-итальянского соглашения. Его влияние было ограничено политическими обстоятельствами, которые оставляли мало места для реализации надежд Генерального штаба в сфере франко-итальянских отношений»[420].

К перспективам сотрудничества с СССР армейское командование относилось гораздо более сдержанно. В отличие от Вейгана Гамелен не имел определенной позиции по поводу целесообразности военного сотрудничества с Москвой и ориентировался на те мнения, которые высказывало его окружение. Офицеры, близкие к подполковнику де Латру де Тассиньи, по-прежнему верили в необходимость франко-советского сближения. Осенью 1935 г. заместитель начальника Генштаба сухопутных сил генерал Л. Луазо предпринял поездку в Советский Союз для участия в больших маневрах Красной Армии на Украине. По ее итогам он составил подробный отчет, в котором доказывал целесообразность военного сотрудничества с СССР. Луазо был впечатлен увиденным: в ходе учений советские самолеты менее чем за восемь минут выбросили две волны десанта общей численностью в 1000 человек. Ничего подобного до тех пор не организовывала ни одна армия. Вывод генерала звучал однозначно: «Я вернулся домой убежденный в том, что перед лицом очевидной опасности для мира в Европе, которую скоро спровоцируют гитлеровские амбиции, в ситуации невозможности для Франции противостоять этой опасности в одиночку. военное соглашение с Россией не только необходимо, но и легко достижимо».[421]

Два других заместителя Гамелена, генералы Л.-А. Кольсон и В.-А. Швейсгут, наоборот, считали, что сближение с Москвой бесполезно и даже может принести вред. Они отмечали, что СССР не имел общей границы с Германией и, следовательно, не мог прийти Франции на помощь, как это сделала царская армия в августе 1914 г. Боевые качества РККА также вызывали у них определенный скепсис. Генерал Швейсгут, в сентябре 1936 г. наблюдавший в качестве гостя за большими учениями Белорусского особого военного округа так отзывался о Красной Армии: «Со своим современным вооружением и наступательным боевым духом, по крайней мере, среди офицеров, она кажется сильной, однако она недостаточно подготовлена к тому, чтобы вести войну против великой европейской державы». [422]

Аналитики Генштаба, опираясь на информацию различных и не всегда проверенных источников, рисовали достаточно предвзятую картину советских вооруженных сил. Вывод одного из их докладов, содержание которого стало известно советской военной разведке, звучал однозначно: «Красная армия способна только на напряжение в течение 2-3-х месяцев против второклассного противника».[423] Французские спецслужбы предупреждали о внешнеполитических рисках сближения с РККА. Второе бюро Генштаба сухопутных сил в специальной записке сообщало, что Германия увидит в нем угрозу стратегического окружения, а Польша и Румыния усомнятся в надежности Франции как партнера на международной арене. Последнее было недопустимо. «Польский союз, – констатировало Второе бюро, – должен иметь преимущество перед русским союзом с политической точки зрения».[424]

Гамелен не сбрасывал со счетов фактор советской мощи. Когда в сентябре 1939 г. Советский Союз ввел свои войска в Польшу, Даладье, занимавший пост председателя Совета министров, поинтересовался у главнокомандующего, «является ли Россия на самом деле силой». Ответ генерала звучал однозначно: «Масса в 150 миллионов человек – это всегда сила». [425] Он не исключал априори возможности того или иного реального военного взаимодействия с Советским Союзом. В 1936 г. гостем Гамелена был маршал М.Н. Тухачевский, с которым генерал договорился «интенсифицировать контакты между двумя армиями».[426]Впрочем, в этих словах было больше политики, чем реальных намерений. С точки зрения Генштаба сближение Франции с СССР преследовало сугубо негативную цель: «Прежде всего и в первую очередь, воспрепятствовать германо-русскому сотрудничеству, которое сначала привело бы к новому разделу Польши, а впоследствии – к переустройству Центральной Европы и Балкан, то есть – к полной трансформации европейского порядка»[427]. Подобный подход едва ли мог сочетаться с эффективным взаимодействием с Москвой.

Система «тыловых союзов» во французской стратегии по-прежнему оставалась скорее ношей, чем активом. Сотрудничество с Польшей, которое армейское командование считало более перспективным, чем сближение с Советским Союзом, сталкивалось с нежеланием Варшавы превращаться в младшего партнера Парижа. Соглашения между Францией, Чехословакией, Румынией и Югославией вообще не имели военной составляющей. В январе 1934 г. Гамелен отмечал, что в случае войны с Германией Франция должна рассчитывать, прежде всего, на свои силы, не полагаясь на поддержку «тыловых союзников». В январе 1935 г. это же мнение прозвучало на заседании Высокого военного комитета[428].

Прорыва на внешнеполитическом фронте, способного вывести французскую стратегию из тупика, не намечалось. «Французская армия не могла самостоятельно противостоять германской. Генштаб осознавал эту опасность, а также необходимость для Франции заручиться помощью союзников. Но генерал Гамелен, впавший в противоречия и колебавшийся, не находил поддержки со стороны многочисленных правительств, которые также испытывали колебания, и главное – сталкивался с проблемами, порождаемыми самой эволюцией международных отношений. Они приводили к тому, что Франция, за исключением очень непродолжительных периодов, не имела на руках всех своих козырей»[429], – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс. На поверхности оставалось лишь одно, наиболее очевидное решение – всеми возможными путями укреплять вооруженные силы в надежде поддержать хотя бы условный паритет с германской мощью.

Гамелен исходил из того, что их развитию следовало придать новый импульс. Уже в своих первых выступлениях на Высшем военном совете в новом качестве в марте 1935 г. он обозначил приоритеты военного строительства на краткосрочную перспективу: «Возобновление полевых маневров, прерванных в 1933 г., создание семи дивизий мотопехоты, завершение переформирования двух кавалерийских дивизий в легкие механизированные дивизии, увеличение наших запасов топлива, наращивание производства вооружений, усиление войск прикрытия границы, наконец, необходимость увеличения срока воинской службы ввиду наступивших “тощих лет”»[430]. Несмотря на то, что проблема сроков службы по призыву значилась среди ключевых задач, Гамелен считал, что акценты необходимо перенести на наращивание военно-технической мощи. В этом вопросе он шел вслед за Вейганом, но при этом не сомневался, что намеченные темпы перевооружения, в частности, механизации, были недостаточны[431]. За счет конструктивного взаимодействия с гражданской властью он собирался изыскать те ресурсы, которыми не обладал его предшественник. Однако именно здесь ему пришлось столкнуться с первыми серьезными трудностями.

К началу 1935 г. проблемы военного строительства, бросавшееся в глаза несоответствие французских вооруженных сил тем вызовам, которые возникали перед страной, стали столь очевидны, что оказались предметом острой общественно-политической дискуссии, развернувшейся после публикации в 1934 г. книги «Профессиональная армия»[432]малоизвестного тогда подполковника де Голля, сотрудника аппарата Высшего совета национальной обороны. Автор работы точно описал основное противоречие французской оборонной политики: «По тысяче оснований, как практических, так и альтруистических Франция в настоящее время стала Пенелопой международного дела. А отсюда – целая сеть договоров, протоколов и генеральных актов, которыми она пытается оплести мир. Отсюда, по отношению к другим и, в особенности, по отношению к самым беспокойным, предвзятая предупредительность, которую мы называем “европейским духом”. Между тем время идет, а мы не видим, чтобы все эти усилия прибавили что-нибудь существенное в смысле безопасности Франции. мы не в состоянии противопоставить насилию ничего законного и эффективного. За исключением абстрактных обещаний и утверждений жгучие вопросы остаются неразрешенными. В то самое время, когда мы заявляем о необходимости объявить войну вне закона и собираемся похоронить меч, другие приветствуют силу» [433].

Франция, по мнению де Голля, должна была сделать ставку на укрепление национальных вооруженных сил. Однако многое здесь уже было упущено. Во французской обороне зияли бреши. Де Голль указывал на очевидную уязвимость страны на северо-восточном направлении и недостаточность тех укреплений, которые возводились на франко-германской границе. «Прикрыть Францию можно только путем маневрирования»[434], – писал он и далее констатировал, что армия не в состоянии решить эту задачу. Маневренная война должна вестись с помощью современной техники, обслуживание которой усложнилось настолько, что солдат-призывник, проведший в казарме меньше года, не в состоянии ее освоить. У проблемы имелось лишь одно решение – создание полностью профессиональной армии постоянной готовности, ее моторизация и массовое оснащение бронетанковой техникой с формированием самостоятельных мобильных соединений[435].

«По сути, – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс, – профессиональная армия представлялась одновременно как средство против болезней “вооруженной нации”, погрузившейся в рутину и всеобъемлющий пацифизм, и как чудесное решение, позволявшее возродить французскую силу и боевой дух» [436]. Имея такую армию, Франция получала бы возможность проецировать силу на центрально-европейском ТВД и поддерживать своих восточноевропейских союзников. Ее можно было использовать и в качестве интернациональных войск Лиги Наций. Иными словами, мобильной профессиональной армии отводилась та же роль, которую десятилетием раньше играл Рейнский авангард, но лишь до тех пор, пока Рейнская область оставалась демилитаризованной. Самое главное – профессиональные моторизованные войска позволяли компенсировать численное превосходство потенциального противника. 100 000 человек, организованных в 7 моторизованных и механизированных дивизий, прослуживших несколько лет – эта сила, полагал де Голль, могла, по крайней мере, вернуть Франции то стратегическое положение, которое она занимала в середине 1920-х гг.

Предложения де Голля поддержал член Палаты депутатов П. Рейно. Бывший министр, остававшийся не у дел с 1932 г., но желавший вернуться во власть, он «с готовностью ухватился за идеи де Голля, поняв, что они касаются темы, которая привлекает внимание широкой общественности и может способствовать возрождению его политической карьеры»[437]. Автор наиболее полной биографии Рейно французский историк Т. Теллье не случайно назвал его «независимым в политике» (indépendant en politique).[438] Формально примыкая к правоцентристам, он предпочитал выступать самостоятельно и позиционировал себя как надпартийный политик, выбрав в качестве образца для подражания Клемансо. Рейно впервые заявил о себе как о государственном деятеле в 1918 г. Тогда по поручению генерального совета департамента Нижние Альпы он подготовил доклад об административной реформе, который вылился в масштабный проект перестройки институтов Третьей республики, предполагавший усиление исполнительной власти и ее освобождение от плотного контроля парламентских партий[439]. Рейно высказался по чрезвычайно актуальному вопросу: его текст был опубликован и распространен среди местных чиновников. Однако подобная позиция сулила ему непростое будущее в мире французской партийной политики.

Близкий соратник и экономический советник Рейно А. Сови писал о нем: «Он обладал достаточно спорной репутацией. Мало заботясь о своей популярности, даже формально он никогда не избегал неприятной правды. Никогда не идя на уступки, он постепенно заслужил незавидную славу разрушителя иллюзий. Его бросающийся в глаза внешний облик, ассиметричная фигура., его резкие высказывания до нелепости отличались от классической манеры поведения политика, любезно пожимавшего руки и произносившего удачные фразы, которые можно было принять за обещания. Это проявлялось, прежде всего, в его выступлениях по радио, в которых он не выбирал выражений и никого не щадил, сам оказываясь жертвой иллюзии того, что можно убедить, четко излагая факты. Обаяние, уловки, двусмысленные и туманные образы были ему чужды. Он разил истинами, обнаженными, как меч»[440].

Рейно всегда шел на обострение и для своих выступлений выбирал наиболее противоречивые и сложные проблемы, такие как развитие экономики и международная безопасность. Высказывая мнение, он занимал крайние позиции, резко контрастировавшие со сложившимся в парламенте консенсусом. В 1935 г. он последовательно выступал в поддержку франко-советского пакта о взаимопомощи, расходясь с подавляющим большинством правоцентристов. Фланден, иронизируя, говорил об оси «Москва-Барселонетт», имея в виду родной город Рейно[441]. Без ответа, впрочем, оставался главный вопрос: защищал ли «разрушитель иллюзий» свои убеждения или же использовал актуальные сюжеты как орудие политической борьбы, временами спекулируя на очевидном бессилии французской парламентской системы. Как показала его дальнейшая карьера, во главе угла для него стояла задача вхождения во власть. Критикуя Третью республику, он был тесно с ней связан. В середине 1930-х гг. Рейно считал, что внешние и внутренние обстоятельства работают на повышение его политического веса. В этой ситуации он не мог пройти мимо темы, поднятой де Голлем.

Поль Рейно.

Источник: Bibliothèque national de France

Как писал сам де Голль, Рейно оценил «всю важность проблемы, он обладал талантом, позволявшим убедить в этом других, и достаточной смелостью, чтобы настаивать на ее решении. К тому же Поль Рейно, хотя он и тогда уже пользовался известностью, производил впечатление человека с большим будущим. Я встретился с ним, изложил ему проблему и с тех пор стал работать с ним вместе»[442]. Поддержку де Голлю выразил ряд заметных общественных деятелей. В своей биографии будущего основателя Пятой республики Ж. Лакутюр писал, что этой группе удалось развязать настоящий «крестовый поход» против армейского командования и поддерживавших его политиков [443]. Это, вероятно, преувеличение, однако обсуждение предложений малоизвестного подполковника действительно превратилось во внутриполитическое событие. В марте 1935 г. при обсуждении в парламенте перехода к двухлетней службе по призыву Рейно подверг жесткой критике армейское командование. «Одну и ту же мелодию на разные голоса», как выразился сам де Голль[444], повторяли на страницах прессы и на последующих заседаниях парламента.

Гамелен и высшие офицеры его штаба отнеслись к предложениям де Голля достаточно сдержанно. Мало кто из них сомневался в перспективах механизации армии. Эта мысль в середине 1930-х гг. давно не была новаторской, а сам де Голль – пионером в этой сфере. Если бы высказанные соображения касались чисто военного аспекта проблемы, то они, вероятно, внесли бы свой важный вклад в уже шедшую дискуссию и не натолкнулись бы на столь упорное неприятие со стороны генералитета. Трудность заключалась в том, что де Голль и Рейно резко политизировали сюжет. Они упрекали Генштаб сухопутных сил в зацикленности на проблеме численности действующей армии и игнорировании тех перспектив ее качественного усиления, которые открывались бы с внедрением технических инноваций[445]. Подобные обвинения не имели под собой оснований и объяснимо вызвали лишь недовольство армейского командования. Его усугубила тональность текстов подполковника. Он явно позиционировал себя первопроходцем в вопросе применения бронетанковых соединений, обходя вниманием труды своих предшественников – Этьена, Думенка, Вельпри и других. Ни словом не говорилось о той большой работе по моторизации сухопутных сил, которую провел Вейган.

Важной причиной неприятия идей де Голля была проведенная им связь между механизацией и профессионализацией армии. После войны об этом прямо говорил Гамелен: «Именно увязка проблем больших бронетанковых соединений и профессиональной армии навредила проекту создания танковых дивизий при его обсуждении в парламенте и в военных кругах»[446]. Командование считало, что де Голль поднимал важную тему, но уводил ее обсуждение в ложное русло. Говорить о профессиональной армии в то время, когда Германия взяла курс на формирование массовых вооруженных сил, означало впадать в опасную иллюзию. Полная профессионализация бронетанковых соединений в любом случае не имела смысла. Профессиональные навыки требовались лишь от тех, кто непосредственно работал со сложной современной техникой, а весь обслуживающий персонал можно подготовить из числа призывников. Де Голль не говорил и о том, где взять деньги на подобную масштабную перестройку вооруженных сил, как вписать в их новую структуру содержание контингентов колониальных войск[447]. Не менее серьезными оказались и политические последствия его предложений. Призыв к созданию профессиональных вооруженных сил тут же вызвал аллюзии к политическим амбициям армии, которая, таким образом, из «вооруженной нации» превращалась в закрытую корпорацию. Ни Гамелен, ни кто бы то ни было из его сотрудников не искали конфликта с политической властью, к которому потенциально могли привести мысли, высказанные де Голлем.

Политизация проблемы военного строительства в ходе обсуждения положений работы «Профессиональная армия» привела к очередному витку военно-гражданского противостояния. Главная проблема армии заключалась не столько в призывной системе ее комплектации, сколько в нехватке современного вооружения. Увязка вопроса механизации с темой создания профессиональных вооруженных сил порождала ненужные дискуссии и давала дополнительные доводы тем, кто в принципе выступал против ускоренного развития бронетанковых войск. Генералы Ж. Дюфьё и Р. Альтмайер, главные инспекторы пехоты и кавалерии, продолжали доказывать, что танк является сугубо вспомогательным боевым средством и, справедливо критикуя идею де Голля о всеобщей профессионализации армии, били, тем самым, по второй, вполне перспективой составляющей его замысла[448]. Сторонники чисто оборонительной доктрины восприняли новые предложения как опасное прожектерство. «Как можно полагать, что мы все еще думаем о наступлении, когда мы потратили миллиарды на укрепление границы? Окажемся ли мы настолько безумными, чтобы, непонятно ради чего рискуя, перейти ее?», – риторически вопрошал после выступления Рейно военный министр Л. Морэн[449].

В свете идей автора «Профессиональной армии» танк представал как оружие агрессивной наступательной войны, что на фоне все еще господствовавших во французском обществе пацифистских настроений было равносильно приговору. Когда де Голль и Рейно озвучивали свои предложения, в Германии еще не началось создание первых танковых дивизий, и их боевой потенциал оставался неясен. В то же время политические издержки строительства мощных бронетанковых сил могли в глазах французских политиков перевесить все остальное. В 1935 г. Гамелен доказывал скептически настроенному военному министру Фабри необходимость увеличения производства танков B[450]. Очевидно, что общий фон, созданный выступлениями де Голля и Рейно, мало способствовал его успеху. Кроме того, на бронетанковые силы в контексте их предлагавшейся профессионализации многие начали смотреть как на «преторианскую гвардию» режима. Сам де Голль в письмах допускал, что одной из задач проектируемой профессиональной армии станет наведение порядка внутри страны[451]. Левые депутаты, таким образом, получили дополнительный аргумент голосовать против военного бюджета, который предполагал бы серьезное наращивание бронетанковых сил.

Едва приняв командование армией, Гамелен, таким образом, оказался в ситуации, создавшей дополнительные трудности для диалога с гражданской властью по вопросам военного строительства. Обстоятельства и без того складывались непросто. Весной 1935 г. французская экономика достигла низшей точки падения. В апреле индекс промышленного производства обновил минимум 1932 г. Кризис охватил все отрасли промышленности. Количество безработных превышало 400 000 человек. Покупательная способность сельского населения упала на треть по сравнению с 1931 г. [452] Бюджет 1935 г. был составлен с дефицитом в 11 млрд. франков. Фланден проводил старую политику сокращения расходов. В июне, возглавив правительство, ее продолжил Лаваль. При назначении в парламенте он получил чрезвычайные полномочия, которые позволяли кабинету министров принимать необходимые решения без предварительного согласия депутатов. Секвестру подверглись почти все расходные статьи. «Поддерживать равновесие бюджета, – говорил о финансовой политике Лаваля Эррио, – это лучшая услуга, которую можно оказать Республике»[453].

В 1935 г. военные рассчитывали начать выполнение программы перевооружения, согласованной Вейганом, Петэном и Морэном. Общие затраты по ней оценивались в 4,6 млрд. франков на пять лет. Первый транш вместе с текущим военным бюджетом должен был составить 1,8 млрд.[454] Предполагалось, что за счет этих средство будут профинансированы работы по разработке и запуску в серию новых типов бронетехники, а также «подготовка промышленной мобилизации» – оздоровление военной промышленности, пришедшей в упадок после 1918 г. и пострадавшей от последствий экономического кризиса, подготовка к ее переводу на военные рельсы[455]. Однако уже в начале года стало ясно, что этим планам не суждено реализоваться. 22 января 1935 г., на следующий день после своего назначения, Гамелен нанес визит Лавалю. «Он уверил меня, – вспоминал генерал, – что при любых обстоятельствах поддержит предложения по обеспечению национальной обороны. Но он попросил меня формулировать их прямо и не просить лишнего; последующие политические шаги должно было предпринимать правительство» [456].

Уже в апреле кабинет министров согласовал сокращение текущего военного бюджета до 500 млн. франков. К июню он уменьшился еще на 100 млн. Реализация программы перевооружения растягивалась по времени с целью сокращения ежегодной нагрузки на военный бюджет[457]. В июне 1935 г. урезанный военный бюджет на 1935–1936 гг. обсуждался в Палате депутатов. Военные принимали минимальное участие в его подготовке, однако и в таком виде он вызвал резкие возражения представителей левых и левоцентристских партий. Столкнувшись с острой критикой со стороны социалистов, кабинет министров пошел на еще большие уступки в вопросе финансирования программы перевооружения армии. В июле председатель Совета министров Лаваль заявил о том, что помимо уже выделенных денег армия не получит новых ассигнований до тех пор, пока не соберется распущенный на летние каникулы парламент[458].

Для Лаваля во главе угла стояли политические соображения. Проблема перевооружения являлась одной из наиболее «токсичных» с этой точки зрения. Растущая угроза извне требовала активизации военного строительства, но ни в обществе, ни среди политиков до сих пор не сложилось консенсуса по этому вопросу. Пацифистские настроения оставались сильны. Левые и центристы, обладавшие серьезным весом в Палате депутатов, исходили из того, что потенциал международного урегулирования в рамках системы коллективной безопасности далеко не исчерпан[459]. Модальность финансирования программы перевооружения представляла собой своего рода компромисс: средства резервировались, но, в случае необходимости, в первую очередь попадали под секвестр и выделялись так, чтобы последнее слово в формировании военного бюджета оставалось за парламентом. В условиях Франции это не только создавало сложности с выполнением плановых заданий по выпуску военной продукции. Еще более неблагоприятным было другое обстоятельство: под угрозой срыва оказывался уже упомянутый план «подготовки промышленной мобилизации».

Военные не случайно уделяли ему особое внимание. Французский военно-промышленный сектор находился не в лучшем состоянии и мало соответствовал задачам форсированного наращивания современных вооружений. «Французская промышленность, – отмечал Жакомэ, – придерживалась традиционной модели организации производства, которое с технической точки зрения явно устарело. Его характеризовала слабая степень концентрации, многообразие изготавливаемой номенклатуры на большинстве предприятий, разнобой типов и моделей продукции, недостаточная производительность внедренных схем организации труда, ветхость помещений и оборудования»[460]. В начале 1930-х гг. во Франции имелось 550 000 металлорежущих станков – меньше, чем в любой другой развитой индустриальной стране. Для сравнения: в Германии в 1930 г. функционировало 700 000 машин такого типа, а в США – более 1 млн.[461] Их средний возраст составлял 20 лет, против 7 лет в Германии и 3 лет в США.

Французское станкостроение насчитывало всего 10 000 рабочих, то время как даже в Швейцарии в этой отрасли было занято 20 000 человек, а в Германии – 70 000. Из 180 французских заводов, производивших станки, лишь четыре имели более 500 рабочих. Каждый год предприятия изготавливали 20 000 станков, что не позволяло полноценно обновлять имеющиеся фонды и обуславливало наращивание импорта. Однако при отсутствии государственных военных заказов регулярная модернизация производства не имела экономического смысла. Даладье, занявший пост военного министра в мае 1936 г., констатировал: «Долгое время Франция не производила современного вооружения, и следствием этого стал очевидный упадок военной промышленности»[462]. Огромные запасы вооружения, оставшиеся после 1918 г., не только тормозили переоснащение армии, но и препятствовали развитию военного производства.

Наиболее технологичные и важные для современной армии военные производства во Франции после Первой мировой войны оставались в руках частного капитала. Не имея заказов от правительства и лишь частично загружая мощности для удовлетворения спроса со стороны иностранных государств, они приходили в упадок. Сталелитейные заводы, за исключением предприятий фирмы «Шнейдер», прекратили изготавливать пушечную сталь. Жакомэ в мемуарах приводит пример артиллерийского завода в Гавре, где функционирование производственной линии, не обеспеченной современным оборудованием, держалось исключительно на выучке и энтузиазме инженеров и рядовых работников[463]. Даладье вспоминал свое удивление после посещения цехов фирмы «Гочкис», в которых артиллерийские орудия изготавливались полукустарным способом, скорее при помощи напильника, чем станка[464]. Организация труда, эффективность производственных цепочек и кооперации, поставки сырья испытывали на себе все негативные последствия подобного положения дел.

Во Франции практически отсутствовало промышленное военное авиастроение. Л. Блюм, возглавлявший французское правительство в 1936–1937 гг. и в этом качестве сталкивавшийся с проблемами перевооружения армии, так описывал ситуацию со строительством боевых самолетов: «По представлению конструкторов мы заказывали прототипы, которые казались наилучшими, очень дорого платили за них, копировали их в небольшом количестве, подготавливали и размножали рабочие чертежи, при необходимости заказывали станки, необходимые при их производстве, но не пускали их в серию. Появлялись другие, более совершенные прототипы, и мы, в свою очередь, заказывали их. Таким образом, у нас в распоряжении всегда имелся прототип последней модели, и если бы разразилась войны, то мы могли бы тогда, лишь тогда, запустить его в серию»[465]. Подобная система позволяла экономить ресурсы, но ее наличие консервировало ситуацию, при которой во Франции не было ни одного крупного завода, производящего боевые самолеты.

Техническая деградация военного машиностроения обуславливала огромные задержки с разработкой и принятием прототипов вооружений. Жакомэ приводил факты, которые говорили сами за себя. В 1926 г. военное министерство объявило конкурс на разработку новой многозарядной винтовки для французской армии. Первые опытные образцы поступили лишь в начале 1928 г. Их испытание затянулось до конца года и показало неудовлетворительное качество представленных винтовок. В 1929 г. оружейные заводы Тюля, Шательро и Сент-Этьена получили заказ на разработку новых прототипов, которые окончательно представили в 1932 г. После испытаний предпочтение было отдано винтовке из Сент-Этьена, которую предложили доработать с учетом конструкционных особенностей двух других образцов. В 1933 г. опытная партия из 180 винтовок поступила в войска, где прошла дополнительные испытания. Окончательно оружие было принято на вооружение в 1936 г., то есть через 10 лет после выдачи технического задания. На разработку прототипа 75-мм зенитного орудия ушло три года, испытания заняли пять лет, на запуск в серию ушло три года. Подобная ситуация складывалась и в танкостроении. По воспоминаниям Жакомэ, армия уже в 1933 г. была готова принять для испытания прототипы новых легких танков, однако бюрократические проволочки, а также слабость инженерной и производственной базы привели к задержке в два года [466].

В таких условиях масштабную программу перевооружения можно было реализовать, лишь сконцентрировав для этой цели все имевшиеся ресурсы. Периодические сокращения военного бюджета, политическая нестабильность, парализовавшая работу министерств и парламента, мало способствовали решению этой задачи. Частный капитал, владевший основными военно-производственными мощностями, шел на риск, берясь за выполнение заказа, контракт по которому, как правило, подписывался позже намеченных сроков, оплата могла поступить с серьезной задержкой или не прийти в текущем году вовсе. 9 июля 1935 г. правительство решило выделить 600 млн. франков на выполнение первоочередных задач, поставленных программой перевооружения. Однако закон, позволявший провести платежи по контрактам на сумму от 500 млн., был принят депутатами лишь 31 декабря этого же года. По итогам 1935 г. неиспользованными остались 60 % средств по программе перевооружения, которые были перенесены на 1936 г. или направлены на иные цели, в частности, развитие дорожной сети Парижского региона[467].

Проблемы с финансированием делали бессмысленными долгосрочные инвестиции в расширение военного производства. Ставка политического руководства страны на сохранение мира любой ценой формировала у бизнесменов принципиально иные ожидания. Л. Рено в 1934 г. писал: «Процветание, мир, дороговизна, безработица – вот четыре реальности, которые должны волновать и заботить французов». Как отмечает его биограф, крупнейший французский предприниматель в полной мере разделял пацифистские настроения: «Если дело идет к войне, то обществу предстоит вновь пережить ужасы 1914–1918 годов. Но как им противостоять? Для того чтобы одержать победу в Первой мировой, потребовалось разрушить Францию, послать на гибель целое поколение и призвать на помощь заграницу. Луи Рено больше не верил, что у Франции есть шансы на новую победу». Для него «Германия была возрождающейся страной, более могущественной, более организованной, чем Франция, где исчезал вкус к работе» [468].

Рено работал, рассчитывая на безальтернативный мир, и активно наращивал производство гражданских автомобилей, преодолевая последствия Великой депрессии и борясь со своими конкурентами: «В 1929 г. менее одной машины из пяти приходилось на эту марку, а теперь [к концу 1934 г. – авт.] – три из продаваемых десяти. Четыре грузовика из десяти носили клеймо в виде ромба»[469]. В 1935 г. производство автомобилей «Рено» на 8 % превысило уровень 1929 г. Помимо своего базового завода в парижском пригороде Бийанкур фирма построила еще один, а также начала проникать в сферу авиастроения[470]. Аналогичным образом вели себя и другие предприниматели, предпочитая делать вложения в гражданское машиностроение, что еще сильнее сокращало производственную базу военной промышленности. «На фоне неясных экономических перспектив, – отмечает Дж. Майоло, – невозможно было убедить предпринимателей, занятых изготовлением вооружения, четко придерживаться действующих контрактов или инвестировать в создание дополнительных мощностей с целью расширения в будущем массового производства»[471].

Луи Рено.

Источник: Omnia / Wikimedia Commons

Ситуацию усугублял тот факт, что во Франции не существовало эффективной системы взаимодействия между правительством, командованием вооруженных сил и промышленниками по вопросам организации военного производства. В годы Первой мировой войны в стране действовал развитый механизм регулирования промышленности, ядром которого являлся артиллерийский департамент военного министерства. Он «решал, какие заводы и мастерские должны были переводиться на обслуживание военных нужд, организовывал производство, определял технические и операционные характеристики вооружений и подтверждал их соответствие и качество»[472]. В 1916 г. функции департамента перешли к специально образованному министерству вооружений, которое стало суперведомством, ответственным за координацию усилий промышленности для ведения войны в части мобилизации индустриальных ресурсов, сырья и рабочей силы. Однако сразу после окончания войны эта огромная бюрократическая машина была ликвидирована – министерство вооружений упразднили, а страна повернулась к экономическому либерализму, исключавшему активное вовлечение государства.

В 1920-е гг. стабильная работа военно-промышленного комплекса была парализована не только отсутствием государственных заказов, но и острой аппаратной борьбой по вопросу о том, кто именно должен решать, какое именно оружие и в каком количестве нужно производить. Командование армии считало, что последнее слово необходимо оставить за ним: генералы хотели сами определять типы и характеристики вооружений, а также контролировать их изготовление. Их оппоненты полагали, что за военными надо оставить лишь право задавать условия боевого применения того или иного оружия. Всю последующую техническую работу должны были брать на себя гражданские специалисты. Результатом этой борьбы стало создание в первой половине 1930-х гг. громоздкой системы институционального взаимодействия по вопросам военного производства, перешедшей в непосредственное ведение двух структур: управления по производству вооружений в составе военного министерства и отдела вооружений и технических исследований, являвшегося частью Генштаба сухопутных сил. Одновременно формировался отдельный корпус инженеров по производству вооружений, независимый от армейского командования и имевший собственную иерархию званий. Его сотрудниками комплектовались все двадцать подразделений военного министерства, относившихся к военному производству.

Жакомэ описывает, как виделось функционирование этой системы на практике: «Управление по производству вооружений занимается разработками, следуя указаниям Генерального штаба армии; оно само отвечает за ход производственного процесса, но между ним и Генеральным штабом армии, а также управлениями соответствующих видов сухопутных сил должно сохраняться тесное взаимодействие… Военные инженеры должны были привлекаться на стадии формулирования замысла, так как они обладали глубокими познаниями в той экспериментальной сфере, каковой являлось изготовление вооружений. Управления видов сухопутных сил проводили испытания готовых вооружений»[473]. Столь сложная система, предполагавшая тесное межведомственное сотрудничество, не могла быть эффективной. «Генеральный штаб армии, собиравший запросы управлений видов вооруженных сил и представляющий таким образом командование в отношениях с заказчиками, отныне являлся не более чем “клиентом”, который делает заказ, но не вмешивается в процесс его выполнения» [474], – констатировал Гамелен. Фактически министерское управление становилось основным центром принятия решений в вопросе перевооружения армии, а его секция технических исследований подменяла собой профильный департамент Генштаба[475].

Управление по производству вооружений и корпус военных инженеров, помимо всего остального, занимались размещением оборонных заказов на мощностях частных предприятий и контролировали весь процесс их реализации. Однако их фактические возможности осуществлять этот контроль ограничивались отсутствием соответствующего правового и административного механизма, единого для предприятий всех видов. Законы 1929 и 1930 гг. вводили особую процедуру заключения договоров в интересах военного ведомства. Промышленники обязывались подготовить необходимые мощности, государство со своей стороны гарантировало предварительное финансирование по заранее согласованному графику, а также в ряде случаев брало на себя расходы по закупке оборудования и сырья. Подобная схема оказывалась эффективной лишь в том случае, если частный капитал проявлял заинтересованность в оборонных заказах, что, принимая во внимание нестабильность финансирования, необходимость внедрять элементы государственного контроля над производством и ограниченность мощностей, как правило, не соответствовало его намерениям.

Да и в самой среде армейского командования часто наблюдались разногласия по поводу того, какое именно оружие требовалось сухопутным силам. Вейган в свою бытность заместителем председателя Высшего военного совета учредил специальный орган – Консультативный совет по вооружениям, который должен был вырабатывать общие подходы в этом вопросе. В его состав входили начальник Генштаба, инспекторы родов сухопутных сил, директора соответствующих управлений военного министерства, впоследствии – руководитель управления по производству вооружений. Однако консолидированные решения принимались Советом лишь номинально. По словам генерала П. Дассо, который с января 1935 г. в качестве заместителя начальника Генштаба отвечал за перевооружение, в процесс обсуждения характеристик вооружений вмешивались все, от генерального секретаря военного министерства до инженеров профильных подразделений министерства и офицеров управлений родов сухопутных сил. Полномочия начальника Генштаба здесь оспаривал целый ряд лиц, имевших доступ к военному министру и право получения его подписи[476].

Это не только вело к хаотизации процедуры выработки технического задания и размещения заказа. Представители различных ведомств вмешивались в переговоры с владельцами предприятий, лоббируя те прототипы, которые им казались более перспективными, как в случае с танкам R-35 и H-35, когда свое особое мнение отстаивало управление пехоты сухопутных сил. Предпринимались попытки внести изменения в техническое задание уже на стадии серийного производства. Даладье отмечал в мае 1937 г.: «Бесконечные модификации нашей техники в гораздо большей степени, чем оплошности производителей, ответственны за те задержки, которые мы испытываем. Армейские инспекторы… уделяют чрезмерное внимание усовершенствованию»[477]. В 1935 г. в серию была запущена противотанковая пушка калибром 47-мм. Опытные образцы зарекомендовали себя как крайне эффективные, однако постоянные просьбы военных задним числом их доработать вели к значительным задержкам. В результате, первое серийное орудие поступило в войска лишь в январе 1939 г.[478]

По точному замечанию Р. Янга, «никакое оружие не оказывалось в руках французского солдата, не пройдя длительный, изматывающий путь административных мытарств»[479]. Помимо ведомственных столкновений свое негативное влияние оказывала и обычная бюрократическая канитель. После назначения генеральным секретарем военного министерства в 1936 г. Жакомэ наблюдал следующую картину: «Процедура заключения договоров затягивается до бесконечности, и выделение государственных денег по платежам происходит невероятно медленно. Расследование причин задержек при выполнении заказов, которое я поручил провести. показало, что пакет документов, оформленных во исполнение договора на поставку автомобильной техники, 21 раз передавался из кабинета в кабинет, на что ушло 156 дней. При оформлении заказа на танки SOMUA между приемкой прототипа и заключением договора прошло 417 дней. Казначейство было на последнем издыхании. Вступив в должность генерального секретаря, я начал получать вопиющие жалобы от крупных предпринимателей. В частности, в качестве примера могу привести дом “Панар”, которому государство задолжало 100 миллионов франков»[480].

Хаотизация процесса перевооружения разворачивалась на фоне отсутствия у органов, ответственных за него, точной информации о том, какими наличными промышленными, трудовыми и сырьевыми резервами располагает государство. Обычным явлением была острая конкуренция между оборонными министерствами за и без того скудные ресурсы. Жакомэ делал тревожный вывод: «Невообразимо, чтобы страна могла эффективно заниматься оснащением вооруженных сил и подготовкой промышленной мобилизации без того, чтобы ведомства, отвечающие за национальную оборону, осуществляли в той или иной форме руководство или, по меньшей мере, контроль и стимулирование производства военного снаряжения. Особо отметим, что это невозможно без наличия механизма распределения сырья, привлечения рабочей силы, без регулирования наземного и морского транспорта. Необходимо также, чтобы государство в некоторой степени могло влиять на потребление, так как национальное производство всегда имеет ограничения»[481]. Однако во Франции общественное мнение и основные политические партии считали опыт государственного регулирования 1914–1918 гг. своего рода аномалией и связывали перспективы развития национальной экономики с либеральными рецептами в духе доктрины laissez-faire.

Все это являло собой разительный контраст тому, что в то же время происходило в Германии. Уже в июне 1933 г. германское правительство приняло программу строительства вооруженных сил, экономические параметры которой разработал президент Рейхсбанка Я. Шахт. Она предполагала выделение на нужды обороны 5-10 % национального ВВП на протяжении восьми лет. «В США и Великобритании, – поясняет приводящий эти цифры А. Туз, – подобный уровень военных расходов в мирное время поддерживался лишь в 1950-х гг., в самые напряженные периоды холодной войны и в условиях намного более высокого уровня дохода на душу населения»[482]. Под реализацию этих широких планов реформировалась вся германская экономика. Произошло ее масштабное огосударствление. «По настоянию Шахта, – отмечает А. И. Патрушев, – была образована Организация промыслового хозяйства, делившаяся на имперские группы: промышленности, торговли, ремесла, банков, страхового дела и энергетики. Ниже располагалась целая паутина более мелких групп. Членство в этой Организации было обязательным, в результате, она контролировала все немецкое хозяйство»[483].

Расходы на вооруженные силы освобождались от обычных процедур бюджетного надзора. Это не могло не иметь издержек в виде роста коррупции, но бизнес получал дополнительный стимул вкладываться в производство товаров военного назначения. Летом 1933 г. Шахт внедрил механизм внебюджетного финансирования оборонной программы за счет специальных векселей, гарантированных государством и обеспеченных капиталом крупнейших германских компаний. Изыскивая средства для инвестиций в военно-промышленный сектор, государство пошло на существенное снижение уровня потребления домохозяйств. Начиная с 1934 г. импорт сырья на военные цели получил приоритет перед закупками в интересах предприятий, работавших для обеспечения потребительских нужд населения. Доля товаров массового спроса, в 1933 г. составлявшая 44,5 % в общем валовом продукте, в 1939 г. упала до 18,9 %. Соответственно, до 81 % выросла доля производства средств производства, прежде всего в военной отрасли[484]. К концу 1930-х гг. в виде дополнительных налогов и займов государство смогло «выкачать» из населения почти 60 млрд. марок. «К 1938 г. военные расходы выросли до 20 % национального дохода, чего хватило бы для оплаты даже самой грандиозной жилищной программы», – констатирует А. Туз[485].

Экономический курс французских правительств строился на принципиально иных основаниях. По словам А. Сови, одного из советников министерства финансов в конце 1930-х гг., впоследствии известного историка экономики, он сводился к тому, чтобы «дать Франции не военную экономику, а простой механизм расширенного воспроизводства богатств»[486]. Со времен финансовых реформ Пуанкаре 1926 г. политика сильной национальной валюты и сбалансированного бюджета способствовала притоку в страну иностранных капиталов. В подвалах Банка Франции накапливался огромный золотой запас, который к началу 1932 г. составлял почти 5000 тонн – четверть всего золота в мире[487]. Французское государство рассматривало его как залог своего суверенитета, а также в качестве важного резерва на случай новой большой войны. Как показывал опыт Первой мировой, страна, не располагавшая значительными золотовалютными ресурсами, была обречена вести войны в долг, со всеми вытекающими отсюда неблагоприятными последствиями для послевоенной стабилизации.

Стабильность валюты и низкая инфляция позволяли поддерживать уровень жизни населения на относительно высоком уровне, что для французских элит имело особое политическое значение. «Нет ничего более трудного, – писал в этой связи Сови, – чем заставить народ, тем более такой, как французы, осознанно, хладнокровно и добровольно принять режим строгой экономии»[488]. Идея возвращения в «прекрасную эпоху» начала столетия консолидировала электорат, смягчала психологическую травму военных лет и выбивала почву из-под ног экстремистов на левом (коммунисты), а с начала 1930-х гг. и на правом (радикальные националисты) флангах. Девальвация, которую повлекла бы за собой реализация масштабной программы перевооружения, ставила под угрозу эти основы внутриполитической стабильности Третьей республики, в том числе главную из них – стоимость жизни. Французские правительства продолжали придерживаться дефляционного курса даже в ситуации глубокого кризиса начала 1930-х гг., когда ведущие державы, начиная с США и Великобритании, отказались от золотого стандарта и девальвировали свои валюты. Л. Жермен-Мартен, министр финансов в кабинетах Думерга и Фландена, так объяснял действия правительства: «Я отказывался проводить девальвацию в 1934 г., так как считал, что для успешной реализации этой меры необходимо, прежде всего, подумать о ее последствиях для экономики, объемов экспорта, состояния производства и политического спокойствия»[489].

Экономический либерализм для Франции заключался, таким образом, не только в сохранении свободного рынка, нерегулируемой промышленности, положительного внешнеторгового баланса. Он рассматривался в качестве залога национального суверенитета и внутриполитического мира. Имелись ли среди военных те, кто считал, что этой догмой можно пожертвовать ради укрепления обороноспособности страны? Гамелен не относился к числу теоретиков военной экономики. Этот вопрос, как и внешнеполитические сюжеты, он оставлял на усмотрение политиков. «Командующий французскими сухопутными силами, – отмечает Дж. Майоло, – хотел, чтобы правительство решило вопрос промышленного обеспечения военных приготовлений. и дало армии возможность самостоятельно определяться с тем, каким оружием она собирается воевать»[490].

Среди французских высших офицеров не оказалось фигуры, подобной Г. Томасу, руководителю военно-экономического управления военного министерства Германии, который к концу 1930-х гг. сформулировал собственное видение того, как должна быть устроена экономика, нацеленная на ведение войны, и последовательно отстаивал его в дискуссиях с первыми лицами государства[491]. Гамелен не был и тем сторонником построения военной экономики, каковым являлся М. Н. Тухачевский, заместитель наркома обороны СССР. В феврале 1936 г. французский главнокомандующий принимал советского маршала в Париже. В программу визита входил осмотр прототипов современных танков. В ходе последующего обмена мнениями между двумя военачальниками состоялся примечательный диалог. Гамелен впоследствии вспоминал: «[Тухачевскому – авт.] было особенно интересно ознакомиться с нашей новейшей бронетехникой. “Это очень хорошо, – заявил он мне, – Вам нужно заказывать их быстрее и в большом количестве”. Смеясь, я ответил на это: “Я заказываю их столько, сколько могу, то есть в той мере, которую мне позволяет финансирование, так как я, к сожалению, не ведаю деньгами”. “Вот здесь проявляется преимущество большевистского строя. Ведь я получаю все, что попрошу”, – заметил он»[492].

Роль «военного технократа» во Франции пытался играть генерал Б. Серриньи, офицер, близкий к Петэну, в 1920-е гг. исполнявший обязанности начальника секретариата ВСНО. Он предлагал создать на базе Совета суперорган, который ведал бы всеми вопросами подготовки страны к войне и обладал правом вмешиваться в любую сферу государственного управления и общественной жизни. Под его контроль предлагалось поставить все отраслевые объединения, крупные монополии, профсоюзы. Он должен был регулировать уровень цен на товары и сырье, определять уровень заработных плат и даже формировать таможенную политику. Предполагалось разделить территорию страны на экономические регионы, которые совпадали бы с военными, возникшими по итогам реформ 1927–1928 гг., и играли бы роль организационной рамки для мобилизации местных ресурсов на военные нужды. «Современное государство, находящееся в состоянии войны, представляет в целом огромный укрепленный лагерь, первая задача которого – держаться как можно дольше. Его оборона зависит от того, насколько успешным окажется объединение усилий всех защитников»[493], – подытоживал Серриньи.

Предложения генерала, однако, столкнулись с почти единодушным неприятием. «Армия и флот, – поясняет Дж. Майоло, – не хотели оказаться в подчинении у новой инстанции верховного командования, а также не желали терять свое влияние на процесс разработки и закупки вооружений. Гражданские власти, ведавшие финансами и промышленностью, отвергли долго обсуждавшийся законопроект о мобилизации, предложенный Серриньи, так как его одобрение могло привести к “полной национализации торговли, промышленности и сельского хозяйства”. Как они доказывали, “даже в условиях тотальной войны требовалось более гибкая и либеральная организация”»[494]. Министерство вооружений во Франции так и не было создано до 1939 г. Политические соображения и ведомственные интересы парализовали движение в направлении централизации управления подготовкой к войне. На этом фоне реализация первой масштабной программы перевооружения французской армии в 1935 г. не могла не столкнуться с серьезными препятствиями.

После принятого весной 1934 г. решения Высшего военного совета заменить парк устаревших танков FT-17 новыми машинами был объявлен конкурс, в котором приняло участие несколько французских фирм. При испытаниях стало очевидным неприятное для военных обстоятельство: за годы простоя производственные мощности частных фирм, предназначенные для изготовления бронетехники, деградировали настолько, что ни одна из них не смогла представить образец, который устроил бы армейское командование. Машины фирм «Гочкис» и «Рено» страдали серьезными конструкционными недостатками. Компании «Батиньоль» и «FCM» не смогли в отведенный срок представить готовый к испытаниям прототип танка. Лишь первым двум производителям удалось доработать предложенные модели до приемлемого состояния. Этот факт имел очевидное объяснение: большинство французских частных фирм не располагали достаточным объемом мощностей, инженерных ресурсов и современной техники, чтобы резервировать их значительную часть под выполнение государственного заказа. Только такие большие концерны, как «Рено» обладали соответствующими возможностями[495]. Однако крупных производителей во Франции было мало, что создавало серьезные трудности для военных как заказчиков боевой техники.

«Рено», а также некоторые другие производители, например, «Шнейдер» в части изготовления ряда артиллерийских систем, «Панар» – бронетранспортеров[496] превращались в монополистов на рынке ключевых типов вооружений. Заключение договоров с ними было сопряжено с целым рядом затруднений. Жакомэ поясняет: «Прежде чем заключить договор, предприниматели инициировали долгие обсуждения, ставя под вопрос технические характеристики, цену одного экземпляра продукции, сроки поставки, порядок пересмотра цен, поставку запасных частей… Предприниматель знал, что контракт от него не уйдет и на каждом этапе переговоров колоссально завышал цены. Правительство не могло с этим согласиться без риска быть обвиненным в расточительстве государственных средств»[497].

По итогам испытаний прототипов новой бронетехники было принято решение о закупке легких танков у фирмы «Рено». Танк R-35 весил 10 тонн, имел броню толщиной 40 мм, пушку калибром 37 мм и пулемет. Заказ на R-35 в количестве 300 машин был оформлен в апреле 1935 г.[498]. Однако Гамелен понимал, что от момента заключения контракта до поступления первых машин в распоряжение армии пройдет не менее года. Даже «Рено», будучи крупнейшим производителем транспортных средств в стране, не мог сходу приступить к реализации государственного заказа. Ему требовались дополнительные инвестиции в производственные мощности, так как существующие были по большей части загружены под изготовление гражданской продукции. После 1918 г. фирма выполняла исключительно зарубежные военные заказы, реализуя на внешнем рынке 24 наименования боевой подвижной техники. Правительство и командование армии зачастую препятствовали этой деятельности, опасаясь утечки оборонных технологий за границу[499]. В условиях многолетнего отсутствия заказов от военного министерства заводы фирмы переключились на выпуск легковых машин и грузовиков. В первой половине 1930-х гг. финансовое положение «Рено» укреплялось, что усиливало его позиции в переговорах с правительством и армейским командованием.

Французский легкий танк Renault R-35. Источник: Фото автора

Те условия, которые военные предлагали «Рено», с коммерческой точки зрения не отличались привлекательностью. Изготовление небольших серий танков делало нерентабельными вложения в новые производственные линии и не оправдывало перевода старых линий с выпуска гражданской продукции на обслуживание военных заказов. Это же обстоятельство не позволяло снижать издержки на единицу продукции, что вело к ее удорожанию. Каждый танк В-1, сходивший с конвейеров завода «Рено» в Бийанкуре, обходился государству в 2 млн. франков[500]. Чиновники военного министерства и представители командования ввиду столь высоких затрат лишь убеждались в необходимости размещения заказов малыми сериями, так как техника стремительно устаревала.

Вследствие финансовых ограничений военное министерство требовало от исполнителя заказа детального объяснения малейших расходов. Практиковалась оплата заказа лишь после поставки готовой продукции. В том случае, если очередной транш финансирования военной программы запаздывал или оказывался под секвестром, возникала угроза срыва всего заказа. При наличии множества субподрядчиков у фирмы-изготовителя, что было неизбежно в силу специфики французской экономики с ее низким уровнем концентрации производства, она сталкивалась с большими рисками. При этом правительство считало себя собственником всех предварительных разработок, проведенных в конструкторских бюро частных фирм, и оставляло за собой право передать их другому исполнителю, если возникали претензии к срокам и качеству исполнения заказа [501].

Помимо этого, правительство настаивало на переносе производств, занятых выполнением оборонного заказа, вглубь страны. В ходе переговоров с «Рено» поднимался вопрос о целесообразности перебазирования мощностей по изготовлению танков из Парижского региона, где они могли стать целью воздушных ударов с территории Германии, в г. Ле-Ман на северо-западе страны. «Рено» уже имел там предприятие по производству гражданских автомобилей, но его расширение явно не входило в планы фирмы. С коммерческой точки зрения вывод мощностей из Парижского региона имел целый ряд издержек: нарушались устоявшиеся производственные цепочки, заводы отдалялись от источников квалифицированной рабочей силы и основных рынков сбыта продукции. Руководство фирмы обуславливало перемещение производства выделением отдельного финансирования общим объемом до миллиарда франков, на что правительство пойти не могло. Никаких иных инструментов давления на предпринимателей, кроме угрозы национализации, у правительства не было, но эта мера долгое время оставалась политически неприемлемой[502].

И крупные предприниматели, и военное министерство имели все причины быть недовольными друг другом: их интересы не только не совпадали, но и вступали во взаимное противоречие. Правительство и военные подозревали «торговцев пушками» в стремлении к легкому заработку и упрекали их в пренебрежительном отношении к государственным заказам. В январе 1936 г. генерал Дассо отмечал, что вооружения, произведенные «Рено», «поступают позже, чем это установлено графиком»: «“Рено” провоцирует эти задержки, так как старается растянуть по времени выполнение заказов… чтобы снять нагрузку на рабочую силу и оборудование» [503]. Парламентарии открыто обвиняли промышленников в отсутствии патриотизма.

Бизнесмены, в свою очередь, не доверяли государству, которое не давало никакой гарантии стабильного финансирования и предсказуемых требований к конечному продукту. Министерство и армейское командование пытались решить проблему рыночным способом – найдя альтернативных поставщиков. В ноябре 1935 г. был заключен контакт с фирмой «Гочкис» на поставку 200 танков H-35, которые по своим тактико-техническим характеристикам были близки машинам R-35. «Рено» сразу сбросил цену на свою машину с 250 000 франков до 190 000[504]. При этом министерству приходилось преодолевать сопротивление части генералитета, которая имела собственный взгляд на то, какие танки нужны французской армии. Управление пехоты сухопутных сил считало машину R-35 исключительно удачной, несмотря на ее высокую стоимость. Незамысловатость ее исполнения и простоту в освоении экипажем они предпочитали скорости и большему радиусу действия танка H-35, которые достигались за счет усложнения конструкции. Фабри, в конечном итоге, удалость продавить свое решение. Однако эксплуатация нескольких моделей одновременно имела очевидные минусы, так как усложняла процесс обучения экипажей, техническое снабжение и обслуживание танков[505].

К концу 1935 г. все доступные мощности французского военно-промышленного комплекса были заняты выполнением текущего оборонного заказа, крупнейшего со времен Первой мировой войны, но не настолько масштабного, чтобы полностью обновить материальную часть сухопутных сил. Его резервы оказались фактически исчерпаны на стадии, когда перестройка вооруженных сил лишь начиналась. Параллельно с перевооружением армии реализовывалась первая большая военно-воздушная программа. В 1934 г. стартовал «План I», который предполагал строительство за три года 1360 боевых самолетов первой линии – 350 средних бомбардировщиков, столько же истребителей и 410 разведчиков. Авиационный парк должен был состоять из новых машин – Potez 63, Breguet Br.690 (бомбардировщики) и Bloch MB.152 (истребитель). Однако Генштаб ВВС и профильное министерство, зарезервировавшие под выполнение «Плана I» 4 млрд. франков, столкнулись с теми же проблемами, что и армейское командование. «Министерство авиации, – поясняет французский исследователь, – имело дело с устаревшей, неспособной выполнить заказ промышленностью, которая, испытывая нехватку средств, неохотно модернизировала оборудование и мало инвестировала в приобретение новой специальной техники»[506].

В 1935 г. во французском авиастроении действовало около 40 предприятий, на которых было занято 32 000 рабочих, ежегодно изготавливавших не более 300 самолетов. Производственный процесс сохранял во многом кустарный характер. По данным Вейгана, которые он озвучил в своем докладе перед высшими офицерами британской армии в июле 1939 г., стоимость всего оборудования авиастроительных предприятий Франции в 1937 г. составляла скромные 60 млн. франков[507]. На заводе фирмы «Девуатин», одного из основных французских производителей авиационной техники, имелось лишь семь токарных, три фрезерных и два поперечно-строгальных станка[508]. Части фюзеляжа самолета изготавливались не машинным способом, а путем резки листов металла механическими ножницами с их последующей ручной обработкой молотком. Во французском авиастроении не произошло массового внедрения современных металлорежущих станков, которое в автомобильной индустрии к 1937 г. позволило почти в 10 раз увеличить производительность труда по сравнению с 1920 г.[509]

Выравнивание фюзеляжа французского самолета Dewoitine D.333. Источник: L’Illustration. 1934. 17 novembre

Проблема, таким образом, заключалась не только в нехватке финансирования и порядке его выделения. Если бы Лаваль во второй половине 1935 г. проводил через парламент регулярные транши, которые покрывали бы затраты по текущим договорам, это оказало бы серьезную поддержку военному министерству и армейскому командованию в ходе переговоров с «Рено» и другими крупными поставщиками, но не помогло бы поднять общий уровень французской тяжелой промышленности и машиностроения. В 1933 г. ими был освоен лишь 41 % финансирования, выделенного на перевооружение, в 1934 – 67 %, в 1935 г. – 40 %[510]. Правительство, которое под нажимом военных и ввиду роста внешней угрозы выделяло на армию все больший объем средств, создавало ситуацию «бутылочного горла», когда около половины денег, направленных на перевооружение, не получалось конвертировать в танки, пушки и самолеты. Выход был очевиден – форсированная модернизация промышленности. Но осуществить ее можно было лишь путем увеличения числа предприятий, находящихся в государственной собственности, и, в целом, усилением контроля над экономикой. Для политического режима Третьей республики здесь крылся серьезный вызов.

Лаваль склонялся к мысли о том, что все эти проблемы не имели удовлетворительного решения. Франция, по его мнению, была слишком слаба, чтобы проводить жесткую политику на мировой арене. Демографическая ситуация оставляла желать лучшего. Экономический кризис ударил по государственным финансам. Французская промышленность по-прежнему уступала германской. В этом свете курс на соглашение с Берлином казался наиболее предпочтительным. Его успех избавил бы Францию от необходимости ввязываться в затратную и рискованную гонку вооружений. Экономическая, внешняя и оборонная политика Лаваля, таким образом, дополняли друг друга и преследовали единую цель. При этом сокращение военного бюджета само по себе могло бы свидетельствовать о мирных намерениях Парижа. В ноябре 1935 г. на заседании Высокого военного комитета Лаваль изложил свои взгляды на международную обстановку. По его мнению, разлад с Италией по вопросу об Эфиопии, сохранявшееся недопонимание с Великобританией и сложности в отношениях с СССР делали безальтернативной необходимость диалога с Германией. Присутствовавший на заседании Гамелен записал в дневнике слова председателя правительства: «Гитлер много раз демонстрировал желание жить в мире с Францией. Сегодня и нашим самым большим желанием является мирное сосуществование с Германией, но только если она удовлетворится своими нынешними границами. И Гитлер уже заявил об этом»[511].

Такой курс в отношении основного потенциального противника на фоне срывающейся программы перевооружения мог лишь углубить конфликт между военными и гражданскими властями, несмотря на стремление главнокомандующего наладить отношения с политиками. 22 января на встрече с Лавалем в ответ на его пожелание «не просить лишнего» Гамелен представил детальный отчет о германских военных приготовлениях. Он считал, что с Гитлером необходимо говорить на равных. «Однажды, может быть, мы сможем прийти к пониманию с Германией; но это надо делать с высоко поднятой головой, после того, как наша программа технического переоснащения в оборонной сфере будет завершена», – отмечал он[512]. Осенью 1935 г. стало ясно, что политика Лаваля следует по иной траектории. Ноябрьское заседание Высокого военного комитета оставило у Гамелена тяжелое впечатление. Обычно сдержанный, он выразил свои эмоции на страницах дневника: «Вчера вечером я пережил самые тяжелые моменты в своей жизни. Я плачу над судьбой моей страны, которая до сих пор в тяжелые часы находила тех людей, которые были ей необходимы: не только Жоффра, Фоша, но и Пуанкаре и Клемансо, тех, кого сегодня уже не встретишь. Достойна ли Франции нынешняя бесчестная политика постоянного торгашества? Не достойна ли лучшей судьбы наша страна, спасшая мир в 1914 г.? Несчастная нация, где твои вожди?»[513].

Из той политики, которую к концу 1935 г. проводил кабинет Лаваля, логично вытекало следование старой оборонительной стратегии, покоящейся на вере в повторение борьбы на истощение по сценарию Первой мировой, в силу фортов «линии Мажино» и в необходимость союза с Великобританией. Однако программа масштабного перевооружения с акцентом на укрепление бронетанковых сил, которую отстаивал сначала Вейган, а затем и его преемник, органически предполагала иную логику военного планирования. В 1935 г. это привело к серии острых конфликтов между Гамеленом и военным министром. В начале 1935 г. на заседании Консультативного совета по вооружениям под председательством Гамелена военный министр Фабри заявил, что первоочередное значение имеет переоснащение и укрепление артиллерии, а не бронетанковых сил. Результатом стала дискуссия, в ходе которой министру оппонировали все высшие офицеры[514]. Фабри полагал, что затраты на модернизацию артиллерии можно компенсировать за счет снижения затрат на запуск в серию танков В-1, дорогостоящих, сложных в исполнении и не нашедших очевидного применения ни в пехоте, которая полагалась на легкие машины, ни в кавалерии, которая разрабатывала собственный танк SOMUA.

В октябре дискуссия продолжилась в том же формате. Фабри констатировал, что обновление французских арсеналов задерживается на два года и потребовал срочной инвентаризации имевшегося фонда боеприпасов и мощностей для их производства. Указания на то, что главная проблема армии заключалась в структурных пороках и отсутствии современного вооружения, что лишало ее возможности оперативно, без объявления мобилизации действовать в качестве инструмента защиты национальных интересов, были министром проигнорированы. На следующем заседании Совета Фабри заявил: «Командующий армией, действуя в пределах своей компетенции, на первый план ставит накопление достаточного количества техники для того, чтобы выиграть первое сражение войны, но я, как министр, должен думать о формировании фонда боеприпасов, который позволит проводить дальнейшие операции». Гамелен настаивал на том, что главные усилия должны быть направлены именно на производство техники. В ноябре на заседании Высокого военного комитета Фабри повторил свои соображения: «Германия обладает колоссальным военным потенциалом. Мы не можем приносить в жертву арсеналы и мощности по их пополнению и созданию [нового – авт.] вооружения для армии. Важно сохранить возможность продолжать войну». «Да, но что, если мы проиграем первое сражение?», – прокомментировал эти слова в своем дневнике Гамелен[515].

Проблема, впрочем, заключалась не только в том, что гражданские власти не давали военным необходимое вооружение в нужном количестве, как это часто пытались представить задним числом сами генералы. Четкого понимания того, что делать с новым оружием, у армейского командования по-прежнему не складывалось. Гамелен доводил до конца то, что начал Вейган – весной 1935 г. была сформирована первая легкая механизированная дивизия. Оформленные в конце 1935 – начале 1936 гг. заказы на H-35 и SOMUA, машины, обладавшие высокой скоростью и большим радиусом действия, позволили планировать глубокую механизацию кавалерийского соединения, в котором, помимо броневиков и мотоциклов, теперь предполагалось использовать и танки. Гамелен ставил себе в заслугу создание первого механизированного подразделения французской армии: «Для меня это была возможность вернуться к идее “бронетанковых дивизий”, от которой ушли после 1932 г. Мы ждали, пока развитие техники позволит нам сформировать наиболее мощные части подобного типа за счет “танковых соединений”, которые со времени окончания войны мы придавали пехоте и которые использовались для ее “сопровождения”»[516].

Итогом «развития техники» стал вошедший в серию танк B-1 и его модификации, которые, по мнению армейского командования, лучше всего подходили для комплектации самостоятельных бронетанковых сил. Именно этим объяснялось упорное нежелание Гамелена принимать предложение Фабри об увеличении производства артиллерийских систем за счет сокращения задания по выпуску В-1. Их количество в действующей армии, впрочем, оставалось незначительным: к июню на ходу имелось всего 17 машин[517]. Американский военный историк Р. Доути, вероятно, прав, утверждая, что эксперименты по формированию и боевому применению самостоятельных бронетанковых соединений можно было проводить с опорой и на машины других типов, в частности, на «пехотные» танки, современные образцы которых все еще не сошли с конвейера к середине 1936 г., но начали поступать уже к концу года. Однако командование опасалось отбирать танки у пехоты, чьи нужды имели в его глазах ключевое значение[518]. Уставы французской армии по-прежнему подчеркивали вспомогательную функцию танка.

Инструкции по применению танков D, одобренные в июле 1934 г., отмечали, что бронетехника может применяться как для поддержки пехоты, так и в составе механизированных соединений, но оговаривалось, что такое соединение должно действовать лишь на начальном этапе сражения против «слабейшего, застигнутого врасплох или дезорганизованного» противника[519]. Боевые танки, не относившиеся к классу легких, могли использоваться массой, но только в рамках батальонов и в качестве первой волны пехотного наступления, либо должны были бороться против вражеской бронетехники. Эта идея была проверена в ходе маневров с привлечением машин В-1, D-2 и R-35. Учения подтвердили, что танк может успешно применяться лишь при условии тесного взаимодействия с пехотой и, прежде всего, артиллерией, которая должна была подавлять противотанковые позиции противника и обеспечивать танку прикрытие. На заседании Высшего военного совета в апреле 1936 г. Гамелен, вопреки тому, что он писал в мемуарах 10 лет спустя, со скепсисом отзывался о перспективах самостоятельных бронетанковых соединений.

Он отмечал, что ни маневры 1932 г., ни последующие полевые учения не доказали эффективности подобных подразделений. Танковая атака может быть успешной против подготовленной обороны лишь в том случае, если она поддержана мощным огнем артиллерии, который подавит противотанковые средства противника. По словам Гамелена, германские танковые дивизии, формирование которых началось в 1935 г., едва ли подходили для прорыва хорошо укрепленной позиции и годились скорее для действия против ослабленной обороны или для развития наступления. Высший военный совет принял решение о создании второй легкой механизированной дивизии, но речи о пересмотре существующих воззрений на боевое применение танков не шло: они по-прежнему рассматривались как одно из средств ведения «методического сражения», которое не предполагало маневрирования крупными мобильными соединениями[520].

Как указывал Рейно, Генштаб сухопутных сил создавал армию, которая основывалась на взаимодействии моторизованных пехотных частей с легкими механизированными соединениями [521]. Структурно она ничем не отличалась от армий времен Первой мировой войны. Предполагалась лишь ее модернизация за счет внедрения современной техники, но четкого понимания того, как именно она будет применяться, у военных не сформировалось. «Складывалось впечатление, – констатирует французский военный историк А. Дютайи, – что танки производили лишь для того, чтобы производить танки, так как современная армия должна ими обладать»[522]. Идея формирования самостоятельных бронетанковых дивизий продолжала обсуждаться, но опыты по ее реализации откладывались до поступления в распоряжение военных достаточного количества танков.

Проблема взаимодействия сухопутных сил и авиации по-прежнему оставалась предметом дискуссии. Четкого мнения о том, как именно следует его развивать, не было. Даже в нашумевших работах подполковника де Голля вопрос воздушной поддержки мобильных соединений не ставился. Лишь старт строительства Люфтваффе в марте 1935 г. заставил французов задуматься о том, как именно немцы могут применить самолеты на поле боя. Военный министр Морэн изложил свои соображения перед профильной комиссией Палаты депутатов: «Мы можем оказаться целью быстрого прорыва силами бронетанковых и моторизованных соединений, двигающихся через брешь во фронте с невиданной скоростью и выводящих из строя наши мобилизационные центры. В это время может быть применена авиация для блокирования поля боя с целью не допустить ввода наших резервов»[523]. Генерал А. Жорж также считал, что немцы могут применять самолеты массами для непосредственной поддержки сухопутных войск. Речь шла о важном пересмотре прежних воззрений, которые отводили авиации лишь вспомогательную роль, не влиявшую коренным образом на исход сражения. Гамелен сам склонялся к мысли о том, что военно-воздушные силы должны тесно взаимодействовать с сухопутными, а также обеспечивать в их интересах господство в воздухе. Однако в середине 1930-х гг. для реализации этих планов уже существовали серьезные препятствия.

Командование ВВС, успешно обособившееся от Генштаба сухопутных сил, и министерство авиации взяли уверенный курс на строительство авиации как полностью самостоятельного в стратегическом плане рода войск. «План I» реализовывался как независимая программа, вдохновлявшаяся скорее идеями генерала Дуэ, чем перспективой новой войны, которую собирались вести Люфтваффе. Воззрения руководства французской авиации на перспективы развития ВВС нашли отражение в докладах членов советской делегации, прибывшей во Францию для участия в армейских маневрах в сентябре 1935 г. «Воздушный министр генерал Денен[524] – носитель идеи самостоятельной воздушной армии, – отмечал глава делегации командарм А. И. Седякин. – Он склонен признать, что когда самостоятельная воздушная армия окрепнет, тогда будет полезно “единое главнокомандование вооруженными силами Франции”. До этого он за самостоятельное воздушное министерство. Ибо в противном случае армия и морской флот раздергают авиацию по армиям, эскадрам, корпусам. И воздушный флот как самостоятельная решающая сила перестанет существовать. Сухопутные генералы, говорил Денен, не понимают стратегического значения самостоятельной воздушной армии»[525]. Как отмечает М. Александер, «получившие атрибуты политической и институциональной автономии военно-воздушные силы. обрели надежную защиту от собственнических притязаний армейских кругов, мысливших категориями воздушной войны, к представителям которых относился и Гамелен»[526].

И трудности в реализации программы перевооружения, и инертность армейского командования в вопросе военной доктрины, и конфликты между командованиями различных родов войск имели в конечном итоге общий корень – отсутствие эффективного механизма военно-гражданского взаимодействия. Политики и генералы все еще говорили на разных языках. У руля страны находились уже не левоцентристские партии, как в 1932–1933 гг. Жизненно необходимые армии бюджеты в ситуации начавшегося перевооружения потенциального противника теперь сокращали правоцентристские кабинеты, которые традиционно с пониманием относились к нуждам обороны. Речь, таким образом, шла не о столкновении партий по вопросу военного строительства, неоднократно имевшем имело место в прошлом. Происходил системный сбой на уровне механизма определения рисков, принятия решений и институционального взаимодействия гражданских властей и армии. За все второе полугодие 1935 г. Высокий военный комитет официально собирался лишь единожды. Неофициальные встречи министров, ответственных за оборону, и командующих родами войск проходили регулярно, однако без участия министра иностранных дел и главы правительства Лаваля, а также других представителей гражданской власти[527]. Все это приводило к углублению главного противоречия французской стратегии – несоответствию возможностей проецирования силы задачам национальной безопасности и поддержанию международных обязательств Парижа.

В начале 1936 г. Франция оказалась в самом сложном стратегическом положении за все послевоенные годы. Военное строительство в Германии больше не было скрытым процессом, о котором сообщали донесения разведки. Третий Рейх открыто создавал военно-воздушные силы, военно-морской флот и сухопутную армию, которая явно претендовала на статус одной из сильнейших в Европе. Темпы перевооружения французской армии не позволяли эффективно ответить на этот вызов. По данным Даладье, к моменту его возвращения в здание военного министерства на улице Сен-Доминик в качестве руководителя ведомства в июне 1936 г. выполнение программы переоснащения сухопутных сил находилось под вопросом. Новые образцы вооружения, производство которых стартовало еще в начале 1935 г., были представлены 450 мортирами фирмы «Брандт» калибром 60 и 81 мм, 1280 противотанковыми орудиями калибром 25 мм, 38 современными зенитными орудиями калибром 75 мм и 700 бронетранспортерами. Танков класса D и B имелось по 17 машин соответственно, новые танки R-35, H-35 и SOMUA все еще отсутствовали, равно как и современные образцы крупнокалиберной полевой, крепостной и противотанковой артиллерии[528].

Париж находился во внешнеполитической полуизоляции. Ни на итальянском, ни на советском направлении успехов не просматривалось. В ноябре 1935 г. в ответ на агрессию Италии против Эфиопии Лига Наций при поддержке Лондона и Парижа наложила на Рим экономические санкции. Проект франко-итальянского сближения был, таким образом, окончательно похоронен. В Москве усиливалось раздражение нежеланием французов доводить до конца дело с подписанным в мае пактом о взаимопомощи, который оставался без ратификации. Литвинов обоснованно подозревал Лаваля в желании использовать «советскую карту» в попытках добиться взаимопонимания с Германией[529]. Польша, формальный союзник Франции, по общему мнению, постепенно дрейфовала в сторону Германии. Как отмечал Фланден, «два диктаторских режима были очень похожи друг на друга в том, что касалось их методов и средств», и Варшава считала, что, ведя переговоры непосредственно с Берлином, добьется большего, чем действуя через Лигу Наций или при посредничестве Парижа и Лондона [530].

Отношения между Францией и Великобританией переживали не лучшие времена, несмотря на видимость единой линии в итало-эфиопском вопросе. Под давлением общественного мнения британское правительство заняло жесткую позицию в отношении Италии, однако параллельно пыталось избежать разрастания кризиса и искало возможность решения конфликта за счет удовлетворения требований Муссолини[531]. Картину неудач по всем фронтам дополнял разлад с ближайшим соседом, от которого непосредственно зависела безопасность Франции – Бельгией. Сохраняя военное соглашение с Парижем от 1920 г., Брюссель последовательно придерживался политики коллективной безопасности и являлся одним из гарантов статус-кво на Рейне в рамках Локарнских соглашений. Обострение международной обстановки в первой половине 1930-х гг. и очевидная невозможность урегулировать ее в рамках существовавших тогда международных институтов заставляли бельгийцев пересматривать свою политику. Постепенно «баланс сил смещался от союзников в Париже и Лондоне в сторону Берлина и Рима»[532], и в качестве наилучшего способа обеспечения безопасности Брюссель начинал рассматривать строгий нейтралитет. Первый шаг в этом направлении он предпринял 6 марта 1936 г., денонсировав франко-бельгийский договор 1920 г.

Лаваль, продолжавший ту же политику балансирования в рамках модели коллективной безопасности, что и его предшественники, оказался в весьма затруднительном положении. В попытке выйти из него в декабре он пошел на секретное соглашение с британским правительством, которое предполагало передачу Италии двух третей территории Эфиопии и превращение остальной части страны в фактический протекторат в обмен на прекращение военных действий[533]. Однако информация о так называемом плане Лаваля-Хора просочилась в печать и стала достоянием общественности. Спровоцированный ею скандал заставил председателя Совета министров в январе 1936 г. уйти в отставку, однако последствия итало-эфиопского кризиса для международного положения страны оказались куда более серьезными. По авторитету Лиги Наций, на которую по-прежнему ориентировалась французская внешняя политика, был нанесен мощный удар. Организация продемонстрировала свое бессилие перед лицом опасного вызова мировой безопасности, и случилось это во многом по вине самой Франции. СССР получил дополнительные основания сомневаться в правильности того курса на сближение с Парижем, который он выбрал годом ранее. После всех маневров вокруг проблемы «умиротворения» Муссолини еще больше вырос груз недоверия во франко-британских отношениях. «Фронт Стрезы», и без того существовавший в основном на бумаге, отошел в прошлое. Но главное: проступали очевидные признаки того, что Германия собирается воспользоваться хаотизацией международной обстановки и сделать очередной ход с целью ревизии Версальского мирного договора.

С начала 1930-х гг. Генштаб сухопутных сил и МИД Франции допускали возможность нарушения Германией демилитаризованного статуса Рейнской зоны и ликвидации, таким образом, последнего зримого свидетельства ее поражения в 1918 г. В марте 1935 г. Высокий военный комитет признал, что это произойдет в ближайшее время, если не юридически, то фактически. В апреле в беседе с генералами военный министр Морэн назвал Германию сильнейшей военной державой Европы и отметил, что Локарнские договоры фактически уже утратили свою силу[534]. Летом 1935 г. сведения о ближайших намерениях Гитлера поступали в Париж сразу из нескольких источников. По информации военного атташе в Берлине генерала Г. Ренондо, ремилитаризация Рейнской зоны являлась неизбежностью, которая произойдет тогда, когда сложатся соответствующие международные условия. В конце 1935 г. он предупреждал, что разногласия между Францией, Италией и Великобританией создают именно такую обстановку. При этом Ренондо верно прогнозировал, что поводом для занятия Рейнской области может стать ратификация Францией пакта о взаимопомощи с СССР [535].

21 октября Второе бюро Генерального штаба армии направило в МИД следующую информацию: «Принимая во внимание ту скорость, с которой реализуется германская программа перевооружения от 16 марта, статус Рейнской области может быть изменен до осени 1936 г. или позже». 26 декабря появились сведения о том, что гражданская администрация Рейнской области подготавливает помещения для размещения воинских контингентов[536]. Перед самой германской акцией, в начале марта 1936 г. разведка предупреждала, что части Вермахта намеревались удерживать позиции при попытках силой выдворить их за пределы Рейнской зоны[537]. Гамелен впоследствии признавал, что Берлин воспользовался и внутриполитическим фоном, сложившимся во Франции в начале 1936 г. – «агонией правительства Лаваля, формированием переходного кабинета в ожидании всеобщих выборов, которые всегда являются временем неопределенности, неблагоприятным для принятия сложных решений»[538].

Вторжение немцев в Рейнскую зону, таким образом, не было неожиданным ни для французских военных, ни для политиков. Однако, передавая в правительство точные сведения о намерениях Гитлера, Генштаб серьезно преувеличивал те силы, которые тот собирался применить. В феврале 1936 г. разведка оценивала численность германской армии в 24 пехотные, три бронетанковые, две кавалерийские дивизии и одну горнострелковую бригаду – всего 500 000 человек. К этой цифре, в целом адекватно отражавшей реальное положение дел, добавляли 30 000 полицейских, служивших непосредственно в Рейнской области, 40 000 бойцов СС и 200 000 человек, числившихся в рядах Имперской службы труда. Второе бюро оговаривало, что далеко не все парамилитарные формирования являлись эффективной военной силой, и указывало на то, что бронетанковые части Вермахта пока не представляли собой серьезной опасности. Однако Гамелен в записке для Высокого военного комитета от 28 января пересказывал данные разведки без всяких оговорок, оценивая германский потенциал по самому высокому уровню и занижая силу французской армии[539].

Двойственная позиция армейского командования, которое, с одной стороны, предупреждало политиков об угрозе со стороны Германии на Рейне, а с другой – создавало у них представление о невозможности парировать германские действия силой, отражает тот тупик, в котором в начале 1936 г. находилась французская стратегия. Несмотря на ясные сообщения разведки, никто в правительстве вплоть до самой германской акции не разработал четкого плана ответных действий. Министр иностранных дел Фланден в январе зондировал Лондон по вопросу о возможных шагах Великобритании, однако премьер-министр С. Болдуин уклонился от ответа[540]. На поддержку со стороны других гарантов Локарнских соглашений, Италии и Бельгии, рассчитывать не приходилось: Франция могла положиться лишь на себя. Однако 27 февраля на заседании правительства военный министр Морэн заявил, что в своем нынешнем положении перед лицом германского вторжения в Рейнскую зону французская армия в состоянии действовать лишь от обороны. Для обеспечения возможности наступления, подчеркивал он, потребуется призвать резервистов, обеспечить защиту границы за счет контингентов крепостных войск и пограничной стражи и начать мобилизацию промышленности. «С точки зрения тех возможностей, которые нам давали наши силы мирного времени, я был совершенно согласен с министром»[541], – признавал Гамелен.

Когда 7 марта 1936 г. германские войска общей численностью 30 000 вошли в Рейнскую зону, Франция ни в политическом, ни в военном плане не была готова к этому. На состоявшемся в тот же день заседании правительство приняло решение, которое отражало колебания французского руководства. Париж апеллировал к Совету Лиги Наций по поводу нарушения Рейнского гарантийного пакта, но в то время Гамелен получил приказ готовить мероприятия по прикрытию границы с целью возможного развертывания воинского контингента. Так как рассчитывать на активную поддержку мирового сообщества было сложно, в Париже на первых порах всерьез рассматривали возможность односторонних действий. 8 марта Фланден предлагал мобилизовать два армейских корпуса и «вышвырнуть бошей обратно за Рейн»[542].

Министры правительства Альбера Сарро, 15 апреля 1936 г.

Слева направо: Пьер-Этьен Фланден, Жозеф Поль-Бонкур, Альбер Сарро. Источник: Wikimedia Commons

Позиция командования сухопутных сил в этой ситуации приобретала особое значение, однако оно не спешило брать на себя ответственность. В ходе встречи узкого круга военно-политического руководства страны у председателя Совета министров А. Сарро на слова Поль-Бонкура, занимавшего тогда пост постоянного представителя Франции при Лиге Наций, о том, что он надеется как можно скорее увидеть французские войска в Майнце, Гамелен ответил: «Это совсем другое дело. Я не прошу большего. Дайте мне необходимые средства. В нынешних условиях [в случае военного конфликта – авт.] мы имели бы преимущество, но если война станет затяжной, то обязательно скажется численное превосходство и промышленная мощь нашего противника»[543].

По словам генерала Швейсгута, Гамелен пытался воспрепятствовать принятию политиками «безумных» решений. Он утверждал, что французская операция в Рейнской зоне приведет к полномасштабной войне, и для ее развертывания ему необходимо официальное решение о проведении мобилизации[544]. В переданной через Морэна в правительство записке он вновь значительно завышал численность германских войск, перешедших через Рейн. Главнокомандующий оценивал их в 295 000 человек, объединенных в 21–22 дивизии, в то время как в донесении Второго бюро от 11 марта говорилось о максимальной цифре в 60 000. Военные предупреждали, что операция не ограничится боями местного значения и наверняка выльется в противостояние с основными силами Вермахта, что потребует всеобщей мобилизации. Германские войска могли начать наступление через Бельгию, а Люфтваффе, как отмечало командование авиации, – подвергнуть бомбардировкам Париж[545]. Позиция военных стала одним из ключевых факторов, повлиявших на поведение политиков. 11 мая Фландену было поручено обсудить с Форин Офисом возможные совместные ответные действия Франции и Великобритании, но речи о военном решении уже не шло[546].

Действия Гамелена объяснялись тем видением стратегического положения Франции, которое сложилось у него к началу 1936 г. Ремилитаризация Рейнской зоны серьезно ослабляла ее позиции. Реализовались худшие ожидания маршала Фоша: Германия снова контролировала стратегический плацдарм на левом берегу Рейна. Развитие военной инфраструктуры и железных дорог в Рейнской области, строительство там укреплений и аэродромов значительно расширяло ее возможности. Она могла, с одной стороны, планировать наступательные операции против Франции и Бельгии, а с другой – чувствовать себя защищенной от возможного удара с запада. Западногерманский индустриальный район, то, что советские дипломаты впоследствии назовут «рурско-вестфальской кочегаркой» Пруссии[547], находился теперь под защитой Вермахта. Франция же фактически утрачивала военные возможности эффективно поддержать своих союзников в Центральной и Восточной Европе[548]. Гамелен отдавал себе в этом отчет, но считал, что французская армия не могла эффективно предотвратить ремилитаризацию Рейнской области.

Реформы 1927–1928 гг. лишили ее возможности предпринимать активные действия без увеличения дивизий до штатов военного времени. Части постоянной готовности могли лишь занять оборону на «линии Мажино» для прикрытия мобилизации, но на большее их потенциала явно не хватало. К началу 1936 г. ситуация существенно не изменилась, несмотря на принятие годом ранее закона о двухлетнем сроке службы по призыву. Ее могло бы исправить создание специальных мобильных механизированных подразделений, укомплектованных профессиональными военными, то есть то, о чем в 1934 г. писал де Голль. Этот авангард можно было использовать для немедленного ответа на действия Германии без объявления мобилизации, но Гамелен в своих мемуарах ставил подобный сценарий под вопрос: «Имелась ли у нас техническая возможность полностью укомплектовать такой бронетанковый корпус?… Соединений подобного типа, которые мы смогли бы вывести в поле, оказалось бы недостаточно для того, чтобы преодолеть фронт, созданный немцами»[549].

Он считал активное противодействие германской акции в Рейнской зоне теми силами, которыми располагала французская армия, авантюрой. В то же время командование не хотело создавать у политиков впечатления, что сухопутные силы не были готовы к противодействию потенциальному агрессору, и тем самым брать на себя ответственность за внешнеполитическое поражение[550]. Этим объясняются те сложные маневры, которые Гамелен вел в конце 1935 – начале 1936 гг., завышая германские силы вторжения, занижая французские ответные возможности, и неизменно утверждая: «Мы ни на секунду не колебались перед перспективой войны. Но если бы она разразилась, нам потребовались бы необходимые средства ее ведения, чтобы избежать риска поражения в самом начале»[551].

Не видя ясной линии поведения правительства, Гамелен предпочитал не рисковать. Париж продолжал колебаться между очевидной необходимостью взять решение вопроса национальной обороны в свои руки и приверженностью политике коллективной безопасности. В конечном итоге, хотя ремилитаризация Рейнской области и ослабляла стратегические позиции Франции, она не влекла за собой прямой опасности германского нападения. Масштаб угрозы не был настолько велик, чтобы полностью поменять целеполагание таких людей, как Поль-Бонкур или Фланден, которые говорили о возможности симметричного ответа немцам, но быстро пересматривали мнение в ходе переговоров в Лондоне или Женеве. Решение вопросов войны и мира находилось в ведении политиков, но точку невозврата они прошли, вероятно, в 1932–1933 гг., согласившись на равенство в вооружениях с Германией и оставшись в рамках модели коллективной безопасности после того, как Гитлер открыто порвал с ней, выйдя из Лиги Наций.

В марте 1936 г. механизм военно-гражданского взаимодействия фактически уже не функционировал. Политическое руководство, которое должно было формулировать стратегический курс и, следовательно, ставить задачи перед военными, само спрашивало у Гамелена, что армия может предпринять в складывавшихся обстоятельствах. Генералитет колебался между пониманием важности Рейнского рубежа, признанием неизбежности конфликта с Германией по поводу его судьбы и осознанием недостаточности тех сил, которые имелись в распоряжении французской армии. Вкупе с внутриполитической нестабильностью на фоне экономического кризиса, приближавшимися выборами, которые обещали стать одними из самых напряженных в истории Третьей республики, ситуация практически исключала военный ответ Франции на германский вызов. Как главнокомандующий Гамелен мог даже вопреки принятым военным планам направить против Вермахта дивизии прикрытия границы[552]. Но без санкции руководства страны это означало принять на себя политическую ответственность. К подобным волевым решениям генерал со всем его опытом отношений с власть предержащими был не готов.

Ремилитаризация Рейнской зоны с этой точки зрения действительно являлась «надуманным кризисом с предсказуемым исходом»[553]. 19 марта после трудных переговоров Франция, Великобритания и Бельгия выработали и представили Германии свои условия урегулирования конфликта. Третьему Рейху предлагалось отказаться от отправки новых контингентов в Рейнскую область, не сооружать там укреплений и выделить идущую вдоль границы полосу территории глубиной 20 км в качестве новой демилитаризованной зоны, где могли бы разместиться международные войска. Ввиду того, что формальным предлогом для германской акции стала ратификация Палатой депутатов французского парламента франко-советского пакта о взаимопомощи, который Гитлер считал юридически несовместимым с Локарнскими соглашениями, среди условий фигурировало согласие Лондона и Парижа на передачу договора для рассмотрения Международного суда в Гааге.

Таким образом, с признанием контроля Германией над Рейнской областью фактически ликвидировались как последние ограничения Версальского договора, так и ключевые положения, согласованные в 1925 г. в Локарно. Идя навстречу обеспокоенным ситуацией французам, британцы согласились на проведение военных консультаций между генеральными штабами двух стран, которые, впрочем, не имели никакого обязующего характера[554]. Гитлер отклонил предложенные ему условия, заявив, «что он не подчинится никакому диктату и что немецкий суверенитет восстанавливается не для того, чтобы тут же позволить его ограничить или аннулировать»[555]. Париж, понимая, что вернуть прежний статус-кво на Рейне не получится, потребовал от Лондона, инициировавшего переговоры с Берлином, компенсации в виде военных гарантий безопасности территории Франции и обязательств в отношении французских союзников в Центральной и Восточной Европе, но получил ожидаемый отказ.

Политика «в духе Локарно» окончательно канула в Лету. Противоречивые попытки французских правительств вдохнуть в нее жизнь уже после того, как она фактически потеряла смысл, имели плачевные результаты. Проект сближения с Италией провалился, и в 1936 г. Муссолини взял курс на сотрудничество с Германией, который в 1939 г. приведет к заключению военно-политического союза между двумя странами[556]. Советское руководство было неприятно удивлено тем, что в своих попытках усадить Гитлера за стол переговоров французы поставили под вопрос пакт о взаимопомощи между двумя странами. В Москве чем дальше, тем больше убеждались в слабости Франции и ненадежности подписанных с ней договоров[557]. Ремилитаризация Рейнской области укрепила Бельгию в ее стремлении к нейтралитету. В октябре 1936 г. король Леопольд III объявил о том, что его страна отказывается от заключения военных союзов и будет проводить политику исключительно в собственных интересах[558]. В декабре Брюссель официально вышел из Локарнских соглашений.

Франция, таким образом, утратила последние возможности для обеспечения своих международных позиций и во внешнеполитических вопросах попала в опасную зависимость от Великобритании. Гамелен считал, что в подобной ситуации не оставалось ничего лучше, как направить все ресурсы на восстановление военной мощи страны. Еще в марте он пытался убедить в этом политическое руководство, понимая, что оно начнет действовать, лишь столкнувшись с очевидной угрозой, как это случилось годом раньше после объявления Третьим Рейхом о создании полноценных вооруженных сил. Такую же позицию занимало и командование авиации. 4 апреля начальник Генерального штаба ВВС Б. Пюжо отмечал, что Франция все еще сохраняла небольшое преимущество в воздухе над Германией, но это разрыв быстро сокращался. «План I» не оправдал возложенных на него ожиданий. Для форсированного наращивания авиации стране требовались новые ресурсы. Однако внутриполитические события, казалось, поставили эти планы под угрозу. В мае 1936 г. на парламентских выборах верх одержала коалиция Народного фронта в составе партии радикалов, СФИО и ФКП. У власти вновь оказались левые, которые традиционно выступали против наращивания вооруженных сил. Военным предстояло вновь начинать тяжелый диалог с политиками.

Глава IV

Франция готовится к войне: большая программа перевооружения и ее результаты (1936–1939 гг.)

10 июня 1936 г. главнокомандующий сухопутными силами отправился в резиденцию председателя Совета министров Франции Матиньонский дворец, чтобы встретиться с новым главой правительства, пришедшим к власти по итогам победы коалиции Народного фронта на парламентских выборах в мае того же года. Л. Блюм, лидер СФИО, был его ровесником и также урожденным парижанином. Но на этом сходства их биографий, казалось, оканчивались. Гамелен происходил из аристократической семьи и, уделяя большое внимание взаимопониманию с политиками, не стремился сам заниматься политикой. Блюм, сын еврея-торговца, с молодости увлекался политикой, а после Первой мировой войны стал одной из знаковых фигур французского левого движения. Он успел зарекомендовать себя приверженцем пацифизма, идей коллективной безопасности и противником силовой дипломатии. Блюм являлся социалистом, и трудно было поверить в то, что он сможет найти общий язык с генералом, который, не будучи ни консерватором, ни реакционером, все же придерживался иных взглядов.

Эдуард Даладье.

Источник: Henri Manuel

Гамелен вспоминал: «Я не скрыл от него [Блюма – авт.], что нисколько не считал себя марксистом… В любом случае, я хотел удержать военных вне политики». «Армия не имеет никакого представления о классовой борьбе», – отметил он. Глава правительства подчеркнул особое значение проблем национальной обороны и пообещал армии всяческое содействие. «Социалисты не должны Вас пугать, – говорил Блюм, – Я Вас уверяю, что в настоящий момент они понимают всю сложность той ситуации, которая складывается в Европе»[559]. Генерал сохранил благоприятные впечатления от этой встречи, но она мало что говорила о ближайших перспективах французского военного строительства. Как писал де Голль, «Блюм, действовал во имя неких идеологических принципов, которые он именовал демократическими и республиканскими, и которые, по традиции, усматривали во всем, что исходило от военных, угрозу существующему режиму»[560]. В марте 1936 г. Блюм вместе с другими социалистами присоединился к официальной позиции французского правительства, отказавшегося от силового ответа на германскую акцию в Рейнской зоне [561]. Он, как и большинство его однопартийцев, с подозрением отнесся к франко-советскому договору о взаимопомощи, считая, что соглашение может втянуть Францию в войну против Германии в интересах СССР[562].

Программа Народного фронта, направленная на противодействие фашизму, по справедливому замечанию историка, едва ли представляла «ясное видение международной ситуации»[563]. Она была выдержана в уже хорошо знакомых французскому общественному мнению антивоенных тонах и ставила во главу угла обеспечение безопасности с опорой на модель коллективной безопасности в рамках Лиги Наций[564]. Центр тяжести программы нового правительства находился в сфере внутренней политики: антифашистская по своему характеру, она предполагала борьбу против правонационалистических сил, принятие социального законодательства, улучшение условий жизни широких слоев населения. Наличие в составе правящей коалиции коммунистов, с одной стороны, расширяло возможности правительства для дальнейшего сближения с СССР, но в то же время делало его мишенью для нападок правых партий, обвинявших Блюма и его коллег в обслуживании интересов Москвы.

«Выборы 1936 г., – отмечал А. де Монзи, политик, считавшийся во Франции специалистом по вопросам взаимоотношений с Москвой, – скорее, отдалили нас от СССР, чем сблизили с ним. Страхи, внушаемые деяниями коммунистов внутри нашей страны, заставили действовать осторожнее тех патриотов, которые до сих пор большее внимания уделяли общности интересов [двух стран], чем цивилизационным различиям»[565]. Летом 1936 г. французское общество было наэлектризовано. Новости о результатах выборов произвели панику на Парижской бирже. По заводам и фабрикам прокатилась волна забастовок: рабочие, встревоженные задержкой с формированием правительства, занимали цеха и отказывались покидать их, пока предприниматели не пойдут на уступки в вопросах оплаты и организации труда [566].

7 июня в резиденции главы правительства Матиньонском дворце под эгидой председателя Совета министров прошли переговоры между представителями предпринимателей и профсоюзов. В результате заключенных по их итогам соглашений заработная плата на предприятиях выросла на 7-15 %, а особо низкая – в несколько раз.[567] В течение лета 1936 г. правительство приняло ряд важных решений в социальной сфере: рабочая неделя на предприятиях уменьшалась до 40 часов без сокращения зарплаты; реализовывалась система коллективных договоров; увеличивались пенсии; для безработных организовались общественные работы; увеличивалось финансирование науки и культуры. Усиливалось государственное присутствие в экономике. Выполняя свои предвыборные обещания, правительство Народного фронта шло на очевидный отход от дефляционной политики, которую проводили предыдущие кабинеты. Размах его реформ усилил социальную поляризацию. Правоцентристская газета «Тан» со дня на день ожидала революционного взрыва, спровоцированного проводимыми реформами: «Правительство, какими бы здравыми ни казались кому-то его намерения… способствует развитию революционных настроений… Революция развивается в атмосфере хаоса, который ставит под угрозу будущее Франции».[568]

Все это сильно сужало то поле для маневра, которое новое руководство страны имело в вопросах международной политики. Однако кабинет министров Народного фронта оказался в гораздо меньшей степени идеологически ангажированным, чем того опасались его оппоненты. Помимо Блюма, который впервые в своей жизни занял высокую государственную должность, в состав правительства входили люди, имевшие богатый управленческий опыт, в том числе в сфере внешней и оборонной политики. Одним из наиболее видных их представителей был Даладье, вновь получивший портфель военного министра. По сравнению с 1933 г., когда он в предыдущий раз занимал особняк на улице Сен-Доминик, политическое значение этого поста многократно выросло.

Как политик и стратег Даладье действовал так же неуверенно, как и подавляющее большинство французских руководителей предвоенных лет. Его внешнеполитические метания 1933–1934 гг. это наглядно продемонстрировали. Ж. Жанненэ, в 1930-е годы занимавший пост председателя французского Сената, называл Даладье человеком «без ориентиров, колеблющимся между мнениями тех, с кем он советовался, подверженным частой перемене точек зрения, обычно делающим вывод в пользу того, кого он выслушал последним. Именно этим отчасти объясняется природа его обыкновения хранить молчание, по сути своей трусливого, но в то же время производящего сильное впечатление. Он ощущал на себе груз собственной нерешительности» [569]. Эту характеристику можно было применить ко многим из тех, кто в 1930-е гг. определял французскую политику.

На международной арене Даладье, безусловно, не был «воклюзским быком»[570], как его часто называли журналисты. Однако как управленец и организатор он мог проявить свои лучшие качества – умение концентрироваться на решении задачи, которая уже поставлена, вникать в детали, наметить приоритеты, подобрать нужных людей[571]. К лету 1936 г. то время, когда дипломатическое маневрирование могло существенно улучшить стратегическое положение страны, было уже упущено. «Последним доводом» Франции оставалась ее армия, которую требовалось срочно наращивать и модернизировать. В этой ситуации Даладье оказался на своем месте. Декрет от 6 июня, подписанный президентом республики Лебреном, давал ему дополнительные полномочия и реформировал систему институтов военно-гражданского взаимодействия.

Учреждался пост военного министра, ответственного за национальную оборону (ministère de la défense nationale et de la guerre). В его полномочия входила координация работы всех трех министерств вооруженных сил: выработка единой стратегии для различных родов войск, разработка и выполнение программ перевооружения, подготовка промышленной мобилизации на случай войны, контроль над военными расходами[572]. Этот же декрет учреждал новый орган межведомственного сотрудничества – Постоянный комитет национальной обороны, который формально заменил собой Высокий военный комитет и фактически – Высший совет национальной обороны, в последние годы практически не собиравшийся. По своему составу новый Комитет мало отличался от тех органов, которые ему предшествовали. В то же время его решения подготавливались узким кругом лиц, включавшим в себя командующих родами войск и военного министра, который теперь выступал от имени всех гражданских ведомств, ответственных за оборону. «Значение [Комитета – авт.] тем более возрастало, что принимаемые им постановления все чаще ложились в основу декретов, подписываемых министром национальной обороны»[573], – отмечает Ф. Гельтон.

Работу Комитета возглавил Даладье. На его первом заседании 26 июня он указывал на то, что Франции необходимо следовать тем путем, по которому уже пошли основные военные державы Европы: в Берлине военное планирование для всех видов вооруженных сил осуществлял министр имперской обороны В. фон Бломберг, в Риме этим занимался сам Муссолини, в Москве – нарком обороны К. Е. Ворошилов[574]. Однако централизация управления национальной обороной предполагала во Франции сохранение автономии отдельных родов войск. Министерства флота и авиации продолжали действовать, как и соответствующие генеральные штабы. Субординация старых ведомств в отношении нового «суперминистерства» не была четко прописана в принятом декрете. Во главе министерства авиации снова оказался П. Кот – амбициозный политик, имевший собственную программу развития ВВС[575]. Эффективность новой модели управления во многом зависела от того, сможет ли Даладье наладить личные рабочие отношения со всеми теми, кто во Франции имел отношение к руководству военной сферой. Важнейшую роль в этой связи должен был сыграть тандем Даладье и Гамелена.

Военный министр был не чужд военному делу. В годы Первой мировой войны он дослужился до командира роты в звании капитана. «Он не был “милитаристом”, но глубоко любил армию» [576], – писал в мемуарах Гамелен. Это не превращало его в однозначного сторонника силовой политики и наращивания вооружений: как известно, в 1933 г. он вступил в серьезный конфликт с Вейганом по вопросу о сокращении военных расходов. Даладье различал интересы армейского командования и необходимость поддержания национальной безопасности, и в этом смысле всегда действовал как политик. Едва ли среди высшего генералитета имелась другая фигура, более подходящая ему по типажу, чем Гамелен. Политик-военный, склонный прислушиваться к мнению армии, но не ставить его во главу угла, смог найти общий язык с военным, который всегда считал, что без тесного сотрудничества с гражданской властью путем компромиссов вооруженные силы не смогут нарастить потенциал, необходимый для реализации их основной миссии. Даладье отзывался о командующем армией как об «интеллигентном, приятном в общении человеке с живым и ясным умом», «республиканце в духе Пуанкаре, не фашисте или роялисте, как некоторые генералы»[577]. Сам Гамелен впоследствии признавался: «Несмотря на большие трудности, мы с ним [Даладье – авт.] сработались, я бы сказал, на прагматичной основе. Между нами существовали разногласия, однако были и периоды разрядки»[578].

Предвыборная афиша, 1936 г.: «За ниточки Народного фронта дергают Советы». Источник: Bibliothèque nationale de France

Сведения о состоянии французской армии, которые Даладье получил после своего назначения, не внушали оптимизма. Несмотря на увеличение срока службы по призыву до двух лет в 1935 г., которое позволило довести ее численность до 512 000 человек[579], армия по-прежнему не могла воевать без проведения мобилизации. Половина ее действующих пехотных дивизий (10 из 20) предназначались для охраны границ и обороны «линии Мажино». Уровень боевой подготовки в войсках резко упал ввиду сворачивания крупных учений. Моторизация, необходимость которой была признана еще в 1932 г., катастрофически запаздывала: солдаты перемещались в основном пешком или при помощи гужевой тяги. Общее количество танков всех моделей, пригодных для боевого использования, не превышало 200 единиц [580]. Большую их часть до сих пор составляли легкие FT-17, применявшиеся еще в Первую мировую войну. Танкостроительная программа, принятая в 1934–1935 гг., реализовывалась с большой задержкой: из требуемых 1500 легких танков новых моделей заказы были выданы лишь на 700, из 140 машин В-1 – лишь на 70[581]. Перевод артиллерии со старых орудий калибра 75 мм на новые 105-миллиметровые гаубицы все еще не начался, хотя схемы организации, внедренные генералом Морэном, позволили увеличить ее эффективность. Пушки по-прежнему перемещались при помощи конной тяги со скоростью пешехода – 4 км/ч [582].

Французская авиация пока сохраняла свое превосходство над Люфтваффе, если не считать бомбардировщиков. Здесь у Германии было как количественное, так и качественное преимущество: новый самолет Junkers Ju 86 значительно превосходил как по скорости, так и по дальности лучшую французскую машину в этом классе – Potez 630. Очевидное неравенство промышленных потенциалов вело к неизбежному отставанию Франции от своего основного потенциального противника. Более благоприятным для Парижа выглядел баланс военно-морских сил. К лету 1936 г. французские ВМС насчитывали три полностью модернизированных линкора, один авианосец, семь тяжелых крейсеров, четыре легких крейсера, 25 первоклассных эсминцев и 50 подводных лодок, занимая, таким образом, четвертое место среди мировых флотов. Кригсмарине не могли сравниться с ними в количественном отношении, однако два новейших германских линкора типа «Дойчланд» обладали явным преимуществом над французскими кораблями того же класса. Лишь ввод в строй линкоров «Дюнкерк» и «Страсбург», ожидавшийся в 1937 и 1939 гг. соответственно, мог снять эту проблему[583]. Кроме того, в 1936 г. итальянский флот, имевший на тот момент примерный паритет с французским, также следовало рассматривать как потенциального противника на морях.

Недоверие, царившее в его отношениях с Вейганом, мешало Даладье адекватно взглянуть на данные разведки, которые говорили о форсированном военном строительстве в Германии. В 1936 г. в новых условиях они начали играть определяющую роль для военного министра. После ремилитаризации Рейнской зоны французские наблюдатели не сомневались в том, что Третий Рейх, усилив свои позиции, пойдет дальше. В своем апрельском меморандуме директор Второго бюро полковник М. Гоше указывал на то, что контроль над Рейнской областью приближает Гитлера к реализации его следующей цели – захвату ресурсов Восточной Европы. Достигнув ее, Германия станет достаточно мощной для того, чтобы снова обратить свои взоры на запад, и попытается сначала сокрушить Францию одним мощным ударом. Генерал Ренондо сообщал из Берлина, что Вермахт уже превосходит французскую армию в основных видах вооружения за исключением тяжелой артиллерии. По его оценкам, десять германских дивизий должны были быть полностью моторизованы к середине 1937 г. Аналитики Второго бюро отмечали, что германская армия делает ставку на скорость, мобильность и поддержку сухопутных сил с воздуха при активном массировании бронетехники на основных направлениях атаки. Ее мобилизационный потенциал они оценивали в 13,5 млн. человек. Вкупе с растущими промышленными возможностями и ресурсами Восточной Европы в случае ее завоевания, он позволял Германии рассчитывать на победу и в затяжной войне на западе[584].

Сразу после своего назначения военным министром Даладье окунулся в эту информацию. Изучив ее, он пришел к тревожному выводу: «Если Франция вынуждена самостоятельно обеспечивать свою безопасность перед лицом Германии, ей необходимо вооружаться»[585]. Выступая 1 июля перед военной комиссией нижней палаты парламента, Даладье заявил, что Германия готовится к молниеносной войне с использованием больших масс бронетехники. Признав, что Франция обладает «великолепной сухопутной защитой» в виде укрепленной границы, он отметил, что ей необходима и боеспособная армия, которая, помимо удержания обороны, сможет и контратаковать. Это предполагало принципиально иную степень оснащенности по сравнению с той, которая имелась[586]. Вскоре между министром и армейским командованием произошел важный обмен мнениями. На вопрос Даладье о том, что страна с ее населением в 40 млн. человек способна противопоставить военным усилиям Германии, генералы ответили, что двигаться следует не в направлении наращивания численности армии за счет дальнейшего увеличения срока службы по призыву, а путем качественного и количественного развития вооружений. По их словам, для решения поставленной задачи было необходимо 9 млрд. франков на четыре года. «Я заявил им, – вспоминал Даладье, – что я нахожу эту цифру слишком низкой и, безусловно, не соответствующей сложности ситуации, после чего представил им результаты моего анализа. Я вывел сумму в 14 млрд. на четыре года, если, конечно, баланс военной силы между Германией и Францией останется прежним»[587]. По предложению министра военные расширили свою заявку.

Речь шла о самой дорогостоящей программе перевооружения армии в мирное время, которая когда-либо реализовывалась во Франции. В свои расчеты Даладье закладывал накопленное отставание Парижа в вооружениях. Спустя четыре года он писал о том, что если бы, по крайней мере, половину тех средств, которые Франция потратила на вооружения в 1937–1939 гг., удалось направить в военный бюджет в 1934–1936 гг., развитие армии пошло бы совершенно иным путем [588]. Военные сомневались в том, что министру удастся убедить председателя правительства в необходимости выделения столь значительной суммы. Блюм, в отличие от своих предшественников, озабоченных сохранением бюджетного баланса, был готов тратить деньги, однако летом 1936 г. в разгар социальных реформ у коалиции Народного фронта, очевидно, имелись иные приоритеты.

Но Даладье был настроен решительно. Он заявил Блюму, что «не вернется в военное министерство, если правительство не выделит эти кредиты»[589]. После напряженного двухдневного обсуждения с участием министра финансов В. Ориоля председатель Совета министров дал свое согласие на финансирование программы перевооружения сухопутных сил. 7 сентября сумма в 14 млрд. франков была одобрена на заседании правительства. Вместе с расходами на переоснащение авиации и флота общие затраты составили 21 млрд.[590] Всего же в период с 1 января 1937 г. по 1 сентября 1939 г. с учетом инфляции на перевооружение армии, авиации и флота Франция потратила 67 млрд. франков[591]. Около половины средств, запланированных на 1937 г., ушло на разработку новых видов вооружений. «Бюджет сухопутных сил, – отмечают Ж. Дуаз и М. Вайс, – перестал тратиться преимущественно на содержание личного состава и материальной части и был направлен на развитие вооружений и техники»[592].

Выполнение принятого плана полностью преобразило бы французскую армию. К 1940 г. военные собирались получить 3200 танков, в том числе 385 машин типа В и 325 SOMUA. Это позволило бы сформировать из них 50 батальонов поддержки пехоты, довести до трех число легких механизированных дивизий и создать две бронетанковые дивизии, необходимые для дальнейшей разработки боевого применения больших танковых соединений. Планировалось завершить моторизацию семи и моторизовать с нуля три пехотные дивизии, переведя половину действующей армии в класс мотопехоты. Вместо 75-мм орудий, стоявших на вооружении с конца XIX в., в армию предполагалось поставить 50 батарей новых 105-мм гаубиц вдобавок к тем 16, которые уже были заказаны, а также 600 противотанковых орудий калибром 47 мм. Пехота получала 6000 противотанковых орудий калибром 25 мм, 4000 мортир калибром 60 мм и 5000 танкеток. Войска противовоздушной обороны должны были пополниться 356 орудиями новых моделей[593].

23 сентября подполковник де Голль, ознакомившийся с этими цифрами, писал Рейно: «[Предлагаемые меры – авт.] полностью совпадают с тем, о чем мы говорили, в частности они предполагают производство танков, механизацию соединений, увеличение числа военных, служащих по контракту». В то же время он указывал на то, что танковые дивизии, которые планировалось сформировать по итогам реализации программы, выглядели как экспериментальные части, без необходимой артиллерии и пехоты[594]. Проблема тактически верного применения того вооружения, которое собирались произвести для французской армии, действительно оставалась актуальной.

В октябре 1936 г. была принята новая программа перевооружения авиации – «План II». Она предполагала строительство 1500 боевых самолетов первой линии и 900 резервных. Большую часть из них должны были составить дальние бомбардировщики[595]. Именно на них делал ставку министр Кот. По его мнению, такие ВВС могли дать Франции возможность решить проблему несоответствия военного инструментария дипломатическим обязательствам. Вдохновляясь доктриной Дуэ, он доказывал, что «его самолеты могли добраться туда, куда не могли танки Гамелена, – в Восточную Европу и на Балканы. Воздушная мощь, таким образом, обеспечила бы активную стратегическую поддержку союзников Франции»[596]. В то же время планировалось расширение военно-морской программы за счет запуска нового трехлетнего кораблестроительного цикла [597]. Но в целом пропорции финансирования перевооружения различных видов вооруженных сил в рамках программы 1936 г. ясно говорили о приоритетах французской оборонной политики: 40 % расходов военного бюджета 1937 г. шло на нужды армии, 32 % – на ВВС и 28 % – на ВМФ[598]. В 1938–1940 гг. эти доли менялись, но на первом месте неизменно стояли сухопутные силы и авиация.

«Несмотря на свои глубокие пацифистские убеждения, Леон Блюм здраво оценивал опасность со стороны Гитлера, которого он хотел остановить. В то время как правительства, придерживавшиеся, как правило, правой ориентации, в первой половине 1930-х гг. легко сокращали военные бюджеты, левые, не колеблясь, увеличили их», – отмечает О. Вьевьорка[599]. Кабинеты Народного фронта обеспечили программе перевооружения армии ту политическую поддержку, которая отсутствовала при предыдущих правительствах. Это оказалось под силу лишь наиболее широкой коалиции, находившейся у власти во Франции за все межвоенные годы. Однако эта поддержка не была ни прочной, ни однозначной. «Когда осенью 1936 г. Блюм принял мужественное решение не надеяться больше лишь на коллективную безопасность и начать курс на наращивание вооружений, большинство его партии, оставшееся на пацифистских позициях, не последовало за ним, тем более что увеличение военных расходов привело к “паузе” в реализации социальных законов»[600], – пишет французский историк М. Винок.

Забастовка рабочих металлургического завода в Парижском регионе, 1936 г. Источник: Bibliothèque national de France

Новый курс правительства в сфере военного строительства быстро стал эпизодом острой внутриполитической борьбы, которая не утихала с момента прихода к власти коалиции Народного фронта. «Кризис мая-июня 1936 г., – писал Гамелен, – навел ужас на большую часть французской буржуазии. Она потеряла из виду опасность со стороны установившихся в соседних странах гитлеризма и фашизма, так как за спиной “Народного фронта” ей мерещился призрак большевизма»[601]. Ультраправые представляли Блюма поджигателем войны, который только для того и перевооружал французскую армию, чтобы использовать ее по приказу Коминтерна.[602] Часть консервативно настроенной французской общественности, не считая гитлеровский режим образцом для подражания, все же смотрела на него как на бастион против революции, признаки которой усматривали в самой победе Народного фронта при поддержке коммунистов, в волне забастовок июня 1936 г., в гражданской войне в Испании. Современник событий философ Э. Мунье писал: «Мы ничего не поймем в поведении этой части буржуазного общества, если не прислушаемся к тому, о чем вполголоса говорят его представители: лучше Гитлер, чем Блюм»[603]. После 1936 г. это мнение разделяло все большее число французов, еще недавно придерживавшихся умеренных взглядов. Такая ситуация заставляла французское правительство действовать осторожно, выверяя каждый свой ход и дозируя принимаемые меры. Эти ограничения наглядно проявились в ходе принятия им решения о национализации военных предприятий.

Характеризуя принятую в сентябре 1936 г. программу перевооружения французской армии, Жакомэ подчеркивал: «Особое внимание в ней уделялось развитию боевых подвижных средств. Но логика подсказывала, что большие объемы финансирования можно было бы направить на оснащение военной промышленности, прежде чем размещать на ее мощностях заказы»[604]. Сентябрьская программа перевооружения предполагала выделение 1,3 млрд. франков на проведение «промышленной мобилизации» [605], но эти инвестиции могли иметь отдачу лишь в том случае, если бы государство само занималось их распределением. Национализация военных заводов и централизация управления ими превратились в насущную необходимость. Берлин уже уверенно двигался по этому пути. В августе-сентябре 1936 г. в Германии был принят так называемый четырехлетний план, цель которого состояла в том, чтобы через четыре года сделать немецкую армию готовой к крупномасштабным боевым действиям, а немецкое хозяйство – к большой войне. Для его реализации создавался генеральный совет во главе с рейхсминистром авиации Г. Герингом, который становился фактическим руководителем экономики Третьего Рейха[606]. Адекватный ответ на германский вызов теперь являлся для Франции вопросом жизни или смерти.

Как впоследствии вспоминал Даладье, «большим преимуществом закона о национализации военной промышленности от 11 августа 1936 г., вызвавшего столько критики, было то, что он давал французскому государству возможность инвестировать в отдельные крупные производства средства, которыми их владельцы не располагали, даже если предположить, что у них имелось соответствующее желание»[607]. Закон позволял правительству за выкуп национализировать заводы, занимавшиеся окончательной сборкой военной техники, оставляя в частных руках предприятия, задействованные на подготовительных стадиях производственного цикла.

Таким образом, под управление государства перешли девять заводов: цеха по производству бронетехники фирмы «Рено» в парижском пригороде Исси-ле-Мулино, заводы фирмы «Брандт» в Шатийоне и Верноне, специализировавшиеся на выпуске боеприпасов, артиллерийские заводы фирмы «Шнейдер» в Гавре и Ле Крезо, предприятия фирмы «Гочкис» в Левалуа, занимавшиеся изготовлением бронетехники и стрелкового оружия[608]. Масштабы национализации в авиастроении были гораздо шире: в государственную собственность выкупили 22 из 29 существовавших тогда во Франции авиастроительных предприятий [609]. Лишь два завода были национализированы в интересах министерства военно-морского флота.

Закон от 11 августа учредил главное управление контроля над вооружениями. Подведомственные ему профильные департаменты министерств, ответственных за оборону, регулировали работу 364 производств и 929 предприятий, поставлявших продукцию военного назначения[610]. В обязанности их сотрудников входил сбор информации о потребностях предпринимателей, поиск новых поставщиков и разъяснение целей и задач, стоявших перед французской промышленностью в связи с форсированным перевооружением. Также учреждались промышленные службы при военном министерстве, ответственном за национальную оборону, которые осуществляли «техническую опеку над частными предприятиями, способствуя развитию у них наиболее сложных производств и оказывая им необходимую помощь». Все это должно было способствовать установлению прямых и прочных связей между государством и отраслевыми организациями предпринимателей[611].

Однако идея национализации сталкивалась с серьезными политическими трудностями. По воспоминаниям Гамелена, армия сама не поддерживала масштабные изменения в структуре французской промышленности, считая оптимальным сосуществование частных и государственных производителей и полагая, что правительство может ограничиться установлением более строгого контроля над военным производством. Допускался вариант с выкупом государством доли акций в крупнейших фирмах, работавших на оборону. Но на передаче заводов в государственную собственность настояло само правительство. Как отметил в разговоре с главнокомандующим Жакомэ, «наши частные предприятия находятся в непростом экономическом положении. На них не обновляется техника, не ремонтируются здания. Их производительность скорее падает, чем растет. В ситуации того социального кризиса, который мы испытываем, она не выглядит впечатляюще». На строительство всех необходимых мощностей с нуля у страны не было ни денег, ни времени. Жакомэ особо подчеркивал, что во второй половине 1936 г. сложились уникальные политические условия для того, чтобы провести национализацию: ее в целом поддерживали все партии, входившие в Народный фронт[612].

Но даже широкая парламентская коалиция была вынуждена считаться с общественными настроениями, которые в расширении государственного сектора видели дополнительный признак готовившейся во Франции социальной революции. В результате масштаб национализаций оказался скромным. Девять предприятий, выкупленных в интересах военного министерства, не шли ни в какое сравнение с 600, которые в ноябре 1936 г. правительство отнесло к числу работавших на армию. На фоне 6000 заводов и фабрик, так или иначе связанных с военным производством, это выглядело каплей в море. На всех национализированных предприятиях трудилось 9200 рабочих, при этом на крупнейших фабриках «Шнейдера» в Гавре и Ле Крезо – около 3000. На выкуп предприятий в интересах военного министерства и министерства авиации государство потратило 450 млн. франков, что было несопоставимо с теми общими суммами, которые выделялись в рамках сентябрьской программы перевооружения [613]. При этом вне прямого государственного контроля оставались целые секторы промышленности, производившие первичную продукцию для оружейных заводов, в частности металлургия.

Тем не менее, национализации имели очевидную положительную отдачу. Выкупленные заводы, как правило, действительно нуждались в глубокой модернизации. На заводе «Шнейдер» в Гавре оборудование не обновлялось с 1918 г. Ко времени его перехода под контроль государства в 1937 г. его основные фонды устарели на 80 %. На заводе «Гочкис» станки находились в плачевном состоянии[614]. Государственные инвестиции помогли существенно исправить ситуацию. Предприятие в Левалуа было переоснащено под серийный выпуск 25-мм противотанковых и зенитных орудий, на что дополнительно ушло 172 млн. франков. В 30 млн. обошлось создание на базе завода в Гавре мощностей по изготовлению 90-мм зенитных орудий для поражения высоколетящих целей. Особое значение имело расширение цехов бывшего завода «Рено» для ускорения производства технологически сложных танков типа В. Инвестиции в 44 млн. франков позволили к осени довести их производительность до 10 машин в месяц. В целом, как отмечает Жакомэ, за три года с 1936 до 1939 гг. производственная мощность национализированных предприятий удвоилась[615].

Военное министерство получило в свое распоряжение конструкторские бюро. Это имело особое значение в сфере танкостроения, где наконец была поколеблена монополия фирм «Рено» и «Гочкис». С точки зрения военных, таким образом исчезал посредник, переговоры с которым всегда вели к затягиванию процесса размещения заказов и, как следствие, – задержкам в поставке новой техники. Теперь они имели возможность самостоятельно разрабатывать прототипы и в рамках конкурентной борьбы передавать их для серийного копирования тому или иному производителю. Планировалось к 1940 г. полностью обновить французский бронетанковый парк за счет новых моделей, разработанных в государственных конструкторских бюро[616].

В то же время начала решаться задача децентрализации промышленности, расположенной в опасной близости от границы с Германией. При финансовом участии государства «Рено» перебазировал часть мощностей по производству колесной техники в район Ле-Мана. Одновременно в Бретани на крайнем северо-западе страны появился автомобильный завод, а в Бордо и в регионе Луары – металлургические комбинаты[617]. Однако самая масштабная децентрализация произошла в авиастроительной отрасли. В конце 1936 – начале 1937 гг. все предприятия Парижского региона, занятые производством самолетов или их комплектующих (65 % всех мощностей французского авиастроения[618]), были закрыты и буквально разобраны, после чего техника и конвейерные линии перебазировались на юг и юго-запад страны – в Тулузу, Марсель, Бордо[619].

Параллельно правительство занялось решением еще одной важной проблемы – созданием мобилизационных запасов сырья, топлива и полуфабрикатов, которые должны были помочь стране поддерживать военное производство на начальном этапе войны. Этот вопрос во Франции стоял весьма остро, так как реализация программы перевооружения, одобренной правительством Народного фронта, предполагала использование практически всех объемов металла и топлива, имевшихся в стране. Государство прибегло к прямым закупкам сырья за границей. 10 000 тонн алюминия были закуплены в США с предварительной договоренностью о ежегодной поставке 15 000 тонн в случае начала войны. Торговое соглашение с Чили предполагало создание во Франции запаса меди объемом в 10 000 тонн. В преддверии войны в 1939 г. в рамках франко-британских договоренностей правительство выделило 1,7 млрд. франков на закупки цветных и редких металлов. В военные контракты с частными фирмами включали условие о создании на предприятиях дополнительных запасов сырья. Начальник мобилизационного бюро военного министерства признавал в 1941 г.: «Мы провели значительные закупки сырья в период, предшествовавший мобилизации, для того, чтобы создать запасы на случай войны. Вместе с резервами, оставшимися в промышленности, они покрыли наши потребности в период развертывания военного производства»[620].

Национализации, запущенные законом 11 августа 1936 г., заложили фундамент нового французского военно-промышленного комплекса, но они осуществлялись во многом непоследовательно и не являлись частью единого плана создания во Франции военной экономики. Военные и гражданские власти хотели сформировать смешанную модель, в рамках которой «государственное участие скорее стимулировало частную инициативу, чем замещало ее»[621]. Однако половинчатые меры, как часто бывает, создали атмосферу недоверия, которая препятствовала эффективному сотрудничеству политических элит и сообщества предпринимателей. Даже ограниченные национализации натолкнулись на сопротивление собственников производств. Фирма «Брандт» вела с государством настоящую «окопную войну»[622]. За несколько дней до даты национализации ее завода администрация изъяла на предприятии всю техническую документацию. Непросто складывался диалог с «Шнейдером». Владельцы фирмы считали, что принудительный выкуп ее крупнейшего завода в Ле Крезо был чисто политической акцией и актом сведения счетов, инициированным мэром города и по совместительству генеральным секретарем Социалистической партии П. Фором. За исключением «Рено» все фирмы опротестовывали сумму компенсации, которую считали заниженной.

С другой стороны, левая часть коалиции Народного фронта в лице СФИО и ФКП требовала более широких национализаций. Сам Блюм считал, что смешанная модель, которую строил Даладье, не могла быть эффективной. Кот открыто нападал на Рено, считая, что предприниматель игнорирует интересы национальной обороны. 20 мая 1937 г., выступая перед многотысячной аудиторией на открытии нового авиационного завода в Нанте, министр «заклеймил позором “крупное нена-ционализированное предприятие”, где “задержки поставок и трудности исполнения превышали все мыслимые и все желаемые пределы». «Я бы не пожалел никаких усилий, чтобы сместить неспособного или бездарного директора, который управляет своим предприятием подобным образом”», – заявил Кот[623].

В то же время в правительстве имели слабое представление о том, как сочетать строительство централизованной военной экономики с социальной политикой. Так, забастовочное движение, вызванное приходом к власти Народного фронта, стало мощным стимулом к реформированию французской социальной сферы, но оно отнюдь не способствовало решению задач промышленной мобилизации. Стачечная волна июня 1936 г., завершившаяся подписанием Матиньонских соглашений, нанесла мощный удар по выполнению военной программы 1935 г., которая и без того реализовывалась плохо. Из-за забастовок на два месяца задержались поставки танков R-35 и H-35. В июне чиновники военного министерства доложили Даладье, что противотанковые пушки для вооружения «линии Мажино» не будут поставлены в срок в январе 1937 г., так как стачки «полностью парализовали все производство»[624]. По оценке военного министра, июньские забастовки добавили к накопленному отставанию перевооружения от графика лишних 3 месяца[625]. В ситуации набиравшей темпы гонки вооружений с Германией это являлось серьезной потерей.

Пьер Кот.

Источник: Bibliothèque nationale de France

Несмотря на глубокие социальные реформы Народного фронта, забастовки на промышленных предприятиях не прекращались на протяжении всего срока нахождения его правительств у власти [626]. Заводы, занимавшиеся производством военной техники и оружия, страдали от них в меньшей степени, однако низкая степень концентрации капитала во французской промышленности, а также доминирование средних и мелких предприятий создавали ситуацию, когда под ударом оказывались многочисленные фирмы-субподрядчики (6000 по оценке Даладье), без которых «вставал» весь производственный процесс. В мае 1935 г. фирма «Панар», на заводах которой в Парижском пригороде Иври-сюр-Сен трудилось 3000 рабочих, получила небольшой заказ на изготовление для армии 30 броневиков AMD-178. Он был выполнен со значительной задержкой лишь в ноябре 1937 г. Причиной тому стали три забастовки в цехах самой фирмы (в июне, октябре и ноябре 1936 г.), а главное – фактический паралич на предприятиях поставщиков, вызванный также забастовками, который удалось преодолеть лишь к январю 1937 г.[627] По оценке Жакомэ, периодически вспыхивавшие забастовки задержали выполнение сентябрьской программы перевооружения на 6 месяцев[628].

Принятый в июне 1936 г. закон о 40-часовой рабочей неделе мало помогал мобилизации трудовых ресурсов. «Закон о 40 часах, – вспоминал Даладье, – можно сразу реализовать в стране, где заводы и крупная промышленность в достаточной степени оснащены оборудованием для того, чтобы организовать работу в три смены. Три смены работают по восемь часов каждая, а машины работают 24 часа в сутки. Разумеется, это – движение в сторону современного прогресса. Но в той промышленности, где к производственному процессу можно привлечь лишь две смены рабочих или даже одну, соответствующая организация столкнется с большими трудностями»[629].

Замысел сокращения длительности рабочей недели заключался в борьбе с безработицей: меньшее число человеко-часов на производстве должно было заставить предпринимателей нанимать дополнительных работников. Однако в специфических французских условиях 1930-х гг. эта мера не возымела эффекта, а в сфере оборонной промышленности привела к серьезным негативным последствиям. «Недостаточная текучесть рынка труда, нехватка квалифицированной рабочей силы препятствовали привлечению безработных на производство. Поэтому это решение [о переходе на 40-часовую рабочую неделю – авт.] имело своим следствием не сокращение безработицы, а замедление темпов промышленного роста» [630], – констатирует французский историк Р. Франкенстейн.

С проблемой нехватки квалифицированной рабочей силы Гамелен и тогдашний военный министр Морэн впервые столкнулись в начале 1936 г. при обсуждении возможного перебазирования ряда оборонных заводов из Парижского региона вглубь страны. Именно тогда стало понятно, что большая часть квалифицированных кадров сконцентрирована в столице, а тех резервов, которые имелись в провинции, не хватало для развертывания масштабного промышленного производства. Однако вскоре выяснилось, что и в Парижском регионе наблюдается явный дефицит специалистов, подготовленных для работы на сложных военных производствах. Разрабатывая программу национализации и переоснащения промышленности, правительственные чиновники исходили из того, что вся проблема заключается в технической отсталости предприятий, находившихся в руках частного капитала. Их модернизация должна открыть возможность быстрого увеличения производства. При этом считалось, что столичная агломерация является достаточным резервуаром рабочей силы, которую будет тем легче привлечь, что в стране сохранялся высокий уровень безработицы[631].

Такое видение не учитывало ни структуру безработицы, ни отсутствие в стране централизованной системы переподготовки, ни фактор конкуренции с частным капиталом, который под влиянием закона о 40-часовой рабочей неделе также вступил в борьбу за дефицитные рабочие руки. Замер безработицы, проведенный летом 1938 г. по распоряжению Жакомэ, показал, что 65 % французских безработных по профессиональным и возрастным признакам не подходили для переобучения на дефицитные специальности. Из 45 000 безработных в металлургической промышленности всего 2 000 относились к категории узких специалистов, однако далеко не все из них являлись обладателями квалификаций, необходимых на вновь открываемых или модернизируемых предприятиях. Правительство пыталось с нуля создать сеть центров профессиональной переподготовки. В 1938 г. на эти цели было выделено 3 млн. франков, а через год – уже 14,5 млн. [632] Но реализация данных мер требовала нескольких лет, которыми Франция в ситуации гонки вооружений не располагала.

В октябре 1936 г. специальным декретом правительство предусмотрело возможность временной отмены правила 40-часовой рабочей недели для предприятий, работавших на оборону. Уже в январе 1937 г. после того, как стал понятен масштаб проблем, с которыми сталкивалось французское перевооружение, Гамелен обратился к Даладье с просьбой прибегнуть к этой мере, в частности, в сталелитейной промышленности и приборостроении: именно здесь дефицит специалистов ощущался сильнее всего. Однако ее реализация столкнулась с рядом препятствий. СФИО и сам председатель Совета министров Блюм утверждали, что социальные завоевания Народного фронта не могут приноситься в жертву, даже если речь идет о национальной безопасности. Закон о 40-часовой рабочей неделе являлся одним из ключевых элементов всей экономической политики правительственной коалиции, так как стимулировал занятость. Изъятия из него рассматривались как обесценивающие весь замысел и дающие предпринимателям дополнительные аргументы в споре с властями[633]. Увеличение продолжительности рабочей недели требовало пересмотра коллективных договоров и провоцировало конфликт с профсоюзами, в то время как сохранение социального мира являлось одним из приоритетов правительства.

Даладье считал, что правило выведения оборонных предприятий из-под действия закона о 40-часовой рабочей неделе должно соблюдаться со всей строгостью, однако ему не удалось этого добиться вплоть до 1939 г. В июне 1938 г., уже будучи председателем правительства, в беседе с советским дипломатом он откровенно высказал свою озабоченность: «Производительность труда очень низкая. В то время как Германия и Италия работают круглые сутки, он – Даладье – не может добиться увеличения числа рабочих часов в военной промышленности, хотя закон о 40-часовой рабочей неделе допускает изъятия для оборонной промышленности по согласованию с СЖТ [634]… К сожалению, ни коммунисты, ни социалисты, ни СЖТ не помогают правительству в этом отношении. Рабочие не желают усилить производство даже по линии обороны. Такое положение не может продолжаться. Французская республика не может существовать при таких условиях, она должна либо погибнуть, либо уступить место диктатуре. Необходима дисциплина, и у него лично при виде дезорганизации производства иногда является желание “взять палку и пойти на завод”»[635]. Даладье впоследствии вспоминал: «Правило 40-часовой рабочей недели применялось [во Франции – авт.] с чрезмерной систематичностью и строгостью, в то время как немцы работали лучше и гораздо больше»[636].

Создание военной экономики не могло не повлечь за собой снижение благосостояния населения. Однако это противоречило предвыборным задачам Народного фронта, которые ставили во главу угла увеличение покупательной способности домохозяйств. Беспрецедентную по масштабам программу перевооружения предполагалось реализовывать в рамках экономики мирного времени. Несмотря на волну национализаций и старания чиновников военного министерства, в чьи обязанности входило разъяснение представителям частного капитала важности промышленной мобилизации, крупнейшие фирмы продолжали ориентироваться на удовлетворение повседневного потребительского спроса. В 1938 г. Рено «думал лишь о развитии своего драгоценного автомобилестроения и поэтому позиционировал себя пацифистом. Все то, что не способствовало решению этой задачи, без колебаний выводилось за сферу интересов группы Рено». Гораздо больше наращивания производства бронетехники фирму в преддверии войны беспокоило ее отставание от конкурентов «Ситроена» и «Пежо» на рынке гражданского автомобилестроения. В сентябре 1939 г. лишь 18 % ее мощностей работали в интересах военного министерства[637].

Франция оставалась страной, которая зависела от международных рынков, однако у Народного фронта фактически отсутствовало цельное видение того, как необходимо регулировать внешнюю торговлю[638]. Особое внимание по-прежнему уделялось объемам экспорта: государству требовалась валюта для импорта дефицитного сырья и топлива, цены на которые номинировались в долларах и фунтах стерлингов. Французские товары оставались менее конкурентоспособными в силу своей относительной дороговизны. После начала Великой депрессии Франция не пошла по пути других западных стран и не провела девальвацию национальной валюты, сохранив верность золотому стандарту. Чтобы поддержать курс франка относительно основных мировых валют, предшественники Блюма делали ставку на строгую бюджетную дисциплину и сокращение государственных расходов. Однако к началу 1936 г. на фоне стагнирующей экономики эта политика доказала свою неэффективность. Золотовалютные запасы банка Франции, «подушка безопасности» на случай новой мировой войны, таяли на глазах.

Правительство Народного фронта не имело конкретного рецепта лечения этой болезни. Более того, его активная реформаторская политика лишь усугубила ее. Развертывание общественных работ, увеличение заработных плат рабочих, наращивание финансирования социальной сферы вкупе с принятым в сентябре планом перевооружения армии и национализациями требовали дополнительных расходов. Запланированный на 1937 г. дефицит бюджета составил колоссальную сумму в 21 млрд. франков[639]. Иного варианта действий, чем брать в долг, у министра финансов Ориоля не оставалось. Попытки правительства ввести прогрессивный подоходный налог привели к усилению оттока капиталов, что в свою очередь спровоцировало дальнейшее сокращение золотовалютных резервов банка Франции. К началу сентября они составили 50 млрд. франков: именно такая сумма считалась минимально необходимым запасом на случай войны[640]. Нехватка денег рисковала похоронить все начинания Народного фронта. «Многие французы, включая Блюма и его экономических советников, задумались над тем, подходила ли либеральная финансовая система для реализации колоссальных задач перевооружения армии, к решению которых они только что приступили» [641], – отмечает Дж. Майоло.

Оказавшись в аналогичной ситуации дефицита внешнеторгового баланса, Германия пошла по пути развития автаркии[642]. В своем меморандуме от августа 1936 г., легшем в основу четырехлетнего плана, Гитлер четко обозначил приоритеты, которые стояли перед Третьим Рейхом: «Гитлер наотрез отвергает идею о том, что Германия может спастись, увеличив объемы экспорта… Теме девальвации Гитлер вообще не собирался уделять внимания. Вместо этого он утверждает, что экономические меры следует производить с той же “скоростью”, “решительностью” и “безжалостностью”, с какой велись военные приготовления. В частности, Германии следовало удвоить свои усилия по замене импортного сырья отечественным. В конечном счете Германию спасут лишь завоевания, но не торговля»[643].

Во Франции раздавались голоса тех, кто считал, что страна могла бы взять на вооружение подходы к экономическому развитию, которые воплощала в жизнь Германия. Министр авиации Кот констатировал: «Хотя [нацистский – авт.] режим и одиозен, он позволяет Рейху сконцентрировать в сфере авиастроения больше капиталов и ресурсов, чем может себе позволить любое другое государство». Даладье сожалел, что в вопросах военного строительства не может действовать, как Гитлер, а Блюм признавал: «Пытаясь противостоять претензиям фашистов на власть. мы часто испытываем соблазн последовать их путями»[644]. Однако политические риски подобного выбора были колоссальными. Очевидно, что в этом случае дело не ограничилось бы одними обвинениями в опасном революционном экспериментаторстве, как в случае с национализациями. Почти наверняка коалиция Народного фронта не пережила бы подобного потрясения: едва ли партия радикалов, выражавшая настроения многомиллионной мелкой и средней буржуазии, посчитала бы возможным оставаться в ней после столь явного поворота к модели закрытой экономики. От правительства окончательно отвернулся бы частный капитал, а также партнеры в Великобритании и США. Наконец, демократические институты Третьей республики плохо подходили для подобной операции. Трансформировать ее в разновидность диктатуры явно не входило в планы Блюма.

Ивон Дельбос.

Источник: Bibliothèque nationale de France

Единственной альтернативой этому оставалась девальвация франка, которая могла бы стимулировать экспорт, обеспечить поступление валюты и таким образом вернуть доверие инвесторов. Среди лидеров Народного фронта доминировала точка зрения об опасности девальвации: она вела к росту инфляции и, как следствие, к падению покупательной способности населения, увеличение которой являлось важной целью левоцентристской коалиции. 10 мая 1936 г. сам Блюм публично заявил о неприемлемости девальвации как экономической меры. Однако давление огромных бюджетных расходов заставило скорректировать эту позицию. В сентябре прошли трехсторонние переговоры между Францией, Великобританией и США, по итогам которых было достигнуто соглашение о регламентации курсов национальных валют. Сразу после его подписания 26 сентября правительство Блюма девальвировало франк, который потерял треть своей стоимости. Кабинет рассчитывал, что эта мера приведет к оживлению экономики и поспособствует возвращению капиталов во Францию, однако ее эффект был не столь значительным. Бюджет 1937 г. остался дефицитным, и в начале года Блюм оказался перед непростым выбором.

Проводить масштабные социальные реформы и перевооружать армию, производить и масло, и пушки одновременно у Франции не получалось. Поданный военными главе правительства в ноябре 1936 г. меморандум «Перевооружение в Европе» не оставлял сомнений. «В течение 1936 г., – гласил документ, – производство оружия достигло беспрецедентного с 1918 г. размаха». Германия превращалась в огромный военный лагерь. Италия наращивала темпы производства орудий и бомбардировщиков. Великобритания активно усиливала свою авиацию. «Франция не может оставаться безучастной перед лицом ускоряющегося роста германских и итальянских вооружений», – подводился итог[645]. Правительство сделало ставку на перевооружение. В феврале 1937 г. была объявлена «пауза» в реализации социальных реформ [646].

20-миллиардную программу общественных работ фактически свернули, в то время как оборонный бюджет остался в неприкосновенности[647]. Министерство финансов выпустило облигации военного займа на 10 млрд. франков. К 1938 г. социальные расходы государства упали ниже уровня 1935 г. Сложилась парадоксальная ситуация: социальный бюджет правительств Народного фронта оказался меньше, чем у правоцентристских кабинетов Лаваля и Фландена[648]. В то же время военные затраты росли как на дрожжах: в 1935 г. они составили 22 % государственных расходов, в 1936 и 1937 гг. – 33 %, в 1938 г. – 37 %, в 1939 г. -64 %[649]. Народному фронту практически с колес приходилось решать задачи, требовавшие перестройки всей государственной машины, но его политических ресурсов для этого явно не хватало. Февральскую «паузу» в штыки встретили коммунистами и часть СФИО. С другой стороны, закон о 40-часовой рабочей неделе, нанесший удар по мелкой и средней буржуазии, вызвал недовольство радикалов. Частный капитал с подозрением относился к политике правительства, обвиняемого в стремлении организовать во Франции социальную революцию.

В июне 1937 г. кабинет Блюма представил в парламенте программу стабилизации финансов, предполагавшую введение ряда косвенных налогов. Кроме того, правительство запросило особые полномочия с целью установления административного контроля над финансовыми потоками: в ситуации, когда девальвация не достигла своих целей, эта мера, сколь бы предосудительной с политической точки зрения она ни казалась, являлась необходимой. В Палате депутатов коалиции удалось собрать большинство голосов в поддержку правительства, однако после того, как проект поступил на обсуждение в Сенат, латентная оппозиция радикалов правительству Блюма проявилась в полной мере. С подачи сенаторов-радикалов верхняя палата отвергла предложения кабинета. В этой патовой ситуации председатель Совета министров принял решение об отставке своего кабинета.

Дальнейшая эволюция Народного фронта следовала по четкой траектории – в сторону ослабления его идеологической основы и укрепления прагматического начала. Эта эволюция предполагала усиление позиций политиков-технократов и дрейф в сторону модели управления страной в «ручном режиме». Преемник Блюма на посту председателя Совета министров К. Шотан продолжил политику наращивания налогового пресса и в июне 1937 г. провел еще одну девальвацию франка. В начале 1938 г. налоги выросли на 8 млрд. франков, а объемы внутренних заимствований – на 27 млрд. Политика сбалансированного бюджета осталась в прошлом: именно за счет займов шло наращивание военного бюджета. В 1935 г. они покрывали 14,7 % его расходной части, в 1936 г. – 45,4 %, в 1938 г. – 53,6 %[650].

В марте 1938 г. в составе казначейства был создан специальный фонд в размере 11,2 млрд. франков, который формировался из заемных средств для обслуживания оборонных заказов[651]. На фоне инфляции и продолжавшейся стагнации промышленного производства министр финансов Ж. Бонне перешел к политике экономии. Он еще сильнее сократил затраты на программу общественных работ и потребовал уменьшения растущих оборонных расходов. В июле 1937 г. военный бюджет на 1938 г. был урезан на 2,3 млрд. франков, однако секвестр коснулся лишь военно-морской программы: авиация и сухопутные силы смогли даже немного увеличить свое финансирование[652].

Решение актуальных проблем военного строительства, таким образом, получало абсолютный приоритет. Именно в этих условиях свои качества управленца проявил Даладье. Военное министерство под его руководством спешно устраняло административные преграды к ускоренному перевооружению французской армии. С конца 1936 г. Генштаб получил возможность размещать заявку на разработку того или иного типа вооружения до принятия бюджета, который предусматривал финансирование соответствующих работ. После его одобрения парламентом управление по производству вооружений могло начинать работы по подготовке прототипа. Это смещение старта проектной деятельности давало временной выигрыш в несколько месяцев. Значительно упростилась процедура заключения подрядных договоров: с военного министра и генерального секретаря министерства сняли обязанность согласовывать любой заказ стоимостью более 80 000 франков. Соответствующие полномочия передавались подразделениям министерства, отвечавшим за производство отдельных видов вооружений. Они сопровождали заказы от стадии выдачи технического задания до приема готового прототипа и его испытания, лишь информируя управление по производству вооружений. Им разрешалось согласовывать расходы на сумму вплоть до 10 млн. франков[653].

Девальвации 1936 и 1937 гг. подстегнули инфляцию, что мешало установить твердые расценки по контрактам между военным министерством и частными фирмами. Чтобы снизить риски производителей, в договоры вносили пункт об их праве потребовать возмещения дополнительных затрат или включали формулу, по которой итоговая стоимость рассчитывалась с учетом инфляции. Даладье предусмотрел возможность размещения заказа до подписания самого контракта. Это, однако, предполагало, что у подрядчика появится возможность активнее привлекать заемные средства. Внедрялась упрощенная процедура внесения залога и его возвращения; в ряде случаев государство само вносило залог, чем облегчало предпринимателю получение кредита. Начала широко практиковаться выдача государственных гарантий на определенную сумму, предусмотренную контрактом. Специально созданное с этой целью независимое управление, получавшее финансирование от казначейства, в 1937–1939 гг. потратило 10 млрд. франков для выполнения оборонных заказов [654].

Предварительный контроль, существовавший до 1936 г. и во многом тормозивший разработку прототипов и их запуск в серию, заменялся текущим и финальным. Это стало возможным благодаря созданию по закону о национализациях специальной службы, наблюдавшей за частными предприятиями и оказывавшей им содействие в выполнении государственных заказов. Иногда руководству министерства и самому Даладье приходилось лично участвовать в решении множества повседневных проблем на уровне отдельных предприятий.

Функционирование этой управленческой машины во многом обеспечивалось в «ручном режиме» немногими людьми и, в первую очередь, самим Даладье, что требовало от него колоссальных усилий и временных затрат в ситуации, когда он помимо руководства военным ведомством в качестве министра национальной безопасности координировал взаимодействие министерств авиации и флота. Подобная концентрация ответственности представляла собой способ преодолеть ведомственную разобщенность, вырвать из рутины военную бюрократию, мобилизовать исполнителей. Но при всех преимуществах «ручного управления» его эффективность полностью зависела от меняющихся обстоятельств и конкретных людей. Уже в 1937 г. окружение Даладье настойчиво предлагало ему завершить централизацию управления перевооружением армии, учредив новый, специально отвечающий за это орган. Гамелен настаивал на введении поста главного инспектора по вооружениям, который тесно взаимодействовал бы с начальником Генштаба армии[655], а Жакомэ считал целесообразным вернуться к идее образования министерства вооружений.

В записке, адресованной Даладье, он описывал плюсы подобной меры: «Это был бы лучший способ добиться тесного взаимодействия всех субъектов национальной промышленности с государственными органами с целью обеспечить в кратчайшие сроки выполнение программ производства сухопутных, авиационных и морских вооружений, которые одобрило правительство… Если такое решение ускорит перевооружение, к нему нужно, без сомнения, немедленно прибегнуть» [656]. Гамелен подчеркивал значение возможной фигуры министра вооружений: «Нельзя сказать, что генеральный секретариат [военного министерства – авт.] не делал все, что было в его силах. Нельзя сказать, что наши директоры управлений по производству вооружений не были хорошими инженерами. Но они были именно инженерами, а в данном случае нам требовался ум большого промышленника, большого творца»[657].

Однако французские мобилизационные планы предполагали учреждение министерства вооружений лишь после начала войны. Жакомэ отдавал себе отчет в том, что, предлагая внедрить эту меру, он говорил о возможности перехода к военной экономике в мирное время. В этой связи он задавался вопросами: «Был ли такой порядок совместим с официальной доктриной подготовки к войне, предполагающей длительные боевые действия, в ходе которых, находясь под защитой укрепленных фронтов, мы ожидали бы победного исхода благодаря поддержке нашей империи и, прежде всего, – помощи от иностранной промышленности?… Как примирить создание военной экономики с валютными соглашениями, которые связывали нас с великим западными державами?… Можно ли было надеяться на то, что парламент одобрит формирование в мирное время экономики, близкой по своему характеру к военной, в то время как именно нежелание парламента передавать государству необходимые функции регулирования экономики в течение пятнадцати лет задерживали принятие закона об организации государства в военное время?»[658].

Речь шла о несовместимости институтов Третьей республики 1930-х гг. с задачами административной и экономической централизации, предполагавшей усиление исполнительной власти. Сами министры скептически относились к перспективе появления нового органа власти, который в силу масштаба стоящих перед ним задач быстро превратился бы в важный политический центр. Когда Гамелен в 1935 г. в разговоре с военным министром Морэном упомянул о целесообразности создания министерства вооружений, то получил ответ: «Но я сам являюсь министром вооружений»3. Эту идею неизменно отклонял и Даладье. Он сомневался, что министерство вооружений сможет действовать эффективно в ситуации прогрессирующего паралича всей управленческой вертикали и опасался, что оно быстро превратится в суперведомство, а его руководитель получит слишком большую власть. Выходом из путаницы аппаратных споров и межпартийных противоречий Даладье видел свое личное вовлечение в решение повседневных вопросов организации национальной обороны на всех уровнях, начиная с формулирования технических параметров нового оружия и оканчивая инспекцией военных заводов. В долгосрочной перспективе это имело очевидные негативные последствия.

В апреле 1938 г. эволюция коалиции Народного фронта логически привела к ее смещению в центр политического спектра и фактическому вымыванию из правительства левых министров. Пост председателя Совета министров занял сам Даладье. Министром финансов стал Рейно, а портфель министра колоний получил давний соратник Клемансо Ж. Мандель. Присутствие этих людей в составе кабинета ясно говорило о том, что перевооружение и подготовка к войне становятся основной задачей государственной власти. Даладье не только сохранил за собой должность военного министра, ответственного за национальную оборону, но и отказался перебираться из здания военного ведомства в резиденцию главы правительства в Матиньонском дворце. Наиболее известным из его предшественников, управлявших страной из особняка на улице Сен-Доминик, был Клемансо в 1917–1920 гг. Парламент делегировал кабинету Даладье особые полномочия – «посредством декретов, обсуждаемых Советом министров, принимать меры, необходимые для обеспечения национальной безопасности, а также оздоровления государственных финансов и экономики»[659]. Предварительная санкция депутатов при этом не требовалась. Радикал Даладье смог добиться того, что не удалось социалисту Блюму.

За май и июнь правительство приняло 182 чрезвычайных декрета. Оно вновь повысило налоги (в среднем на 8 %) и привлекло дополнительные средства на рынке капитала. Кабинет министров упростил процедуру вывода предприятий, работавших на оборону, из-под действия закона о 40-часовой рабочей неделе. Под этим флагом Даладье вступил в затяжную борьбу с профсоюзами. Попытки убедить рабочих в необходимости увеличения нагрузки на производстве за дополнительную плату провалились: профсоюзы и владельцы предприятий не смогли договориться о размере вознаграждения. Ставки были велики: именно в это время назревал острый кризис вокруг Судетской области, в который были вовлечены Германия и Чехословакия, союзник Франции.

Вопрос темпов перевооружения становился более чем актуальным. В августе глава правительства сделал свой ход. В радиообращении к нации он откровенно описал то состояние дел, которое складывалось в промышленности: «Ни в одной стране мира промышленное оборудование, созданное для того, чтобы облегчить труд человека, не простаивает один или два дня в неделю. Пока международная ситуация остается сложной, мы должны иметь возможность работать больше 40 часов [в неделю – авт.]»[660]. Даладье требовал «вернуть Францию на работу», после чего было немедленно объявлено об установлении 48-часовой рабочей недели на предприятиях, так или иначе связанных с военным производством. В знак протеста против подобной меры из состава правительства вышли еще два министра, придерживавшихся левой ориентации.

Окончательное решение проблемы продолжительности рабочей недели и, соответственно, мобилизации трудовых ресурсов последовало в ноябре 1938 г. Декреты, инициированные министром финансов Рейно, вводили на заводах жесткую дисциплину с элементами «принудиловки» [661]. Вознаграждение за переработки сокращалось; отказ от выхода на сверхурочную работу приравнивался к нарушению трудового договора и карался штрафами и вычетами из заработной платы; противодействие новому трудовому распорядку рассматривалось как уголовное правонарушение и влекло за собой тюремный срок. Недовольные профсоюзы объявили о всеобщей стачке 30 ноября, которая не достигла своих целей – 10 тысяч забастовщиков были уволены[662]. Левые партии Народного фронта резко осудили трудовую политику правительства. Наряду с Мюнхенскими соглашениями, подписанными 30 сентября 1938 г., ее реализация стала последним гвоздем в крышку гроба левоцентристской коалиции. В октябре на своем съезде радикалы объявили о разрыве с коммунистами. В декабре в оппозицию перешла СФИО[663]. В палате депутатов сформировалась ситуационная правоцентристская коалиция, на которую теперь опирался кабинет министров.

Важным результатом трансформации парламентского большинства стало окончательное освобождение правительства от доктринальных ограничений программы Народного фронта. Рейно теперь мог свободно возвращаться к экономическому либерализму. Франция по-прежнему существовала в парадигме «расширенного воспроизводства богатств». «Выражение “военная экономика”, используемое отдельными спикерами (чаще всего непримиримо настроенными, теми, кого охотно называли поджигателями войны), производило в общественном мнении двойной шок: той опасностью, которая в нем таилась и которой пытались избежать, и теми неизбежными лишениями, которые оно обещало. Сторонники ее создания именно тогда оказались в полном меньшинстве. Нормой было вести себя как страус»[664], – констатировал А. Сови. В конце 1938 г. правительство взяло уверенный курс на стабилизацию курса национальной валюты, стимулирование промышленного производства посредством уменьшения процентной ставки, наращивание экспорта, возвращение капиталов. Во главе угла стояла цель увеличения национального дохода, достижение которой «в рамках либеральной экономики позволяло Франции поддержать уровень жизни населения, сохраняя расходы на вооружения» [665].

В мае и ноябре 1938 г. прошли еще две девальвации франка, после чего правительство попыталось зафиксировать цены. С октября 1938 г. по август 1939 г. они выросли лишь на 1,7 % (в период с мая 1936 г. по май 1938 г. их рост составил 75 %). Промышленное производство с сентября 1938 г. по июнь 1939 г. выросло на 15 %, в годовом исчислении этот рост составил 23,5 %. Дефицит внешней торговли за этот же период сократился на 26 %. В результате выросла покупательная способность франка – на 5,8 % за восемь предвоенных месяцев (9 % в годовом исчислении), в то время как с мая 1936 г. по май 1938 г. она, несмотря на усилия правительств Народного фронта, практически не увеличилась. Ежемесячный прирост золотого запаса банка Франции накануне войны достигал 125 тонн[666]. Общий же объем французских золотовалютных резервов в июле 1939 г. составил 92 млрд. франков.

Эти цифры наглядно отражали общее настроение, определявшее оборонную политику правительства Даладье: оно продолжало готовиться к войне, стремясь максимально сохранить экономику мирного времени. Ее сворачивание рассматривалось как политически рискованная мера. Летом 1937 г., настаивая на сокращении военных ассигнований, министр финансов Бонне произнес характерную фразу: «Если Франции придется и в дальнейшем перевооружаться в таком темпе, потребуется перевести все население на казарменное положение, выделяя гражданским лицам довольствие и рацион солдата»[667]. Министерство труда отказывалось от развертывания полноценной системы переобучения для подготовки специалистов в сфере военного производства. Его глава Ш. Помарэ считал, что эти кадры станут излишними и разбалансируют рынок труда после того, как программа перевооружения будет реализована. Не принималось никаких административных мер для того, чтобы привлечь работников, занятых на производствах, не связанных с обороной. Правительство продолжало играть по правилам рыночной экономики. Ставка по-прежнему делалась на поиск необходимых рабочих рук на рынке труда, в регионах, сильнее других пострадавших от роста безработицы. Именно по этому пути предлагали следовать профсоюзы, однако их интересы, очевидно, расходились с теми задачами, которые стояли перед государством [668].

«Финансовый и административный механизм, основанный на принципах либерализма… несовместим с выполнением программ перевооружения и экономических планов, успех которых связан с активизацией производства и поэтому предполагает тесное сотрудничество частной промышленности с [государственной – авт.] администрацией», – отмечал Жакомэ[669]. Даладье понимал это и прикладывал значительные усилия к организации эффективного взаимодействия с частным капиталом. Но в то же время правительство относилось к выпуску оружия так же, как к производству любой другой продукции. Его стимулирование шло за счет применения стандартных рыночных механизмов, например, уменьшения процентной ставки. Кредитное финансирование перевооружения, резко увеличившееся в 1936 г., с 1937 г. практически не росло, а в 1939 г. даже сократилось[670]. Расходы на переоснащение сухопутных сил в 1939 г. затормозились. Процесс переоборудования заводов, национализированных в 1936–1937 гг. в интересах военного министерства, в 1938 г. так и не был завершен.

Перед французской экономикой стояли и другие цели, прежде всего – экспансия на внешних рынках и накопление золотовалютных резервов. Они формулировались в контексте подготовки страны к затяжной войне, когда экономическая мощь является решающим фактором победы. Однако даже с этой точки зрения выбранная модель развития хозяйствования не отвечала ключевым задачам. Благодаря выполнению четырехлетнего плана и созданию в целом автаркичной административно регулируемой экономики, Третий Рейх к концу 1930-х гг. резко нарастил производство всех основных видов сырья для военной экономики. В последнем предвоенном 1938 г. в Германии было добыто 381 млн. тонн угля, во Франции – 47,5 млн., выплавлено 22,7 млн. тонн стали и 166 000 тонн алюминия, во Франции – 6,1 млн. и 42 000 соответственно, произведено 55,3 гигаватт-часов электроэнергии, во Франции – 20,8[671]. Ставить на карту все и запускать механизм военной экономики Франция была не готова. За этими колебаниями скрывалась, в том числе, сохранявшаяся надежда на то, что войны удастся избежать, а накопленные ресурсы использовать как инструмент увеличения благосостояния и обеспечения экономической независимости страны.

Из подобной картины выбивалось лишь французское военное авиастроение, находившееся в ведении активного и амбициозного министра Кота. Кроме того, в военно-политическом руководстве страны имелся консенсус по поводу того, что именно ВВС являются ахиллесовой пятой вооруженных сил, и их усиление рассматривалось как жизненно важный вопрос. В мае 1936 г. Второе бюро сообщало, что строительство Люфтваффе идет темпами, опережавшими все предварительные прогнозы. При их сохранении военно-воздушные силы Германии, насчитывавшие 3000 самолетов первой линии, были бы готовы к полномасштабным боевым действиям уже к середине 1938 г. Авиастроительная промышленность Третьего Рейха, в 1933–1935 гг. увеличившая свою производительность в 50 раз, ежемесячно выпускала 250 машин. После начала войны эта цифра могла утроиться[672]. Французская военно-воздушная программа на этом фоне безнадежно устарела. Даже в случае ее полной реализации Париж в 1938 г. более чем вдвое уступал бы Берлину по количеству самолетов, при этом по числу современных машин германское превосходство выглядело абсолютным. Архаичное французское авиастроение не позволяло вовремя запускать в серию новые прототипы. 1500 машин первой линии, производство которых было запланировано в рамках реализации «Плана II», являлись тем максимумом, который могла дать промышленность по состоянию на конец 1936 г.

Размах изменений во французском авиастроении в 1936–1937 гг. был связан именно с этим критическим отставанием от главного вероятного противника. Кот получил полный карт-бланш на создание новой индустрии при активном государственном участии. На базе национализированных предприятий появилось семь авиастроительных компаний, в которых государство располагало двумя третями акций[673]. Конструкторские бюро остались в основном в частных руках, а бывшие владельцы предприятий возглавили новые акционерные общества как наемные менеджеры. Недалеко от Парижа в бывших ангарах фирмы «Бреге» возник арсенал военно-воздушных сил, занявшийся проектными исследованиями и подготовкой кадров. Реформированное авиастроение получило от государства беспрецедентное финансирование. Переоснащение национализированных заводов обошлось в 2 млрд. франков в период 1936–1939 гг. Дополнительные инвестиции составили более 1 млрд., причем 90 % этой суммы было направлено в 1938–1939 гг.[674] Перебазирование авиастроительных мощностей из Парижского региона фактически означало строительство заводов с нуля на новом месте. В 1937–1939 гг. они появились в Нанте (предприятие в Бугенэ, занявшееся выпуском истребителей), Клермон-Ферране (ремонтные мастерские), Бордо, Тулузе, были расширены цеха в Бурже. Фабрики по производству и ремонту авиационной техники возникли в колониях – в Алжире, Марокко и Индокитае. К началу войны 80 % мощностей французского авиастроения находилось за пределами столичного региона, уязвимого для ударов с воздуха[675].

Вместе с тем столь масштабная программа реконструкции целой отрасли во французских условиях не могла не столкнуться с серьезными трудностями. Начиная ее реализацию, ни Кот, ни его коллеги по правительству не имели полного представления о том, какие проблемы им предстоит решать. Ключевой из них стало обеспечение новых предприятий рабочей силой. Ни в Нанте, ни в Бордо, ни в Тулузе не имелось в нужном количестве специалистов, которые могли бы их обслуживать, что задерживало запуск заводов уже после того, как все необходимое оборудование было смонтировано. Одновременно промышленность переходила на выпуск цельнометаллических машин, внедрялись моторы нового типа. «В 1937 г. мы с удивлением для себя оказались в ситуации, когда самолеты, заказанные 2,5 года назад и еще не в полном объеме поставленные, уже полностью устарели», – констатировал впоследствии Блюм[676]. Руководство авиации не принято во внимание логистические условия размещения заводов на юге и западе Франции, слабость местной инфраструктуры. Опыт военного министерства, эксплуатировавшего крупный завод боеприпасов в Тарбе (департамент Верхние Пиренеи), учтен не был [677].

В результате, в 1937 г. производство военных самолетов во Франции упало до минимальных значений за все 1930-е гг. В последнем оно составило 40 машин в месяц, а в январе 1938 г. – 35. Кот, увлекавшийся идеями самостоятельной стратегической авиации, сделал ставку на первоочередное производство бомбардировщиков. В итоге нагрузка на и без того слабое французское авиастроение дополнительно возросла: изготовление тяжелых самолетов требовало значительных ресурсов и большего времени. Одновременно приходилось совершенствовать те прототипы, которые ранее не удавалось запустить в серию, и разрабатывать новые – Dewoitine D.520, Potez 670, Breguet Br.480, Bloch MB.170[678]. Решать все эти задачи параллельно авиастроение, находившееся в состоянии коренной перестройки, не могло. Ответственность за это легла на министра, которого Гамелен обвинял в «саботаже» ВВС. Председатель правительства радикал Шотан столкнулся с неприятной необходимостью объяснять в Лондоне причины ослабления воздушной мощи Франции. 21 января 1938 г. Кот был вынужден покинуть министерский кабинет, в котором его сменил давний сотрудник Даладье Г. Ла Шамбр.

Новому министру предстояло продолжить реорганизацию авиации. Без паритета в воздухе Франция не могла противостоять Германии. В январе генерал Ж. Вюймэн, вскоре занявший пост начальника Генерального штаба ВВС, в записке на имя Ла Шамбра констатировал: «Если конфликт разразится в этом году, французская авиация будет уничтожена за несколько дней»[679]. Правительство, в полной мере осознававшее всю остроту проблемы, было готово задействовать новые ресурсы. «План V», сменивший устаревший «План II» и дополнившие его «План III» и «План IV», предусматривал строительство 4739 самолетов, в том числе 2127 истребителей, 1490 бомбардировщиков и 1081 разведчика[680].

Акцент, таким образом, делался на производстве самолетов, способных завоевывать господство в небе и в то же время более простых в изготовлении. За основу брались новейшие прототипы. В первой линии предполагалось иметь 2717 машин, в резерве – 2122. Четырехкратное увеличение резерва по сравнению с «Планом I» (с 20 до 80 % от численности самолетов первой линии) должно было позволить ВВС эффективно действовать с высоким коэффициентом напряжения в ходе операции любого масштаба и при любых потерях. На реализацию «Плана V» отводилось три года, однако командование ВВС рассчитывало на его выполнение в течение двух лет. Стоимость программы составляла 11 млрд. франков [681], при этом министерство авиации получило часть финансирования, которое планировалось выделить сухопутным силам и флоту. В результате 42 % военного бюджета на 1938 г. расходовалось в интересах ВВС[682].

Как справедливо отметил Кот, Ла Шамбр в полной мере пожинал плоды той непростой работы, которую провел его предшественник[683]. К 1938 г. степень оснащенности французского авиастроения современными станками увеличилась в пять раз[684]. Время, необходимое для производства одного истребителя Morane-Saulnier MS.406 на заводе в Бугенэ, сократилось с 30 000 до 8500 человеко-часов[685]. Внедрение схем массовой сборки позволило привлечь на заводы малоквалифицированных рабочих. Если в конце 1937 г. во французском авиастроении трудилось 38 500 человек, то в 1939 г. эта цифра выросла до 82 0 00[686]. В сентябре 1938 г. с конвейеров все еще сходило не более 40 самолетов в месяц. Менее чем через год их производство увеличилось до 300[687]. В больших количествах начали поступать новые машины. Morane-Saulnier MS.406, одноместный цельнометаллический моноплан, хотя и уступал немецкому Messerschmitt Bf 109 в скорости, мог вполне эффективно применяться для защиты воздушного пространства. Последовавший за ним Dewoitine D.520 уже превосходил по тактико-техническим характеристикам самолеты Люфтваффе. Большие надежды французское командование связывало с новейшим бомбардировщиком Lioré-et-Olivier LeO 45. Начались закупки авиационной техники за рубежом: в 1938–1939 гг. около 800 самолетов различных типов были заказаны в США[688].

Но Франция все равно отставала от Германии. Переход к «Плану V» и срочное изменение параметров реализуемой программы перевооружения означали, что страна в течение года будет оставаться без боеспособной авиации[689]. В 1939 г. во Франции произвели 2125 боевых самолетов против 445 годом ранее[690]. К концу того же года на авиастроительных заводах страны трудилось 180 000 человек, проводивших у станка в среднем 55 часов в неделю[691]. По оценке Ла Шамбра, к 3 сентября 1939 г. в боеготовом состоянии находилось 1410 самолетов первой линии[692]. Однако эти усилия были предприняты слишком поздно для того, чтобы к 1940 г. поменять баланс сил в воздухе. На германское авиастроение уже весной 1938 г. работало более 230 000 человек[693]. Всего же за 1936–1940 гг. Германия выпустила более чем втрое больше самолетов различных типов, чем Франция (32 000 против 10 000)[694].

В то время как авиации правительство уделяло первоочередное внимание, проблемы развития военно-морского флота отходили на второй план. Стратегия «удушения» Германии в будущей войне, в которой флоту отводилась ключевая роль, по-прежнему доминировала в умах французских военных и политиков, но форсированное строительство Вермахта и Люфтваффе не могло ее не поколебать.

Франсуа Дарлан.

Источник: Bettmann Archive

В рамках четырехлетней программы перевооружения флот претендовал на большой кусок пирога. Начальник Генерального штаба ВМФ адмирал Ф. Дарлан, занявший пост в конце 1936 г., предлагал заложить к 1939 г. новые корабли общим водоизмещением 150 000 тонн, в том числе два линкора по 35 000 тонн каждый, два авианосца по 15 000 тонн, два крейсера по 8000 тонн. Стоимость программы оценивалась в 8 млрд. франков. По расчетам моряков, к 1943 г. Франция должна была располагать флотом общим водоизмещением 750 000 тонн, что, по их мнению, позволяло стране реагировать на все возможные вызовы на морях[695].

Однако правительство финансировало военно-морскую программу по остаточному принципу. Лишь в 1938 г. на ее реализацию выделили 3,5 млрд. франков. За 15 послевоенных лет моряки привыкли к особому положению ВМФ относительно других видов вооруженных сил, и сокращение масштабов кораблестроения рассматривали как особо опасную угрозу безопасности страны. Флотская разведка серьезно завышала число боевых кораблей в составе флотов Германии и Италии, а также производительность верфей в этих странах. По ее информации, в 1937–1939 гг. Берлин собирался заложить 170 000 тоннажа против 70 000 во Франции. Как утверждалось, ежегодно германские верфи будут спускать на воду корабли общим водоизмещением 100 000 тонн. Эти цифры не соответствовали реальности и не учитывали того дефицита сырья и производственных мощностей, который испытывала Германия, сделавшая ставку на ускоренное развитие сухопутных и военно-воздушных сил. Важным источником раздражения для руководства министерства флота и командования ВМФ являлись сбои в кораблестроении, связанные с проведением в жизнь закона о 40-часовой рабочей неделе[696].

Однако после заключения Мюнхенских соглашений реализация военно-морской программы серьезно ускорилась. Флот получил финансирование в размере 5,8 млрд. франков[697]. В апреле 1939 г. на верфях строилось 35 кораблей, в том числе три линкора, один авианосец, два крейсера, 16 миноносцев, 13 подводных лодок. К началу войны Франция обладала одним из лучших флотов в мире. Против семи германских и итальянских линкоров она имела девять, против семи тяжелых крейсеров – семь, против 15 легких крейсеров – 11, против 15 лидеров – 32, против 45 миноносцев – 39, против 50 подводных лодок -80[698]. Вместе с тем ее доминирование над основными потенциальными противниками не являлось абсолютным, что делало особенно важной поддержку со стороны ВМФ Великобритании.

Строительство французских сухопутных сил в последние предвоенные годы также тесно увязывалось с реализацией четырехлетней программы перевооружения. Генерал Гамелен рассчитывал создать к 1940 г. совершенно новую армию. Вся дивизионная и корпусная артиллерия (калибром свыше 100 мм) должна была обновиться за счет внедрения новых систем. Дивизии планировалось насытить противотанковыми средствами из расчета 72 25-мм орудия на дивизию, не считая полковых пушек (по 12 на полк). Дивизиям также передавались 47-мм противотанковые орудия (всего более 2000 стволов, включая резерв, сведенные в 180 батарей). В пехоту поставлялись 50-мм минометы (по 1 на взвод), 260 000 многозарядных винтовок образца 1936 г. калибром 7,5-мм, 40 000 автоматических пистолетов. Каждый полк получал девять танкеток (18 на полк мотопехоты). Половину пехотных дивизий предполагалось моторизовать. Оставшиеся 10 должны были получить по батальону новых танков поддержки каждая. Планировалось создать третью легкую механизированную дивизию и две бронетанковые дивизии, усиленные самоходными противотанковыми орудиями[699]. Однако трудности в реализации программы рисковали поставить эти перспективы под угрозу.

Техника поступала с серьезными задержками. 600 танков R-35, заказанные в 1935 и 1936 гг., были получены армией в конце апреля 1938 г. Следующий заказ на 500 машин, размещенный в январе 1937 г., смогли выполнить лишь в июне 1939 г. Производительность французских заводов ограничивала средний интервал между заказами сроком в 15 месяцев[700]. План по изготовлению машин SOMUA S-35 не выполнялся. Как следствие, R-35 и H-35 направлялись для оснащения легких механизированных дивизий, что вызывало дефицит танков поддержки в пехотных дивизиях. Для решения этой проблемы на производство S-35 направили мощности по изготовлению танков типа D, которых успели выпустить лишь 45 единиц, что, в свою очередь, замедлило поставки машин для бронетанковых дивизий. К осени 1939 г. удалось сформировать пять дивизий мотопехоты, однако ценой изъятия имевшейся автотехники из оставшихся 15 пехотных дивизий: французское автомобилестроение не могло в столь сжатые сроки поставить армии необходимое количество машин[701].

Структурные проблемы перевооружения сухопутных сил не были решены вплоть до начала войны. Темпы поступления новых образцов оружия в армию по-прежнему оставляли желать лучшего. В июне-августе 1939 г., в разгар дипломатического кризиса вокруг Польши, во Франции ежемесячно выпускалось 10 танков В-1, 12 S-35, 18 бронетранспортеров AMD-178. Имелась острая нехватка автомобильного транспорта[702]. К сентябрю армия располагала 2900 единицами современной бронетехники (танки, танкетки гусеничные бронетранспортеры), не считая 1600 устаревших машин.[703] Реализация программы 1936 г. шла с серьезными сбоями, несмотря на заверения управления по производству вооружений, что она будет выполнена с опережением графика. По расчетам Гамелена, в части бронетехники план не выполнялся на 900 танков R-35 и H-35, а также на 54 машины типа B[704]. С последними вопрос стоял особо остро.

Армейское командование по-прежнему считало, что лишь эти танки (наряду с D-2) были пригодны для комплектования самостоятельных бронетанковых соединений. Но процесс их накопления затягивался. В 1937 г. в армии имелось лишь два батальона этих машин, к началу войны – четыре (132 танка). В-1 и В-1 bis не подходили для массового серийного производства на имевшихся во Франции мощностях и по-прежнему изготовлялись, в основном, вручную, силами семи фирм[705]. Противником использования танков типа В был Даладье. Он считал машину «чрезмерно дорогостоящей и предназначенной для “агрессивных” наступлений и прорывов, очевидно, несовместимых со статусом республиканской Франции как скорее защитника, чем нарушителя европейского порядка»[706]. Инспектор бронетанковых войск генерал Вельпри настаивал на формировании 10 батальонов В-1, но успеха так и не добился. В итоге бронетехники хватило на укомплектование лишь одной экспериментальной танковой дивизии со штабом в Нанси, сформированной в конце 1936 г. 507-м полком в ее составе командовал полковник де Голль[707].

Разнобой в комплектации дивизии материальной частью серьезно влиял на ее эффективность. Маневры на полигоне в Шампани в апреле 1937 г. выявили целый ряд проблем, связанных с боевым применением R-35 в сочетании в B-1 и D-2. В этой связи ряд генералов предлагал ограничиться формированием отдельных танковых бригад, которые лучше подходили для ведения «методического сражения». Гамелен доказывал, что свести при необходимости эти бригады в дивизию сложнее, чем разделить дивизию на более мелкие соединения. Бронетанковая дивизия, по его мнению, могла использоваться как инструмент мощной контратаки, но кроме этого – в качестве средства развития прорыва или осуществления флангового маневра. Оппоненты Гамелена говорили об опасности концентрации всех боевых танков в составе одного подразделения[708].

Для решения этих вопросов в начале 1938 г. была образована специальная рабочая группа Высшего военного совета. Она разработала модель, которая должна была лечь в основу бронетанковой дивизии: три батальона боевых танков В-1, В-1bis и D-2, два батальона пехоты и два артиллерийских дивизиона, укомплектованные 75-мм и 105-мм орудиями. Кроме того, формулировались инструкции по боевому применению бронетанковой дивизии, однако они основывались на тех же базовых допущениях, которые и ранее доминировали в умах французских генералов: самостоятельное танковое соединение может использоваться лишь против слабейшего противника, занимающего плохо укрепленную позицию. Для развития теории требовались новые испытания танков на поле боя, однако в 1938 г. они так и не состоялись. «Мы держали на базах танковые и артиллерийские полки, так как с весны по сентябрь 1938 г. ожидали в любой момент внезапного нападения Германии на Чехословакию. Таким образом, время было потеряно»[709], – признавал Даладье.

«Гамелен, – отмечает французский военный историк П.-М. де Ля Горс, – без сомнения являлся одним из тех французских генералов, которые активнее других выступали сторонниками наступательных действий армии, имеющей на вооружении бронетанковые силы»[710]. Главнокомандующий действительно видел большой потенциал танков, однако в последний предвоенный год он продолжал руководствоваться старыми клише и избегал решительных действий, которые могли столкнуться с критикой со стороны генералитета и политического руководства страны. На заседании Высшего военного совета в декабре 1938 г. он отмечал, что бронетанковая дивизия – это «уникальный и ценный инструмент» ведения боевых действий, который трудно содержать в постоянной боеготовности в мирное время. До объявления войны она должна состоять лишь из «абсолютно необходимых элементов». Представление о том, что говорить о создании полноценной танковой дивизии можно лишь после того, как армия получит необходимое количество машин конкретных моделей, подходящих по тактико-техническим характеристикам, оставалось непоколебимым. Как свидетельствовал один из сотрудников Гамелена, генерал рассчитывал сформировать первую боеспособную бронетанковую дивизию в октябре 1940 г.[711]

«Временные инструкции по применению соединений бронетанковой дивизии», изданные рабочей группой Высшего военного совета в феврале 1939 г., воспроизводили старые подходы. В основе по-прежнему лежала схема «методического сражения». Дивизия, как и танковые батальоны поддержки пехоты, действовала в рамках четко определенных тактических целей, под жестким контролем вышестоящего командования. Машины должны были вводиться в бой эшелонами, при мощной артиллерийской поддержке со стороны других соединений, задействованных в операции. Основной задачей дивизии указывалась поддержка маневра корпуса или армии, то есть о ее самостоятельном применении речи не шло[712].

К началу войны в распоряжении командования сухопутных сил имелось лишь экспериментальное танковое соединение, которое официально даже не называлось дивизией, и в документах Генштаба фигурировало как «группировка Нанси». Только 1 октября 1939 г. после прибытия в его состав четвертого батальона танков типа В за ним закрепилось обозначение «дивизия». Однако практически сразу ее разделили на две бригады, которые предполагалось использовать в операциях против германской «линии Зигфрида»[713]. Так или иначе, уровень организации соединения и его внутренней слаженности не позволял рассчитывать на успех при столкновении с немецкими танковыми дивизиями. Осваивать методику ее применения предполагалось непосредственно в боевых условиях. Немецкие танковые дивизии к сентябрю 1939 г. также не имели боевого опыта. Однако за четыре года, прошедших с момента их создания, на маневрах были отработаны основные схемы применения танков на поле сражения[714].

Единственными частями французской армии, которые к сентябрю 1939 г. могли считаться полноценными танковыми соединениями, были легкие механизированные дивизии. Решение Вейгана перейти к их формированию, не дожидаясь, пока промышленность поставит необходимую бронетехнику, полностью себя оправдало. С середины 1930-х гг. кавалеристы разрабатывали схему боевого применения легкой механизированной дивизии и таким образом подготавливали организационную основу для ее насыщения танками. Кавалерия не рассматривалась в качестве неотъемлемого элемента «методического сражения» и скорее считалась вспомогательным видом войск, имевшим при этом определенную автономию. Механизация открывала перед ней новые тактические и оперативные горизонты, которые оставались закрытыми для бронетанковых сил в составе пехоты. Наблюдая за мытарствами танков типа В, командование кавалерии сделало ставку на более простую в изготовлении машину S-35, которая в конечном итоге показала себя весьма эффективной.

Первоначальные взгляды на механизированную кавалерию как силу, способную решать лишь периферийные задачи в ходе сражения (фланговые маневры, разведка, преследование противника), во второй половине 1930-х гг. были пересмотрены. В 1939 г. в свет вышли новые инструкции по боевому применению кавалерии. Р. Доути справедливо назвал их «наиболее дальновидными наставлениями по ведению операции силами бронетанковых войск, которые французская армия подготовила в межвоенный период»[715]. В них отмечалось, что кавалерия находит свое применения на всех этапах сражения, в том числе может осуществлять фронтальное наступление с целью прорыва вражеской позиции.

Инструкции оговаривали, что подобный удар следовало наносить по ослабленному противнику, однако в случае усиления материальной части легкой механизированной дивизии он мог содействовать преодолению и глубоко эшелонированной обороны. Механизированное соединение кавалерии должно было быть готово к контратаке прорвавшихся мобильных частей противника. Ее действия поддерживались артиллерией, перемещающейся с соответствующей скоростью. К началу войны легкая механизированная дивизия представляла собой инструмент, по структуре и составу схожий с танковой дивизией Вермахта[716], и открывала перед французской армией перспективы ведения маневренной войны.

Таким образом, программы перевооружения родов войск развивались параллельно друг другу. Формирование технических заданий, разработка прототипов, переоснащение предприятий под их запуск в серию осуществлялись в отсутствии цельной стратегии применения вооруженных сил. Фактически армия, авиация и флот имели различные видения будущей войны, считали свою роль в ней центральной и вступали в конфликты по поводу распределения дефицитных ресурсов, дестабилизируя и без того хрупкие механизмы военно-гражданского взаимодействия. Постоянный комитет национальной обороны действовал эффективнее, чем предшествовавшие ему структуры, в основном за счет слаженной работы его рабочей группы в составе представителей командований родов войск и министерства иностранных дел. Однако межведомственная борьба продолжала мешать их взаимодействию.

Институциональную самостоятельность армии, авиации и флота Гамелен считал слабым местом всей французской военной машины. Об этом он говорил советскому военному атташе в Париже С.И. Венцову еще в 1933 г., отметив тогда, что реальное взаимодействие между армией, авиацией и флотом обеспечивается лишь личным авторитетом главнокомандующего Вейгана[717]. По мнению генерала, армия, являясь ядром вооруженных сил, должна была играть определяющую роль в формировании стратегии национальной обороны. Гамелен не был ярким харизматиком и сильной личностью, способной своим влиянием завоевывать умы адмиралов и генералов ВВС. Однако он впервые со времен Жоффра занимал оба главных армейских командных поста и по объему полномочий не имел соперников в верхушке сухопутных сил. В то же время его отношения с заместителями, генералами Кольсоном и Жоржем, складывались непросто, и это не могло не влиять не единство генералитета сухопутных сил.

Авиация под руководством Кота, Ла Шамбра и Вюймэна продолжала ревностно отстаивать свою самостоятельность. Идеи Кота об особой стратегической роли дальней бомбардировочной авиации натолкнулись на острую критику со стороны Гамелена, требовавшего от ВВС поддержки действий армии в случае внезапного нападения со стороны Германии. Конфликт был разрешен в сентябре 1937 г. после того, как главнокомандующий, по примеру Вейгана, пригрозил создать авиацию в составе сухопутных сил. Армия и ВВС в качестве ее вспомогательного инструмента должны были взаимодействовать в ходе операций на общем театре военных действий[718]. Саму проблему подобные компромиссы не устраняли, тем более что и флотское командование ревниво воспринимало потуги армии «тянуть на себя одеяло».

Выходили из подобных ситуаций, вновь включая механизм «ручного управления». За полтора года с середины 1936 до начала 1938 гг. в разгар важных внешнеполитических событий и все более очевидных сложностей с реализацией программы перевооружения Постоянный комитет национальной обороны собрался всего 10 раз. Блюм предпочитал решать вопросы внешней и оборонной политики лично с военными, за рамками официальных процедур[719]. Даладье по обыкновению брал на себя ответственность за координацию межведомственного взаимодействия. Обсуждение перехода к единому командованию, как правило, выливалось в открытое столкновение. 2 октября 1936 г. дискуссия на заседании Постоянного комитета выявила глубокие разногласия среди военных и политиков. Гамелен настаивал на введении единоначалия. Начальник Генштаба ВМФ адмирал Ж. Дюран-Виель активно выступил за самостоятельность флота. Даладье колебался и считал, что окончательное решение необходимо отложить. Особую позицию занял Петэн, который видел себя верховным главнокомандующим всеми французскими вооруженными силами[720].

Формально итогом борьбы за единое командование стала публикация 21 января 1938 г. президентского декрета, который учреждал во Франции должность начальника Генерального штаба национальной обороны. Он являлся вышестоящей инстанцией для начальников генштабов армии, авиации и флота, то есть, исходя из духа акта, должен был формулировать единую стратегию для всех вооруженных сил. Однако реально его функции сводились к роли помощника военного министра, взаимодействовавшего одновременного со всеми родами вооруженных сил. Сам штаб национальной обороны оставался фикцией[721]. Гамелен, назначенный на создаваемую должность, явно ожидал другого. Даладье убеждал его в том, что это лишь первый шаг к большой реформе управления вооруженными силами. Более того, желая укрепить позиции главнокомандующего, он собирался возвести его в звание маршала[722]. Но генерал хорошо понимал, что времени на воплощение этих планов в жизнь у Франции уже не было.

Председатель Совета министров избегал коренной перестройки существующей системы, при необходимости лишь подводя под нее подпорки. В июле 1938 г. парламент по его инициативе принял, наконец, закон об организации государства в военное время. На базе правительства предполагалось учредить новый орган – Высокий военный комитет, ключевую роль в котором играл сам глава правительства[723]. Вместо создания организационного центра, который бы отвечал за военное строительство и промышленную мобилизацию с правом вмешиваться в любую сферу государственного управления, что, очевидно, потребовало бы глубокой реформы самих институтов Третьей республики, Даладье снова предпочел доверить эти функции самому себе. «Руководство войной, – гласил закон, – является прерогативой правительства… Правительство определяет те цели, которых необходимо добиться силой оружия и принимает меры, необходимые для обеспечения нужд армии и государства»[724]. Едва ли следует говорить о личном стремлении Даладье к власти, хотя он, безусловно, не желал терять контроль над ситуацией. Скорее, им двигало опасение того, что коренная политическая перестройка, начатая на фоне острой внешней угрозы, может еще больше ослабить позиции Франции и дополнительно осложнить процесс подготовки к войне.

Даладье и без того чувствовал себя достаточно уверенно у руля государства. Эрозия коалиции Народного фронта и ее дрейф вправо достигли той точки равновесия, в которой правительство смогло опереться на парламентское большинство, слабо подверженное партийным колебаниям. Структурно рыхлое, так как в его основе лежали не обычные политические сделки, а интересы отдельных депутатов, оно, тем не менее, оказывалось достаточно прочным, когда речь заходила о вопросах, по поводу которых в обществе к 1938 г. оформился определенный консенсус. Важнейшим из них была необходимость реагировать на угрозу, исходившую от гитлеровской Германии. Кабинет Даладье получил от парламента полномочия, которых не имело ни одно правительство со времен Первой мировой войны. Право издавать декреты без предварительной санкции законодательной власти, данное ему при назначении в апреле 1938 г., делегировалось еще дважды: 5 октября 1938 г. (на период до 15 ноября) и 19 марта 1939 г. (на период до 30 ноября 1939 г.). Складывалось впечатление, что во Франции, наконец, появилась сильная власть, «возвращающаяся к опыту якобинцев и реанимирующая идею общественного спасения»[725].

Даладье, безусловно, мало походил на Робеспьера, хотя пресса часто называла его якобинцем. Но даже будь он волевым политиком-харизматиком популистского толка, склонным к диктаторским методам руководства, это мало помогло бы ему в подготовке страны к войне. Заниматься этим в режиме «ручного управления», с опорой на личные усилия отдельных, даже выдающихся по своим качествам фигур при отсутствии системы распределения ответственности, в 30-е гг. XX в. было уже нельзя. Это вело к прогрессирующему параличу процесса принятия решений по мере того, как первое лицо оказывалось перед необходимостью персонально вникать во множество текущих дел. Закон об организации государства в военное время закреплял за Даладье огромные права. Однако он «был уже настолько связан своими обязанностями как председатель правительства, что у него не оставалось ни времени, ни сил для того, чтобы использовать те, в теории, широкие полномочия, которые давал ему этот закон, для активного устранения препятствий к подготовке Франции к войне»[726].

В роли реального мотора военного строительства и промышленной мобилизации выступал тандем Даладье и Гамелена. Эта связка возникла во многом спонтанно в 1936 г. Двух людей объединила убежденность в том, что Франция должна иметь боеспособные современные вооруженные силы, способные защитить ее в ситуации разрушения модели европейской безопасности, существовавшей с середины 1920-х гг. Даладье сыграл роль важного связующего звена между армией и политическим руководством страны, когда в сентябре 1936 г. убедил Блюма в необходимости запуска беспрецедентной по масштабам программы перевооружения. В ряде случаев он даже шел впереди генералов, которые в действительности плохо представляли себе, какие усилия требовалось приложить для вооружения армии. Но его сотрудничество с Гамеленом строилось, прежде всего, на основе личных контактов, формальные же механизмы военно-гражданского взаимодействия оставались по-прежнему второстепенными. По мере того, как Даладье погружался в рутину управления промышленной мобилизацией, интенсивность этих контактов падала. «К 1939 г. Даладье, в прошлом близкий сотрудник и надежная опора, все меньшее внимание уделял заботам армии, погружаясь в решение внешне– и внутриполитических проблем», – отмечает М. Александер[727].

Глава V

Франция теряет союзников: военное измерение политики умиротворения (1936–1939 гг.)

Внешняя политика стала тем полем, где правительство Народного фронта чувствовало себя наименее уверенно. В парламенте Блюм считался одним из главных специалистов по международным делам[728], однако, оказавшись у власти, он быстро понял, что управлять внешней политикой такой страны, как Франция, сложнее, чем критиковать в палате депутатов очередные шаги министерства иностранных дел. Как он сам признался в беседе с полковником де Голлем октябрьским вечером 1936 г., «когда становишься главой правительства, взгляд на вещи меняется».[729] Вникать в ситуацию, формировать позицию правительства по ключевым международным вопросам приходилось «с колес». В течение лета 1936 г. Блюм зафиксировал для себя ту ключевую установку, которая должна была определять внешнеполитический курс его кабинета.

«Приход к власти Гитлера, агрессивный милитаризм, который демонстрировал Муссолини, разрушение надежд на коллективную безопасность заставили лидера социалистов принять то, что он когда-то обличал: необходимость создания альянсов и перевооружения в целях защиты страны… Безусловно, стремление сохранить мир оставалось его целью. Но Блюм не мог закрывать глаза на тот факт, что нацистская Германия и фашистская Италия идут другим путем, и, надеясь найти способ заставить их отступить от агрессивных намерений, он рассчитывал на поддержку американской и английской демократий, с которыми он собирался установить тесные связи, а также на перевооружение, которое позволит стране защитить себя в случае конфликта»[730], – поясняет биограф Блюма С. Берстайн.

Генерал Гамелен следит за маневрами польской армии в ходе своего визита в Польшу в августе 1936 г. Источник: Witold Pikiel / Ksiçga chwaly piechoty, Dep. Piechoty MSWojsk. Warszawa, 1937-1939

Проблема заключалась в том, что эта позиция страдала теми же противоречиями, что и курс, проводимый предшественниками Блюма. На какой основе следует добиваться соглашения с Великобританией? Как быть в ситуации, если оно потребует уступок Германии на континенте за счет безопасности Франции, как это случилось в марте 1936 г.? Где проходит та грань, за которой попытки наставить агрессоров на путь истинный должны смениться упорным противодействием их политике? Означает ли укрепление связей с союзниками в новых условиях отход от антимилитаризма коллективной безопасности, то есть готова ли Франция воевать за своих друзей, а не только подписывать с ними договоры, рассчитывая на их политический эффект? Как сочетать внешнеполитическую целесообразность с внутриполитическими ограничениями? Наконец, главное: что имеет первоочередную важность – перевооружение или противодействие агрессорам здесь и сейчас? Не превратится ли военное строительство в самоцель, во имя которой Франции придется вновь приносить жертвы в виде уступок державам-ревизионистам?

Ни на один из этих вопросов ни у Блюма, ни у его министра иностранных дел радикала И. Дельбоса не было четкого ответа. Добавление к французской модели обеспечения национальной безопасности нового элемента в виде масштабной программы перевооружения не только не придало ей динамизма, но и, напротив, внесло дополнительную сложность. Кроме того, правительство Народного фронта находилось под мощным прессингом внутри страны. В ситуации идеологической борьбы 1936 г. любой его шаг на международной арене тут же находил внутриполитическую коннотацию. Обвинения в разжигании войны и обслуживании интересов большевистской Москвы лишали Блюма и его министров поля для маневра.

Даладье последовательно придерживался идеи о том, что главная задача, которая стоит перед Францией, – это укрепление вооруженных сил, и внешняя политика на обозримую перспективу должна выстраиваться таким образом, чтобы обеспечить ее решение. Армейское командование в целом разделяло подобную позицию. Именно это согласие лежало в основе того политического консенсуса, который сложился во второй половине 1936 г. и позволил на определенное время обеспечить тесное сотрудничество военных и гражданских властей в лице Гамелена и Даладье. Но при этом генералитет сохранял особую заинтересованность в укреплении связей с союзниками Франции. «Проблема французской стратегии и дипломатии, – заявлял Гамелен в июне 1936 г., – в основном связана с эффективностью союзов»[731].

Состояние французской системы союзов вызывало у военных озабоченность: «Франция сильна своими союзниками. Но сильны ли эти союзники? На Бельгию, замкнувшуюся в строгом нейтралитете, рассчитывать больше не приходится. Румыния и Югославия слабы и не могут вмешаться [в войну на стороне Франции – авт.]. В Чехословакии видно разделение между чехами, словаками и судетскими немцами. Польша плохо вооружена, но за неимением лучшего рассматривается в качестве тылового союзника. В отношении СССР по-прежнему нет доверия. Остается Великобритания, которая не спешит брать на себя обязательства и перевооружаться»[732]. Планы стратегического развертывания D bis и Е предполагали активное взаимодействие французской армии с союзниками. Генштаб сухопутных сил исходил из того, что территория Бельгии будет использована для противодействия германским попыткам повторить план Шлиффена. Чехословакии и Польше предстояло открыть второй фронт и принять на себя основной удар Вермахта, по меньшей мере, – отвлечь часть германских войск от западноевропейского ТВД[733].

Однако эти сценарии не имели полноценного дипломатического обеспечения. После провозглашения бельгийского нейтралитета в 1936 г. Франция утратила формальное основание для ввода войск на территорию королевства. Союзные договоры с Польшей и Чехословакией не имели четкой военной проекции. Франко-польская конвенция 1921 г., подписанная маршалом Фошем, была пересмотрена после заключения Локарнских соглашений, и к середине 1930-х гг. на фоне непростых отношений между Парижем и Варшавой, по словам Гамелена, «предана забвению»[734]. Франко-чехословацкий союзный договор 1924 г. так и не дополнили военной конвенцией. Таким образом, в 1936 г. французская система союзов оказалась наполовину демонтирована. Вопрос о ее будущем оставался без ясного ответа. В ситуации распада конструкции коллективной безопасности, превращения международных вопросов в предмет партийно-политического противостояния и серьезного отвлечения внимания правительства на решение внутренних проблем французское руководство утрачивало цельное представление о том, как именно следует выстраивать отношения с потенциальными партнерами по антигерманской коалиции.

Не вызывает удивления тот факт, что, несмотря на общий решительный настрой Блюма, его внешняя политика практически сразу вошла в ту же колею, по которой она следовала при Лавале и его преемниках. Оказавшись у власти, он продолжал считать, что антифашизм, ядро политической программы правительственной коалиции, – это лозунг для «внутреннего использования», не имеющий прямой проекции на внешнюю политику. «Мы никогда не отказываемся от переговоров, которые, в экономическом, финансовом или политическом плане, могут содействовать общему урегулированию европейских проблем», – писал Блюм в августе 1936 г.[735] 28 августа в Париже глава правительства встретился с председателем Рейхсбанка Шахтом, который, выступая от имени Гитлера, представил французам условия полного урегулирования двусторонних отношений. В обмен на возвращение утерянных после Первой мировой войны колоний и развитие экономических связей Берлин, якобы, был готов возобновить переговоры о разоружении.

Председатель Совета министров заявил о своем желании достичь соглашения и согласился на германские предложения в том случае, если формат дальнейших переговоров станет многосторонним, с участием восточноевропейских союзников Парижа, а к колониальной сделке подключится и Великобритания. По мнению Блюма, Германия, реализуя свою программу перевооружения, столкнулась с серьезными экономическими трудностями, и обещание помощи со стороны западных демократий, подкрепленное уступками в колониях, могло заставить ее встать на путь мирного строительства. Он допускал, что уже в сентябре получится реанимировать работу конференции по разоружению в Женеве[736].

Однако за германским зондажем скрывалось лишь желание отвлечь внимание Парижа и Лондона от реальных проблем европейской безопасности. Переговоры о заключении нового гарантийного пакта взамен Локарнских соглашений, нарушенных Гитлером в марте 1936 г. после занятия Рейнской зоны, окончились, не начавшись. Надеясь добиться нормализации отношений с Германией летом-осенью 1936 г., Блюм выдавал желаемое за действительное. Схожие иллюзии он, поддерживаемый в этом аппаратом Кэ д’Орсэ, питал и в отношении будущего франко-итальянских отношений. В Париже сохранялась надежда на то, что договоренность с Римом все еще возможна на почве противодействия германской экспансии в Центральной Европе. Ради нее французы были готовы предать забвению итало-эфиопскую войну, которая к лету 1936 г. завершилась убедительной победой итальянцев. Однако Муссолини уже сделал ставку на сближение с Гитлером, что нашло наглядное подтверждение в ходе их совместного участия в гражданской войне в Испании на стороне генерала Ф. Франко. В октябре он официально объявил о формировании «оси Берлин-Рим»[737]. Контакты между Парижем и Римом осложнились после того, как в ноябре 1936 г. дуче согласился принять нового французского посла не иначе как при условии, что верительные грамоты будут вручены королю Италии как императору Эфиопии[738].

Тем, чем для Лаваля была Эфиопия, для Блюма оказалась Испания. Разразившаяся там в июне 1936 г. гражданская война ярко высветила внутренние противоречия французской внешней политики. Сразу после получения известий о военном мятеже Франко республиканское правительство в Мадриде обратилось в Париж за помощью вооружением. Французские правые выступили резко против содействия испанской республике, где у власти находилась левоцентристская коалиция Народного фронта[739]. Великобритания, как и в случае с Рейнской областью несколькими месяцами ранее, сочла за благо остаться в стороне от событий, непосредственно не затрагивавших ее безопасность и прямые интересы на континенте. Она предупредила французское руководство, что действовать на Пиренейском полуострове ему предстоит на свой страх и риск. Мнение британского политического класса не изменил тот факт, что Италия и Германия вскоре активно включились в ход гражданской войны на стороне франкистов. Париж оказался перед важной развилкой: решиться на самостоятельные действия, вплоть до прямого военного вторжения за Пиренеи, или пассивно наблюдать за очередным актом разрушения конструкции европейской безопасности.

Точка зрения Даладье звучала однозначно: «Решаясь на подобную интервенцию, мы рисковали бы остаться один на один с Германией и Италией, опираясь на сомнительную поддержку далекой и ослабленной России без всяких гарантий помощи со стороны Великобритании»[740]. Схожего мнения придерживался Гамелен. Никогда не высказывая конкретных предложений по международным вопросам, он, тем не менее, давал понять отношение к ним армии. «Возможность проведения операций на севере, юге Испании или на обоих театрах одновременно, – отмечал генерал, – не может рассматриваться без учета необходимости формирования достаточно широкого и прочного альянса. Ни в коем случае положение на других фронтах не должно ухудшаться за счет чрезмерного вовлечения сил в операции по ту сторону Пиренеев». Гамелен признавал, что победа в Испании союзника Германии и Италии ухудшит стратегическое положение Франции. Потенциальные противники получили бы возможность прервать сообщение между метрополией и Северной Африкой, а также использовать испанские аэродромы для нанесения воздушных ударов по территории страны. Границу в Пиренеях неизбежно пришлось бы дополнительно укреплять[741].

Но стоило ли ради купирования этих гипотетических угроз рисковать вовлечением Франции в большую европейскую войну в ситуации, когда она даже не приступила к перевооружению своей армии? Даладье и Гамелен давали отрицательный ответ на этот вопрос. Противоположную точку зрения представлял министр авиации Кот, считавший, что авиация сыграет ключевую роль в поддержке испанских республиканцев [742]. Однако большая часть правительства, включая Блюма и министра иностранных дел Дельбоса, выступила против прямого участия в событиях на Пиренейском полуострове. По инициативе Франции в августе 1936 г. ключевые европейские державы подписали соглашение о невмешательстве в ход испанской гражданской войны.

При всей важности испанских событий, для французского руководства, прежде всего для военных, они имели скорее периферийное значение. В своих подробных мемуарах Гамелен не посвятил им и страницы. В ходе работы парламентской комиссии по расследованию причин поражения 1940 г., созванной после войны, серьезное внимание гражданской войне на Пиренеях уделил лишь Блюм, для которого этот вопрос имел репутационное и, в большой степени, личное значение. В октябре 1936 г. в разгар штурма Мадрида франкистами Генштаб сухопутных сил в Париже волновало скорее то, что происходило на северных границах страны. Решение короля Бельгии Леопольда III о переходе к политике нейтралитета ставило под угрозу все французское военное планирование на случай войны с Германией.

В Париже давно понимали, что союз с Брюсселем переживает не лучшие времена. В первой половине 1930-х гг. французское военно-политическое руководством обсуждало возможность продолжения «линии Мажино» до Ла-Манша с целью прикрытия франко-бельгийской границы. Эта мера тогда была признана дорогостоящей (низменная территория Пикардии и французской Фландрии плохо подходила для сооружения капитальных укреплений), потенциально опасной (строительство укреплений на границе могло подтолкнуть бельгийцев к окончательному разрыву военного сотрудничества) и нецелесообразной (лучшим способом защитить северную Францию было признано фронтальное выдвижение подвижных частей с целью занятия обороны на территории Бельгии)[743]. Тем не менее, никакого запасного варианта на случай выхода Брюсселя из военной конвенции 1920 г. у французов не появилось.

Париж болезненно отреагировал на принятое бельгийцами решение. Французская печать писала о «предательстве». Бельгию подозревали в нечестной игре: ее руководство, как утверждалось, понимало, что в любом случае не останется без защиты от германской угрозы, принимая во внимание стратегическое положение страны, и лишь стремилось снять с себя лишнюю ответственность [744]. Французы опасались, что по этому же пути могут пойти и другие малые страны, союзники Парижа – наглядное подтверждение того, насколько мало в 1936 г. весили «тыловые союзы» в глазах французского общественного мнения и политического класса. Но в обстановке начавшегося распада послевоенной системы международных отношений Франция никак не могла повлиять на политику Бельгии. В разговорах политики лишь заявляли, что соседняя страна вправе самостоятельно обеспечивать свою безопасность, не рассчитывая при этом на французскую поддержку[745].

За кулисами, однако, предпринимались активные попытки изменить позицию бельгийцев. Вопрос уже практически не обсуждался в политической плоскости: говорить о возвращении Бельгии в рамки коллективной безопасности не имело смысла ввиду прогрессирующего паралича системы, созданной в 1925 г. в Локарно. Во главе угла стояли чисто военные соображения. В случае войны нейтралитет северного соседа означал для Франции в лучшем случае повторение сценария 1914 г., когда бельгийская армия смогла на какое-то время задержать германские дивизии, дав французам возможность полностью развернуться к началу битвы на Марне[746]. Однако, принимая во внимание общественные настроения в Бельгии и рост популярности партий, лояльно настроенных по отношению к Германии, рассматривался и худший вариант: вхождение страны в сферу влияния Третьего Рейха. Подобный сценарий означал бы смертельную угрозу безопасности Франции.

Попытка заручиться поддержкой Лондона была объяснима в ситуации, когда механизмы коллективной безопасности уже практически не действовали, но британское правительство не увидело в действиях бельгийского руководства прямой угрозы европейской безопасности. Напротив, бельгийский нейтралитет представлялся Форин Офису важной мерой разрядки военной напряженности. Лондон охотнее имел бы дело с нейтральной Бельгией, чем со страной, входившей в военно-политический блок антигерманской направленности. Все, что в этой связи оставалось Гамелену, – это указывать британцам на то, что в случае полного разрыва с Парижем Брюссель, скорее всего, откроет свою территорию для германских военных баз, со всеми вытекающими отсюда последствиями для безопасности Британских островов. Альтернативный вариант, который в конце 1936 г. предлагал Даладье – полноценное укрепление франко-бельгийской границы – по-прежнему, не находил поддержки у военных.

Гамелен считал единственным выходом из сложившегося тупика заключение неформального соглашения с командованием бельгийских вооруженных сил. Зимой 1936–1937 гг. генерал вступил в секретные контакты с начальником Генерального штаба бельгийской армии Э. ван ден Бергеном. Военные в Бельгии в массе своей симпатизировали Франции. Ван ден Берген не верил в то, что Германия будет уважать бельгийский нейтралитет, и считал, что лишь французская поддержка поможет стране сохранить независимость[747]. Более двух лет, с июля 1937 г. до начала войны, Гамелен поддерживал негласные отношения с ван ден Бергеном через военного атташе Франции в Брюсселе полковника Э. Лорана [748]. По этому каналу он получал полную информацию о состоянии бельгийских вооруженных сил и планах их развертывания. Свою главную задачу в случае военной опасности ван ден Берген видел в том, чтобы убедить политическое руководство Бельгии в необходимости допустить французские войска на территорию страны.

Любая утечка информации о секретных контактах на высшем военном уровне привела бы к громкому дипломатическому скандалу и еще больше ухудшила бы положение Франции, которой в апреле 1937 г. пришлось официально признать бельгийский нейтралитет. Рассчитывать на то, что столь ненадежный механизм сработает в критический момент и решит ключевую стратегическую проблему, стоявшую перед французским командованием, можно было лишь в ситуации полной безысходности и отсутствия каких-либо дипломатических инструментов воздействия на партнера. Гамелен недооценил стремление бельгийцев избежать войны на своей земле. В сентябре 1939 г. Бельгия осталась нейтральной. Через несколько месяцев ван ден Берген был уволен со своего поста. Лишь в мае 1940 г. после нападения Германии французские войска получили приказ пересечь границу. На равнинах Фландрии началось встречное маневренное сражение – именно то, которого французское командование стремилось избежать.

Еще одной плохо прикрытой брешью во французской системе альянсов была Польша. В первой половине 1936 г. Варшава в очередной раз скорректировала свой внешнеполитический курс. После смерти в мае 1935 г. главы государства Ю. Пилсудского Ю. Бек, возглавивший польскую дипломатию, и командующий армией генерал (с ноября 1936 г. – маршал) Э. Рыдз-Смиглы сделали ставку на нормализацию отношений с Парижем, пострадавших после заключения германо-польского пакта 1934 г. На фоне краха французских позиций на Рейне, тупика в диалоге с Москвой, событий в Испании, которые хоронили последние надежды добиться взаимопонимания с Италией, возможность преуспеть в выстраивании восточного фронта против Германии казалась многообещающей. Инициатива сближения исходила от командования польской армии, которое беспокоилось по поводу состояния национальных вооруженных сил, начинавших уступать военной мощи ближайших соседей. В этой связи в Париже посчитали целесообразным привлечь к переговорам Гамелена[749].

В середине 1930-х гг. во французском Генштабе господствовало искаженное представление о военных возможностях Второй Речи Посполитой. На бумаге ее армия, действительно, впечатляла. В мирное время в нее входили 30 пехотных дивизий общей численностью 305 тысяч человек и 12 кавалерийских бригад, а также 500 танков. В случае объявления мобилизации армия увеличивалась до 50 дивизий. Формально Варшава располагала четвертыми по численности вооруженными силами в Европе. Гамелен считал, что, опираясь на них, Польша сможет взять на себя роль гаранта статус-кво в Центральной и Юго-Восточной Европе, в частности, поддержать Чехословакию перед лицом угрозы со стороны Германии. Все, что требовалось в этой связи от Франции, – помочь союзнику перевооружиться.

В прошлом военно-техническое сотрудничество между двумя странами имело серьезные политические ограничения. Летом 1936 г. на вопрос Блюма о том, как развивается двустороннее взаимодействие с Варшавой в этой сфере, военное министерство ответило, что французская сторона «неохотно делится моделями, прототипами, чертежами, не будучи уверенной в том, в чьи руки они попадут в ситуации не выясненных до конца отношений между Польшей и Германией»[750]. Однако военный атташе в Варшаве генерал Ш. д’Арбонно, активный сторонник франко-польского военного сотрудничества, в начале 1936 г. настаивал на выделении Польше кредита на оборонные цели, считая, что это позволит повернуть польскую политику в сторону Франции[751].

«В глубине души Генеральный штаб был убежден в том, что польские вооруженные силы превосходят советские или, по крайней мере, могут быть нам более полезны, за исключением, пожалуй, авиации»[752], – признавал Блюм. Подобную оценку трудно объяснить только спецификой той информации, которую поставляла разведка, тем более что помимо явно апологетических донесений военных атташе в Варшаве у французского командования имелись и более взвешенные данные о военных потенциалах Польши и Чехословакии. Скорее, Гамелен искал недостающее звено той хорошо знакомой модели безопасности, которую Франция выстраивала в конце XIX в.

Лишь Советский Союз обладал необходимой совокупной мощью для того, что выступать противовесом Германии и силой, способной консолидировать восточноевропейское стратегическое предполье. Это понимал Вейган и его окружение, но к 1936 г. среди французских генералов утвердилось представление о слабости Красной Армии и ненадежности СССР как возможного союзника. Подобная убежденность, в гораздо большей степени надуманная и выраставшая из идеологической предвзятости, чем основывавшаяся на анализе объективной информации, заставляла их искать замену России там, где ее в действительности не было. В планах французского Генштаба фигурировала не реальная Польша, европейская страна второго эшелона, «неспособная соревноваться с великими соседями в гонке вооружений»[753], а образ мощного «тылового союзника», за которым скрывалась тень Российской империи.

В августе 1936 г. Гамелен нанес визит в Варшаву, где провел обстоятельные переговоры с Рыдз-Смиглом. В них наглядно отразились основные противоречия совместной франко-польской стратегии. Главная мысль, которую французский генерал пытался донести до своего польского визави, заключалась в том, что Польше в случае войны «придется сдерживать первое германское наступление». «Разумеется, мы [французы – авт.] могли бы отвлечь на себя значительные силы, – оговаривал он, – но мы не рассчитываем на быстрые решительные действия». При этом Гамелен допускал совместные действия Польши с Чехословакией и СССР. Рыдз-Смиглы ушел от обсуждения перспективы оборонительной операции против Германии, но пространно изложил все претензии Польши к «так называемым славянским братьям» из Чехословакии и сделал глубокий экскурс в историю русско-польской вражды, дав понять, что ни о какой реальной кооперации с Прагой и Москвой не может идти речи. Гамелен был обескуражен, однако переговоры продолжились уже в следующем месяце в ходе ответного визита Рыдз-Смиглого во Францию. Его организация не шла ни в какое сравнение с довольно скромным приемом, оказанным Тухачевскому несколькими месяцами ранее. Польский генерал вместе с Даладье присутствовал на маневрах французской армии, посетил поля боев под Верденом, осмотрел форты «линии Мажино», в Нанси и Страсбурге ему устроили массовые чествования[754].

Апофеозом визита стало подписание в Рамбуйе соглашения о выделении Польше займа в 2,6 млрд. франков на военные цели сроком на 6 лет: «Из этой суммы 1 млрд. предназначался на закупку военных материалов во Франции, оставшаяся часть – на развитие польской оборонной промышленности. Значительную долю средств (47 %) предполагалось потратить на сухопутные войска, но не на увеличение их численности, а на довооружение до % уровня армий соседних государств»[755]. Речь шла о крупнейшем займе, когда-либо выдававшемся Францией своему союзнику, однако в Париже не учитывали те условия, в которых должно было разворачиваться польское перевооружение.

Леон Блюм и министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден, 1936 г. Источник: Bibliothèque nationale de France

Опыт показывал, что задача «превращения франков в оружие» не имеет простых решений. Польша, экономика которой по-прежнему оставалась преимущественно аграрной, в принципе не могла освоить такой объем средств в поставленный срок. По оценке Г. Ф. Матвеева, к сентябрю 1939 г. заем был реализован лишь на 53 %. Надеяться же на то, что польскую армию вооружит французская промышленность, сама едва справлявшаяся с потоком военных заказов по программе 1936 г., не приходилось[756].

Попытка вписать Польшу во французскую стратегию не удалась, несмотря на все торжественные декларации, сделанные в Варшаве и Париже. Поляки не собирались вести войну в интересах французов. До марта 1939 г. у них даже не имелось разработанного плана военной кампании против Германии, в то время как план войны против России существовал еще со времен Пилсудского [757]. Польская военно-политическая верхушка явно недооценивала военную мощь Третьего Рейха. Рыдз-Смиглы проигнорировал советы Гамелена, который в августе 1936 г. рекомендовал ему укрепить западную границу страны[758]. Французские офицеры, посетившие Польшу в августе 1939 г. накануне войны были неприятно удивлены состоянием ее вооруженных сил. Польская армия, на которую Гамелен возлагал столько надежд, оказалась «бумажным тигром», не шедшим ни в какое сравнение ни с Вермахтом, ни с Красной Армией.

Советский Союз являлся главной неизвестной в стратегическом уравнении, которое решал Гамелен. К лету 1936 г. франко-советское сотрудничество переживало не лучшие времена. В Москве были разочарованы колебаниями Парижа в вопросе ратификации двустороннего пакта о взаимопомощи и той позицией, которую Франция заняла в ходе Рейнского кризиса, когда дала свое согласие на рассмотрение текста договора третейской инстанцией на предмет его совместимости с другими международными соглашениями. Советское руководство, после долгих сомнений подписавшее пакт в редакции Лаваля, рассматривало его в качестве шага к более тесному взаимодействию в вопросе обеспечения безопасности и заключению военной конвенции.

Интенсивность военных контактов между СССР и Францией, достигнув пика в 1933–1934 гг., неуклонно падала. В 1935 г. в них наблюдалась очевидная «асимметрия». В Париже продолжал работать комбриг Венцов, который, несмотря на все трудности, прилагал большие усилия к углублению сотрудничества между двумя армиями. В то же время преемник полковника Мандра на посту военного атташе в Москве подполковник Л. Симон сомневался в целесообразности франко-советского сближения и скептически оценивал военный потенциал СССР. Схожих взглядов придерживались офицеры Генштаба сухопутных сил, отвечавшие за развитие связей с Советским Союзом[759].

Нарком иностранных дел Литвинов рассматривал франко-советский договор, прежде всего, в качестве политического документа. «Не следует возлагать на пакт серьезных надежд в смысле действительной военной помощи в случае войны, – отмечал он в апреле 1935 г. – Пакт для нас имеет преимущественно политическое значение, уменьшая шансы войны как со стороны Германии, так и Польши и Японии» [760]. При всей обоснованности такого подхода в реалиях 1934–1935 гг., в Кремле мало кого удовлетворяла «программа минимум», в первую очередь потому, что без реального стратегического наполнения политическая ценность пакта, о которой говорил Литвинов, существенно снижалась. В беседе с Лавалем в ходе визита главы французского МИД в Москву в мае 1935 г. Сталин не скрывал советских ожиданий: «Господин Сталин заявил, что полностью согласен с той пацифистской трактовкой франко-советского пакта, о которой я сказал. В то же время он уточнил, что в том случае, если мир не удастся сохранить, пакт может рассматриваться в качестве альянса; следовательно, чтобы обеспечить его миротворческую составляющую, стоит предвидеть худшее и уже сейчас предусмотреть технические возможности для его эффективного применения… Я заявил о готовности внести в правительство вопрос об открытии переговоров между генеральными штабами при условии сохранения обычной секретности»[761], – писал Лаваль из Москвы председателю Совета министров Фландену.

Но за этим согласием скрывался лишь очередной маневр министра иностранных дел, который, не желая отталкивать Москву, продолжал попытки восстановить систему коллективной безопасности с участием Германии. В течение всего 1935 и первой половины 1936 гг. французские генералы аккуратно избегали любых военных переговоров с СССР. В разговоре с руководителем советской военной миссии командармом Седякиным в сентябре 1935 г. Гамелен «уклонился от обсуждения темы о дальнейшем сотрудничестве, намекнув на то, что имеются обстоятельства внутренне-политического характера и что вообще эту проблему должны разрешать не военные, а политические руководители» [762]. В начале 1936 г., на фоне обострения внутриполитической напряженности, связанного с формированием коалиции Народного фронта в преддверии парламентских выборов, вновь возник вопрос о сохранении «морального единства»[763] вооруженных сил и их защите от влияния коммунистической идеологии.

Резко сократилось число советских офицеров, проходивших стажировку во французских воинских частях. Начались сбои в поставках Советскому Союзу французской военной техники[764]. Обсуждение перспектив военной конвенции между двумя странами прекратилось. В ходе визита маршала Тухачевского в Париж в январе 1936 г. этот вопрос по существу не поднимался: все ограничилось обычными заявлениями обеих сторон о приверженности курсу на сотрудничество. Приоритетное сближение с Польшей требовало пересмотра отношений с Франции с Советским Союзом, особенно учитывая отношения, которые установились между Варшавой и Москвой. В подобной ситуации Гамелен не только не хотел брать на себя ответственность и инициировать переговоры с СССР без всякого очевидного сигнала со стороны политического руководства, но и сам укреплялся в скептическом отношении к перспективам сотрудничества с Красной Армией[765].

«В 1936 г., – вспоминал Блюм, – альянс, которому не исполнилось и года, казалось, был предан забвению. Русские очень хотели заключить соглашение между генеральными штабами. Однако этого не произошло, и в ответ на запросы со стороны русских мы тянули время» [766]. Правительство Народного фронта склонялось к возобновлению диалога с Москвой. Их активным сторонником выступал министр авиации Кот. Уже в июне в беседе с временным поверенным в делах СССР во Франции он «интересовался состоянием [франко-советского – авт.] сотрудничества, вытекающего из пакта, в частности по линии авиации. Кот в самых дружественных выражениях высказывал свое мнение о необходимости всяческого расширения этого сотрудничества. В частности, он предусматривает обмен специалистами, указав, что они особенно заинтересованы в посылке к нам танкистов и парашютистов, и обещав всячески поддерживать наши пожелания по линии направления специалистов во Францию, в частности артиллеристов»[767]. В конце октября Кот поднял вопрос о запуске переговоров о подписании франко-советской воздушной конвенции, но натолкнулся на сопротивление со стороны Даладье[768].

В ноябре узкий круг французских министров обсуждал перспективы сближения с СССР в военной сфере. Советские представители в Париже вскоре получили достаточно точную информацию об итогах совещания: «6.11.36 под председательством Блюма происходило совещание 3-х министров национальной обороны (с участием начальника Генерального Штаба и министра иностранных дел), на котором П. Кот снова поставил вопрос о выводах из франко-советского пакта о ненападении. Несмотря на резкие возражения военного министра Деладье [так в тексте – авт.] и не вполне положительные сообщения ген. Гамелена об РККА, на этом узком заседании правительства было принято решение отправить в СССР представителя французского генерального штаба для переговоров о взаимодействии французской армии и РККА в случае нападения Германии на Чехословакию»[769]. Полпред в Париже В. П. Потемкин знал, что французский генералитет негативно относился к перспективе сближения с Советским Союзом [770]. В Москве заняли выжидающую позицию. Литвинов писал Потемкину: «Некоторые авторитетные товарищи здесь предпочитают, чтобы (военные) переговоры были отложены, но лучше, чтобы инициативу здесь взяли на себя французы»[771].

В отсутствии политической воли со стороны Блюма, при неопределенной позиции Даладье, который, скорее, колебался, чем выступал против предложений Кота, французской военной бюрократии удалось успешно торпедировать все предприятие. Вместо отправки французского представителя в Москву предполагалось проведение переговоров на уровне военных атташе. Предложение было озвучено Венцову таким образом, что сформировало у него самые негативные ожидания. Военный атташе, отправлявшийся на родину, получил его от начальника канцелярии Гамелена на выходе из кабинета главнокомандующего после прощальной аудиенции. «Я спросил, – отметил Венцов в рапорте, – является ли его сообщение официальным и говорит ли он со мной по директивам своего патрона и начальника штаба армии. Птибон уклонился от прямого ответа. Он сказал только, что в самое ближайшее время они должны представить официальные соображения своему министру г. Деладье»[772].

Непосредственные переговоры военных ведомств стартовали 6 января 1937 г. Сменщик Венцова на посту военного атташе комбриг Н. А. Семенов был вызван в Генштаб сухопутных сил к генералу Швейсгуту, который начал разговор с замечания о том, что двусторонний пакт о взаимопомощи может перерасти в военный союз, а может так и остаться на бумаге. В случае обострения международной напряженности в Европе первой целью гитлеровской агрессии, по его мнению, станет Чехословакия. Военные возможности Франции в этом случае очевидны, в то время как набор действий советской стороны явно ограничен, прежде всего в силу отсутствия у СССР общей границы с Германией. В этой связи Швейсгут запрашивал, какова будет позиция Советского Союза в случае нападения Германии на Чехословакию и какими силами он сможет ей помочь. Неоднократные отсылки к факту отсутствия у СССР границы с Германией, явное нежелание говорить о политическом аспекте военных переговоров заставляли советского представителя скептически отнестись к зондажу со стороны французов.

Через Семенова же французы вскоре получили ответ по существу их запроса: в случае агрессии Германии против Чехословакии СССР обещал задействовать сухопутные силы Красной Армии, которые предполагалось пропустить через территорию Польши и Румынии, либо в случае отказа Варшавы и Бухареста отправить морем. В любом случае Москва обещала материальную и логистическую поддержку в отражении германского нападения, и советское руководство хотело знать, какую помощь со своей стороны могла оказать Франция. Французский ответ пришлось ждать три месяца. В начале апреля Даладье информировал Потемкина о том, что Париж не готов помогать Советскому Союзу техникой, а Польша и Румыния вряд ли согласились бы разрешить проход советских вооруженных сил через свою территорию[773]. Переговоры на этом приостановились, а после начала массовых репрессий в Красной Армии в июне 1937 г. были фактически свернуты.

Сложная история военных переговоров с СССР и Польшей в 1936–1937 гг. не только ярко высветила ту искаженную картину международных реалий, которая сложилась в головах у командования французской армии накануне Второй мировой войны, но и продемонстрировала его особый подход к выстраиванию военно-политических альянсов. Присущий ему «стратегический эгоизм» в полной мере проявился еще в Первую мировую войну, и России тогда в полной мере пришлось испытать на себе его последствия. Господствовавшее представление о Западном фронте как об основном, а об остальных, включая Восточный, лишь как о вспомогательных, призванных оттягивать на себя германские силы и тем самым работать на истощение главного врага, обрекло русскую армию на огромные потери и во многом приблизило ее крах в 1917–1918 гг.[774]

В межвоенный период базовое целеполагание не изменилось, несмотря на очевидные уроки 1914–1918 гг. Союзники, будь то поляки, бельгийцы или русские, были необходимы, прежде всего, для того, чтобы принять на себя первый удар, сработать в качестве амортизатора германской военной мощи и отвлечь на себя как можно больше сил. Они должны были обеспечить французской армии время для мобилизации и стратегического развертывания, уравновесить превосходящее число вражеских дивизий и – после 1918 г. это обстоятельство стало ключевым – создать максимально благоприятные условия для того, чтобы боевые действия велись за пределами «священной земли» Франции.

В затяжном конфликте союзники выступали как инструменты ослабления Германии, как объекты большой французской стратегии истощения основного противника. Иными словами, никакого общего плана ведения войны, который учитывал бы интересы всех участников коалиции, составлять не предполагалось, в равной степени, как и оказывать партнерам сколько-нибудь серьезное содействие. «Много раз возможность предоставления прямой помощи рассматривалась Генеральным штабом армии. После некоторых колебаний этот вопрос каждый раз закрывался. Как показывает анализ, речь шла о теоретических рассуждениях. В действительности, никто не собирался бросаться помогать»[775], – признают Ж. Дуаз и М. Вайс.

Проблема для французов заключалась в том, что в межвоенное двадцатилетие отсутствовали условия для успешной реализации подобного подхода. Во-первых, на востоке Европы у Франции больше не было достаточно мощного и дееспособного партнера. «Стратегический эгоизм» таких стран, как Польша или Румыния, превосходил любые запросы французских генералов и рос пропорционально относительному сокращению их военной мощи. Внешнеполитические взгляды советского руководства исключали возможность сотрудничества с кем-либо в качестве младшего партнера. Форсированная индустриализация СССР к концу 1930-х гг. превратила страну в уверенного в своих силах военно-промышленного гиганта, проводившего собственный курс в европейских делах[776]. Во-вторых, в игре на опережение Германия явно побеждала Францию. В 1933–1934 гг. Гитлер и позже примкнувший к нему Муссолини полностью завладели международной повесткой. Ломая систему коллективной безопасности, они формировали иную реальность. Французские дипломаты и военные должны были «осознать новую международную обстановку, созданную подъемом агрессивного ревизионизма в Италии и Германии, и приспособиться к ней»[777]. Не справившись с этой задачей, они либо утрачивали симпатии потенциальных союзников, либо, что еще хуже, указывали им путь в лагерь держав-агрессоров.

Чтобы выйти из тупика, французской дипломатии требовалось обрести прочную основу в виде ясной стратегии, которая опиралась бы на четкое понимание конечных целей потенциальных противников, формулировала понятную логику коалиционной политики и, главное, зафиксировала в качестве отправной точки всех дальнейших действий неизбежность или крайне высокую степень вероятности войны. Но в 1936–1937 гг. ее выработкой в Париже по-прежнему никто не занимался. Работа Кэ д’Орсэ окончательно съежилась до масштабов деятельности по латанию дыр в системе коллективной безопасности. Блюм одну за другой отбивал атаки политических оппонентов внутри страны и, если и обращался к внешнеполитическим делам, то почти никогда не мог принять решения. Даладье полностью увяз в проблемах военного строительства. При обсуждении международных тем он рассматривал их именно с точки зрения успешного завершения программы перевооружения, которое превращалось для него в самоцель.

Гамелен занимался внешней политикой «по доверенности» и добился определенных результатов в отношениях с двумя ключевыми для французской безопасности странами – Бельгией и Польшей. Однако подобный «эрзац» дипломатии не мог быть эффективным. Гамелен, не являясь политиком, не формулировал общую стратегию и смотрел на происходившее под углом зрения военного. Это в лучшем случае позволяло решить, возможно, и важные, но частные проблемы. Цельной картины внешнеполитического позиционирования Франции в ситуации резкого роста военной опасности не возникало. Следствием этого стала постепенная, но неуклонная утрата Францией самостоятельности в международных делах. С 1936 г. ее внешней политикой вплотную занималась «английская гувернантка».[778]

Чем более очевидным становился распад системы коллективной безопасности, чем больше французы разочаровывались в перспективах возрождения своих альянсов на европейском континенте, тем активнее они апеллировали к Лондону. Политические предпосылки такого поведения уходили корнями в Первую мировую войну. Когда Блюм заявлял, что собирается сохранить мир, углубляя связи с англосаксонскими демократиями, он не говорил ничего нового. Последняя и не слишком последовательная попытка Франции действовать на европейской арене без излишней оглядки на Великобританию, предпринятая в 1934 г. Думергом и Барту, завершилась безрезультатно, и уже Лавалю пришлось вернуться к политике поиска соглашения с Лондоном. Эфиопский и Рейнский кризисы, гражданская война в Испании наглядно продемонстрировали растущую зависимость французской политики от британской. Центр глобальной мощи по ту сторону Ла-Манша, который однажды уже помог выстоять в мировой войне, воспринимался как конечная инстанция, без согласования с которой любой шаг Парижа в международных делах был обречен на неудачу.

Отношение военных к сотрудничеству с Великобританией было более сложным. В рамках планирования кампаний на берегах Рейна, чем непосредственно занимался Генштаб сухопутных сил, британское содействие долгое время рассматривалось в качестве неизвестной величины. Между двумя армиями существовали тесные связи, установившиеся еще в годы Первой мировой войны. Воинские контингенты двух стран оккупировали германскую Рейнскую область, а генералы сотрудничали в межсоюзнической контрольной комиссии. Вплоть до начала 1930-х гг. французские военные комментаторы высоко оценивали уровень развития британских сухопутных сил, в частности разработку ими технологий маневренной войны и прорыва укрепленного фронта. Как тогда отмечал в своем отчете французский военный атташе в Лондоне, Великобритания «находится впереди стран, проводящих модернизацию [вооруженных сил – авт.], посредством внедрения механизации, которая даст ей возможность добиться быстрых и решительных результатов в случае начала военных действий»[779]. Однако в Париже понимали, что британская стратегия не совпадает с французской.

Опыт активного участия Великобритании в сухопутной войне на континенте в 1914–1918 гг. не воспринимался ее элитами и общественностью как прецедент. Доминировало иное восприятие уроков Первой мировой: «185 погибших при Трафальгаре принесли больше пользы своей родине, чем 800 тысяч убитых в 1914–1918 годах. Мудрость. диктует не бросать безрассудно в костер людей и ресурсы, а ограничить ставку в игре»[780]. Основные интересы страны по-прежнему находились в колониях и на морях. Поддержание целостности британской империи требовало наличия мощных военно-морских сил и мобильных колониальных войск, а не массовой кадровой армии. Пролив Ла-Манш, «ров с морской водой», отделял Альбион от материка и в то же время – от европейских проблем, которые воспринимались во Франции как источник угроз национальной безопасности.

Понимание этих реалий во многом обусловливало ту позицию, которую в ходе Парижской мирной конференции занял маршал Фош: политические гарантии неприкосновенности французских границ, данные Великобританией, не предполагали реальной военной помощи, значит, Франция могла положиться лишь на собственные вооруженные силы. Вопрос о том, какие конкретные формы обретет британская защита французской безопасности, оставался для армейского командования ключевым и в ходе подготовки Локарнских соглашений. Тот факт, что они не были подкреплены военной конвенцией, значительно девальвировал их значение в глазах генералитета[781]. Сохранение Рейнского плацдарма под контролем Франции давало возможность упреждать любую угрозу со стороны Германии, и с этой точки зрения оно представлялось гораздо более весомым стратегическим активом, чем политические обязательства Уайтхолла.

В первой половине 1930-х гг. скепсис французских военных по поводу той роли, которую Великобритания играла в вопросах обеспечения европейского мира, лишь усилился. Давление Лондона на Париж в вопросе разоружения коснулось той темы, которая особенно болезненно воспринималась в Генштабе сухопутных сил. Вейган не понимал смысла британской политики, казавшейся ему противоречивой. Он «считал, что не может следовать за [британцами – авт.], когда [они – авт.] выступают за те решения, которые будут способствовать сокращению французских вооружений настолько, что увеличат вероятность [германского – авт.] нападения, а, следовательно, и того, что «[Лондону – авт.] придется выполнять [свои – авт.] обязательства [по Рейнскому гарантийному пакту – авт.]»[782], – писал в своем докладе военный атташе Великобритании в Париже. Происходившее под влиянием последствий Великой депрессии серьезное ослабление британской армии делало даже теоретический военный союз между двумя странами малоэффективным при отражении «внезапного нападения».

Понимание объективных ограничений сотрудничества с Великобританией в военной сфере являлось одним из стимулов для Франции развивать как собственную систему альянсов на континенте, так и активизировать работу в рамках Лиги Наций. Однако процессы распада механизмов коллективной безопасности в Европе, развивавшиеся с 1935 г., очевидная ненадежность «тыловых союзов» заставляли Париж предпринимать попытки возродить старую Антанту в новых условиях. С точки зрения военного планирования этот перелом совпал с окончательным торжеством оборонительной доктрины. В 1935–1936 гг. были в основном завершены работы на «линии Мажино». Тогда же до Франции докатилось эхо Первой мировой в виде «тощих лет». Для преодоления их последствий армейское командование сделало ставку на наращивание современных вооружений, однако опыт реализации программ 1935 и 1936 гг. показал колоссальную сложность поставленной задачи и всю ограниченность французского промышленного потенциала. В подобных обстоятельствах значение Великобритании в глазах военно-политического руководства в Париже резко возросло.

Именно тогда в стратегических расчетах французского командования был сделан акцент на объединении экономической мощи Великобритании и Франции. Уже в 1934 г. Гамелен отмечал, что в «первоначальной фазе военных действий английские силы будут иметь второстепенное значение» для проведения оборонительной операции, однако впоследствии «ценная британская политическая и моральная поддержка, содействие на морях и в воздухе» станет ключевым фактором победы в войне на истощение[783]. Со временем значение фактора британских экономических ресурсов для Франции лишь увеличивалось: к 1939 г. военно-промышленный потенциал Германии позволял ей победить в затяжной войне любого из своих противников, взятых в отдельности. Как отмечает Р. А. Сетов, «общий объем мощи, которым располагала Германия к середине 1939 г., безусловно, превысил потенциал главного конкурента – Великобритании, а по главным военно-экономическим показателям, необходимым для ведения сухопутной войны, вышел примерно на тот уровень, на котором находились совокупно Великобритания и Франция» [784]. Отсюда следовал очевидный вывод: одолеть Третий Рейх Лондон и Париж могли лишь совместными усилиями.

Во французском Генштабе хорошо видели, что британцы старательно избегают любых переговоров, которые повлекли бы за собой конкретные военные обязательства перед континентальной державой. Ни подписание Локарнских договоров в 1925 г., ни их нарушение Гитлером в 1936 г., которое должно было повлечь за собой применение к Германии санкций, не подтолкнули Великобританию к заключению военного соглашения. Ограничение свободы рук на международной арене, гипотетический риск повторения ситуации 1914 г., которая противоречиво оценивалась британской общественностью, не являлись той ценой, которую Уайтхолл был готов заплатить за то, чтобы французы чувствовали себя в безопасности на континенте. Кроме того, в Лондоне были склонны считать французские опасения преувеличенными. Британское руководство считало, что французская армия сама по себе является военной гарантией статус-кво. При этом имелось в виду, что она достаточно сильна для того, чтобы самостоятельно купировать любую угрозу со стороны Германии[785]. Фраза Черчилля «поблагодарите Бога за французскую армию»[786], сказанная в 1933 г., отражала умонастроение значительной части британского истеблишмента, предполагавшего, что эта мощь останется важным фактором сдерживания даже в том случае, если будет ограничена соглашением о разоружении.

Французское командование отдавало себе отчет в тех ограничениях, с которыми оно сталкивалось, пытаясь построить отношения с Великобританией в военной сфере. Логика подсказывала, что коренным образом воздействовать на позицию Лондона могло лишь серьезное изменение международной обстановки на европейском континенте, что в конечном итоге и произошло в 1939 г. Но для Гамелена признать это означало констатировать тот факт, что реальных союзников у Франции нет не только в Центральной и Восточной Европе, с чем он, вероятно, мог смириться, но и по ту сторону Ла-Манша, что выглядело гораздо более опасным. Как и в случае с восприятием польского альянса, адекватное представление о туманных перспективах возрождения франко-британской Антанты наносило удар по фундаментальным основам стратегической картины, сложившейся в головах у французских военных после 1914 г. Желание найти аналог Российской империи там, где его не было, перекликалось со стремлением любой ценой гарантировать себе военную поддержку со стороны Великобритании.

Гамелен стоял перед тактическим выбором. Чтобы побудить Лондон к более активным действиям, он мог сделать акцент на слабостях французских вооруженных сил и, таким образом, попытаться рассеять иллюзию того, что Франция способна самостоятельно справиться со всеми проблемами. Но на фоне того, что военный инструментарий Германии в 1935–1936 гг. еще не выглядел угрожающе в сравнении с французской армией, шанс на успех здесь оставался невелик. Можно было двигаться и иным путем – демонстрировать, что Париж, напротив, достаточно уверен в себе, рассчитывает, прежде всего, на собственные силы и готов отказаться от обременительных обязательств в рамках коллективной безопасности. Такая тактика имела свои риски: Великобритания могла еще больше отстраниться от решения европейских проблем. Но именно этим путем пошел Гамелен, пытаясь посеять сомнения по поводу того, что дела на континенте будут идти так, как на то рассчитывали в Лондоне.

В 1935–1936 гг. отчеты британских военных атташе в Париже сообщали о том, что французские генералы прогнозируют начало вооруженного конфликта в Западной Европе с внезапной атаки германских мобильных соединений под прикрытием авиации против Бельгии и Нидерландов. Такое развитие событий могло стать следствием провозглашения Брюсселем нейтралитета и отстранения Парижа от судьбы королевства. В этом случае Германия получала шанс стать хозяйкой всего бельгийского побережья Северного моря, что серьезно ослабляло бы стратегическое положение Альбиона. В этой связи высшие офицеры двух стран впервые обсудили возможность формирования в Великобритании нескольких бронетанковых дивизий постоянной готовности, резерва для оперативной переброски на французский берег Ла-Манша. В то же время Гамелен рассчитывал использовать итало-британский конфликт вокруг Эфиопии, чтобы подтолкнуть Лондон к более тесному взаимодействию с французской армией[787].

Генштаб не только пытался компенсировать за счет британских ресурсов провал Франции в деле строительства собственных бронетанковых сил, но и открыть глаза Лондону на его стратегические интересы на континенте. Дав согласие на совместную защиту Бельгии и пойдя на формирование бронетанковых соединений, британцы сделали бы серьезный шаг в сторону от курса на первоочередное внимание своей империи и поддержание господства на морях. Подобный взгляд, однако, не учитывал особенности воззрений британской военно-политической элиты. Их ярким выразителем был военный теоретик Б. Лиддел-Гарт, сформулировавший доктрину «ограниченной ответственности» (limited liability), которая обосновывала нецелесообразность использования значительной британской военной мощи на европейском театре военных действий. Лиддел-Гарт доказывал, что оборона, несмотря на развитие бронетехники и авиации, по-прежнему являлась более эффективным способом ведения войны. Следовательно, мобильные соединения не представляли собой большой ценности, а Франция могла чувствовать себя в безопасности, если продолжала следовать оборонительной модели военного планирования. По утверждению британского теоретика, французская армия проиграла бы войну в случае развертывания собственного масштабного наступления. При этом он не считал такой вариант развития событий гипотетическим, подозревая французов в двуличии и желании вовлечь Великобританию в военную авантюру [788].

Как бы Гамелен ни пытался сформировать у своих партнеров по ту сторону Ла-Манша впечатление о французской армии как о мощной силе, ему это в полной мере не удалось. В 1936 г. британские элиты были встревожены событиями, связанными с приходом к власти во Франции левоцентристской коалиции Народного фронта. По их мнению, это было очевидным свидетельством внутреннего распада, что лишь подтверждалось обострением общественно-политической борьбы в стране. Считалось, что армия не сможет сохранить позиции в столь непростой обстановке. Важным признаком этого виделся кризис французской авиации. До 1936 г. ВВС Франции оценивались британцами в целом высоко. В Лондоне даже говорили о целесообразности интеграции противовоздушных систем двух стран. Однако реформы Кота и упадок французского авиастроения заставили британцев пересмотреть свою политику[789] и сделать ставку на наращивание собственных военно-воздушных сил, способных самостоятельно обеспечить защиту Альбиона [790].

Новые трудности в реализации программы перевооружения, проблемы авиационной промышленности и растущая угроза со стороны Германии в 1936–1937 гг. заставляли Гамелена продолжать попытки добиться от Великобритании гарантий военной поддержки. «Представление о том, что Германию можно победить лишь в войне на истощение отстаивалось, как никогда упорно»[791], – пишет по этому поводу П. Джексон. Руководитель Второго бюро полковник Гоше настаивал на том, что вовлечение Великобритании в поддержание безопасности на континенте должно стать «ключевой точкой» французской стратегии.

Желаемый образ франко-британского военного сотрудничества в беседе с Гамеленом в марте 1938 г. описал Черчилль: «Роль мировых арбитров должны взять на себя британский флот и французская сухопутная армия. Авиация нужна нам обоим… Если Италия выступит против нас, необходимо, чтобы английский флот при поддержке французского быстро захватил господство в Средиземном море. Нам потребуются авиационные базы во Франции, где мы будем иметь более выгодные позиции для действия бомбардировочной авиации, если Бельгия и Голландия останутся нейтральными. Необходимо, чтобы французское правительство как можно быстрее наращивало сухопутную мощь. Численность вашего населения, очевидно, уступает германской, но у вас есть колонии. Англия может задуматься о введении того или иного варианта воинской повинности»[792].

Однако все, чего смог добиться Париж от Лондона, – это общие обещания отправить во Францию две пехотные дивизии в случае угрозы Нидерландам и Бельгии, что, очевидно, мало способствовало исправлению стратегического дисбаланса в военной мощи в пользу Франции. После прихода в мае 1937 г. на пост премьер-министра Н. Чемберлена британская позиция стала еще более жесткой. Акценты окончательно сместились в сторону усиления авиации и флота, идея укрепления армии за счет бронетанковых соединений канула в Лету. Но даже предполагаемая британская поддержка оставалась для командования французской армии важнейшим фактором при разработке военных планов, хотя реальные шансы ее получить не просматривались. К началу 1938 г. все робкие и непоследовательные попытки французов обзавестись надежными союзниками на случай войны окончились ничем. Неуверенное дипломатическое маневрирование Генштаба на фоне фактического паралича Кэ д’Орсэ и демонтажа системы коллективной безопасности едва ли имело шансы на успех. Результатом стала все более очевидная внешнеполитическая изоляция Франция.

Ж.-Б. Дюрозель назвал 1937 «бледным годом» [793] – для страны он прошел фактически без каких-либо серьезных сдвигов на международной арене. Франция судорожно перевооружалась и с возрастающей тревогой наблюдала за ростом германской мощи. В начале 1937 г. Второе бюро прогнозировало, что уже к концу года Германия будет располагать 38 пехотными дивизиями, четырьмя танковыми, 20 резервными и 24 дивизиями Ландвера. Все они, как утверждалось, будут вооружены на уровне, достаточном для проведения полномасштабных операций. Демографическое превосходство Германии позволяло и в дальнейшем наращивать сухопутные силы. Численность Люфтваффе оценивалась в 1600 самолетов первой линии, при этом ежемесячно авиастроительные заводы поставляли по 360 новых машин. К концу года немцы должны были располагать более чем 2600 самолетов. Второе бюро Генерального штаба ВМФ предупреждало о быстрых темпах сокращения преимущества Франции на морях: без форсированной реализации последних кораблестроительных программ к 1943 г. французский флот терял 139 000 тонн общего водоизмещения, в то время как германский – 26 000, а итальянский – лишь 800[794].

Ряд этих оценок был завышен. Промышленность Третьего Рейха испытывала острую нехватку сырья и не могла поддерживать те высокие темпы перевооружения, о которых сообщала французская разведка[795]. Однако фактор подавляющей германской мощи жил собственной жизнью и влиял на настроения военно-политического руководства в Париже безотносительно любых данных спецслужб. Французские военные говорили о предвоенной атмосфере в Германии и ожидали, что конфликт может разразиться уже в самом ближайшем будущем. 18 февраля 1938 г. на столе Гамелена оказался текст меморандума, составленного канцлером Австрии К. Шушнигом по итогам встречи с Гитлером несколькими днями ранее. Он неопровержимо указывал на то, что Германия готовится провести аншлюс. Главнокомандующий тут же ознакомил с документом Даладье.

Гамелен указывал на то, что присоединение Австрии резко усилит стратегические позиции Берлина: он заручится поддержкой Венгрии, сможет угрожать Чехословакии, союзнице Франции. Париж при этом, утратив контроль над Рейнской зоной, которая из коридора в сердце Германии превратилась в укрепленную полосу, не мог непосредственно повлиять на ход событий военным путем. Гамелен и Даладье согласились с тем, что Франции следовало принять меры, чтобы повлиять на поведение Гитлера. При отсутствии реальной возможности задействовать вооруженные силы оставался только путь дипломатии. «Но на чью поддержку могла опереться Франция? – задавался вопросом Гамелен. – Италия, очевидно, сотрудничала с Германией в Испании. Бельгия казалась как никогда решительно настроенной сохранить нейтралитет. Все сведения, которые поступали из Англии, говорили о том, что она снова была готова смириться со свершившимся фактом. Что предприняли бы Польша и Россия?»[796]. В 1947 г., выступая перед парламентской комиссией, Даладье заявил, что в марте 1938 г. он являлся сторонником активных действий, в том числе военных, и даже внес соответствующее предложение на рассмотрение правительства[797]. Современные исследования подтверждают его слова[798]. Однако в итоге Даладье решил отступить, осознав, что Франции не на кого опереться.

Гамелен понимал, что у его страны связаны руки, но, по мнению генерала, уступка Австрии Гитлеру должна рассматриваться лишь как возможность выиграть время для лучшей подготовки к войне. Уже через несколько дней после аншлюса в марте 1938 г. он представил Даладье несколько докладов, в которых описывал новую стратегическую обстановку в Европе и намечал возможные варианты действий. Присоединив Австрию, отмечал главнокомандующий, Германия серьезно нарастила свою мощь: ее население увеличилось на 7 млн. человек, а действующая армия – на 10 дивизий, при этом после мобилизации она могла возрасти до 200 дивизий и более. Аншлюс продемонстрировал прочность оси «Берлин-Рим». Серьезных причин надеяться на ее распад не оставалось. Все это коренным образом меняло стратегическое равновесие: Франция отныне не могла своими силами обеспечить неприкосновенность территории метрополии. Под угрозой оказывалась франко-итальянская и франко-швейцарская границы (Швейцария теперь рассматривалась как коридор для вторжения германо-итальянских сил).

Возникшая после аншлюса угроза Чехословакии изучалась не менее серьезно. Разведка сообщала о ее существовании с февраля 1938 г.[799] Захватив территорию страны или иным путем поставив ее под свой непосредственный контроль, Третий Рейх смог бы диктовать свою волю государствам Восточной и Юго-Восточной Европы. Доступ к их экономическим ресурсам не только превращал Германию в регионального гегемона, но и позволял выстоять в войне на истощение против западноевропейских колониальных империй. Под вопросом оказывалась альфа и омега французского стратегического планирования – тезис о том, что в затяжной войне, подобной Первой мировой, консолидированная мощь Франции и Великобритании перевесит германскую и принесет им победу. Отсюда для Гамелена следовал очевидный вывод: Париж не должен позволить Гитлеру диктовать свою волю Праге. Поступив иначе, Франция утратила бы свой статус великой европейской державы[800].

Слова генерала, казалось, находили отклик у политического руководства. Сформировав в апреле 1938 г. кабинет министров, Даладье с трибуны парламента заявил о том, что Франция не намерена жертвовать своими интересами ради сохранения иллюзии мира: «Мы хотим мира, опирающегося на уважение права, и не допустим чего-либо похожего на отречение Франции [от ее интересов – авт.]. Это было бы предвестником порабощения»[801]. И Гамелен, и Даладье, таким образом, понимали, что стоит на кону. Но это понимание не создавало цельной картины складывавшейся ситуации и оптимальных путей ее разрешения. Механизм формирования внешнеполитического курса оставался раздроблен. Даладье по-прежнему вплотную занимался перевооружением и внутренней политикой, все глубже погружаясь в эту проблематику. В марте-апреле 1938 г. его деятельность резко активизировалась после принятия решений о наращивании финансирования программ сухопутных сил, авиации и флота. Гамелен придерживался своей традиционной позиции: армейское командование представляет политическому руководству положение дел, но не вмешивается в принятие конечных решений. Министерство иностранных дел при Дельбосе также предпочитало отмалчиваться и пыталось вдохнуть жизнь в агонизировавшую систему коллективной безопасности. Однако в апреле 1938 г. хозяином Кэ д’Орсэ стал человек, считавший, что знает путь, по которому надо идти. Именно он и взял на себя инициативу в ходе Судетского кризиса 1938 г.

Во французской политической элите того периода трудно найти более последовательного сторонника курса на «умиротворение» Германии, чем Ж. Бонне. Если Даладье, фактически проводя его, постоянно колебался, то министр иностранных дел действовал, как правило, уверенно, будучи убежденным в том, что альтернативы у Франции нет. Бонне, как и его шеф, прошел окопы Первой мировой, откуда вынес стойкое отвращение к войне как таковой, что во многом объяснялось и личными обстоятельствами: на фронте погиб его младший брат, а старший получил тяжелое ранение. После 1918 г. будущий министр стал убежденным пацифистом и примкнул к движению в поддержку коллективной безопасности. В начале 1930-х гг., видя очевидные противоречия бриановской политики, он отошел от нее, но отнюдь не отказался от своих пацифистских взглядов, которые отныне пытался осуществить в рамках Realpolitik. Это логично привело его в лагерь «умиротворителей»[802].

Поворот части французской военно-политической элиты в эту сторону имел понятные причины. Дискредитация коллективной безопасности была очевидна. Барту рассчитывал реанимировать ее при помощи Восточного пакта. Лаваль полагал, что проблему могут решить прямые соглашения со всеми основными игроками на международной арене. Оба министра не верили в эффективность Лиги Наций как ключевого института поддержания европейской безопасности, но понимали, что иные варианты действий чреваты непредсказуемыми последствиями. Обращение к политике силового сдерживания Германии путем формирования сети классических военно-политических союзов имело целый ряд внутриполитических ограничений и вело к разладу в отношениях с ключевым партнером – Великобританией. Прямая попытка добиться взаимопонимания с Берлином на основе двусторонних соглашений при посредничестве Лондона стала бы диалогом слабого с заведомом более сильным, что неизбежно влекло за собой односторонние уступки за счет остававшихся компонентов системы ограничения германского реваншизма, обрекая страну на «бесчестье и отступления, не избавляя ее от войны» [803]. Однако к 1938 г. на фоне неумолимо сужающегося поля для маневра внутри и вовне страны во французской элите сложилось мнение, что второй путь имел определенные перспективы.

Представители этой группы выдвигали три главных довода в пользу политики «умиротворения». Во-первых, они считали, что германский ревизионизм являлся закономерным явлением, в первую очередь в том, что касалось пересмотра территориального и национального вопросов, неудачно урегулированных на Парижской мирной конференции в 1919 г. Во-вторых, Франция, по их мнению, находилась в международной изоляции: система альянсов в Центральной и Восточной Европе выглядела неэффективной, а помощь Великобритании в случае конфликта оставалась под вопросом. В-третьих, ограниченный военно-экономический потенциал страны, как они считали, не позволял Парижу вести активную внешнюю политику[804]. Бонне лишь укрепился в этой убежденности в свою бытность министром финансов, непосредственно отвечавшим за выделение средств на реализацию программы перевооружения. «Бонне, скорее, предпочел бы отказаться от участия в гонке вооружений (которую Франция, по его мнению, все равно никогда бы не выиграла) и позволил Гитлеру доминировать в Восточной Европе, чем согласился бы на то, чего больше всего опасался – установление во Франции власти правительства, подобного большевистскому, которое перевело бы страну на казарменное положение»[805], – отмечает Дж. Майоло.

Бонне придерживался консервативных взглядов и в партии радикалов находился на правом фланге, однако те идеи, которые он защищал, объединяли широкий фронт политиков, принадлежавших к самым разным лагерям. Его взгляды на международную обстановку в той или иной степени разделяли посол в Германии Франсуа-Понсе, министр авиации Ла Шамбр, бывшие министры Маршандо, де Монзи, Фланден (2 октября 1938 г. отправивший Гитлеру поздравительную телеграмму и предложивший переименовать в честь Мюнхенских соглашений одну из парижских улиц[806]), видные социалисты Фор и Л.-О. Фроссар, лидеры радикалов Шотан и Ж. Кайо. Им симпатизировала и часть военных, в частности генерал Вюймэн и военный атташе в Берлине полковник А. Диделе[807]. Многих из них пугал «призрак коммунизма», якобы пришедший во Францию с Народным фронтом и грозивший ввергнуть страну в войну. Доведенное до своего логического завершения, это соображение говорило о недопустимости поражения нацизма в мировом вооруженном конфликте: «Разгром Германии означал бы крах авторитарных систем, которые формировали главный бастион против коммунистической революции и, возможно, против незамедлительной большевизации Европы»[808].

Однако помимо антикоммунизма «группировка Бонне» руководствовалась мотивами, которые, как казалось, звучали достаточно резонно: «“Факт” существования сильной Германии (le fait allemand) стал необратимой реальностью на европейской арене, не признавать его означало воевать каждые 20 лет, богатая Франция не могла при этом ничего выиграть, но рисковала все потерять в результате военных авантюр ради достижения целей, которые ее непосредственно не касались»[809]. По мнению Ж.-Б. Дюрозеля, Бонне мало заботили соображения морали во взаимоотношениях с другими странами и необходимость выполнять взятые обязательства: министр руководствовался, в первую очередь, соображениями «священного эгоизма»[810]. Однако многим во Франции казалось, что это и есть тот путь, по которому должна идти страна.

Бонне испытывал неприязнь к сотрудникам Кэ д’Орсэ, выступавшим за жесткий курс в отношении Германии[811]. Заняв пост министра иностранных дел, он показал себя твердым сторонником политики Великобритании, однако было бы ошибкой считать его простым исполнителем пожеланий лондонского кабинета. Свой курс он формировал в значительной степени единолично, если на кого и ориентируясь, то на те политические силы, чьи взгляды выражал. Однако, что еще важнее: он озвучивал настроения, овладевшие широкими слоями общественности. Как отмечает историк Р. Ремон, для того, чтобы понять, насколько глубоко события 1936–1938 гг. потрясли французское общество, необходимо обратиться к крупнейшему кризису в истории Третьей республики – «делу Дрейфуса»: лишь оно может сравниться по степени влияния на умы с тем, что происходило во Франции в последние предвоенные годы[812].

В разгар Судетского кризиса секретариат Даладье бомбардировался открытыми адресами от имени едва ли не подавляющего большинства существовавших во Франции общественных организаций. Сообщества ветеранов войны декларировали полную поддержку политики поиска соглашения с Германией. Национальный союз учителей заявил о своем нежелании «выбирать между войной и рабством» и призвал к продолжению переговоров любой ценой. Большинство его членов во главе с генеральным секретарем заявили, что «отказываются принять европейскую войну лишь для того, чтобы узнать, какая форма управления подошла бы судетским немцам»[813]. Организации, представлявшие интересы села, также выступали «против войны, столь губительной для крестьянства»[814]. На дальнейшем «умиротворении агрессора» настаивала значительная часть крупного бизнеса, например такие его представители, как Л. Рено, и основные общенациональные средства массовой информации во главе с газетой «Тан». Бонне сплотил вокруг себя всех тех, для кого «умиротворение» Германии являлось важнейшей целью не только внешней, но и внутренней политики.

Эта группа, безусловно, не обладала политической монополией. Стихийный пацифизм французов нельзя полностью отождествлять с пораженчеством. Многие сторонники «умиротворения» были готовы сделать все возможное для предотвращения войны, поскольку считали, что эта цель объединяет и французов, и немцев. «Кто же не выбрал бы, ликуя, мир, завоеванный мужеством и без войны?» [815], – комментировал поведение этой части французской общественности Р. Арон. Отсюда, однако, не следовала готовность идти на любые уступки Гитлеру, что в полной мере проявилось в конце 1938–1939 гг. Взглядам Бонне противостояли и те, кто, также не испытывая никакой симпатии к коммунизму, считал, что главной опасностью для Франции является не перспектива большевистской революции, а поражение в войне с Германией.

Отношение к нацистской угрозе разделило французский правящий класс. «[Среди правых – авт.] внешняя политика в отношении Германии провела новую линию раскола между сторонниками жесткой линии и теми, кто выступал за соглашение с Гитлером. Внешняя политика также разделила левых, оказавшихся перед необходимостью выбирать между своим антифашизмом и своим пацифизмом. Даже будучи разделенными, правые накануне 1914 г. одинаково относились к германской опасности. Теперь все изменилось: враждебность в отношении Народного фронта и антикоммунизм разделили тех, кого стали называть “мюнхенцами”… и “антимюнхенцами”, сохранившими верность патриотическому идеалу. Линия раскола не разделяла больше правых и левых, а каждое из течений внутри себя»[816]. В правительстве позиции Бонне противостояли Рейно и Мандель, считавшие, что все идеологические антипатии должны отойти на второй план перед лицом германской опасности. Внутри крупнейшей оппозиционной партии, Социалистической, намечался конфликт между генеральным секретарем Фором, выступавшим за мир любой ценой, и лидером парламентской фракции Блюмом, который постепенно убеждался в необходимости противопоставить Гитлеру силу[817]. Речь шла о глубоком расколе элит, который отражал колебания всего французского общества.

Жорж Бонне.

Источник: United States Library of Congress

При формировании правительства Даладье кризис вокруг Чехословакии уже разгорался:

24 апреля Судето-немецкая партия К. Генлейна приняла так называемую Карлсбадскую декларацию, в которой впервые выдвинула открытые политические требования к властям в Праге. 28 апреля Даладье, полный тревожных предчувствий, прибыл в Великобританию. Через девять лет он вспоминал: «Я отправился в Лондон в надежде сделать Англию союзником в деле возможной защиты Чехословакии, так как я надеялся (возможно, это была иллюзия), что прочное и тесное взаимодействие Великобритании и Франции по этому вопросу могло привлечь в коалицию и другие страны» [818]. В разговоре со своим британским коллегой Чемберленом Даладье в деталях описал те риски, которые порождал Судетский кризис для европейской безопасности.

Местами его слова звучали как настоящее пророчество. «Герр Генлейн, – предупреждал глава французского правительства, – на самом деле не хочет никаких уступок, его настоящая цель – разрушение современного чехословацкого государства». Если закрыть на это глаза, то следующей целью Гитлера станет Румыния, подчинив которую он получит необходимые ресурсы для ведения большой войны на Западе. Войны удастся избежать только в том случае, если Франция и Великобритания займут четкую позицию в защиту Чехословакии. Последствия противоположного выбора станут губительными. «Если мы каждый раз будем уступать перед угрозой применения насильственных методов и прямой силы, единственным результатом этого станет поощрение нового насилия и конечный успех силового давления»[819], – предупреждал Даладье.

Однако Чемберлен придерживался иной точки зрения. Британский премьер-министр усомнился в желании Гитлера уничтожить чехословацкое государство. По его мнению, компромисс оставался возможным, и главное, что требовалось для его достижения, – это уступки со стороны официальной Праги немецкому большинству Судет. В итоге Даладье удовлетворился согласием Чемберлена сделать представление Берлину о недопустимости агрессивной политики в отношении Чехословакии[820]. Подобная линия поведения стала для него характерной летом-осенью 1938 г.: все встречи Даладье с британским руководством начинались с четкой констатации им недопустимости дальнейших уступок Гитлеру и завершались согласием с этими самыми уступками. Опасения председателя Совета министров не выливались в конкретную программу действий. В ситуации фактического сворачивания Парижем активной внешней политики ее и быть не могло: всю ответственность за формирование международной повестки взял на себя Бонне.

Гамелен и высший генералитет при этом заняли позицию, аналогичную той, которой они придерживались в марте 1936 г. во время Рейнского кризиса. Из подробных и, как правило, достаточно содержательных докладов Генштаба армии политическое руководство могло сделать любой вывод. В марте 1938 г., читая меморандум Гамелена, в котором шла речь о недопустимости подчинения Чехословакии политике Берлина, Даладье ознакомился с материалами оперативно-стратегической игры на картах, организованной Высшим военным советом. Она моделировала боевые действия в случае агрессии синих (Германии) против союзника красных (Франции) в Центральной Европе. Красным предстояло провести наступательную операцию на Рейне в общем направлении на Кёльн с целью отвлечения на себя войск синих. Итоговые выводы, которые представил генерал Жорж, звучали неутешительно: «Наглядно проявилась нехватка резервов на линии прикрытия границы… При проведении наступательной операции, нашим действиям не хватало силы, продолжительности и скорости ввиду недостаточно активного применения крупных соединений»[821]. 15 марта Постоянный комитет национальной обороны сделал вывод о невозможности оказания Чехословакии непосредственной военной помощи.

В июне Генштаб подготовил документ, получивший название «Директивы по проведению наступления между Рейном и Люксембургом». Он предполагал два варианта стратегического развертывания французской армии в случае начала конфликта в Центральной Европе и участия в нем Парижа. Быстрый разгром чехословацких войск, как считалось, повлек бы за собой последующее вторжение Вермахта через Бельгию во Францию. При реализации этого сценария французская армия после мобилизации должна была удерживать линию границы, проводя частные наступательные операции силами до 13 дивизий. Если Чехословакии удавалось на продолжительное время сковать германские войска, то Франции следовало организовать масштабное наступление силами 4 армий в Сааре и Палатинате на фронте глубиной до 40 и шириной до 140 километров. Это позволило бы отвлечь часть дивизий Вермахта и облегчить положение союзников[822].

В то же время Гамелен предупреждал Даладье о трудностях, с которыми придется столкнуться французской армии. В мае, во время первой серьезной международной эскалации вокруг Судет, на вопрос о том, готова ли французская армия атаковать Германию, он ответил: «Я атакую, но передо мной будут укрепления, а также через небольшой промежуток времени, вероятно, и большая часть германской армии, если не вмешается Польша или, по меньшей мере, Россия не окажется в игре. Это сражение может стать затяжным, и существует риск того, что судьба Чехословакии будет решена до того, как мы примем решение»[823]. При этом Генеральный штаб имел точные сведения о том, что «линия Зигфрида», которую на своих западных рубежах возводили немцы, оставалась далекой от завершения. Как отмечает по этому поводу П. Джексон, «в умах французского руководства, психологически привязанного к идее оборонительной стратегии на начальных стадиях конфликта, западные укрепления Германии представали неуязвимыми задолго до того, как они вообще были возведены»[824].

Летом 1938 г. в Париж по всем каналам стекалась информация о том, что германское нападение на Чехословакию – дело самого ближайшего времени. Второе бюро в докладе Даладье сообщало, что Германия полна решимости конвертировать свою превосходящую военно-экономическую мощь в территориальное расширение на восток, причем она не станет дожидаться окончания строительных работ на «линии Зигфрида». Начало активных действий Берлина намечалось на вторую половину августа. Этот же срок указывал в своих докладах посол Франсуа-Понсе. В конце августа появились и более точные данные. Один из наиболее ценных информаторов Второго бюро Г.-Т. Шмидт, сотрудник разведслужбы Люфтваффе, а также ряд других источников сообщали, что боевые действия против Чехословакии начнутся между 25 сентября и 1 октября. В сентябре французская разведка успешно вскрыла основные районы концентрации германских войск, подготовленных для операции[825].

Перед лицом получаемых сведений французское командование испытывало растущую неуверенность. В докладах Второго бюро численность германских войск, предназначенных для боевого задействования, серьезно завышалась: количество дивизий постоянной готовности – на 70 %, резервных дивизий – в 2,5 раза. Особо акцентировались при этом слабые стороны французских вооруженных сил. Преобладающим мнением среди военных была убежденность в том, что сухопутные силы не готовы к войне. В докладе Генштаба, представленном вскоре после аншлюса, делался вывод о том, проведение наступательных операций против Германии потребует «полной реорганизации нашей армии и пересмотра нашей политики в военной сфере»[826].

Как и в марте 1936 г., Гамелен занял отстраненную позицию, отдавая инициативу политикам и не желая брать на себя ответственность за ключевые стратегические решения. Тем самым, он давал доводы как сторонникам, так и противникам «умиротворения» Гитлера и способствовал тому, что перспектива вооруженного вмешательства Франции в германо-чехословацкий конфликт превратилась лишь в разменную карту политического и дипломатического торга вокруг судьбы Судетской области. Даладье, пытаясь заручиться долгожданной британской поддержкой на континенте, настаивал на демонстрации того, что французская армия достаточно сильна для принуждения Гитлера к миру. Бонне, ряд других французских политиков, а также британский кабинет, напротив, подчеркивали, что в сложившихся условиях военной возможности помочь Чехословакии не существует[827].

По мере роста угрозы войны Даладье старался проявлять волю и решимость. 8 сентября в беседе с британским послом Э. Фиппсом он заявил, что в случае войны из-за Судет вся Франция выступит «как один человек» [828]. Речь Гитлера, произнесенная 12 сентября в Нюрнберге на съезде нацистской партии, не оставляла у него сомнений в том, что Франция имеет дело с опасным авантюристом, готовым на самые крайние меры[829]. Мнение главы правительства разделяли министры Рейно и Мандель. Бонне же, ухватившись за произнесенные Гитлером заверения в своей приверженности миру, удвоил усилия в русле политики «умиротворения». Чемберлен, еще раз убедившись в том, что в Париже нет единой позиции по вопросу разворачивавшихся событий, взял инициативу на себя и 15 сентября прибыл на встречу с Гитлером в его баварскую резиденцию Берхтесгаден, где дал принципиальное согласие на передачу Германии Судетской области. 18 сентября в ходе визита в Лондон, после определенных колебаний, с этой позицией согласился и Даладье[830].

Гамелен в это время предпринимал подготовительные меры на случай начала военных действий. Солдаты, проходившие срочную службу и подлежавшие демобилизации, были задержаны в своих частях, из запаса отозвали отдельные категории резервистов. Увеличенные таким образом контингенты предполагалось использовать для прикрытия границы[831]. В качестве начальника Генерального штаба национальной обороны генерал собирал командующих родами войск, с которыми обсуждал возможные планы действий. После объявления войны и проведения мобилизации армия должна была предпринять наступление в Сааре, однако отступить за «линию Мажино», если немцы смогут быстро перебросить ей навстречу значительные силы[832]. 12 сентября Гамелен и Жорж, назначенный командующим северо-восточной группой войск, в докладе председателю правительства описывали возможный сценарий начала войны в Западной Европе. Главнокомандующий выразил уверенность в эффективности имевшегося в его распоряжении военного инструментария и заверил Даладье, что не сомневается в победе. Однако все выступление генерала говорило скорее об обратном.

Конфигурация потенциального ТВД позволяла французской армии наступать лишь на одном участке – в междуречье Рейна и Мозеля в общем направлении на северо-восток. Именно здесь, как прогнозировал Гамелен, произойдет главное фронтальное столкновение французских и германских войск. Ожидалось, что соотношение сил будет примерно равное (около 50 дивизий с каждой стороны), при этом Вермахт сможет опираться на укрепленные районы «линии Зигфрида». Попытка французов прорвать их, по его словам, выльется в повторение битвы на Сомме. Предусматривалось, что Германия развернет операции против Бельгии, Швейцарии и Эльзаса, что потребует дополнительного отвлечения французских сил. По мнению военных, уже на этом этапе крупные французские агломерации могли стать целью германских авиаударов. «Как видно, мы никогда не утверждали, что не готовы действовать. Мы просто представляли военное измерение проблемы, так как в этом состоял наш долг. Если вспомнить операции англо-американских войск по прорыву “линии Зигфрида” в конце 1944 – начале 1945 гг. силами, гораздо большими, чем те, что мы имели в 1938 г., можно ли утверждать, что мы ошибались по поводу того, как разворачивались бы первоначальные операции, которые нам предстояло проводить?» [833], – вопрошал в мемуарах Гамелен, явно пытаясь снять с себя ответственность.

Проблема заключалась в том, что в 1938 г. речь шла не только и не столько о военном измерении вопроса, сколько о принятии ключевого политического решения. В этом контексте Даладье, безусловно, рассматривал все услышанные им оговорки как указания на значительные риски, связанные с реализацией военного сценария. Особенно его тревожили предупреждения об угрозе со стороны германской авиации. Все лето 1938 г. прошло в активных обсуждениях возможного соотношения сил в потенциальной воздушной войне. В августе генерал Вюймэн находился с визитом в Германии, где имел возможность ознакомиться с состоянием германских ВВС. Его выводы звучали тревожно. 700 самолетов, которые Франция могла выставить в случае войны, не шли ни в какое сравнение с численностью Люфтваффе и качеством их техники. Боевые действия в воздухе рисковали завершиться полным уничтожением французской авиации уже в первые недели конфликта, после чего противник мог свободно наносить удары по наземным целям, поставив под угрозу сухопутные силы, города, промышленность и инфраструктуру. В этом свете командование ВВС настоятельно рекомендовало политическому руководству страны воздержаться от преждевременного вступления в войну[834].

Как сообщало Второе бюро, в войне против Чехословакии Германия была готова задействовать около 2000 бомбардировщиков, значительная часть которых должна была применяться в тесной связке с сухопутными мобильными соединениями в рамках наступательных операций. Общая численность Люфтваффе к началу осени 1938 г. достигала 3500 самолетов. Более поздние оценки показали, что серьезного качественного превосходства в авиационной технике над Францией и, в особенности, Великобританией у Германии в разгар Судетского кризиса не было. Дальними бомбардировщиками, которых особенно опасались в Париже, ее военно-воздушные силы в сколько-нибудь значительном количестве на тот момент не располагали. Однако в августе-сентябре картина полного преобладания Люфтваффе выглядела вполне правдоподобной и серьезно влияла на французскую позицию во время дипломатических переговоров [835].

В конце сентября международная обстановка продолжала накаляться. Очередной тур челночной дипломатии Чемберлена завершился предъявлением ему новых, более тяжелых условий. На переговорах в Бад-Годесберге 23 сентября Гитлер потребовал немедленной передачи Германии большей части Судетской области, проведения референдумов в районах со смешанным населением и удовлетворения территориальных претензий Польши и Венгрии. Фюрер повышал ставки и запугивал партнеров угрозой войны. Во французском правительстве произошел раскол. Рейно, Мандель и ряд других министров считали, что лимит уступок Германии Франция исчерпала, и угрожали отставкой в случае принятия ультиматума. Бонне, также угрожая отставкой, требовал продолжения переговоров. На фоне отсутствия консенсуса германские предложения были отклонены[836].

На этом фоне 23 сентября между Даладье и Гамеленом состоялся еще один разговор. Даладье, видимо, склонялся к военному сценарию, но Гамелен снова представил ему набор противоречивых фактов, из которых трудно было вычленить ключевые и, следовательно, принять окончательное решение. Он признал значительный потенциал чехословацких вооруженных сил, но повторил, что их сопротивление не продлится более месяца, в то время как Франция сможет начать наступление с целью поддержки союзника лишь через неделю после объявления мобилизации, причем в условиях, которые не гарантируют конечный успех. Генерал отметил, что трем танковым дивизиями Вермахта Франция могла противопоставить две легкие механизированные дивизии, оснащенные не хуже немецких, однако в итоге свел разговор к необходимости проведения мобилизации отдельных категорий резервистов с целью уравновесить французские и германские силы[837]. После колебаний Даладье санкционировал частичную мобилизацию французской армии, которая началась 24 сентября. «К моменту подписания Мюнхенских соглашений мы поставили под ружье около 1 200 000 человек, – вспоминал Гамелен. – Не могу сказать, что реализация этих мер как-то сказалась на жизни государства. Она разворачивалась относительно медленно, не так быстро, как мобилизация, так как речь шла об отдельных людях и отдельных категориях лиц. Чтобы перевезти в эшелонах войска на границу, нам приходилось приспосабливаться к нормальному графику движения поездов»[838].

26 сентября главнокомандующий сопровождал Даладье в ходе его очередной поездки в Лондон с целью убедить британское правительство в необходимости выступить единым фронтом против претензий Гитлера. На этот раз глава французского правительства попытался взять на себя инициативу. Посол США во Франции У. Буллит, тщательно собиравший информацию и докладывавший ее в Вашингтон, отмечал в своем донесении, что на фоне «изворотливого, но слабого» Бонне Даладье выглядел «уверенным в себе и выступал с позиции силы». Последний меморандум Гитлера, приводил слова Даладье Буллит, имел своей целью унизить Францию и Великобританию: «Лучше бороться и умереть, чем принять это унижение. Война рискует оказаться долгой и тяжелой, но какой бы ни оказалась конечная цена, Франция победит»[839].

Гамелен также выглядел скорее оптимистом. Сильными сторонами французской армии он называл ее численность при полной мобилизации (5 млн. человек, «100 дивизий для начала»), систему укреплений на восточной границе, обеспечивавшую свободу маневра, авиацию, «уступающую [германской – авт.], но достаточную для того, чтобы применяться небольшими массами для оказания поддержки армии». В то же время он отмечал, вопреки недавним утверждениям Генштаба, что германские укрепления еще не достроены, испытывают большой дефицит кадров ввиду нехватки обученных резервистов, не готовы к затяжной войне. Генерал признавал, что Люфтваффе обладали превосходством в воздухе, но при этом утверждал, что это «не помешает благоприятному для наших армий исходу войны»: если 30 чехословацким дивизиям удастся сдержать наступление 40 германских в Моравии, то армия будет спасена, пусть ценой сдачи части территории[840]. Гамелен активно выступал на стороне Даладье, который поставил целью вырвать, наконец, у британцев заветные гарантии на континенте. В Лондоне подозревали, что французы блефуют, однако согласились на двустороннюю гарантию помощи на случай нападения Германии на Чехословакию[841]. Казалось, Даладье наконец нащупал твердую линию, которая приносила плоды.

После войны, пытаясь оправдать собственное двусмысленное поведение и пассивную позицию французского правительства в сентябре 1938 г., Гамелен заявил: «Я считаю, что основной проблемой Мюнхена был вопрос Польши и, в особенности, России. Мы не могли воевать, не имея противовеса [к востоку от Германии – авт.], без которого все германские силы бросились бы на нас после того, как с Чехословакией очень быстро было бы покончено»[842]. Все контакты французского Генштаба с поляками свелись к одному письму, направленному Гамеленом Рыдз-Смиглому с ключевым вопросом, явно отсылавшим к их личным переговорам двумя годами ранее: «Будете ли вы, поляки, воевать против нас?». К моменту получения письма командующий польской армией уже отдал приказ о формировании отдельной оперативной группы «Силезия», задачей которой являлось вторжение в Тешинскую область Чехословакии с целью ее присоединения к Второй Речи Посполитой [843]. Ответ в Париж пришел лишь 3 октября, когда судьба Судет была уже решена, а Польша получила свой кусок добычи. По собственному признанию, генерал решил не помещать его текст в мемуарах, чтобы «не ставить поляков в затруднительное положение», но с командующим польской армией по прочтению полученного от него письма он прекратил все личные отношения.

Анализ опубликованного впоследствии письма Рыдз-Смиглого не оставляет сомнений в том, что поляки вновь собирались действовать без оглядки на Францию. «В ходе наших переговоров в Варшаве, – писал маршал, – я дал Вам честное слово, что польский солдат никогда не будет воевать с французским. Сейчас я готов дать то же заверение любому из наших союзников, пока он таковым остается [здесь и далее в цитате курсив Гамелена – авт.]… Если эта фраза рассматривается применительно к нынешней ситуации, я должен формально отказаться от нее (formellement la repousser). Не кажется ли Вам, что после событий последней недели лучше не касаться чехословацкого вопроса?». В комментарии для Даладье Гамелен признал: «Кажется, маршал полностью поменял позицию со времени своего визита во Францию два года назад. Маршал не признает больше тех заявлений, которые сделал в ходе пребывания в Париже. В сложившихся обстоятельствах, не разрывая открыто наш альянс, мы можем задаться вопросом, не имеет ли смысла избегать ситуации, при которой создается впечатление, что мы ищем услуг Варшавы. Возможно, это позволило бы ей оценить опасности ее нынешней политики. В любом случае, с военной точки зрения, мы должны решить, стоит ли нам продолжать поставки военного имущества в Польшу в ущерб нашим собственным нуждам»[844].

Советское правительство на фоне неудачного опыта предыдущих попыток договориться с Францией о взаимодействии в военной сфере летом-осенью 1938 г. занимало осторожную позицию. Впервые чехословацкая тема возникла в ходе переговоров между Литвиновым и Бонне в Женеве, состоявшихся по свежим следам майской эскалации остановки в Судетах. Зондируя советского наркома, французский министр выяснял, какие действия предпримет Советский Союз в случае конфликта, принимая во внимание неготовность Польши пропустить через свою территорию Красную Армию, без чего говорить о прямой военной помощи Праге не приходилось. Ответ советского коллеги Бонне назвал «в высшей степени уклончивым». «Я ему ответил, – сообщал Литивнов, – что мы, естественно, не можем оказать достаточное дипломатическое воздействие на лимитрофные страны, а что касается военных мер, то я не компетентен их обсуждать. Бонне указывал, что Франция имеет в Москве своего военного атташе, который мог бы обсудить вопрос с нашим генштабом. Я ответил, что в Москве нет ни французского, ни чехословацкого генштабов»[845]. Эту же позицию советский НКИД зафиксировал 2 сентября после встречи Литвинова с французским поверенным в делах в Москве Ж. Пайяром[846].

Реальные консультации с командованием Красной Армии начались лишь 25 сентября, когда Гамелен вызвал к себе военно-воздушного атташе СССР комдива Н.Н. Васильченко. Он сообщил ему о французских приготовлениях и запросил, чем может помочь советская сторона в случае начала войны из-за Чехословакии. Командование Красной Армии передало в Париж сведения о передвижении в сторону границы СССР 30 стрелковых дивизий, пополнении частей резервистами и приведении авиации в боевую готовность[847]. Но дальнейший обмен информацией поставил перед советским руководством ряд вопросов, на которые французская сторона не могла внятно ответить.

Франция фактически отказывалась от координации действий вооруженных сил, облекая этот отказ в формулу «СССР может принять меры, которые сочтет нужным»[848]. Гамелен выразил готовность интенсифицировать контакты с советским командованием за счет расширения штатов военного атташата в Москве, но не более того. Основную тяжесть воздушной войны, в том числе бомбежку германских городов, по мнению французов, следовало возложить на авиацию РККА. Генерал Вюймэн, который в беседе с Васильченко «держал себя очень сдержанно и неохотно шел на разговор о своих мероприятиях», заявил, «что он не сторонник налетов на Берлин и они (французы) не будут производить налет до тех пор, пока немцы не сделают налет на Париж» [849]. Наконец, Гамелен, несмотря на свои заверения в том, что СССР имеет свободу рук, настоятельно просил советскую сторону воздержаться от враждебных действий против Польши, которая к тому времени уже заявила о своих территориальных претензиях к Чехословакии. Все это было похоже на имитацию военных переговоров, которую советское руководство уже знало по опыту 1937 г.

Гамелен впоследствии ставил под сомнение готовность СССР на деле выступить в защиту Чехословакии: «[Советский военный атташе – авт.] не скрыл от меня, что, по его мнению, Польша могла выступить на стороне Германии против Чехословакии, чтобы вернуть Тешин. В этом случае, первой задачей для России становилось решить польскую проблему. Было видно, что его это радовало»[850]. В выступлении перед парламентской комиссией в 1947 г. генерал развил эту мысль: «Чего на самом деле хотели русские?… Я об этом ничего не знаю, но с тех пор эта проблема не оставляет меня, и я спрашиваю себя: могла ли тогда Россия на самом деле быстро вступить в войну против Германии?»[851]. Советская стратегия в ходе Судетского кризиса действительно скорее следовала за быстро меняющимися обстоятельствами, чем имела некое четко заданное направление[852], но такой ее характер во многом был связан именно с глубоким недоверием к потенциальным союзникам и, в первую очередь, Франции.

Даладье подписывает Мюнхенский соглашения.

Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 183-R72204 / CC-BY-SA 3.0

Улетая 26 сентября в Лондон, Даладье заготовил проект декрета о всеобщей мобилизации и текст радиообращения к нации, который он собирался озвучить в день объявления войны, считавшейся практически неизбежной[853]. Подписание Мюнхенских соглашений 30 сентября на время сняло эту опасность. Все решилось в последний момент. В игре нервов Гитлер оказался сильнее иррациональной веры Чемберлена в честность фюрера, того внутреннего страха перед войной, который Даладье так и не смог изжить, внутреннего нежелания французских политиков рисковать, проступавшего через все их бравурные заявления. Глава французского правительства подписал акт о капитуляции Чехословакии, хорошо понимая все последствия подобного шага. Франция как великая европейская держава расписалась в своей недееспособности.

Это понимали уже современники. «Франции, – признавался М. М. Литвинову в сентябре 1938 г. Эррио, фактически воспроизводя аргументацию «группировки Бонне», – сейчас уже не под силу играть роль действительно великой державы: численность ее населения падает, финансы в полном расстройстве, внутренняя борьба обострена до крайности, авиация запущена, связи в Центральной и Восточной Европе подорваны и существуют больше номинально. Скоро наступит момент, когда Франции придется делать выводы из создавшейся ситуации». «Вот до чего докатилась Третья Республика!», – подытожил записавший суть этого разговора советский полпред в Лондоне И. М. Майский[854].

Какую роль в этом дипломатическом поражении сыграло командование вооруженных сил? Едва ли кто-то из высших офицеров всерьез рассматривал возможность объявления войны Германии из-за Чехословакии. В июне 1941 г. Даладье вспоминал: «Он [Гамелен – авт.] был за войну уже в сентябре [19 – авт.]38 г. и советовал мне скрыть от Англии состояние нашей авиации» [855]. Вряд ли за этими словами кроется нечто большее, чем желание низвергнутого, заключенного под арест государственного деятеля, наблюдавшего военный крах Франции, оправдать свой курс и разделить ответственность за принятые судьбоносные решения. Вероятно, близок к истине М. Александер: «Гамелен не противился бы решению правительства воевать за Чехословакию в сентябре 1938 г., но он и не являлся сторонником подобного варианта действий»[856]. Для реализации военного сценария в сентябре 1938 г., с точки зрения Франции, отсутствовали два ключевых условия: удовлетворительное состояние вооруженных сил и британские гарантии помощи. Ценой сдачи Судет и обвального ослабления своих международных позиций Франция создала предпосылки для их реализации: она выиграла время для завершения перевооружения, а Великобритания, гарантировав целостность того, что осталось от крупной европейской страны, взяла на себя обязательства по обеспечению статус-кво на континенте. Париж окончательно встраивался в фарватер внешней политики Лондона. Новый франко-британский союз возникал на руинах Чехословакии.

Глава VI

Возрождение франко-британского союза (1939 г.)

Мюнхенские соглашения вызвали волну энтузиазма в Лондоне и Париже, однако она быстро схлынула. Вместо того чтобы встать на путь мира, как того желал бы главный глашатай Мюнхена Чемберлен, Гитлер, недовольный тем, что его экспансионистские планы оказались временно сорваны, форсировал военные приготовления. Биограф фюрера И. Фест пишет по этому поводу: «Недовольство Гитлера исходом мюнхенской конференции, естественно, усиливало его нетерпение. Уже спустя десять дней он передал Кейтелю строго секретный перечень вопросов относительно военных возможностей рейха. 21 октября он дал указание о военных акциях с целью “ликвидации остальной части Чехии”, “овладения Мемельской областью” и, кроме того, распорядился в дополнительном указании от 24 ноября подготовиться к оккупации Данцига»[857]. 14 октября Геринг анонсировал старт новой масштабной программы перевооружения, «по сравнению с которой все предыдущие достижения были ничтожны». Люфтваффе предполагалось увеличить пятикратно. Флот должен был ускорить ввод в строй новых крупных надводных кораблей и подводных лодок. Для армии планировалось заказать новые объемы тяжелого вооружения, в первую очередь крупнокалиберных артиллерийских систем и танков [858]. События 9-10 ноября 1938 г., вошедшие в историю как «Хрустальная ночь», подтвердили, что Гитлер в своих действиях по-прежнему руководствуется разрушительной и агрессивной идеологией.

Даладье и Бонне в Париже в день подписания Мюнхенских соглашений.

Источник: Keystone-France

Шаги, сделанные Германией после заключения Мюнхенских соглашений, не остались не замеченными в Лондоне и Париже. Курс Чемберлена постепенно утрачивал поддержку членов его правительства. Сам премьер-министр, наблюдая за тем, как на глазах рассеивается «дух Мюнхена», был вынужден согласиться со словами главы Форин Офиса Э. Галифакса, констатировавшего, что политика поиска взаимопонимания с Берлином, по крайней мере, временно, себя исчерпала[859]. У Даладье иллюзий было еще меньше. Он испытывал острое чувство национального унижения и не верил в то, что уступки Гитлеру помогут спасти мир. Уже в день возвращения из Мюнхена он сказал своему сыну: «Не беспокойся – ты будешь воевать, и война продлится гораздо дольше, чем мы того хотим» [860]. «Мюнхенское соглашение – это лишь короткая передышка, – признавался он тогда же. – Гитлер найдет повод для того, чтобы развязать вооруженный конфликт, прежде чем он утратит свое военное превосходство»[861].

4 октября, выступая перед палатой депутатов по итогам своей поездки в Германию, председатель Совета министров открыто говорил о том, что продолжало его заботить: «Тот факт, что нам удалось сохранить мир, не означает, что мы можем опустить руки. Напротив, это должно стать сигналом к новой концентрации усилий французской нации. Первой задачей каждого является работать на своем месте с полной отдачей. Мир будет сохранен лишь при том условии, что наше производство позволит нам на равных говорить с окружающими нас народами. Мир будет сохранен лишь в том случае, если мы будем располагать здоровыми финансами, и сможем рассчитывать на все ресурсы, которыми обладает нация»[862]. Гонка вооружений, таким образом, лишь набирала темп. Именно после Мюнхена французское правительство взяло курс на жесткое решение проблем перевооружения: «декреты Рейно» ввели строгий контроль над рабочей силой, право на забастовку ограничивалось, коалиция Народного фронта, которой до сих пор приходилось учитывать мнение левых партий, прекратила свое существование.

В начале октября Гамелен представил Даладье меморандум, который характеризовал стратегическое положение в Европе, сложившееся после раздела Чехословакии: «В то время как Франция фактически все больше изолируется от центральной и даже восточной Европы (нынешнее положение тяжелее, чем то, которое сложилось в 1914 г., так как на востоке Европы Франция больше не располагает противовесом в виде царской России), перед Германией, поглотившей Австрию, окружившей Чехословакию и уменьшившей ее территорию, открывается путь к Дунаю. Она может незамедлительно воспользоваться этими результатами и продолжит добиваться фундаментальных целей своей политики Drang nach Osten»[863]. Италия становилась очевидным противником. Она еще не оформила военный союз с Германией, однако уже в ноябре заявила о своих претензиях на французские территории: Ниццу, Савойю, Корсику, Тунис[864]. В декабре итальянский МИД известил французского посла о денонсации двустороннего соглашения от 1935 г.

В перспективах «тыловых союзов» Гамелен все больше разочаровывался. Россия, по его мнению, по-прежнему «оставалась загадкой». Доклад Второго бюро от 20 октября рисовал мрачную картину восприятия Мюнхенских соглашений в Советском Союзе: «Считается, что ни Франция, ни Великобритания не готовы к силовому сдерживанию германской экспансии в центральной и восточной Европе… Советские руководители опасаются столкновения “лицом к лицу” с Германией и могут прийти к выводу о необходимости пересмотра своей внешней политики. СССР может вернуться к политике соглашения с Германией, последствия которой ощутит на себе Польша»[865]. «Двурушническое» поведение Польши вызывало у Гамелена растущее раздражение: «Что касается Польши, чье двуличное поведение проявилось в ходе последнего кризиса, насколько мы можем быть уверены в том, что она не вошла в фарватер Германии, получив обещание больших компенсаций в Литве и на Украине?». В ноябре после беседы с французским послом в Варшаве генерал сделал важный вывод о перспективах отношений с Польшей: «Настолько импульсивная нация может однажды ввязаться в авантюру, а ее непреклонная позиция мешает нашим отношениям с Россией» [866].

В этой связи Гамелен настаивал на форсированной подготовке к затяжной войне и необходимости дальнейшего укрепления взаимодействия с единственным потенциальным союзником – Великобританией. Альтернатив этому практически не оставалось. Французскую стратегию на ближайшее время главнокомандующий представлял в следующем виде: «Отразить возможное нападение объединенных сил Германии и Италии; затем иметь возможность вести долгую войну, которая позволит выиграть время для формирования коалиции и приведет к истощению наших противников, лишенных поставок ряда важных ресурсов; иметь возможность при необходимости разгромить Италию на земле, в воздухе и на морях»[867]. Вопрос о судьбе Восточной Европы при этом оставался без ответа. Гамелен упомянул о сотрудничестве с Великобританией с целью «противодействия новому германскому продвижению на востоке Европы», но механизмов этого взаимодействия не обозначил. По поручению Даладье его доклад был разослан начальникам штабов родов войск с целью выработки согласованной стратегии. Итоговое обсуждение показало, что французские вооруженные силы по-прежнему не едины во взглядах на будущую войну[868].

Командования флота и колониальных войск в целом одобрили меморандум, который, признавая неизбежность войны на истощение и формирование в Европе статичного фронта, открывал перед соответствующими родами войск перспективы широкого применения с целью обеспечения морской блокады Германии и ликвидации итальянского присутствия в колониях[869]. Выступивший от имени командования авиации Вюймэн подверг текст документа критике. Он подчеркивал, что британская поддержка оставалась неизвестной величиной, откуда вытекало, что «в части сухопутных сил в начале конфликта, в котором мы бы противостояли Германии и Италии, Франция оказывалась в одиночестве». «В этих условиях, – подытоживал генерал, – наш разгром представляется неизбежным» [870]. Отсутствие гарантий британской помощи означало, что и в воздухе Франция сталкивалась бы с превосходящей мощью противника. В качестве выхода из ситуации начальник штаба ВВС предлагал активизировать контакты с Италией, Польшей и франкистской Испанией, в том числе и ценой окончательного разрыва с Советским Союзом. Такая внешнеполитическая комбинация должна была помочь Франции избежать войны. Заместитель Гамелена по Генштабу армии Кольсон не согласился с выводами своего шефа. По его мнению, уйти в глухую оборону, позволив Германии захватить ресурсы Восточной и Юго-Восточной Европы, означало бы для Франции встать на путь неминуемого поражения – усилившийся, таким образом, Третий Рейх получал возможность выстоять в войне на истощение. Генерал настаивал на том, что Парижу жизненно важно создать противовес Берлину на его восточных рубежах[871].

Попытка механически суммировать эти мнения вела лишь к новым противоречиям. 25 ноября на заседании начальников генеральных штабов Гамелен уточнил свое видение французской стратегии в будущей войне: «В начале конфликта мы можем занять выжидающую позицию. Нам в первую очередь потребуется организовать оборону. Лишь после того, как английское участие приобретет необходимые масштабы, мы сможем планировать наступление против Германии. С этой точки зрения выбор ясен: в воздухе нам потребуется скорее истребительная авиация, чем бомбардировочная. На земле важны укрепления на северной границе, ввиду опасности того, что Германия атакует нас через Бельгию»[872]. Без ответа оставался вопрос применения мобильных соединений. Проблема стратегического взаимодействия с тыловыми и фланговыми союзниками и партнерами также повисала в воздухе.

Речь, таким образом, шла о двух конкурирующих стратегиях. Рассчитывая на поддержку англосаксонских держав и своей империи, Франция могла окончательно уйти из Восточной Европы, оставив эту часть континента Германии, а вместе с ней – колоссальные ресурсы и возможность вести глобальную войну. К этой точке зрения склонялся Бонне, считая, что у Франции, в любом случае, нет возможности предотвратить реализацию подобного сценария. Альтернативой окончательному превращению в младшего партнера Великобритании являлось продолжение борьбы за Восточной Европу с целью сдерживания германской экспансии. Очевидных сторонников из числа военно-политических «тяжеловесов» у нее в октябре-ноябре не было. После Мюнхена этот путь казался тупиковым. Следование по нему влекло за собой серьезные риски, однако лишь он позволял Франции сохранить статус великой державы и рассчитывать на успешный исход войны на истощение. Эта дилемма стала ключевой в ходе дискуссии о возможной переориентации французской стратегии осенью-зимой 1938 г.

Бонне продолжал верить в перспективы «умиротворения». Как и Чемберлен, возможность решения проблемы войны и мира он видел в воссоздании структуры, схожей с «пактом четырех» 1933 г. – франко-германо-итало-британского кондоминиума по управлению Европой [873]. Начать предполагалось с окончательного «погашения счетов» с Германией. Франсуа-Понсе, покидавший Берлин, чтобы занять должность посла в Италии, в октябре писал в Париж: «Правительство должно приложить усилия для того, чтобы на другой чаше весов, против той огромной цены, которую мы заплатили за мир, оказалась наибольшая из возможных гарантий, способная продлить этот мир. Нужно попытаться получить от Гитлера письменные гарантии границ Франции, обязательство не касаться их и не предпринимать ничего, что могло бы затронуть двусторонние отношения, без предварительных консультаций»[874]. В ходе начавшихся переговоров Бонне и министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп согласовали текст франко-германской декларации, в которой подтверждались заинтересованность сторон в сохранении добрососедских отношений, отсутствие территориальных претензий и готовность согласованно решать международные вопросы[875]. Подписание декларации должно было состояться в ходе визита Риббентропа в Париж.

Речь шла о соглашении, аналогичном германо-британской договоренности о взаимопонимании, оформленной в Мюнхене одновременно с соглашением по Чехословакии[876]. Свою декларацию Бонне назвал ее «сестрой»[877]. Она должна была закрепить за Францией место одного из членов нового европейского ареопага. Однако глава МИД не учел тех настроений, которые сформировались в Париже после Мюнхена. Недовольство чрезмерными уступками, сделанными Гитлеру, проявляли даже постоянно колебавшиеся французские министры. На заседании правительства 23 ноября, в ходе которого обсуждался проект франко-германской декларации, их мнения разделились.

Многие из них сомневались в целесообразности подобного шага, который подчеркивал бы усиление внешнеполитических позиций Германии. Перспектива визита Риббентропа в Париж вызвала особые возражения на фоне событий «Хрустальной ночи»[878]. Даладье в целом скептически отнесся к возможной встрече с министром иностранных дел Германии. Правительство решило донести до германского посла, что обстоятельства не благоприятствуют визиту Риббентропа, однако начавшаяся через несколько дней всеобщая стачка – реакция на «декреты Рейно» – снова отвлекла главу правительства и его ключевых сотрудников[879]. Бонне умело воспользовался этим для реализации своего замысла. 6 декабря в Париже министры иностранных дел Франции и Германии подписали совместную декларацию.

Значение документа оказалось сильно преувеличенным. Бонне рассматривал его в качестве основы дальнейшего франко-германского

сближения, закрепляющей статус-кво в Европе. Немцы подходили к делу иначе. «Риббентроп, – отмечает З. Стейнер, – видел в подписании декларации возможность укрепить французов в их прекраснодушии. Он заверил обеспокоенного Муссолини, что пакт не имел большого значения»[880]. Гитлера воспринимал его как акт о сдаче Францией своих позиций в Восточной Европе. За несколько недель до начала Второй мировой войны в ходе обмена мнениями Риббентроп проинформировал Бонне о том, что статьи декларации касались лишь Западной Европы и не могли ограничивать законных интересов Германии на востоке [881].

Кампания по ее обсуждению и принятию в значительной степени являлась личным проектом главы Кэ д’Орсэ. Большая часть военно-политического руководства страны не была готова к столь серьезному отступлению. Его отношение к франко-германской декларации от 6 декабря лучше всего в мемуарах выразил Гамелен: «Признаюсь, что я был настроен очень скептически. Потому, чтобы не впутываться в этот вопрос, я сделал так, чтобы отсутствовать [во время проведения переговоров – авт.]»[882]. По справедливому замечанию Е. О. Обичкиной, «высшее руководство страны рассматривало документ, скорее, как отсрочку, позволявшую восстановить дипломатический и военный баланс в Европе»[883].

Гораздо большего в Париже ожидали от взаимодействия с Великобританией. Кроме Бонне во Франции мало кто рассчитывал на то, что Мюнхен снимет угрозу войны, нависшую над страной, следовательно, укрепление сотрудничества с Лондоном вплоть до заключения военного союза превращалось в первоочередную задачу. В этом вопросе усилия Кэ д’Орсэ были поддержаны как командованием армии, так и высшим политическим руководством страны. Уступки, сделанные Даладье в Мюнхене, во многом объяснялись его стремлением добиться окончательного соглашения с Великобританией, основой которого стали бы конкретные совместные обязательства на континенте. В ноябре командования родов войск активно обсуждали возможные форматы франко-британского военного сотрудничества. Итог дискуссиям в записке на имя Даладье от 23 ноября подвел Гамелен.

Предлагалось как можно раньше сконцентрировать на французской территории значительные британские сухопутные контингенты и с этой целью настаивать на формировании в Великобритании новых армейских соединений, оснащенных бронетехникой. Флоты двух стран должны были разделить ключевые участки мирового океана на зоны ответственности. На Королевские ВВС предполагалось возложить ответственность за проведение стратегических бомбардировок. «Французам и британским генеральным штабам трех родов войск следует немедленно вступить в контакт, чтобы при необходимости избежать импровизации при организации операций, которые можно подготовить в мирное время»[884], – подытоживал Гамелен.

23-24 ноября с визитом в Париж прибыли Чемберлен и Галифакс. Британские министры собирались закрепить успех, достигнутый 30 сентября, и добиться от Франции новых обязательств в рамках политики «умиротворения». Чехословацкий опыт расценивался ими как слишком рискованный: Париж едва не втянул Лондон в войну. Великобритания хотела взять на себя роль локомотива совместной политики на международной арене. Ожидания сторон не совпали. Даладье требовал гарантий на случай повторения кризиса, подобного Судетскому. Галифакс утверждал, что обязательства в отношении новых границ Чехословакии, зафиксированные в Мюнхенских соглашениях, могут вступить в силу лишь при наличии консенсуса трех из четырех держав-гарантов, что фактически лишало их смысла. Даладье настаивал на значительной военной помощи со стороны Великобритании в случае войны. Он говорил о том, что две пехотные дивизии, переброшенные на континент не ранее, чем через три недели после начала конфликта, никак не помогут Франции отразить «внезапную атаку». Повторяя соображения Гамелена, он предлагал британцам формировать дополнительные соединения, делая акцент на их моторизации и механизации[885]. Чемберлен уклонился от предоставления каких-либо гарантий, отметив, что «французам стоит и самим о себе позаботиться и особенно разобраться с их авиацией, которая оставалась в катастрофическом положении»[886].

По мнению британского премьера, Альбион находился в большей опасности перед лицом возможного германского воздушного удара, и правительство должно было в первую очередь думать об этой опасности, а не о создании сухопутной армии для войны на континенте. Продолжение сотрудничества с Францией в Лондоне рассматривали с точки зрения дальнейшего превращения Парижа в своего младшего партнера и его отказа от любой самостоятельной политики. Ставкой здесь должна была стать судьба Восточной Европы. В октябре Галифакс открыто признал: «Впредь мы должны считаться с германским доминированием в Центральной [и Восточной – авт.] Европе. Впрочем, я и раньше считал, что когда Германия вернет себе силы, которыми всегда обладала, это доминирование окажется неизбежным в силу географических и экономических причин»[887]. Бонне в мемуарах доказывал, что «никогда не собирался оставлять Восток Европы Германии» [888], однако в конце 1938 г. он по крайней мере колебался в этом вопросе, лелея надежды на большое соглашение великих держав, которое решит все международные проблемы.

Между тем, в Париже, вероятно, в конце ноября – начале декабря приняли окончательное решение о том, что, несмотря на сомнительную ценность «тыловых союзов», оставлять Восточную Европу Гитлеру нельзя. 19 декабря в докладе на имя Даладье Гамелен писал: «Франция должна считаться с той перспективой, что ось Берлин-Рим в скором времени, весной или в начале лета 1939 г., поставит ее перед проблемой нового вооруженного конфликта. Стратегия, о которой идет речь, предполагает определение карты будущего театра военных действий. Весь вопрос сводится к пониманию того, готова ли Франция отказаться от статуса великой державы и оставить Германии гегемонию не только в Центральной Европе, но и на европейском востоке. Помимо Франции речь идет о судьбе всех демократических держав. Мы стали свидетелями применения силы против Чехословакии. Сегодня мы видим, что то же подготавливается в отношении Польши»[889].

Даладье дал на это недвусмысленный ответ: «Распространившаяся в последнее время мысль о французском бессилии, о французском отречении – это странная иллюзия. Мы понимаем, что на нарастание угрозы своей безопасности Франция должна отвечать увеличением своей мощи»[890]. В декабре 1938 г. Гамелен вернулся к идее «восточного щита». То, что он предлагал, фактически воспроизводило ту идею, которую за семь лет до него в иных международных условиях, но уже предвидя будущую политику Гитлера, сформулировал Вейган: дамокловым мечом, подвешенным над восточной границей Германии, должен был стать блок в составе Польши, Румынии, Югославии и Турции, который пользовался бы ресурсной и логистической поддержкой СССР. В конце декабря Генштаб сухопутных сил подготовил проект организации военного сотрудничества восточноевропейских стран в случае их конфликта с Германией [891]. По мнению французского главнокомандующего, Берлин видел своей ключевой задачей не дать «франко-английской дипломатии прийти в себя и создать в Восточной Европе фронт против германизма»[892].

В начале 1939 г. объективное обострение военной угрозы, не спадавшей, несмотря на все старания «умиротворителей», понимание того, что в сентябре 1938 г. Франция полностью исчерпала лимит дипломатических уступок, сохранявших за ней великодержавный статус, относительная стабилизация внутриполитической ситуации, решение экономических проблем и первые очевидные результаты программы перевооружения вселяли в руководство Франции определенную уверенность и способствовали формированию у него единства целей. Стратегия постепенно консолидировалась в условиях чрезвычайной ситуации, когда набор вариантов действий, чем дальше, тем все больше, сокращался: пространства для маневрирования и отступлений практически не оставалось. «После Мюнхена речь шла не о том, выступать ли против, а о том, когда и по какому вопросу выступать против»[893], – замечает М. Александер. Позиции Бонне во главе Кэ д’Орсэ быстро ослабевали, а Даладье и Гамелен вели себя все более напористо в диалоге с британцами.

3-6 января 1939 г. председатель Совета министров посетил Корсику и французские владения в Северной Африке – Тунис и Алжир. После фактически официально озвученных в Риме территориальных претензий сам факт поездки и сделанные в ходе нее заявления недвусмысленно говорили о жесткой бескомпромиссной позиции, занятой французским правительством[894]. Подобные действия явно диссонировали с внешнеполитической линией Чемберлена. Спустя несколько недель после турне Даладье он в сопровождении Галифакса нанес визит в Рим, где, на фоне разгоравшейся в стране шумной антифранцузской кампании, провел переговоры с Муссолини. «[Чемберлен и Галифакс – авт.] дружно улыбались, рассыпались в любезностях, уверяли, что не сомневаются в благих намерениях дуче и признают исключительную роль “оси” в европейских делах», – отмечает Л. С. Белоусов [895]. Воинственное поведение Даладье вызвало недовольство его британского коллеги. Целью политики «умиротворения», очевидно, становилась Италия, и в Париже понимали, за чей счет ей будут сделаны уступки.

В то же время курс, проводимый Чемберленом, постепенно терял поддержку в Лондоне. 15 декабря в докладе на имя Даладье военный атташе Франции в Великобритании генерал П. Лелонг писал: «В последние две недели британское общественное мнение демонстрирует признаки более жесткого отношения к оси Рим – Берлин и более ярко выраженной симпатии к Франции». В качестве причин подобного изменения генерал называл «атаки германской прессы против Великобритании», вызванные той позицией, которую британцы заняли по поводу событий «Хрустальной ночи», «итальянские требования к Франции, которые здесь рассматриваются как необоснованные, неуместные и совершенно неприемлемые», «улучшение общей ситуации во Франции после провалившейся забастовки 30 ноября»[896].

Командование британской армии традиционно занимало особую позицию по вопросу обеспечения европейской безопасности. Генералы, не являясь открытыми сторонниками военного союза с Францией, были более склонны прислушиваться к аргументам французской стороны, чем политики. 14 декабря Лелонг сообщал в Париж, что представители военного министерства и Форин Офиса при любой встрече говорят о «необходимости тесного сотрудничества между Францией и Великобританией»[897]. 31 декабря военный министр Великобритании Л. И. Хор-Белиша в разговоре с Гамеленом критически высказывался о действиях двух правительств в ходе Судетского кризиса и признал необходимость увеличения британских сухопутных сил[898]. В октябре в знак протеста против мюнхенской политики кабинета в отставку ушел Первый Лорд Адмиралтейства Д. Купер. В своей прощальной речи он предсказал скорое начало европейской войны и заявил, что Лондон не сможет уклониться от участия в ней [899].

Менялась и точка зрения дипломатического корпуса. Военный атташе в Париже полковник У. Фрэйзер в декабре 1938 г. предупреждал свое правительство, что ухудшение стратегического положения Франции после Мюнхена может серьезно ослабить ее решимость противостоять германскому давлению. В этом случае может сложиться ситуация, при которой Третий Рейх станет фактическим хозяином Западной Европы со всеми вытекающими отсюда последствиями для безопасности Альбиона. Эти же опасения высказывал и посол Э. Фиппс. По его словам, при отсутствии британской поддержки Франция могла отказаться от дальнейшего сдерживания Германии. Эту озабоченность, чем дальше, тем в большей степени, разделял Галифакс[900]. Сотрудники берлинского посольства, возглавляемого одним из энтузиастов политики «умиротворения» Н. Гендерсоном, в обход своего шефа информировали Лондон о том, что Германия форсировано готовится к войне вопреки всем расчетам Чемберлена[901].

В заявлениях французов о том, что они не могли в одиночку гарантировать безопасность Западной Европы, не было ничего нового. Как известно, Гамелен в своих переговорах с британцами неоднократно прибегал к такой тактике, пытаясь заручиться обязательствами военной помощи на континенте. Однако к началу 1939 г. многое поменялось. Как отмечает Р. А. Сетов, «в первые месяцы 1939 г. обозначилась перспектива превращения Германии в явно доминирующую силу в Европе, что представляло серьезную и непосредственную угрозу для Великобритании и Франции»[902]. Германия становилась слишком сильной, и в Лондоне не могли этого не замечать. Те аргументы о недостаточности германского военного потенциала для начала новой войны, которые в 1936 гг. противопоставлялись доводам Гамелена, больше не имели отношения к реальности: Третий Рейх действительно обладал массовой боеспособной армией, очевидным превосходством в авиации, как над Францией, так и над Великобританией, и, кроме того, наращивал военно-морское могущество: летом 1938 г. Гитлер приказал ускорить строительство суперлинкоров «Бисмарк» и «Тирпиц», а также реализацию программы создания подводного флота. В июне 1938 г. он распорядился начать подготовку плана войны против Вели-кобритании[903].

Колебания французской политики, причиной которых во многом был сам Уайтхолл, также казались все более опасными. Их амплитуда становилась угрожающей, и никто в Лондоне не мог исключить, что на очередном витке попыток уйти от вооруженного конфликта Бонне не решит договориться с Германией о большой сделке, которая превратит Париж в младшего союзника Берлина. «В этом контексте всеобщего смятения, – пишет Р. Янг, – особый страх перед тем, что французы могут оставить Нидерланды или не смогут полноценно защитить себя, усиливал британскую озабоченность по поводу будущего англо-французского альянса»[904]. В Лондоне были готовы пересмотреть свое отношение к французским «тыловым союзам», которые всегда рассматривались как ненужная обуза. Однако даже объединенной франко-польской мощи не хватило бы для сдерживания Германии. Великобритании, хотела она того или нет, приходилось выбирать сторону в уже тлевшей европейской войне.

В подобной атмосфере неопределенности процесс переформатирования всей международной системы безопасности запустило событие, которое еще годом ранее едва ли получило бы какой-то значительный отклик в Уайтхолле. В январе в Лондон по различным каналам начала поступать информация, что Берлин, столкнувшись с экономическими трудностями, которые в перспективе могли подорвать его способность участвовать в европейском вооруженном конфликте, решил действовать на упреждение. В меморандуме Форин Офиса от 29 января, переданном французскому послу Ш. Корбену, отмечалось, что до конца февраля Гитлер мог развязать агрессию в Западной Европе, либо поддержав захватнические планы Италии, либо, что считалось более вероятным, напав на Нидерланды.

«Правительство Его Величества, – говорилось в меморандуме, – нисколько не желает нагнетать панические настроения, но нельзя не заметить, что сегодня, как в июле, августе и сентябре прошлого года, во всех отчетах [разведки – авт.] прослеживается одна общая тенденция. Стратегическая важность Голландии и ее колоний столь велика, что, по мнению правительства Его Величества, нападение Германии на Голландию должно рассматриваться как прямая угроза западным державам. Если мы не сможем ответить на этот вызов, наша неудача превратит Германию в господствующую силу в Европе. Чтобы избежать подобного варианта развития событий, правительство Его Величества склонно считать, что у него не останется иного выбора, как рассматривать нападение Германии на Голландию в качестве casus belli»[905]. В беседе с Корбеном Галифакс выразился еще откровеннее: «Если Рейх действительно последует этому плану и вторгнется в Нидерланды, Великобритании, чьи жизненные интересы окажутся под угрозой, придется взяться за оружие»[906]. Фиппсу и Фрэйзеру поручили провести зондаж в Париже: «И [глава военной разведки – авт.] Гоше, и Гамелен предупредили Фрэйзера о тех трудностях, с которыми столкнется Франция при попытке Германии пройти через Бельгию, и об опасности для франко-британской коалиции со стороны германских баз подводных лодок и авиации, расположенных в Нидерландах. Даладье в разговоре с Фиппсом также выразил озабоченность по поводу возможного германского вторжения через Нидерланды»[907].

Так называемая голландская военная тревога (Dutch War Scare) на самом деле являлась результатом мистификации. Соответствующие документы, видимо, были подброшены британским информаторам сотрудниками германской разведки, связанными с антигитлеровскими кругами высшего офицерства[908]. Расчет, вероятно, делался на то, чтобы заставить наконец Великобританию решительно выступить против агрессивных планов Берлина. Во Франции догадывались о том, что в Лондон поступила дезинформация, но решили воспользоваться сложившимися обстоятельствами, прибегнув к «искусно направляемой тактике запугивания»[909] и открыть британцам глаза на необходимость непосредственного военного взаимодействия. «В наших интересах, – отмечалось в документе французского МИД, – чтобы британское правительство выступило в роли просителя и само искало нашего содействия». Эту ситуацию предлагалось использовать для того, чтобы заставить Лондон активизировать свои военные приготовления, в частности, приступить к переговорам генеральных штабов и ввести в стране всеобщую воинскую обязанность [910].

В конце января возможность скорого захвата Германией Нидерландов и последующего развертывания воздушной войны против Великобритании открыто обсуждалась дипломатами, министрами и генералами. Чемберлен скептически отнесся к сведениям разведки, однако ситуация уже развивалась вопреки его мнению. Начальники штабов заявили, что нападение на Нидерланды стратегически равноценно нападению на Британские острова. По их словам, Великобритания не имела военных возможностей воспрепятствовать подобному сценарию и в этом вопросе полностью зависела от Франции. Чтобы поддержать французскую решимость, требовалось максимально быстро направить на континент хотя бы те ограниченные контингенты, которые можно было поставить под ружье.

1 февраля правительство приняло ряд важных решений. Великобритания обязывалась объявить войну Германии в случае ее вторжения в Нидерланды или Швейцарию. Для организации совместных операций планировалось провести переговоры между британским и французским генеральными штабами. В качестве театров военных действий обозначались Средиземноморье и Ближний Восток, а Италия называлась потенциальным противником. Галифакс и его заместитель А. Кэдоган предприняли зондаж в Вашингтоне с целью заручиться поддержкой президента Ф.Д. Рузвельта и попытались надавить на Брюссель, чтобы побудить его к пересмотру политики нейтралитета[911]. Численность британского контингента для отправки на континент решили увеличить до 19 дивизий. В апреле в Великобритании ввели всеобщую воинскую обязанность[912].

Таким образом, спешно, «в пожарном порядке», без обстоятельного обсуждения Франция получила наконец, причем в максимально полном варианте, британские гарантии безопасности, к которым стремилась с окончания Первой мировой войны. Все то, что предлагалось ей до сих пор (в 1919 г. на Парижской мирной конференции, в 1922 г. в ходе переговоров Бриана и Ллойд Джорджа в Канне, в 1925 г. в Локарно, в 1936 г. после ремилитаризации Рейнской области), по словам британского историка Р. Бойса, имело отношение не столько к предотвращению военной угрозы, сколько к политическому торгу, без всякого реального намерения выполнять данные обещания[913]. Чтобы признать тот факт, что вне системы коллективной безопасности декларативные гарантии без военной составляющей не имеют никакого значения, Великобритании пришлось оказаться лицом к лицу с непосредственной угрозой ее метрополии. По иронии судьбы, поворот января-февраля 1939 г. основывался на неверной интерпретации французского поведения: именно в это время Даладье окончательно отходил от курса на «умиротворение» и начинал действовать решительно. Внезапно открывшаяся новая и плохо знакомая реальность заставляла британцев действовать спешно, необдуманно, кидаясь из крайности в крайность.

В Париже, получив британские предложения, на некоторое время положили их под сукно, задержав свой положительный ответ до 24 февраля. «Французы хотели твердо убедиться в том, что этот долгожданный трофей точно от них не уйдет» [914], – поясняет Р. Янг. Метания Уайтхолла действительно могли показаться подозрительными. За неделю до появления официального французского ответа в парижской и лондонской прессе была напечатана подробная информация о готовящихся военных переговорах. Эта утечка, как подозревают историки, могла быть организована французами, чтобы не дать британцам возможность задним числом дезавуировать свои обязательства. Имея их на руках, Даладье мог смело продолжать движение в уже набранном направлении. В середине февраля, выступая перед Сенатом, он заявил, что если Польшу, Румынию и Югославию удастся привлечь к сдерживанию германского экспансионизма, а СССР окажет им материальную помощь, то «можно будет не опасаться тени войны в Европе»[915]. Антигерманский курс Франции, теперь поддержанной и Великобританией, окончательно определился. Однако ни Даладье, ни Галифакс, все более уверенно контролировавший британскую внешнюю политику, не брали за точку отсчета своих действий высокую степень вероятности военного конфликта. Их целью по-прежнему являлось избежать войны, а не выиграть ее.

Конец этому негласному дипломатическому маневрированию, которое в первые две недели марта очевидно затягивалось, положили события 15 марта 1939 г. Ликвидация Германией чехословацкого государства и присоединение Чехии к Третьему Рейху в качестве протектората Богемии и Моравии сделали невозможным продолжение мюнхенской политики. «На следующий день после того, как Гитлер вошел в Прагу, – вспоминал Даладье, – британское правительство внезапно приняло то видение чехословацкого кризиса, которое я не переставал отстаивать в ходе франко-британских переговоров в Лондоне. Оно наконец отказалось от своей навязчивой убежденности в том, что интересы Великобритании не распространялись дальше Рейна, от этой политики бессмысленного арбитража между Францией и Германией, и приняло поначалу, впрочем, с большой сдержанностью то, что мы называем политикой коллективной безопасности посредством оказания взаимной помощи»[916]. Гитлер на самом деле не оставлял сторонникам «умиротворения» ни единого шанса. 22 марта под угрозой применения силы Литва передала Германии город Клайпеду (Мемель) с прилегающей территорией. 23 марта было заключено румыно-германское экономическое соглашение, которое являлось важным шагом к превращению Румынии в сырьевой придаток военной экономики Третьего Рейха. 25 марта Муссолини предъявил ультиматум албанскому королю и, не дождавшись ответа, к середине апреля полностью оккупировал его страну [917].

Гитлер в пражском Граде, март 1939 г.

Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 183-2004-1202-505 / CC-BY-SA 3.0

Во Франции новости, поступавшие из Праги и Бухареста, вызвали тревогу, но не удивление. После Мюнхена и Даладье, и Гамелен готовились к худшему. В докладе, представленном главе правительства, генерал рисовал тревожную картину: «Германия полностью охватывает Польшу с юга. Германия и Венгрия, увеличившие свою территорию за счет Чехословакии, теперь формируют блок. Вместе с Италией они образуют центрально-европейский конгломерат, отделяющий нас от Польши, России и Балкан. Наши коммуникации в Средиземном море могут оказаться под серьезной угрозой. С завершением линии Зигфрида. Германия сможет свободно атаковать в направлении востока и юго-востока. В то же время она возвела укрепления в долине Одера и в Восточной Пруссии на тот случай, если захочет начать с наступления на западе»[918]. Даладье принял решение о частичном призыве резервистов, увеличении числа офицеров и выделении дополнительных средств на укрепление участка границы между Люксембургом и Дюнкерком. Гамелен отправился с инспекцией в войска, расположенные в восточных районах страны.

В Париже ожидали действий Лондона. На столе военно-политического руководства в двух столицах лежала договоренность о проведении переговоров между генеральными штабами, а также информация спецслужб и дипломатов, которая указывала на то, где Гитлер мог нанести следующий удар. С октября 1938 г. шли германо-польские переговоры, в ходе которых немцы настаивали на передаче им вольного города Данциг, строительстве в «польском коридоре» экстерриториальной автострады и железной дороги, а также вхождении Варшавы в Антикоминтерновский пакт. В январе польское правительство отвергло требования Берлина, после чего начался тяжелый торг. Немцы были готовы не форсировать территориальный вопрос, но настаивали на членстве Польши в Антикоминтерновском пакте, что превращало страну в сателлита западного соседа. Переговоры продвигались непросто. После ликвидации остатков Чехословакии и волнообразного расширения германской сферы влияния в Восточной Европе Варшава оказалась в фактической изоляции. 4 марта Главный штаб польской армии получил приказ приступить к разработке плана военной кампании против Германии[919].

В складывавшихся условиях дезориентированная британская дипломатия начала вести себя импульсивно и непоследовательно. Вместо решительного поворота к совместному военному планированию две последние недели марта она потратила на спешное сколачивание новой внешнеполитической комбинации, которая должна была остудить пыл Гитлера, но при этом сохранить хотя бы гипотетическую возможность вернуться за стол переговоров. 20 марта Лондон выступил с инициативой заключения четырехстороннего соглашения между Великобританией, Францией, Польшей и СССР в виде общей декларации, предполагавшей взаимные консультации в случае угрозы какому-либо европейскому государству с возможностью оказания «совместного сопротивления» агрессору [920]. Речь шла о судорожных попытках наверстать все то, что британская дипломатия упустила за последние семь лет, – воссоздать из пепла систему коллективной безопасности, «подперев» ее прямым вовлечением Великобритании в поддержание мира на континенте. Пытаясь сохранить свою «блестящую изоляцию», Лондон во многом утратил понимание того, насколько изменилась международная политика. В поисках рецепта урегулирования европейского кризиса в Уайтхолле не нашли ничего лучше, чем обратиться к собственному опыту 1914 г.

«Английские государственные деятели, – писал Р. Арон, – убедили себя, будто четкая позиция Даунингстрит, сообщенная Берлину не позднее 25 июля [1914 г. – авт.], могла предотвратить роковые события. Отсюда трогательные и смешные старания г-на Невилла Чемберлена при каждом из кризисов 1938–1939 годов оповещать мир и фюрера о том, что британская империя не останется нейтральной, если Франция будет втянута в конфликт с рейхом. В Берлине никто в этом и не сомневался, но времена изменились»[921]. Если когда-либо существовала возможность остановить Гитлера перспективой консолидированного отпора европейских держав при консолидирующей роли Лондона, то к марту 1939 г. она явно была утрачена. Франция согласилась примкнуть к четырехсторонней декларации, но ни Польша, ни Румыния не хотели подписывать документ вместе с советским представителем. Москва же считала бессмысленным и опасным присоединяться к соглашению без участия в нем своих западных соседей [922].

Единый фронт антигитлеровских держав был, таким образом, торпедирован. В этой ситуации британский кабинет и последовавшее за ним французское правительство приняли одно из наиболее спорных решений за всю историю существования Версальской системы международных отношений. 31 марта по предложению Галифакса Великобритания объявила о предоставлении односторонних гарантий безопасности Польше. 13 апреля к британским гарантиям присоединилась Франция. В значительной степени принятое решение являлось спонтанным. Прибегнув к нему, британцы поставили себя в ту самую ситуацию, которой всячески стремились избежать после 1918 г. Решение об участии Великобритании в европейской войне теперь принималось не в Лондоне, а в Варшаве группой упрямых авантюристов с обостренным националистическими чувствами[923]. Их реальных намерений никто не знал. Как впоследствии признавал Даладье, у французов не было уверенности в том, что поляки в последний момент не поддадутся нажиму из Берлина и не окажутся «в руках Германии»[924].

Французское руководство, в отличие от британского, действовавшего реактивно, имело более объективное представление о положении дел. Оно было готово идти дальше деклараций о единстве действий. Как заявил 13 апреля Даладье, целью Парижа являлась организация взаимодействия между всеми государствами, «твердо решившими противостоять любым попыткам установления чужого [господства – авт.]»[925]. Франция рассматривала гарантии Польше и Румынии не только как предостережение Гитлеру, но и в качестве инструмента выстраивания «восточного щита» против германского экспансионизма. Именно Даладье настоял на распространении франко-британских гарантий на Румынию и Грецию. Политические обязательства великих держав должны были консолидировать большой восточноевропейский блок, о котором в декабрьском докладе председателю Совета министров писал Гамелен. Это не означало возвращения к логике военно-политических альянсов: французское руководство, как и британский кабинет, продолжало исходить из того, что войны необходимо избежать любой ценой. Но в отличие от Уайтхолла оно считало, что деклараций, пусть самых громких, для этого недостаточно. Германии требовалось противопоставить коллективную политическую волю миролюбивых стран, подкрепленную военной мощью.

Однако Польша оказалась не лучшим партнером для реализации этого плана. В ходе своего визита в Лондон в начале апреля глава ее МИД Ю. Бек уклонился от обсуждения с британцами хода германо-польских переговоров, дав понять, что Варшава будет и в дальнейшем вести их самостоятельно. О формировании антигерманского блока речи также не шло: Польша не собиралась связывать себя обязательствами поддержки Румынии или другой жертвы гитлеровской агрессии. Гарантии не учитывали и того, как их воспримет Гитлер. Узнав о них, фюрер не испугался. Западная коалиция «в его глазах теперь окончательно определилась как противник, который не давал “зеленый свет” на движение на Восток и явно был исполнен решимости вступить в схватку не на жизнь, а на смерть»[926]. После 31 марта нападение Германии на Польшу стало вопросом времени. 3 апреля Гитлер отдал приказ о разработке плана будущей польской кампании[927].

Однако главная проблема, связанная с франко-британскими гарантиями, заключалась в том, что их декларирование не предполагало четкой схемы реализации данных обещаний. Иными словами они во многом являлись актом политического блефа. В начале апреля ни Франция, ни тем более Великобритания, не могли оказать Польше никакой военной помощи в случае нападения на нее Германии. Как впоследствии вспоминал Гамелен, при принятии решения о гарантиях Генштаб сухопутных сил даже не был поставлен в известность[928]. «Я бы обязательно предложил, – писал он в мемуарах, – провести предметные военные переговоры одновременно с политическими декларациями… Совершать благородные поступки – это хорошо, но нужно также понимать, к чему они нас приведут. Не могли ли мы во всяком случае воспользоваться возможностью, чтобы решить столь острый вопрос, как обеспечение сотрудничества Польши и России, который всегда представлял собой камень преткновения при попытках добиться соглашения с Москвой?» [929].

Действительно, лишь подключение СССР к франко-британской системе гарантий превращало их из политической фикции в реальный инструмент сдерживания германского экспансионизма. Даладье впоследствии признавал: «Французское правительство, со своей стороны, прикладывало самые большие усилия к тому, чтобы избежать войны. По его мнению, двойной франко-британской гарантии было недостаточно для сохранения мира. Поэтому оно считало, что интерес Франции заключался в том, чтобы сблизить Польшу и Россию, так как без сближения между этими двумя странами франко-советский пакт оставался сугубо теоретической, если не сказать иллюзорной, конструкцией»[930]. В Париже по-прежнему переоценивали силу польской армии[931]. Советская помощь виделась не только как дополнительная гарантия ее боеспособности, но и как возможность создать на Востоке Европы долговременный устойчивый фронт по образцу русского фронта Первой мировой войны. Без участия Советского Союза весь проект восточного блока повисал в воздухе.

С 29 марта по 4 апреля, в разгар внешнеполитических маневров с участием Варшавы, в Лондоне проходили давно ожидавшиеся переговоры между представителями французского и британского генеральных штабов. Военные пришли к выводу о необходимости готовиться к затяжной войне: «1. Германия и Италия не могут рассчитывать на то, что их ресурсы серьезно увеличатся в ходе войны; таким образом, свои надежды на успех они связывают с быстрой войной. 2. Военный потенциал Франции и Англии, напротив, будет мало по малу возрастать при условии, что им удастся защитить свою военную промышленность и морские коммуникации, позволяющие получать сырье. 3. Перед лицом первоначальных действий итало-германского блока они [Франция и Англия – авт.] должны прежде всего устоять, затем продержаться до того момента, когда смогут перейти в наступление»[932]. С целью укрепления фронта было решено, что в случае войны Великобритания пошлет во Францию первоначально две дивизии, через 11 месяцев – еще две дивизии, а через 18 месяцев – две танковые дивизии [933]. Основными способами военных действий западных союзников виделись оборона и экономическая блокада Германии.

На базе достигнутых договоренностей Постоянный совет национальной обороны 9 апреля зафиксировал ключевые аспекты французского стратегического планирования на ближайшее время. Восточную границу следовало дополнительно укрепить за счет размещения крупных войсковых соединений на границе с Швейцарией, а основное внимание уделить возможному столкновению с Италией, которое должно было вестись «с максимальной энергией». Предполагалось перевести весь флот в Средиземное море и усилить экипажи кораблей. ВВС предлагалось сконцентрировать свои основные усилия на действиях против итальянских баз, в то время как защиту территории собственно Франции планировалось возложить на Королевские ВВС Великобритании. Французские контингенты в Тунисе были доведены до максимальной численности, что гарантировало невозможность нанесения по ним внезапного сокрушающего удара[934].

Замысел командования был понятен: в первые же дни разгромить слабейшее звено «Оси», тем самым обезопасив коммуникации, связывавшие метрополию с колониями, и обеспечив неприкосновенность самой империи, что имело ключевое значение для последующего ведения войны на истощение против Германии. Предполагалось, что все это время метрополия находилась бы в относительной безопасности в ожидании полного мобилизационного развертывания французской армии и прибытия британских сил. Основная задача «восточного щита» заключалась в обеспечении этой необходимой паузы. Французская разведка в начале 1939 г. не сомневалась в том, что первый германский удар придется именно на восток[935], но никаких планов оказания Польше военной помощи у франко-британского командования не имелось. Оно исходило из предположения, что основную работу здесь сделает Советский Союз. Гамелен рассчитывал на то, что «советская помощь [Польше – авт.] позволит удержать на востоке большие германские силы» [936].

Проблема заключалась в том, что все эти расчеты строились на голых предположениях. Польша по-прежнему не стремилась к сотрудничеству с СССР. «На апрельских переговорах в Лондоне польский министр [Бек – авт.] заявил, что не питает доверия к внешней политике СССР в силу ее “империалистического”, антипольского характера, и дал понять, что Варшава не будет участвовать в военных соглашениях западных держав с Москвой»[937], – пишет Г. Ф. Матвеев. Но еще важнее то, что само советское руководство после Мюнхена лишь укрепилось в сомнениях по поводу истинных намерений Франции. Уступки Гитлеру со стороны Чемберлена и Даладье были однозначно восприняты как попытка направить германскую агрессию на восток. В наркомате иностранных дел (НКИД) и в Кремле распространилось мнение о том, что французская политика отныне полностью следует в фарватере Форин Офиса. «17 октября 1938 г., в постмюнхенском контексте, – напоминает С. Дюллен, – в Кремле обсуждался возможный разрыв советско-французского договора о взаимопомощи»[938].

В своем отчетном докладе на XVIII съезде ВКП (б) 10 марта 1939 г. Сталин констатировал, что мир уже вступил в «новую империалистическую войну». «Войну, – подчеркивал он, – ведут государства-агрессоры, всячески ущемляя интересы неагрессивных государств, прежде всего Англии, Франции, США, а последние пятятся назад и отступают, давая агрессорам уступку за уступкой». Однако у этих уступок, по мнению Сталина, имелась четкая цель – «не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, выступить на сцену со свежими силами – выступить, конечно, “в интересах мира” и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия». Советское руководство заявляло о своем стремлении поддерживать мирные отношения со всеми государствами и в то же время устами Сталина обозначило в качестве важной цели своей внешней политики «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками»[939].

Дипломатические маневры, начавшиеся после окончательного демонтажа Чехословакии, усиливали советские подозрения. Литвинов в инструкциях полпредам рекомендовал не строить иллюзий насчет искренности британцев и французов, внимательно изучать все их предложения, не брать на себя односторонних обязательств и не создавать впечатления, будто СССР хочет чего-то добиться. В ходе обсуждения британских предложений о совместной декларации в поддержку любой страны, подвергшейся агрессии, Литвинов и полпред в Лондоне Майский неизменно указывали на то, что инициативу здесь должна проявить сама потенциальная жертва, то есть Польша [940]. Франко-британские гарантии Варшаве открыли перед Москвой принципиально новые горизонты. 4 апреля 1939 г. Литвинов откровенно писал полпреду в Берлине А.Ф. Мерекалову: «Мы отлично знаем, что задержать и приостановить агрессию в Европе без нас невозможно, и чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят. Мы относимся поэтому совершенно спокойно к шуму, поднятому вокруг так называемого изменения английской политики»[941]. «Для меня понятна наша сдержанная позиция в вопросах международной политики, так как время работает на нас»[942], – отмечал полпред в своем ответе наркому.

В сложившихся условиях отношение Москвы к событиям в Европе могло поменять лишь конкретное и совершенно надежное предложение, основанное на взаимных гарантиях, подкрепленных военной конвенцией, и признании особых интересов СССР в регионе, жизненно важном для безопасности страны. В апреле британская дипломатия не оперировала такими категориями. В Уайтхолле не считали советское участие необходимым элементом спешно возводимого «восточного щита». Напротив, «альянс с Советским Союзом, с точки зрения Чемберлена, исключил бы возможность разрядки и урегулирования с державами Оси»[943]. Париж же, на первый взгляд, был готов к более серьезному соглашению. С инициативой активизации диалога с Советским Союзом выступил не кто иной, как Бонне, которому приходилось быстро переориентироваться в ситуации краха всех предыдущих расчетов на успех политики «умиротворения». 5 апреля на заседании правительства министр иностранных дел, проведший серию консультаций с советским полпредом в Париже Я.З. Сурицем, предложил инициировать переговоры с Москвой с целью реактивации франко-советского пакта.

Речь шла о его доработке с учетом необходимости оказания помощи Польше и Румынии, получившим французские гарантии. В качестве конкретных мер называлось заключение соглашения Франции, Великобритании, СССР и Польши о совместном противодействии Германии и подписание пакта о взаимопомощи между Польшей, Румынией и Советским Союзом[944]. 9 апреля на заседании Постоянного комитета национальной обороны Бонне сформулировал следующий план действий: запросить у Москвы, чем она готова помочь Польше и Румынии в случае нападения Германии на эти страны; проинформировать об этом Варшаву и Бухарест; поручить военному атташе генералу О.-А. Паласу провести переговоры с наркомом обороны Ворошиловым[945]. В тот же день в беседе с Сурицем французский министр заявил, что Москва сама должна быть заинтересована в защите территории своих западных соседей от германской агрессии. «Если эти две страны, – добавил он, – откажутся от помощи, которая, с нашей точки зрения, необходима, французское правительство будет вправе вновь поставить вопрос о своем отношении к ним. Французское правительство наконец решило немедленно начать с СССР технические военные переговоры, чтобы в итоге прийти к соглашению между русским и французским штабами»[946].

Посол Корбен в беседе с Галифаксом отмечал: «Сколь велико бы ни было желание советского руководства говорить с Великобританией и Францией на языке идеологии, к чему оно всегда стремилось, оно, вероятно, прислушалось бы к реалистическим соображениям, который мы бы могли ему представить»[947]. Однако представления о реализме у сторон не совпадали. К активизации французской дипломатии в Москве отнеслись настороженно. К партнеру по переговорам у советского руководства не было ни малейшего доверия. «Бонне является наиболее последовательным и непреклонным сторонником так называемой мюнхенской политики, – писал Литвинов Сталину 9 апреля. – Я полагаю, что он и теперь еще готов продолжать прежнюю линию, которая сводится к тому, что Франция отказывается от какого бы то ни было вмешательства в дела Европы, за исключением случаев прямого нападения на саму Францию или близлежащие Бельгию и Швейцарию. Он готов пожертвовать всеми остальными странами Европы, включая Румынию и Польшу» [948].

Москва ушла от прямого ответа на вопрос о своей готовности помогать Польше и Румынии. Однако французы продолжали настойчивый зондаж. 14 апреля Бонне предложил советской стороне обменяться официальными письмами о взаимной поддержке в случае нападения Германии на Польшу и Румынию, которые должны были стать дополнениями к франко-советскому пакту 1935 г. Французы совершили свой демарш без предварительного согласования с Лондоном. «Это было совершенно ново для их политики; они не предпринимали ничего подобного со времен Барту», – отмечает М. Дж. Карлей[949]. Британцы сделали ответный ход в тот же день. Посол в Москве У. Сидс попросил советское руководство заявить о поддержке своих западных соседей в случае нападения на них. Французские инициативы очевидно опережали британские.

17 апреля в Париж и Лондон были направлены советские условия. Москва выдвигала проект полноценного военно-политического альянса. Согласно первому пункту, стороны заключали соглашение сроком на 10–15 лет «о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств». Во втором пункте оговаривалась совместная помощь всем западным соседям СССР в случае агрессии против них. Третий пункт предполагал немедленное начало переговоров о подписании военной конвенции. В четвертом пункте было заложено требование к Великобритании распространить свои гарантии Польше лишь на случай агрессии со стороны Германии. Отдельно фиксировалось обязательство сторон не вступать в сепаратные переговоры и не заключать мира без предварительного согласия партнеров[950].

По свидетельству Бонне, в Париже уже 22 апреля имелся в целом положительный ответ на советские предложения. [951] Однако камнем преткновения оставался польский вопрос, необходимость распространения гарантий на прибалтийские государства, а также попытка французов выработать единую позицию с британцами, которые сразу нашли советские предложения «чрезвычайно неудобными»[952]. 28 апреля в Москву пришел ответ Бонне, который Литвинов в письме Сталину назвал «почти издевательским»: в нем фактически дезавуировалось предоставление Советскому Союзу помощи в том случае, если он первый вступит в войну против Германии. Французские предложения несли на себе явный отпечаток работы Форин Офиса: Москву настоятельно просили в той или иной форме выступить с односторонним заявлением о готовности помочь западным соседям, но, при этом, всячески стремились уйти от взаимных обязательств. Литвинов рекомендовал взять паузу и дождаться действий Гитлера, которые «несомненно, укрепят нашу позицию»[953]. Однако паузу в переговорах с французами и британцами брал уже другой человек: 3 мая Литвинова на посту наркома сменил В. М. Молотов, настроенный намного жестче в отношении Парижа и Лондона.

Как отмечает Е. О. Обичкина, «французская сторона гораздо больше была заинтересована в успехе переговоров. Ж. Пайяр[954] настаивал перед В. М. Молотовым, чтобы СССР не рассматривал позиции Лондона и Парижа, хотя они и согласованы, как единую англо-французскую позицию. Французские предложения “идут гораздо дальше британских”»[955]. Французы, которые при всех имевшихся у них иллюзиях все же более реалистично смотрели на складывавшуюся международную обстановку, видимо, на самом деле были готовы заключить с Москвой «работающее» соглашение, в том числе имеющее военную составляющую. Во исполнение инструкций, полученных от своего правительства, 13 апреля военный атташе генерал Палас явился в наркомат обороны, чтобы договориться о переговорах с Ворошиловым. На повестке стоял вопрос о том, «какую помощь СССР мог бы оказать Франции, если бы последняя из-за Польши вынуждена была воевать с Германией». Кроме того, генерал передал просьбу своего правительства продать Франции некоторое количество зенитных орудий и прожекторов [956]. Очевидно, что прямая поставка вооружений в разгар острого международного кризиса, грозившего вылиться в вооруженных конфликт, являлась важным политическим сюжетом.

О том, какую именно помощь от Москвы рассчитывал получить Париж, говорит доклад Второго Бюро, подготовленный в конце апреля – начале мая. Речь шла, во-первых, о поставках военного снаряжения и сырья Польше и Румынии, во-вторых, – о переводе на Балтику всего советского военно-морского флота, в-третьих, – о взаимодействии с советской авиацией, в-четвертых, – о прямом использовании сухопутных сил Красной Армии для оказания помощи Польше и Румынии «в четко определенных случаях», в-пятых, – об открытии коридоров для прохождения советских войск, в частности, по стратегическому направлению Москва – Смоленск – Каунас – Кенигсберг. Доклад завершался оптимистическим выводом: «Благоприятное развитие отношений между Польшей, Литвой и СССР дает надежду на то, что трудности, с которыми сталкивается реализация этой программы (в особенности пункта 5), не являются непреодолимыми»[957].

Все эти вопросы, по мнению французов, могли стать предметом прямых военных переговоров, о запуске которых Палас собирался говорить с Ворошиловым. Однако в Москве считали, что без политического соглашения о военном союзе подобные дискуссии неуместны. На свой запрос в наркомате обороны Палас получил ответ, что проблематика взаимодействия двух армий «подлежит обсуждению в порядке дипломатическом»[958]. Литвинов, в свою очередь, отмечая нежелание Бухареста и Варшавы договариваться с Москвой, заявил французскому военному атташе, что «такие проблемы не урегулировать обменом телеграммами, и лишь конференция с участием непосредственно заинтересованных держав может добиться искомого результата» [959].

Советское руководство не доверяло французам, во-первых, считая их полностью зависимыми от британцев в том, что касалось европейской политики, и, во-вторых, подозревая, что истинным намерением французских «мюнхенцев» является втянуть СССР в войну против Германии, оставшись, при этом, в стороне. О переходе к консультациям между генеральными штабами можно было говорить, лишь сняв эти подозрения путем заключения взаимообязывающего союза, причем именно Парижу и Лондону следовало снять все препятствия к этому, в том числе возражения Варшавы и Бухареста. В Москве считали, что в сложившейся ситуации франко-советский пакт 1935 г. со всеми его ограничениями как минимум устарел, как максимум – французы сами дискредитировали его своей предыдущей политикой. СССР хотел договариваться на новых условиях как признанная великая держава. Речь шла о своего рода реванше за Мюнхен, а также за провал всех предыдущих попыток дополнить советско-французский пакт действующей военной конвенцией.

Едва ли в Париже были готовы к столь быстрому и тесному сближению с партнером, в надежности которого по-прежнему имелись сомнения. Советские призывы к активизации дипломатических усилий расценивались как элемент торга и затягивание времени в ситуации, когда кризис набирал обороты. 22 апреля в инструкциях министру иностранных дел Даладье писал: «По моему мнению, нет необходимости запускать сложный аппарат подготовки конференции, чтобы ответить на достаточно простой вопрос, который мы сейчас задаем советскому правительству»[960]. Кроме того, французская политика, несмотря на ряд самостоятельных шагов, продолжала зависеть от линии британского кабинета. В показаниях, данных парламентской комиссии в 1947 г., Даладье признал, что главным препятствием к принятию советских предложений от 17 апреля являлось негативное отношение Лондона к перспективе пересмотра данных Польше гарантий[961].

Однако нельзя не согласиться с тем, что позиция, занятая советским руководством, также препятствовала достижению договоренностей в политической и военной сферах. «Несмотря на то, что в то время Франция была самым серьезным образом заинтересована в действенном договоре с СССР и французская позиция по существу отличалась от британской, в Москве этого по-прежнему не замечали или не хотели замечать. В противном случае советская дипломатия могла бы попробовать договориться, в первую очередь, с Парижем, что было бы вполне естественным благодаря существованию советско-французского пакта 1935 г.» [962], – отмечает Е. О. Обичкина. В 20-х числах апреля «французы пытались убедить англичан отказаться от своего упорного неприятия альянса с Советами»[963]. Предложения Бонне от 14 апреля о взаимных гарантиях на случай войны с Германией из-за Польши или Румынии, возможно, могли бы стать основой для соглашения.

Даладье был во многом прав, указывая на преимущества такой договоренности: «Я убежден в том, что если бы это французское предложение приняли, было бы гораздо проще решить саму военную проблему, так как речь шла бы не о том, что Польша должна брать обязательства перед Россией, а о взаимных обязательствах Польши, с одной стороны, и Англии с Францией, – с другой»[964]. Иными словами, в случае нападения Германии на Польшу, Варшава и Москва, не будучи формальными союзниками, оказывались по одну сторону баррикад вместе с западными демократиями. Впрочем, глубокое взаимное недоверие делало подобный исход маловероятным. В итоге в стратегическом плане для Франции складывалась ситуация, при которой весь проект «восточного щита» по-прежнему зависел от позиции Польши.

Тадеуш Каспжицкий (в центре) и генерал Гамелен (справа) на перроне Северного вокзала Парижа, 15 мая 1939 г.

Источник: Swiatowid. 1939. May

Гамелен не имел точной информации о ходе дипломатических обменов Франции с СССР и владел лишь самыми общими сведениями[965]. В мемуарах он писал: «Мы понимали, что длительное польское сопротивление было невозможно без поддержки СССР»[966]. Однако это позднейшее свидетельство едва ли точно характеризует ход мыслей французского командующего в мае-июне 1939 г. Гамелен в это время продолжал действовать без должного учета советского фактора, обращая свое основное внимание на Польшу. Из донесений военного атташе генерала Ф. Мюсса он хорошо знал о том, что польская военно-политическая верхушка выступала категорически против любого взаимообязывающего сотрудничества с Советским Союзом. 29 апреля в письме Рыдз-Смиглому генерал предложил провести переговоры французского и польского генеральных штабов [967]. 15 мая в Париж прибыла делегация из Варшавы во главе с военным министром Т. Каспжицким, которая 16–17 мая провела переговоры с командованием французских вооруженных сил.

По данным Каспжицкого, война должна была начаться с наступления Вермахта на востоке. В этой связи польского генерала особо волновало, как быстро Франция сможет начать наступление на западе с целью отвлечения германских сил. Гамелен заверил его, что «операции по установлению боевого соприкосновения состоятся в первые же дни, а собственно наступательные операции – на 15–17 день, после того, как крупные резервы артиллерии окажутся на боевых позициях»[968]. По оценке командующего армией, из ¾ всех французских сил, собранных на германской границе, до половины могли принять участие в большом наступлении в интересах польского союзника. Генерал Вюймэн заявил, что «французская авиация с начала конфликта будет решительно задействована с целью оказания помощи Польше», для чего ей, помимо прочего, потребуются базы на польской территории[969]. В случае начала войны на западе поляки пообещали вторгнуться в Восточную Пруссию, однако заметили, что для эффективного наступления им потребуется помощь тяжелой артиллерией и танками. В итоговом протоколе французская сторона зафиксировала свою готовность поставить союзнику дополнительное вооружение.

Переговоры 16–17 мая стали одной из неприглядных страниц в современной истории французской армии. По точному замечанию М. Александера, они были отмечены «неискренностью, изрядным цинизмом и большой долей лжи». Обнадеживая поляков, Гамелен держал в уме те планы, которые полутора месяцами ранее представлял начальнику Имперского Генерального штаба Дж. Горту на франко-британских консультациях в Париже: мобилизовавшись, французская армия должна была занять плотную оборону по линии государственной границы и ждать прибытия британских сил. Ни о каких планах серьезного наступления не шло и речи. Для формального выполнения данных Каспжицому обещаний командующий армией поручил 31 мая генералу Жоржу спланировать проведение в междуречье Рейна и Мозеля операции с ограниченными целями. Она должна была развернуться на 17 день мобилизации и иметь характер демонстрации[970]. Что касается информации, озвученной Вюймэном, она вообще не имела отношения к реальности: состояние французской авиации летом 1939 г. не позволяло планировать столь масштабные действия.

Сам Гамелен признавал, что в ходе переговоров с польской делегацией осознанно искажал планы, чтобы «не обескураживать союзников» и не ослабить их решимости воевать. Снимая с себя лишнюю ответственность, он указывал на тот факт, что протокол, составленный по итогам его переговоров с Каспжицким, так и не был подкреплен политическим соглашением, которое заблокировал Бонне. Следовательно, договоренности не вступили в силу. «В глубине души, – вспоминал он, – я был этим доволен, особенно тем, что вопрос авиации отпал сам собой»[971]. Впрочем, потревоженная совесть Гамелена меньше всего волновала министра иностранных дел. В своих мемуарах он дал вполне четкое объяснение того, почему принял решение не давать хода военному соглашению между двумя армиями: «"Обескураживая” поляков и заставляя их не делать глупостей, не совершать необдуманных действий, не отказываться от необходимой поддержки, мы оказывали им услугу. В любом случае, самое меньшее, что можно написать о переговорах Гамелена-Каспжицкого, – они не облегчили те задачи, которые стояли перед нашей дипломатией. Польские военные вернулись в Варшаву полностью удовлетворенные, сохранив все иллюзии по поводу силы своей армии, более того, убедившись в подавляющей мощи нашей. У дипломатов оставалось мало аргументов для того, чтобы убедить Бека и Рыдз-Смиглого в том, что помощь со стороны СССР являлась для них вопросом жизни и смерти»[972].

Впрочем, разногласия между Гамеленом и Бонне носили в основном тактический характер. Ни один из французских планов стратегического развертывания с 1926 г. не предполагал наступательных действий против Германии во взаимодействии с польскими силами. В стратегических прогнозах франко-британского командования, как и в расчетах политиков, Варшаве отводилась род жертвы. В июле 1939 г. Гамелен признавал в беседе с генералом Гортом: «Наш особый интерес заключается в том, чтобы война началась на востоке и лишь постепенно превратилась во всеобщий конфликт. Таким образом, мы получим время для того, чтобы задействовать все франко-британские силы»[973]. По оценкам французского Генштаба, сопротивление польской армии могло продлиться до полугода, после чего она, скорее всего, пала бы под натиском превосходящей германской мощи. Но к этому сроку Париж и Лондон успевали сконцентрировать ресурсы своих империй с целью нанесения Третьему Рейху поражения в войне на истощение в перспективе нескольких лет. По итогам решающей победы союзников польская государственность была бы возрождена, а сама страна, возможно, вознаграждена за понесенный ущерб. Французы снова отталкивались от опыта Первой мировой войны и примеров таких стран, как Сербия или Бельгия.

Чем труднее шли переговоры о союзе с Москвой, тем больше иллюзий франко-британское командование связывало с Польшей. Большой энтузиаст франко-польского альянса генерал Мюсс подчеркивал «полезность и срочность оказания ей [Варшаве – авт.], не теряя ни одного дня, поддержки кредитами и боевой техникой, необходимой для того, чтобы укомплектовать польский военный аппарат, позволить заводам работать на полную мощность и создать запасы; Польша, богатая обученными солдатами и командным составом, могла бы, располагая достаточными средствами, сформировать новые подразделения и таким образом заменить французские и английские дивизии, которые мы не можем ей отправить»[974].

Предположение о том, что поляки смогут до полугода удерживать массы германских войск на восточном фронте, имело под собой заведомо слабые основания. Так, во французском Генштабе считали, что преимуществом польского театра военных действий являются пространства, открывающие возможности для маневра, как если бы это однозначно играло на руку полякам, а не немцам. Гамелен рассчитывал на то, что Рыдз-Смиглы внял его предостережениям, сделанным в августе 1936 г., и распорядился пересмотреть польские планы стратегического развертывания с учетом особой угрозы, исходившей со стороны Германии [975]. Ведя переговоры с Каспжицким, он не знал, что соответствующий приказ был отдан лишь двумя месяцами ранее. Поляки же оставались уверенными в своих силах и заражали этим ложным оптимизмом французских генералов.

Схожие иллюзии захватывали и британцев. В июле 1939 г. Варшаву с официальным визитом посетил генерал-инспектор британских заграничных войск Э. Айронсайд. Как сообщал в Париж Мюсс, британец «пришел к убеждению, что поляки серьезные союзники, заслуживающие поддержки до самого конца». Генерал говорил «о тех удивительных преобразованиях, которые он обнаружил у поляков, и о той ошибке, которую совершают в Англии, недооценивая их. Он увозит с собой впечатление, что мы можем доверять благоразумию польских руководителей: что касается предполагаемого плана боевых действий, изложенного ему начальником штаба, он находит его весьма разумным». В то же время, отмечал Мюсс, «к вопросу о русской поддержке генерал относится скептично; он не очень верит в наступательную способность русской армии»[976].

Таким образом, отношение французского командования и большей части политиков к союзу с Польшей представляло собой сложное сочетание недоверия, раздражения и ощущения отсутствия альтернативы. По мере эскалации международной обстановки эти сомнения усиливались, а вместе с ними – убежденность в необходимости соглашения с Москвой. 11 мая в передовой статье «Известий» анализировались изменения международной ситуации в последние недели: «Газета утверждала, что остановить агрессию может только союз Англии, Франции и СССР, но эта позиция советского руководства не находит поддержки в Лондоне и Париже, которые не хотят равноправного договора с Москвой»[977]. При этом в тексте была сознательно допущена неточность: в нем говорилось о том, что у СССР нет пакта о взаимопомощи с Францией. В ответ за запрос Пайяра Молотов пояснил, что, хотя между Москвой и Парижем существует такое соглашение, вопрос заключается в его эффективности.

14 мая нарком снова отверг британские предложения, предполагавшие одностороннее гарантирование Советским Союзом безопасности Польши и Румынии и, обходя молчанием французские, сформулированные Бонне 14 апреля, повторил советские требования от 17 апреля: формальный союз, военная конвенция и предоставление гарантий всем западным соседям СССР. Молотов «полностью отверг британскую концепцию. Но он игнорировал и предложения Бонне, хотя за основу можно было взять именно их, и уже в процессе трансформировать в нечто близкое по духу первоначальным предложениям Литвинова»[978]. Во второй половине мая – начале июня прорыва в трехсторонних контактах не наблюдалось. Париж передавал первенство в переговорах Лондону, продолжая настаивать на необходимости уступок Москве. Британцы постепенно принимали советские условия, но сопровождали их рядом оговорок, что приводило к все новым спорам с Молотовым. Эти дипломатические пикировки происходили на фоне консолидации противоположного лагеря: 22 мая Германия и Италия заключили формальный союз, пописав так называемый Стальной пакт.

В то же время в западных столицах все более активно циркулировала информация о начале советско-германских переговоров. Возможность поворота советской политики еще в начале мая отмечалась в докладе Второго бюро. По сведениям французской разведки, в ходе недавних контактов между дипломатами двух стран Берлин предложил Москве «возвращение русской Польши в обмен на советский нейтралитет»[979]. Эта перспектива не могла не пугать французов. Начиная с 1932 г. их ключевой целью в отношениях с Советским Союзом являлось не допустить нового Рапалло. В ситуации весны-лета 1939 г. подобный вариант развития событий казался не просто нежелательным, но и чрезвычайно опасным. В то же время в Париже сохранялись сомнения по поводу возможности реального советско-германского сближения. Р. Кулондр, в 1939 г. занимавший пост посла Франции в Германии, а до того в течение нескольких лет возглавлявший миссию в Москве, считал, что Гитлер действительно попытается вбить клин между Западом и Востоком, чтобы изолировать Польшу, однако его шансы на успех оценивал как незначительные: идеологические противоречия не позволят Берлину и Москве договориться, да и сам Сталин, будучи дальновидным политиком, едва ли пойдет на сделку со злейшим врагом ради части «польского пирога». В конце мая Гоше сообщал армейскому командованию, что Германия проводит зондаж советской позиции, но Москва сдержанно относится к идее заключения двустороннего пакта[980].

Вместе с тем общая обстановка продолжала нагнетаться, и сам факт советско-германских переговоров не мог не смущать французов. Даладье усиливал давление на британцев. На встрече с Галифаксом в конце мая на слова главы Форин Офиса о том, что Советы зашли слишком далеко и военное соглашение с ними не только подействует на Гитлера, как красная тряпка на быка, но может быть неоднозначно воспринято британским обществом, глава французского правительства заявил, что германский экспансионизм пользуется разобщенностью сил, способных ему противостоять, и «это вопрос, в котором большевизм к делу не относится»[981]. В начале лета Даладье лично подключился к ведению переговоров с советской стороной, запросив все первичные донесения, поступавшие во Второе бюро и на Кэ д’Орсэ. Принимая во внимание привычку Даладье лично заниматься теми вопросами, которые он на данном этапе считал ключевыми, подобное решение говорило само за себя[982].

К концу июня основные разногласия между потенциальными союзниками касались трех советских требований: распространения франко-британско-советских гарантий на государства Прибалтики и Финляндию, одновременное заключение политического и военного соглашений и включение в договор понятия «косвенной агрессии», которое позволяло автоматически привести в действие гарантийные статьи в том случае, если Москва зафиксировала бы деятельность, потенциально опасную для суверенитета приграничных стран. Лондон под давлением Парижа соглашался на первые два условия, но уклонялся от принятия последнего, так как оно, по мнению британского кабинета, давало бы Москве карт-бланш на любые действия в отношении своих западных соседей. Великобритания делала все для того, чтобы избежать войны, и советская поддержка ей требовалась как фактор политического сдерживания. Расширение советского пояса безопасности в Восточной Европе было не той ценой, которую Уайтхолл считал возможным заплатить за нее.

По мнению многих в Лондоне, игра не стоила свеч: «лишь некоторые [в британском правительстве – авт.] считали, что, если курс на сдерживание провалится и начнется война, Британии потребуется содействие Советского Союза для того, чтобы разгромить гитлеровскую Германию»[983]. Свою роль играл и тот факт, что параллельно британские политические круги были вовлечены в негласные консультации с Берлином[984]. В то же время уже достигнутые промежуточные договоренности, общественное мнение, все более симпатизировавшее идее соглашения с СССР, французское давление и опасение того, что Москва может повернуться в сторону Берлина, заставляли британцев продолжать диалог без энтузиазма и надежды на прорыв.

Однако в Париже полагали, что необходимо использовать любую возможность для успешного завершения переговоров. 13 июля военный атташе в Москве генерал Палас направил в Париж записку «О стратегическом положении на европейском восточном фронте и его возможном влиянии на позицию советского правительства в ходе переговоров о заключении трехстороннего пакта между Англией, Францией и СССР». Его прогноз исхода возможного германо-польского конфликта звучал удручающе. Как показывал Палас, в сложившейся ситуации, «добровольно лишив себя эффективной советской военной помощи», наполовину окруженная территорией, подконтрольной Германии, Польша оказалась в фактической стратегической изоляции, как Чехословакия годом ранее. «Коридор» был бы для нее потерян уже в первые дни войны. Германия могла использовать восточно-прусский и силезский плацдармы для флангового охвата польских армий западнее Вислы и быстрого выхода к Варшаве. Удар из Словакии в направлении Львова отсекал бы Польшу от Румынии. Шансы поляков развернуть собственное успешное наступление Палас оценивал как крайне низкие. Разгром польской армии, по его оценке, состоялся бы еще до того, как союзные войска на западе гипотетически смогли бы преодолеть «линию Зигфрида».

«Мне кажется все более ясным, – продолжал генерал, – что все эти факты не ускользнули ни от советских военных, ни от господина Сталина, чья внешняя политика с каждым днем все больше становится русской национальной политикой. Увидев в 1938 г., что его пакты о взаимопомощи с Францией и Чехословакией, не подкрепленные военными соглашениями, являются лишь клочками бумаги, а мы, как могло показаться его руководству, неизменно уклоняемся от простых трехсторонних переговоров на уровне генеральных штабов, СССР принял твердое решение не совершить в этом году аналогичных ошибок. Если он согласится поставить себя под германский удар, то лишь добившись удовлетворительного для себя решения военного вопроса. Подозрительность и недоверие, возникшие в ходе переговоров, удастся погасить лишь путем выработки конкретных договоренностей, устанавливающих обязанности каждой из сторон в случае агрессии».

По мнению генерала, военные переговоры могли создать основу для политического соглашения. Последующие варианты проекции советской силы на театр военных действий подлежали обсуждению. Помимо использования авиации и флота Палас предлагал варианты удара соединений Красной Армии через Латвию и Литву в направлении Восточной Пруссии. При этом он оговаривал, что без оперативной координации с Генштабом польской армии даже эти ограниченные действия будут малоэффективными. Но главным проигравшим, в любом случае, останется Польша: без советской помощи ее быстрое поражение неизбежно. В этой связи Палас писал о необходимости «подготовить сознание поляков к тому, что они должны принять наши предложения». Военные переговоры либо спасут ситуацию, либо сделают ее безнадежной. Их провал будет иметь тяжелые последствия. «Если мы быстро не договоримся, то существует вероятность того, что СССР сначала уйдет в самоизоляцию и займет нейтрально-выжидающую позицию, а затем заключит сделку с Германией на основе раздела Польши и прибалтийских стран»[985], – предупреждал военный атташе.

17 июля, через четыре дня после того, как Палас направил в Париж свою записку, Молотов в ходе встречи с послами Франции и Великобритании предложил начать параллельно с политическими переговорами консультации между генеральными штабами трех стран. Это заявление делалось в атмосфере усиливавшегося взаимного недоверия. Обе стороны знали, что партнер по диалогу ведет параллельный зондаж в Берлине. В Москве информацию получали от секретного агента советской разведки в отделе связи Форин Офиса Ф. Г. Кинга. Именно он в конце июля сообщил о переговорах, которые в Лондоне вел связанный с Герингом германский промышленник Г. Вольтат[986]. Галифакс имел надежные сведения о контактах между советским и германским правительствами, продолжая, впрочем, сомневаться в их положительном исходе. Чемберлен предлагал вскрыть то, что считал советским блефом. «Мы лишь затягиваем время перед тем, как произойдет неизбежное», – писал он сестре[987]. Тем не менее, и Париж, и Лондон согласились с советским предложением о начале военных переговоров.

В отсутствие политического соглашения военным было трудно договариваться о чем-то конкретном, однако ввиду того, что трехсторонние переговоры к середине июля фактически зашли в тупик, всем их участникам потребовалось дополнительное пространство для маневров. «Москва, – отмечает О. Р. Айрапетов, – не хотела оказаться лишенной возможности сделать выбор»[988]. Сталин все еще не решил, на какую карту делать ставку, на германскую или франко-британскую, и продолжал взвешивать все плюсы и минусы. Лондону после уже предпринятых шагов было трудно «дать задний ход». Галифаксу мало импонировала идея консультации генеральных штабов с участием Советов, но она позволяла, по крайней мере, расширить поле для маневра, выиграть время и не дать советско-германским контактам полностью монополизировать внешнеполитическую повестку Москвы. Позитивного результата от них никто не ожидал. Членам британской военной миссии прямо сказали, что они отправляются в Советский Союз «вследствие угрозы русских разорвать политические переговоры» [989].

Французы, судя по всему, действительно считали, что военные переговоры могут приблизить политическое соглашение, но едва ли были готовы идти так далеко, как в своей записке предлагал Палас. Сразу после получения информации из Москвы в тот же день 17 июля Гамелен вызвал к себе генерала Думенка и сообщил о назначении его главой французской военной миссии на переговорах в Советском Союзе. Главнокомандующий так описал ему общую ситуацию: «Вы знаете, что с русскими продолжаются дипломатические переговоры; мы топчемся на месте; сейчас речь идет о заключении военной конвенции, которую Советы уже давно предлагали. Необходимо, чтобы они взяли на себя обязательство в случае войны ничего не предпринимать против Польши, Румынии и Турции и, наоборот, оказывать им помощь, если наши союзники или будущие союзники их об этом попросят и когда они их об этом попросят. Эта помощь может заключаться в организации снабжения, логистическом содействии и даже поддержке авиацией. Большего мы от них не просим»[990]. Таким образом, изначально предлагалась весьма ограниченная повестка переговоров: ни о координации военных усилий, ни о давлении на поляков с целью предоставления прохода для соединений Красной Армии речи не шло.

Во Втором бюро Думенку не смогли дать никаких дополнительных разъяснений. Представления о мобилизационных планах польской и румынской армий основывались на догадках. О советской мобилизации было известно лишь то, что она предполагает создание двух группировок севернее и южнее Припятских болот. На Кэ д’Орсэ генералу сообщили о ходе предыдущих переговоров. Бонне заявил, что «война будет неизбежна, если нам не удастся заключить военную конвенцию», и настоятельно просил главу французской миссии привести из Москвы «хоть что-то, пусть даже ценой обещаний». Спросив о том, что конкретно он мог обещать, Думенк получил ответ: «Что сочтете нужным, но вы должны привезти подписанную бумагу». Даладье указал ему на то, что Гитлер, вероятно, отступит, столкнувшись с угрозой возникновения восточного фронта, однако Москва проявляет недоверие к франко-британским предложениям и по слухам одновременно договаривается с немцами. Председатель Совета министров подчеркивал, что французской делегации необходимо выяснить намерения советских партнеров[991]. У Думенка не могли не возникнуть очевидные вопросы: «Откуда эти проволочки и дискуссии, которые длились месяцами? Не передавали ли дипломаты эстафету военным, чтобы скрыть провал? Было ли логичным заключать военную конвенцию в отсутствие договора об альянсе? Как мы сможем создать восточный фронт, о котором имеем так мало точной информации? Что мы предложим русским, чтобы побудить их действовать? Если мы хотим от них лишь благожелательного нейтралитета, в чем заключается смысл договора об альянсе и военной конвенции?» [992].

Французская делегация должна была отправиться в СССР вместе с британской, что, по свидетельству Думенка, усложнило логистику поездки: военные двух стран встретились в Лондоне и уже оттуда через порт Тилбери на специально зафрахтованном судне City of Exeter 5 августа отплыли в Ленинград. Британскую миссию возглавлял адмирал Р. Дракс. Если Думенк относился к числу наиболее авторитетных французских генералов и входил в состав Высшего военного совета, то Дракс являлся второстепенной фигурой. Мандат британской делегации вообще не предполагал заключения каких-либо договоренностей в военной сфере. Дракс получил от Галифакса обстоятельные инструкции из 117 пунктов, требовавшие вести дискуссии медленно и не брать от имени британского правительства никаких обязательств. В крайнем случае адмирал мог подписать «общую декларацию политического характера»[993]. Французам пришлось адаптировать свои предложения к установкам, имевшимся у британской делегации, результатом чего стал проект конвенции, которую предполагалось подписать в Москве.

Жозеф Думенк.

Источник: Bibliothèque nationale de France

В ее преамбуле делалась отсылка к еще не существующему политическому соглашению и оговаривалось, что в конвенции будут перечислены лишь «общие положения», которые подлежали детализации в приложениях и отдельных договорах. Первые статьи провозглашали базовые принципы сотрудничества, такие как обязательство вести войну до победного конца, необходимость создания «протяженного, прочного и устойчивого» восточного фронта и установления морской блокады Германии. Отдельные пункты фиксировали намерения сторон в отношении Турции и Балкан. Ключевой была статья 7: в ней закреплялось, что задача защиты территории Польши и Румынии ложится на армии этих стран, союзники же договариваются помочь им при наличии соответствующей просьбы в том объеме, который будет оговорен. Особая роль при этом возлагалась на поддержку авиацией[994].

Думенк считал, что этот проект являлся удачным компромиссом, который отражал все главные цели, поставленные перед французской миссией, и с сожалением отмечал, что он был критически воспринят советскими военными в ходе переговоров. Едва ли имелись основания рассчитывать на иное отношение: если что и могло в складывавшихся условиях помочь изменить позицию Москвы, то точно не общие слова и размывание ответственности. Советское руководство с самого начала с подозрением отнеслось к тому, как британцы и французы подошли к организации военных переговоров. «Это несерьезно, – сказал Сталин Молотову и наркому внутренних дел Л. П. Берии, ознакомившись с досье на членов миссий, – эти люди не могут обладать должными полномочиями. Лондон и Париж по-прежнему хотят играть в покер, а мы хотели бы узнать, могут ли они пойти на европейские маневры». «Но, видимо, переговоры вести надо. Пусть они раскроют свои карты», – ответил Молотов[995].

10 августа делегации прибыли в Ленинград и на следующий день были в Москве. Французский посол в Москве П. Наджиар в разговоре с Думенком отметил, что советское руководство, по его мнению, действительно стремится к заключению военной конвенции. К такому же выводу пришел Палас. Однако на фоне накопившейся усталости от политических переговоров и углубившегося взаимного недоверия советская сторона восприняла бы лишь максимально откровенный стиль обсуждения, готовность выложить на стол все карты. Иными словами, Москва хотела не новых зондажей, а конкретных обязательств, справедливого разделения ответственности и, главное, равного соблюдения интересов всех сторон.

Сталин мало рассчитывал на то, что переговоры пойдут именно по такому сценарию. Глава советской делегации маршал Ворошилов должен был «“прежде всего” заявить о чрезвычайных полномочиях советской делегации и потребовать таких же для их делегаций от французской и британской сторон. “Если не окажется у них полномочий на подписание конвенции, выразить удивление, развести руками и «почтительно» спросить, для каких целей направило их правительство в СССР”. Если они ответят, что прибыли только для того, чтобы обсудить подготовку военного соглашения, спросить – имеется ли у них конкретный оборонительный план на случай агрессии против будущих союзников. Если такового нет, спросить британцев и французов – на основе чего они вообще собираются договариваться. “Если французы и англичане все же будут настаивать на переговорах, то переговоры свести к дискуссии по отдельным принципиальным вопросам, главным образом, о пропуске наших войск через Виленский коридор и Галицию, а также Румынию”»[996].

Трехсторонние переговоры стартовали 12 августа. Ворошилов действовал четко по сталинскому плану. На первом же заседании после проверки мандатов, которая показала, что санкцию на заключение военной конвенции имеет лишь советская делегация, ее руководитель без предисловий поставил вопрос об обсуждении планов сторон на случай начала войны [997]. «Маршал с внешней прямотой загнал нас в угол. Никаких проволочек, никаких дипломатических отступлений; требовалось сразу перейти к конкретным обсуждениям, которые мы, естественно, могли вести лишь с теми партнерами, в чьей искренности были уверены»[998], – вспоминал Думенк. Ворошилов не собирался ограничиваться общими словами и настаивал на конкретизации военных приготовлений всех сторон. Франко-британский проект конвенции, составленный на борту City of Exeter и представленный главе советской делегации, явно терял актуальность.

Узнав об отсутствии у Дракса полномочий на ведение переговоров, Наджиар 12 августа направил Бонне тревожную телеграмму: «Инструкции адмирала противоречат тому, о чем было договорено между тремя правительствами (проводить военные переговоры одновременно с доработкой того, что остается урегулировать в политических переговорах). Далее они могут очень навредить. Русские, и так слишком склонные ставить под вопрос нашу твердую решимость брать конкретные обязательства, не преминут проявить еще большее недоверие. Они подумают, что мы хотим их скомпрометировать… посылая миссии и в то же время отказываясь заключать военные соглашения, без которых политические договоренности, как бы тщательно они ни были выработаны, не имеют никакой практической силы»[999]. Французские военные и дипломаты, действовавшие непосредственно в Москве, очевидно, лучше понимали ход мыслей советского руководства.

На заседании 13 августа Думенк и Дракс сообщили о состоянии франко-британских вооруженных сил при проведении мобилизации. Речь шла об общих данных, которые, вероятно, и без того имелись в распоряжении советского командования. Ворошилов запросил дополнительные сведения об обороне «линии Мажино», прикрытии границ с Италией и Испанией. От обсуждения планов стратегического развертывания главы иностранных миссий уклонились. Как впоследствии признавал Думенк, он попросту не владел соответствующей информацией. На вопрос о том, имеется ли у Франции соглашение о совместных действиях с Польшей, он «ответил весьма оригинально – соглашение имеется и оно предполагает военное сотрудничество, но информацией даже о численности польской армии лично он не владеет»[1000]. Думенк не лукавил: точной информации о том, как и чем поляки собираются воевать с немцами, не было не только у него, но и у Гамелена.

Заседание 14 августа французский генерал впоследствии называл апофеозом трехсторонних переговоров. Его ответ на вопрос Ворошилова о том, «как себе представляют английская и французская миссии совместные действия против агрессора или блока агрессоров в случае их выступления против одной из договаривающихся стран» или страны, получившей гарантии, вылился в острую дискуссию. Слова Думенка, предположившего, что Польша и Румыния будут самостоятельно защищать свою территорию, а союзники «должны быть готовыми прийти им на помощь» при наличии соответствующей просьбы и обеспечивать коммуникации для военных поставок в эти страны, не устроили маршала. «Польша и Румыния, – заметил он, – могут обратиться за помощью к Советскому Союзу, но могут и не обратиться или могут адресовать свою просьбу с таким опозданием, которое потом повлечет за собой очень большие и тяжелые последствия для армий Франции, Англии и тех союзников, которые у них будут. Военная миссия Советского Союза настаивает на том, чтобы предварительно, до того как мы договоримся окончательно о соответствующих документах, которые явятся результатом нашего совещания, был бы решен вопрос о пропуске советских войск на польскую территорию (на севере и юге) и на румынскую территорию». Ворошилов подчеркнул, что эту проблему СССР рассматривал как «кардинальную», и без ее урегулирования продолжение военных переговоров теряло смысл[1001].

Думенк признавал, что «от ужасающей логики маршала Ворошилова было трудно уйти», а вопросы, которые поставил глава советской миссии, являлись «вполне законными». «Не имело смысла вести переговоры с СССР, не решив, по крайней мере, в стратегическом плане, задачу русско-польского сотрудничества. Русские жестко дали это понять и не скрывали своей досады, видя, что [французская и британская – авт.] военные делегации не могли дать более состоятельного ответа, чем дипломаты, работавшие до них», – писал французский генерал. Дракс предлагал прервать на этом переговоры, однако политические последствия подобного шага оказались бы неприемлемыми для союзников. В то же время, они не считали себя вправе говорить от имени независимых государств, не имея на то политической санкции из своих столиц.

По согласованию с Ворошиловым французская и британская миссии обратились за разъяснениями к своим правительствам. Думенк и Наджиар требовали от Парижа уступок. «Как и предвиделось в моей последней телеграмме, – сообщал посол, – русские говорили, по существу, о польских и румынских проблемах. Не прерывая переговоры. и заявляя, что это не им, а нам надлежит урегулировать этот вопрос, потому что мы имеем с Польшей и Румынией договоры о помощи и гарантиях, русские считают, что если не последует ответа с нашей стороны, то работа делегаций будет обречена на неуспех. Я уверен, что. французское правительство срочно одобрит сделанные генералом Думенком в согласии со мной предложения с целью заставить поляков облегчить нам заключение [договора – авт.], который из-за их уклонения держался бы в подвешенном состоянии и успех которого для них жизненно важен» [1002].

На заседании 15 августа Ворошилов подробно представил союзникам советский военный потенциал и возможности его проекции на восточно-европейском ТВД. «Невозможно было выразиться более ясно и конкретно, – признавал Думенк, – разница между пунктами этой программы, пусть в чем-то механической, и заведомыми неясностями франко-британского документа бросалась в глаза и показывала ту пропасть, которая разделяла две концепции и две культуры». Ворошилов жестко раскритиковал проект конвенции, предложенный союзниками, за его крен в сторону общих принципов и очевидный уход от деталей и конкретики, отвергая таким образом саму идею, которой руководствовались Дракс и Думенк, отправляясь в Советский Союз. После 15 августа заседания военных миссий превратились в способ «занять время и заставить ужасного Ворошилова дождаться»[1003] реакции французского и британского правительств. В качестве главного условия военного сотрудничества СССР, Франции и Великобритании по-прежнему фигурировало прохождение Красной Армии через территории Польши и Румынии.

В Париже не имелось ответа и на другой ключевой вопрос, неизбежность возникновения которого была ясна уже тогда, когда Молотов начал настаивать на необходимости включения в политическое соглашение понятия «косвенной агрессии» и предоставлении западным соседям СССР не только франко-британских, но и советских гарантий. Проблема решалась с колес: уже 15 августа «Даладье предпринял все усилия для того, чтобы попытаться убедить Варшаву в необходимости дать согласие [на проход советских войск – авт.]»[1004]. Военному атташе генералу Мюссу и послу Л. Ноэлю предлагалось немедленно войти в контакт с военно-политическим руководством Польши и разъяснить ему необходимость согласия на проход советских войск. Однако Бек, Рыдз-Смиглы и начальник генерального штаба польской армии В. Стахевич отказывались от любых уступок, считая, что Красная Армия может оккупировать восточные районы страны. «Это слишком явный блеф, шантаж; и в военной сфере они возобновляют ту же тактику шантажа, которой они следовали во время политических переговоров с вами. Если мы разрешим им войти на нашу территорию, они там останутся, обоснуются там и не пойдут дальше, под разного рода предлогами они не вступят в бой с немцами»[1005], – заявил Стахевич Мюссу.

19 августа Гамелен «по просьбе председателя Совета министров и министра иностранных дел» провел беседу с польским военным атташе полковником В. Фыдой. «В разговоре с ним, – писал генерал, – я подчеркнул заинтересованность в том, чтобы позиция Польши не привела к провалу военных переговоров с русским, что в нынешнем положении могло спровоцировать немцев. Не могла ли Польша найти такую формулу, которая бы позволила ей, сохранив право допускать [иностранные войска – авт.] на свою территорию лишь по запросу, изучить в военном отношении русские предложения, как в части развертывания сухопутных сил, так и, в особенности, авиации? Такое решение, по крайней мере, позволило бы выиграть время и лучше понять русскую игру»[1006].

Утром 21 августа Даладье вызвал к себе посла Польши Ю. Лукасевича. Заявление главы французского правительства прозвучало однозначно. «Я заметил ему, – вспоминал Даладье, – что проход русских войск через виленский коридор мог проходить под наблюдением или, по крайней мере, контролем франко-британской миссии. Кроме того, я добавил, что ситуация казалась мне настолько тяжелой, что заключить этот пакт было необходимо, если мы, обе наши страны всерьез хотели предотвратить войну. Он [пакт – авт.] оставался единственным инструментом, способным заставить Гитлера засомневаться и задуматься. Я добавил, что он [посол – авт.] должен срочно предупредить свое правительство о том, что ему необходимо сделать выбор. Я сказал ему, что если я до обеда не получу от него отрицательного ответа, то до наступления вечера лично по телеграфу дам генералу Думенку санкцию на подписание военной конвенции с Россией. Сразу после полудня я поставил Лондон в известность о положении дел, и британское правительство выразило свое согласие» [1007].

Эти разговоры были частью маневров, имевших целью вырвать у советского правительства «подписанную бумагу»: их реальный стратегический смысл не стоит преувеличивать. 19 августа Ноэль сообщал Бонне о результатах своих переговоров с Беком. После получения отрицательной реакции министра на свои слова о необходимости допуска Красной Армии на территорию Польши посол заметил ему: «Может быть, лучше, чтобы вы мне не отвечали. Допустим, что вопрос не был поставлен перед вами». «Я хочу как можно меньше стеснять вашу делегацию, – ответил Бек, – я оставляю за вами возможность либо сообщить Советскому правительству о нашем ответе, либо сказать ему, что вы в конечном счете решили, что не можете ставить этот вопрос»[1008].

Бонне прямо писал Ноэлю о том, чего хочет французское правительство: «Единственно возможным ответом на русско-германский маневр было бы немедленное предоставление польским правительством, по крайней мере молчаливого, права подписи, позволяющего генералу Думенку занять от имени Польши твердую позицию, имея в виду уникальную эвентуальность войны, при которой Россия пришла бы последней на помощь. Даже если этот выход оказался бы неэффективным, поскольку польское правительство будет, несомненно, возражать, он тем не менее позволил бы возлагать ответственность на Россию, но ее разделила бы с ней Польша, если она стала бы упорствовать в своем отказе». Иными словами, простое отсутствие ответа от Варшавы представлялось худшим, но все же приемлемым вариантом, который позволил бы связать Советский Союз обязательством[1009].

Однако в Москве это понимали. Даладье 21 августа в 16:15, приняв польское молчание за знак согласия, направил Думенку телеграмму следующего содержания: «Во имя общего интереса, Вам, по согласованию с послом, разрешается подписать военную конвенцию, при условии ее последующего одобрения французским правительством» [1010]. На следующий день генерал оповестил Ворошилова о новостях из Парижа и предложил немедленно заключить соглашение, но маршал потребовал прояснения британской позиции и гарантий того, что польское и румынское правительства действительно согласовали проход советских войск. Таких гарантий Думенк дать не мог. Более того, он не имел четкого ответа на вопрос о позиции британского правительства. «Мы на бесполезную работу не можем тратить времени. Когда будет внесена полная ясность и будут получены все ответы, тогда будем работать»[1011], – констатировал Ворошилов. Самое большее, на что сочли возможным пойти поляки, – это заявление, сделанное Ноэлю 23 августа и тут же переданное Думенку: «Уверены, что в случае общих действий против немецкой агрессии сотрудничество между Польшей и СССР на технических условиях, подлежащих согласованию, не исключается (или: возможно)»[1012]. Едва ли это было то, что могло устроить Москву.

«Последние дни [пребывания французской миссии – авт.] в Москве были лишь игрой в прятки между союзниками и Советами. Первые старались показать, что у них, наконец, есть то соглашение, которого так хотели русские. Вторые старались избегать переговоров, которые стали беспредметными»[1013], – вспоминал генерал А. Бофр, в августе 1939 г. участвовавший в работе французской миссии. Действительно, к моменту разговора Думенка с Ворошиловым в Кремле уже имелось принципиальное решение о подписании пакта о ненападении с Германией. 19 августа в Берлине было заключено торгово-кредитное соглашение между СССР и Германией, а уже через три дня советская печать распространила информацию о готовящемся визите Риббентропа в Москву. В разговоре с Думенком Ворошилов не скрывал, что советское правительство рассматривает альтернативы трехстороннему пакту: «Тов. Ворошилов заметил, что переговоры – политические и военные – по вине правительств Англии и Франции сильно затянулись, поэтому не исключено, что в это время могут произойти политические события, которые сделают продолжение переговоров делом бесполезным» [1014].

Во Франции ждали советского ответа на последние предложения, однако время было уже упущено. Весь день 23 августа прошел в тревожном ожидании. «Каждый час в посольство Франции поступала очередная порция информации, и мы получали все новые доказательства полного провала начатых переговоров», – вспоминал Бофр. Однако Париж настаивал на продолжении переговоров любой ценой. 23 августа в 23.30 во французской миссии получили телеграмму Гамелена. «[Французское правительство – авт.], – говорилось в ней, – в настоящий момент не рассматривает возможности отзыва [военной миссии – авт.]. Это означало бы признание окончательного провала переговоров, на что рассчитывает и о чем открыто говорит германская пропаганда. Мы будем вести их до тех пор, пока советское правительство не заявит о своем отказе от любых форм сотрудничества с демократическими державами. Московские переговоры рискуют не успеть за ходом событий. Таким образом, следует узнать у русских, готовы ли они придерживаться позиции солидарности перед лицом агрессии, где мы могли бы действовать сообща, и срочно заключить военное соглашение на минимально приемлемых условиях сотрудничества в военно-морской и военно-воздушной сферах, а также поставки снаряжения. Даже ограниченное содействие в этих отдельных областях обеспечило бы моральный эффект, который по своей важности далеко превзошел бы его техническое значение. Пусть несовершенное в своей реализации, это подтверждение солидарности со стороны России повлияло бы на другие страны и, следовательно, консолидировало бы фронт сопротивления агрессивным планам Германии»[1015].

Военный атташе Палас полагал, что не все еще было потеряно. 23 августа он писал в Париж, что «обстоятельства заставляют опасаться» возможной советско-германской сделки, но демонстрировал определенный оптимизм: «Я по-прежнему считаю, что для СССР выбор в пользу соглашения с Германией – это лишь вынужденный шаг и, возможно, способ быстрее добиться формирования той коалиции, которую он хочет создать; но необходимо действовать без промедления, решительно и без задней мысли». Генерал напоминал, что Москва находится в более выигрышной позиции для торга: «Запросы Советов, вероятно, вырастут по мере их дипломатических успехов; стоит ожидать, что они будут гораздо более требовательны в тех вопросах, которые рассматривают как жизненно важные» [1016].

Утром 24 августа посольство и члены французской миссии из газет узнали о подписании советско-германского пакта о ненападении. Дракс и Думенк направили Ворошилову письмо с вопросом о целесообразности продолжения переговоров в новой ситуации. В своем ответе маршал констатировал их бессмысленность, что, в том числе, подтвердил и ход последних заседаний, однако пожелал еще раз встретиться с главами союзных миссий. На этой встрече советская сторона выразила свое сожаление по поводу невозможности заключения военной конвенции и возложила ответственность за провал трехсторонних консультаций на руководство Польши, которое так и не смогло отказаться от антисоветской позиции по имя мира в Европе. Все участники встречи выразили надежду на то, что в будущем их сотрудничество будет развиваться в более благоприятных условиях. В ночь на 26 августа французская и британская делегации покинули Москву. Вскоре в Париже и Лондоне появилась неофициальная информация о том, что помимо пакта Риббентроп и Молотов пописали секретные протоколы, разделившие Восточную Европу на сферы влияния[1017].

Подписание советско-германского пакта о ненападении, 23 августа 1939 г.

Источник: National Archives & Records Administration

В своих воспоминаниях Думенк писал о том, что советская делегация могла преследовать две цели в ходе московских переговоров – действительно пытаться получить согласие на пропуск Красной Армии через территорию Польши (в этом случае ее готовность к заключению военного соглашения с Францией и Великобританией не подлежала сомнению), либо использовать консультации как рычаг давления на Германию, чтобы добиться более выгодных условий сделки с Гитлером. Генерал считал, что «точка невозврата», после которой Ворошилов потерял надежду на успех переговоров с французами и британцами, была пройдена 17 августа. В то же время он допускал, что консенсус мог быть найдет на условиях расширения советской сферы влияния «до реки Неман» и за счет стран Прибалтики [1018]. Но говорить на таком языке французы и британцы оказались не готовы. В Париже не нашли политических инструментов воздействовать на политику Варшавы и отказались решать судьбу Польши вместе с Советским Союзом. Как офицер Думенк в полной мере понимал, что вопросы, заданные ему Ворошиловым, имели под собой серьезные основания. Вся проблема военных переговоров августа 1939 г. заключалась в том, что дипломаты так и не сделали свою работу. В отсутствие политического соглашения заключение действительной военной конвенции оставалось иллюзией.

Пытаясь оправдаться перед парламентской комиссией в 1947 г., Даладье, как и Ворошилов в августе 1939 г., ответственность за провал военных переговоров с СССР возлагал на Польшу. «Я уверенно утверждаю, что обвинял и обвиняю польское правительство, проявившее упрямство и пристрастность»[1019], – заявлял он. Однако более точной кажется точка зрения Бофра. «Английская и французская миссии, – писал он в мемуарах, – могли на себе испытать последствия ошибки, которую допустили, вступив в переговоры и при этом не преодолев основных затруднений. В этой ошибке, конечно, были виноваты не миссии, которые понимали, что сделали все, что могли, а правительства пославших их стран, точнее выражаясь, проявленное ими бессилие в принятии решений, бесплодные взгляды, характеризовавшие политику западных демократий, начиная с 1924 г.» [1020].

В Москве изначально мало доверяли буржуазным правительствам стран Запада, политика которых в отношении единственного в мире социалистического государства, как считалось, оставалась враждебной. Подозрительность Сталина в международных делах имела глубокие политические, идеологические и субъективные основания и во многом определяла картину мира советского вождя и его окружения. Но Париж и Лондон многое сделали для того, чтобы это недоверие стало практически непреодолимым. Особая ответственность лежит на французах, которые, подписав в 1935 г. с СССР пакт о взаимопомощи, последовательно его дезавуировали. Переговоры о заключении военной конвенции, шедшие в 1936–1937 гг., рассматривались Москвой не столько как возможность заключить реальное соглашение между двумя армиями на случай войны против Германии, что являлось проблематичным в отсутствие советско-германской границы, сколько как проверка надежности французов как партнеров. Сворачивание переговоров в начале 1937 г. расценивалось как нежелание Парижа договариваться по существу. Судетский кризис стал последним ударом по репутации Франции как дееспособной великой державы, а франко-британское сближение во второй половине 1938 – начале 1939 гг. как очевидное встраивание французской внешней политики в фарватер британской. Весной 1939 г. советское руководство считало, что именно Лондон определял общую переговорную линию западных демократий и воспринимало британскую позицию как ключевую.

Единственное, что изменило бы ход мыслей советской верхушки – это серьезный шаг Парижа, который продемонстрировал бы смену внешнеполитического курса. Таким демаршем мог бы стать резкий поворот всей польской политики Франции, предоставление Варшаве военных гарантий лишь при условии ее уступок требованиям Москвы, то есть именно то, о чем post factum говорил сам Гамелен. Однако французская политика, несмотря на ее определенное изменение в начале 1939 г., по-прежнему двигалась в узком коридоре между приверженностью британскому союзу и надеждой на то, что войны удастся избежать, продемонстрировав агрессорам единство великих европейских держав. С этой точки зрения пытались интерпретировать и поведение Советского Союза. По словам Е. О. Обичкиной, «в августе 1939 г. в Париже предпочитали думать, что угроза германской агрессии и даже сама агрессия против Польши могла толкнуть Кремль к скорейшему заключению компромисса с западными державами»[1021]. Но в Москве считали, что война уже идет, и главный вопрос повестки дня – это не ее предотвращение, а обеспечение для СССР наиболее выгодных условий участия в ней.

Сталин и его окружение полагали, что политический союз без стратегической составляющей, представлявший собой простую декларацию о намерениях, чего с самого начала хотели французы и британцы, не остановит Гитлера, но свяжет Советский Союз обязательствами, которые сделают неизбежным его столкновение с Германией, как только Вермахт сокрушит польское государство. Никакой уверенности в том, что западные демократии выполнят свою часть сделки, не существовало: в Москве опасались (не без оснований), что СССР в итоге окажется один на один с Третьим Рейхом, когда потенциальная линия фронта будет проходить в окрестностях Минска. В подобной ситуации возможность воевать на территории Польши, которая подразумевалась и в ходе политических обменов в апреле-июле, и во время военных переговоров в августе, по крайней мере отодвигала угрозу от непосредственно советских границ и распространяла контроль Москвы на обширное стратегическое предполье.

Ключом как к трехстороннему, так и к советско-германскому соглашению был вопрос о судьбе приграничных с СССР государств. Москва настаивала на их вхождении в ее сферу влияния, и летом 1939 г. именно Берлин согласился признать это. «Благодаря соглашению с Германией СССР впервые за всю свою историю получил признание своих интересов в Восточной Европе со стороны великой европейской державы»[1022], – отмечает М. И. Мельтюхов. В Париже суть советской позиции весной-летом 1939 г. осознали слишком поздно. 29 августа военно-воздушный атташе Франции в СССР подполковник Ш. Люге направил министру авиации Ла Шамбру пространную записку, на страницах которой попытался объяснить причины провала трехсторонних переговоров и заключения советско-германского пакта. Уже первая его фраза отмечала ту ключевую идею, которую должно было усвоить французское руководство, отправляя свою миссию на трехсторонние военные переговоры в Москву: «Кажется вполне установленным, что советское правительство отказывается от идеологии ради достижения реальных целей. Распространение коммунизма, ненависть к фашизму, защита против агрессоров являются для него не целями, а средствами» [1023].

Руководство Советского Союза, по словам Люге, «во-первых и прежде всего», руководствовалось императивом безопасности своих границ: «Степень важности этого принципа видна по той активности и последовательности, с которыми идея мира пропагандируется внутри СССР, и тем жертвам, на которые советская власть обрекла страну, чтобы в первую очередь укрепить границы в ущерб удовлетворению нормальных потребностей населения». Решению задачи безопасности подчинялся второй императив советской внешней политики – экспансия: «Опирающийся на идею отечества и растущую вооруженную силу, он подталкивает советское правительство к возврату под свой контроль территорий и народов, над которыми господствовали цари». Выделение этих целей позволило Люге представить достаточно близкую к действительности картину намерений советского руководства в ходе летних переговоров.

По его мнению, переговорная линия Москвы выглядела следующим образом: «Учитывая тот факт, что война стала неизбежной в краткосрочной перспективе, 1) отойти от первоочередного принципа сохранения мира лишь в том случае, если участие в войне (на стороне Франции и Англии) практически обеспечит СССР, по меньшей мере, полную неприкосновенность его территории, иными словами, уверенность в том, что он, что бы ни случилось, всегда будет воевать за пределами своих границ (Румыния, Польша, Прибалтийские страны, Балтика и т. д.), а также разгром основного врага, Германии, при минимальной затрате сил. 2) если эти условия вступления в войну, рассматриваемые как “ключевые аксиомы”, не будут созданы в нужное время, остаться вне конфликта, обеспечивая себе в таком случае полную неприкосновенность посредством соглашения с единственным опасным врагом – Германией».

Первый пункт советского плана начал реализовываться в апреле в ходе политических переговоров с Францией и Великобританией. Москва постоянно поднимала ставки, подталкивая Париж и Лондон к принятию своего главного требования. Военные переговоры, с этой точки зрения, рассматривались Кремлем как возможность донести до западных держав свои условия «в наиболее полной и настоятельной форме» – через обсуждение реальной перспективы ведения боевых действий. Люге предполагал, что советская делегация во главе с Ворошиловым рассчитывала либо на то, что Думенк и Дракс привезли с собой согласие Польши на ввод Красной Армии, либо на то, что Варшаву, в конечном итоге, принудят дать соответствующее согласие. К обсуждению общих проблем советские представители отнеслись «прохладно и даже с иронией», уделяя первоочередное внимание практическим деталям военного планирования, к чему французы и британцы оказались не готовы.

Уже по итогам первых встреч Ворошилов сделал вывод о том, что ответа на польский вопрос у союзников не было. В этой ситуации, «считая войну неизбежной, советское правительство, не колеблясь, перешло к реализации второго варианта, то есть к поиску соглашения с Германией». Речь шла о подготовке «позиции для отступления», которая потребовалась бы в случае провала трехсторонних консультаций. 29 августа Люге еще не имел информации о секретных протоколах, но дальновидно предположил: «Что касается условий сделки, заключенной между Германией и СССР, они, как кажется, не полностью изложены в тексте советско-германского пакта о ненападении. В том виде, в каком он опубликован, этот пакт действительно кладет конец Антико-минтерновскому пакту и взамен обеспечивает Германии свободу рук, но мы не видим в нем выгодных СССР гарантий против Германии на тот случай, если она, добившись быстрого успеха в Польше, вышла бы к советским границам и укрепилась бы там, став опасным соседом. Поэтому можно предположить, что опубликованный договор дополнен секретной конвенцией, где зафиксирована та линия, проходящая на некотором расстоянии от советских границ, которую германские войска не должны пересекать и которую СССР мог бы считать чем-то вроде своей прикрывающей позиции (position de couverture)».

Сталин не стал бы договариваться с Гитлером, не имея подобной территориальной гарантии, а потому после заключения советско-германского пакта Советский Союз «продолжит играть важную роль в европейской политике». «В действительности, – подытоживает Люге, – либо войны удастся избежать, и СССР получит, по крайней мере временно, тот мир, к которому стремится, либо война начнется, и в этом случае у него появятся все возможности играть на ослаблении Германии, или позволяя ей потерпеть поражение, или выступив против нее, если она начнет представлять угрозу»[1024].

Впрочем, в последние дни августа 1939 г. французское руководство уже мало интересовал вопрос о том, почему трехсторонние переговоры в Москве потерпели фиаско. Его куда больше волновала реальность, возникшая в результате их неудачи. Известия о советско-германских переговорах и подписании пакта о ненападении прозвучали в Париже «как гром “среди затянутого угрозами неба”. Полный поворот советского курса стал в глазах правительства Даладье событием огромного значения. Речь шла о провале дипломатической деятельности, которая с 1935 г. по 1939 г. была отмечена некоторыми разумными инициативами, но также и слишком частыми сделками и отступлениями» [1025]. Военно-политическое руководство страны впервые столь близко посмотрело правде в глаза: война стояла на пороге и являлась, вероятно, неизбежной. Единство в вопросе о том, как должна повести себя Франция в сложившейся ситуации, отсутствовало.

Бонне полагал, что Парижу необходимо действовать максимально осторожно. «Я считал, – писал он в мемуарах, – что война против Германии в поддержку Польши без русской помощи являлась предприятием, чреватым множеством неизвестных рисков и опасностей. Равновесие сил было теперь нарушено. После разрыва переговоров с СССР дипломатическое и военное положение очевидно изменилось коренным образом»[1026]. Глава МИД склонялся к тому, чтобы попытаться избежать войны, повторив мюнхенский «маневр» – созвав очередную международную конференцию. В этом его поддерживали министр общественных работ А. де Монзи и влиятельные сенаторы П. Лаваль и Ж. Кайо. С другой стороны, Рейно и Мандель, а также солидарный с ними Леже, были уверены в том, что лимит уступок Гитлеру исчерпан. К этой мысли склонялся и Даладье. 20 августа он принял Гамелена, только что вернувшегося из инспекционной поездки по восточным департаментам. Генерал вспоминал: «Он сказал мне, и его слова врезались мне в память: “Я нахожусь в положении Людовика XV накануне первого раздела Польши. Должны ли мы так же дать ему произойти? Я думаю, что нет”»[1027].

22 августа на заседании правительства нападение Гитлера на Польшу впервые обсуждалось не как гипотетически вероятная перспектива, а как вполне реальный сценарий развития событий в ближайшие дни. Даладье, констатировав факт военной угрозы, предложил, форсируя переговоры с СССР, начать подготовку вооруженных сил к войне. Шотан, занимавший пост заместителя председателя Совета министров, заявил, что это повлечет за собой окончательный демонтаж «фронта мира», и отметил, что «воевать за Данциг» без советской поддержки не имело никакого смысла. Глава правительства возразил, что французские обязательства в отношении Польши формально никак не опосредованы советским согласием. Предложения прибегнуть к посредничеству Италии также были отметены как наносившие «дополнительный удар по престижу» Франции. В то же время, требование объявить мобилизацию, озвученное Рейно и Манделем, сочли преждевременным[1028].

Дело шло к войне. 22 августа посол Великобритании в Берлине Гендерсон передал Гитлеру послание Чемберлена. Премьер-министр сообщал консолидированное мнение кабинета министров, большей части истеблишмента и общественного мнения: Лондон поддержит Варшаву в случае германского нападения, о повторении Мюнхена не может идти речи. Уайтхолл явно учитывал урок 1914 г. и пытался остановить войну, недвусмысленно демонстрируя британскую решимость противостоять силовой попытке изменить баланс сил на континенте[1029]. Это не означало полной готовности Великобритании воевать: продолжались негласные встречи представителей ее руководства с германскими эмиссарами: в ходе них обговаривались условия, на которых Гитлер отказался бы от агрессии в Европе. Этот зондаж являлся «пряником», в то время в качестве «кнута» действовали жесткие заявления официальных лиц, которые в ситуации широко общественного и внутриэлитного консенсуса на антигерманской основе не могли рассматриваться как простой блеф. 25 августа Великобритания подписала с Польшей договор о взаимопомощи [1030].

Бонне вновь возвращался к идее о том, что у Франции имелось мало шансов победить в прямом столкновении с Германией[1031]. В ходе переговоров весны-лета 1939 г. с СССР, не испытывая никакой симпатии к советскому государству и его идеологии, он выдвигал вполне жизнеспособные предложения, которые при более последовательной политике Парижа и большей степени доверия сторон друг другу могли бы лечь в основу эффективного соглашения между двумя странами. Срыв трехсторонних консультаций, с точки зрения министра, ставил под сомнение успешный исход войны против Германии, даже несмотря на то, что Великобритания демонстрировала готовность принять в ней участие. 23 августа, еще не имея информации о советско-германском пакте, но считая его вполне возможным, Бонне предпринял последнюю попытку предотвратить вступление Франции в войну. В беседе с Даладье он предложил пересмотреть данные Польше гарантии и с этой целью инициировать новый тур консультаций с участием Варшавы и Лондона. Для окончательного определения французской позиции председатель правительства по просьбе главы Кэ д’Орсэ в тот же день созвал заседание Постоянного комитета национальной обороны[1032].

На встрече кроме самого Даладье присутствовали министры иностранных дел, авиации, флота, генеральный секретарь военного министерства Жакомэ, Гамелен, Дарлан, Вюймэн и несколько других высших офицеров. На повестке дня стояли три вопроса, озвученные главой правительства: «Можем ли мы допустить исчезновение Польши с карты Европы; есть ли у нас средства противостоять нападению на нее и попытке ее уничтожения; должны ли мы, начиная с сегодняшнего дня, принять военные приготовления наряду с теми, которые мы реализуем на протяжении нескольких дней». Бонне обозначил важный акцент. Война, подчеркивал он, рискует начаться в невыгодных для Франции условиях: Польша не сможет рассчитывать на советскую поддержку; Румыния, вероятно, будет осуществлять военные поставки Германии; Турция с высокой степенью вероятности уклонится от участия в конфликте. «Принимая во внимание сложившуюся ситуацию, – подытоживал министр, – стоит ли нам остаться верными своим обязательствам и немедленно вступить в войну или следует пересмотреть наше отношение и воспользоваться полученной передышкой, чтобы усилить нашу военную мощь. Ответ на этот вопрос должны дать, в основном, военные»[1033].

Как верно заметила Э. дю Рео, выступавшие на заседании 23 августа демонстрировали все признаки «синдрома Мюнхена»[1034], иными словами, стремились снять с себя лишнюю ответственность за принятие ключевого решения о вступлении Франции в войну. Вечером 22 августа Даладье еще раз подтвердил Гамелену, что вполне определился и готов уйти в отставку, если правительство не поддержит его в стремлении идти до конца[1035]. Однако на следующий день он принял идею Бонне о созыве заседания, где обсуждался вопрос, по которому глава правительства, по его словам, уже не колебался. Даладье, очевидно, мало привлекала перспектива вновь оказаться в том же положении, что в конце сентября 1938 г., когда он принял на себя всю тяжесть ответственности за уступку Германии Судетской области. Глава МИД в своем выступлении 23 августа фактически открыл карты, указав на то, что сомневается в победе французской армии и предложил военным открыто высказаться.

Командующие родами войск и руководители соответствующих министерств оказались перед непростым выбором. Согласившись с необходимостью поддержать Польшу, они брали на себя большую долю ответственности за то, что всегда внушало им опасения – вовлечение Франции в войну против Германии. Но военные исходили из той общей позиции, которую сформулировали к концу 1938 г.: дальнейшее отступление привело бы лишь к относительному ослаблению французской военной мощи. Если тот год, который удалось выиграть, уступив Гитлеру в Мюнхене, позволил скорректировать наиболее резкие дисбалансы в вооружениях, то новые отсрочки начала войны не дали бы такого эффекта. Напротив: Германия, подчинив себе Восточную Европу и договорившись с СССР, получила бы иммунитет от поражения в войне на истощение, к которой готовились союзники. Иными словами, если Франция хотела максимально эффективно использовать свой военный потенциал, то отступать ей было нельзя.

Весь 1939 г. страна морально готовилась воевать. В октябре 1938 г. в ходе опроса общественного мнения 57 % французов одобрили заключение Мюнхенских соглашений, в то время как 37 % выступили против них. В то же время 70 % опрошенных заявили, что отныне Франция и Великобритания должны противостоять любым новым требованиям Гитлера. В июле 1939 г. в одном из националистических изданий один из лидеров ультраправых М. Деа[1036] опубликовал статью с говорящим заголовком «Умирать за Данциг?», в которой развивалась мысль о том, что возможная война из-за Польши не имеет ничего общего с французскими интересами. Ответом ему стал проведенный в том же месяце опрос общественного мнения. На вопрос «Считаете ли Вы, что в том случае, если Германия попытается захватить вольный город Данциг, мы должны воспрепятствовать ей, при необходимости силой?» 76 % французов ответили утвердительно [1037].

Мюнхен нанес удар по национальному престижу, и Франция обратила внимание на то, что исторически являлось для нее зримым подтверждением сохраняющегося великодержавного статуса – свою колониальную империю. Официальная пропаганда с конца 1938 г. активно популяризировала лозунг «спасения благодаря империи» (le salut par l’empire). В стране культивировались воспоминания о блестящем имперском прошлом и о вкладе колониальной империи в победу 1918 г. Официальные лица в своих выступлениях подчеркивали, что людские ресурсы колоний позволят Франции преодолеть демографический дисбаланс, подрывающий ее обороноспособность. На экраны кинотеатров выходили фильмы, прославлявшие французскую колониальную империю. Турне Даладье по Северной Африке в январе 1939 г., подробно освещавшееся всеми средствами массовой информации, стало событием общенационального масштаба[1038].

В первой половине 1939 г. во французском обществе сформировалось ощущение того, что усилия всей нации, направленные на создание современных боеспособных вооруженных сил, начали приносить плоды. В числе тех, кто накануне Второй мировой войны оптимистически отзывался о военных возможностях Франции, фигурировал Вейган, чья личная неприязнь к Гамелену была общеизвестна. 4 июля он заявил: «Французская армия сейчас более сильна, чем в какой-либо другой момент своей истории. Она обладает высококачественным оружием, первоклассными укреплениями, великолепной моралью и замечательным верховным командованием. Никто из нас не желает войны, но я утверждаю, что если нас вынудят одерживать новую победу, мы ее одержим»[1039].

В том же месяце, выступая в Лондоне перед высшими офицерами британской армии, Вейган говорил о готовности французов воевать: «Моральное состояние мобилизованной армии будет соответствовать общему настроению нации. Частичная мобилизация, проведенная в сентябре прошлого года, позволяет нам утверждать, что оно находится на высоком уровне. Я не хочу сказать, что наши люди отправляются на новую войну с легким сердцем; они проявили терпение и храбрость, понимая, что если им приходилось идти, надо было идти. Каждый убежден в том, что франко-британский союз сделает все для того, чтобы избежать войны, но если это не удастся, он выиграет ее»[1040].

Проход британских королевских гвардейцев на параде в Париже

14 июля 1939 г. Источник: Le Journal. 1939. 15 juillet

Яркой демонстрацией французской военной мощи стал парад 14 июля в Париже, приуроченный к 150-летию взятия Бастилии. По Елисейским полям прошла колонна сенегальских стрелков, за которыми проследовали 35 000 солдат всех родов войск. Парад, по словам посетившего его Черчилля, стал «блестящей демонстрацией» франкобританского единства[1041]. На трибуне рядом с Гамеленом стояли генерал Горт и министр Хор-Белиша, по проспекту продефилировали королевские моряки, морские пехотинцы и гвардейцы в полной униформе, а в небе над Триумфальной аркой пролетели британские военные самолеты [1042]. «Это был незабываемый день. Все мечты казались реальными, иллюзии – сильными как никогда, а страхи – преодоленными»[1043], – вспоминала впоследствии французская писательница, очевидец событий.

В атмосфере национального подъема еще один Мюнхен не только не имел смысла со стратегической точки зрения, но и едва ли нашел бы поддержку в обществе. На заседании 23 августа командующие вооруженными силами высказались однозначно: Франция должна проявить твердость и не останавливаться перед угрозой начала войны. Ла Шамбр «описал состояние авиации, существенно выросшей с сентября 1938 г. В том, что касается истребителей, мы теперь имеем в распоряжении современные машины, которые поступают большими сериями, и франко-английские силы здесь полностью уравновешивают итало-германские. Наши бомбардировщики не поступают пока большими сериями – необходимо дождаться начала 1940 г. Но в настоящий момент Англия готова взять на себя осуществление массированных бомбардировок северной Германии. Таким образом, несмотря на все те сведения о германских силах, которыми мы располагаем, состояние нашей авиации не должно больше влиять на решения правительства, как это было в 1938 г.»[1044]. В июле в своем выступлении перед британскими офицерами Вейган призвал не переоценивать фактор германской воздушной мощи: она действительно велика, но зачастую используется как инструмент устрашения. «Ее [Германии – авт.] воздушные силы могут нанести нам большой ущерб, но не могут завоевать нас» [1045], – отмечал тогда генерал.

Дарлан заявил, что флот готов к войне и по основным параметрам превосходит как итальянские, так и германские ВМФ. «Адмирал Дарлан. мог бы пойти и дальше, – вспоминал впоследствии Даладье, – я убежден в том, что если бы французский флот напал на итальянский, он одержал бы верх; он бы так же разгромил германский флот, если бы тот вышел из своих портов»[1046]. Гамелен в свою очередь подтвердил готовность сухопутных сил к вооруженному конфликту с Германией. Времени на колебания, по его мнению, не оставалось. «Хотя бы будем сильнее через несколько месяцев, – предупреждал генерал, – Германия усилится в еще большей степени, так как получит в распоряжение польские и румынские ресурсы». После поражения 1940 г. и капитуляции Франции коллаборационистское правительство Виши обвинило Гамелена в том, что он своим заявлением способствовал втягиванию страны в безнадежную войну, так как ее вооруженные силы, как утверждалось, на самом деле не могли успешно противостоять германским. Отбиваясь от этих обвинений, генерал в мемуарах настаивал на том, что, выступая 23 августа, имел в виду лишь готовность армии к мобилизации и развертыванию[1047].

Однако целый ряд свидетельств указывает на то, что в конце августа 1939 г. Гамелен был настроен решительно. По свидетельству Даладье, на процессе, организованном вишистами в 1942 г. в г. Риом, он заявил: «Я был убежден в том, что французская армия обладает почетным равенством сил с германской». Как вспоминал генерал Жорж, в разговоре с Гамеленом 23 августа они пришли к общему выводу о том, что об очередном отступлении «не может идти речи»[1048]. Сам главнокомандующий в тех же мемуарах, где оправдывал свое заявление на заседании Постоянного комитета национальной обороны, признавал, что в конце августа у Франции оставался лишь один выбор: «Либо поддержать Польшу в ходе начинающегося кризиса, либо быть готовым снова уступить Германии, оставив, для начала, Польшу и Румынию» [1049].

С декабря 1938 г. подобная перспектива рассматривалась как неприемлемая со стратегической точки зрения, однако тогда Париж еще не мог в полной мере рассчитывать на британское содействие. К концу лета 1939 г. в этом вопросе многое изменилось. С марта по август состоялись несколько раундов переговоров между генеральными штабами, в ходе которых стороны выработали основные параметры сотрудничества вооруженных сил двух стран. В июне-августе шло активное обсуждение создания межсоюзнических органов военного и стратегического планирования[1050]. Начальник кабинета Гамелена полковник Ж. Птибон получал из аппарата Комитета обороны империи полную информацию о британских военных приготовлениях. Сам французский главнокомандующий поддерживал тесную связь с министром Хор-Белиша. Лондон подтверждал свою готовность вступить в войну в случае нападения Германии на Польшу. С точки зрения Гамелена, срыв соглашения с Москвой, хотя и серьезно ослаблял оборонительный потенциал Польши, не имел фундаментальных последствий для французских планов. В ходе франко-британских переговоров 1939 г. советские вооруженные силы нигде не фигурировали как значимый фактор европейского баланса[1051]. Командование французской армии считало, что в августе 1939 г. страна вышла на высший уровень готовности к войне. Заседание 23 августа, вопреки расчетам Бонне, завершилось одобрением подготовительных военных мер в преддверии всеобщей мобилизации.

«Франция, – писал Даладье в дневнике о событиях конца августа 1939 г., – не могла обесчестить себя, отступив, струсив и дав, таким образом, совершиться этому нападению на Польшу и на саму себя»[1052]. В том же ключе на Риомском процессе высказывался Гамелен: «В конечном итоге после заключения русско-германского соглашения мы, если бы отступили, были бы вынуждены признать гегемонию Германии в Европе. Уступить, поверить Германии означало бы для нас стать, в свою очередь, “блестящим вторым”» [1053]. Фактор национального престижа и великодержавного статуса, безусловно, играл важную роль во французских расчетах. Однако, более важным, как представляется, было другое обстоятельство, осмысленное в связи с последствиями Судетского кризиса: установив контроль над Восточной Европой, Германия еще больше увеличила бы свой военно-экономический потенциал и стала бы неуязвимой к тем средствам ведения войны, на которые собирались делать ставку французы и британцы.

Даладье и Гамелен по-прежнему считали, что Польша может продержаться достаточно долго для того, чтобы союзники успели завершить свои приготовления и получить возможность отразить «внезапное нападение», после чего должна была начаться война на истощение. Датируемый первыми днями войны доклад Второго бюро подтверждает, что подобная перспектива рассматривалась французами как наиболее вероятная и благоприятная. В нем утверждалось, что германская экономика уже работает на пределе своих ресурсов. После определенного спада экономики Франции и Великобритании постепенно ее превзойдут. Станет сказываться эффект блокады. По оценкам разведки, резервов нефти должно было хватить Германии на 12–18 месяцев ведения войны, запасов железной руды – максимум на 8 месяцев. Возможности советско-германской торговли сильно недооценивались. Считалось, что советское производство нефти и железной руды позволяло покрыть лишь внутренние потребности страны, связанные с реализацией третьего пятилетнего плана. Нехватка валюты и золота не позволила бы немцам конкурировать с французами и британцами на внешних рынках сырья. Блокада и экономическая война должны были сделать всю основную работу. «Время работает на союзников»[1054], – подытоживал доклад.

По поводу перспектив польского сопротивления никто не строил больших иллюзий. Как считалось, польская армия раньше или позже в любом случае потерпит поражение, а территория страны будет захвачена. Но подобный сценарий, помимо того, что давал союзникам выигрыш во времени, создавал для немцев ситуацию неопределенности и сохранял шанс того, что другие восточноевропейские страны продолжат маневрировать, чем могла бы воспользоваться франко-британская дипломатия. Безусловно, такой вариант развития событий выглядел бы гораздо более правдоподобным, если бы Париж и Лондон сумели заручиться поддержкой Москвы. Однако им приходилось действовать, не добившись договоренности с СССР. Альтернатива в виде нового Мюнхена выглядела еще более опасной.

В 20-х числах августа французские военные приготовления набирали ход. 21–27 августа численность войск в метрополии путем частичного призыва отдельных категорий резервистов увеличилась на 825 000 человек. 27 августа было дополнительно призвано 725 000 человек, что, с учетом дивизий мирного времени, позволило поставить под ружье на территории европейских департаментов 2,1 млн. человек. Всего же по состоянию на 27 августа, то есть еще до начала всеобщей мобилизации, во французских вооруженных силах, включая колониальные контингенты, авиацию и флот, числилось 2,674 млн. человек [1055]. Правительства Франции и Великобритании все еще считали, что столь масштабные приготовления заставят Гитлера отступить. «В течение 8 дней с 23 августа по 3 сентября[1056] [правительство – авт.] не прекращало попыток, несмотря ни на что, сохранить мир»[1057], – вспоминал Даладье. 24 августа на заседании правительства он заявил о том, что настаивает на продолжении переговоров между Варшавой и Берлином по вопросу о Данциге[1058].

25 августа в Рейхсканцелярии узнали об англо-польском договоре, а Италия, которая и ранее колебалась по поводу перспектив своего участия в мировой войне, известила союзника об отказе поддержать его в конфликте с участием Великобритании. Вечером того же дня Гитлер отдал приказ об отмене нападения на Польшу, намеченного на утро 26 августа[1059]. На следующий день Даладье направил в Берлин послание, в котором призывал фюрера отказаться от агрессивных намерений и сесть за стол переговоров. Агрессию против Польши глава правительства Франции обозначал как красную черту. На следующий день в Париж пришел ответ Гитлера, в котором тот вновь заявлял о праве Германии любыми средствами защищать своих соотечественников, оказавшихся после 1918 г. на территории Польши. 31 августа Бонне сообщил новость о том, что Италия готова взять на себя роль посредника между Германией и союзниками. Глава МИД использовал последнюю возможность остановить войну. Однако на этот раз Даладье отказался от переговоров, заявив, что поездка в Рим станет для Франции «походом в Каноссу»[1060]. «Хотим ли мы дать разорвать Польшу и, тем самым, обесчестить себя? – задавал он риторический вопрос коллегам по правительству, – Урок Мюнхена заключается в том, что подпись Гитлера ничего не стоит»[1061].

Эти эпизоды являлись лишь частью войны нервов. Гитлер все еще рассчитывал добиться от Лондона и Парижа невмешательства в германо-польское столкновение и хотел убедить Муссолини в том, что конфликт в Восточной Европе удастся локализовать, что позволяло надеяться на участие в нем Италии. Поняв, что дипломатический ресурс окончательно исчерпан, он отдал приказ о нападении на Польшу утром 1 сентября. Французское правительство собралось на заседание в то время, когда немецкие самолеты уже шесть часов бомбили польские города. Министры приняли решение об объявлении всеобщей мобилизации и созыве парламента для вотирования 75-миллиардного военного кредита. Бонне вновь предложил прибегнуть к итальянскому посредничеству, но его фактически проигнорировали. Глава Кэ д’Ор-сэ тем не менее продолжал действовать под собственную ответственность, пытаясь любым способом потушить уже разгоревшийся пожар войны. В то время как посол в Берлине Кулондр вместе с Гендерсоном собирались озвучить Риббентропу заявление о готовности союзников вступить в войну, если Германия не остановит агрессию, Бонне через французское информационное агентство «Гавас» без санкции Даладье сообщал о желании Франции участвовать в международной мирной конференции[1062].

Командование армии в последние дни августа и первые дни сентября уже жило в режиме военного времени. Гамелен вспоминал: «С военной точки зрения мы имели то преимущество, что смогли провести начальные мероприятия мобилизации и концентрации войск, не сильно опасаясь резкой ответной реакции германской авиации, выполнявшей возложенные на нее задачи на востоке. Но британцы настаивали на как можно более быстром начале боевых действий, чтобы безотлагательно обозначить наше активное содействие Польше. В действительности, я считаю, они опасались того, что мы заколеблемся в самый последний момент. Они по-прежнему не доверяли нашему министру иностранных дел» [1063]. Уже была подготовлена штаб-квартира главнокомандующего, которую решили разместить в Венсеннском замке под Парижем. Как вспоминал Гамелен, «находясь в непосредственной близости от правительства, я смог вырваться из атмосферы Парижа», пронизанной духом политической борьбы и межведомственной конкуренции.

2 сентября Даладье выступил перед парламентом. Он сделал особый акцент на многочисленных попытках сохранить мир и убеждал депутатов в том, что у Франции не осталось иного пути, как забыть о примере Мюнхена и силой отстаивать свои интересы: «Я обращаюсь с вопросом к французскому народу, ко всем народам мира: чего будет стоить очередная гарантия, гарантия неприкосновенности наших восточных департаментов, нашего Эльзаса, нашей Лотарингии в тот самый момент, когда Польша подвергается нападению, после того, как были нарушены гарантии, поочередно полученные Австрией, Чехословакией, той же Польшей? Став еще сильнее благодаря своим завоеваниям, насытившись останками Европы, завладев неисчерпаемыми природными богатствами, агрессоры вскоре повернут против Франции все свои силы. Наша честь, это достоинство мирного народа, который не испытывает ненависти ни к какому народу на Земле и возьмется за оружие лишь ради спасения своей свободы и своей жизни. Ценой нашей чести мы купим лишь хрупкий, непрочный мир, и когда завтра нам придется драться, потеряв уважение наших союзников и других наций, мы окажемся лишь жалким народом, обреченным на поражение и рабство»[1064].

Франция вступала в войну, которой так опасалась. Споря с Бонне, Даладье допускал возможность созыва конференции, но только в том случае, если Гитлер остановит свои войска и вернет их на территорию Германии. К исходу дня 2 сентября в это уже мало кто верил. В Лондоне министры считали, что французы тянут время. Кэдоган позвонил Даладье и предупредил его, что если к полуночи Германия не остановит агрессию, то утром Великобритания объявит ей войну[1065]. Через несколько часов Даладье об этом оповестил сам Чемберлен. Глава французского правительства в это время уже не столько надеялся на неожиданное перемирие на востоке, сколько выполнял рекомендации Гамелена, который, планируя мобилизацию, больше всего опасался германской «внезапной атаки» до того, как французы успеют закончить стратегическое развертывание. Генерал считал, что немцы располагают возможностью нанести упреждающий удар с «линии Зигфрида»[1066] и настаивал на задержке официального объявления войны в ситуации уже начавшейся французской мобилизации. Речь, впрочем, шла уже не о днях, а о часах. Утром 3 сентября Гендерсон вручил Риббентропу британский ультиматум. Через три часа то же сделал Кулондр. После того, как условия союзников были отвергнуты, Германия оказалась в состоянии войны с Францией и Великобританией.

Часть II

«Странная война» и военно-политическое поражение 1940 г

Глава VII

Вступление Франции в войну

«Ворвавшись в первую войну так, как решительно ныряют в воду перед стремительным, согревающим заплывом, в конфликт 1939 г. французы погружались, подобно промерзшему купальщику, который сначала пробует воду пальцами, а затем, стуча зубами, погружается в нее сантиметр за сантиметром»[1067], – так А. Сови описывал атмосферу первых дней Второй мировой войны во Франции. К столкновению с Германией страна готовилась годами, но после того, как оно наконец произошло, ее руководство продолжало испытывать серьезные колебания. Даладье никогда не рассматривал сепаратный мир c Третьим Рейхом за счет Польши в качестве возможного варианта действий, хотя ряд политиков и стоявшая за ними определенная часть общественного мнения высказывалась в таком ключе [1068]. 14 сентября полпред СССР во Франции Суриц писал Молотову, что любые слухи о готовящемся мире в Париже считали «“немецким маневром”, заранее его отвергают и говорят, что со всяким, кто его будет поддерживать, расправятся как с “дефэтистами”, во время войны»[1069]. Через четыре дня он сообщил в Москву, что в ходе беседы с Даладье глава французского правительства твердо заявил, что, «как ни сложатся обстоятельства, Франция и Англия доведут войну до конца. “Я не поддался увещеваниям разных Лавалей и Фланденов”, – прибавил он»[1070].

Объявление войны Германии явилось результатом консенсуса, который сложился во Франции к лету 1939 г.: и ключевые политические силы, и общественное мнение пришли к выводу о том, что лимит на уступки Гитлеру исчерпан. Общественное сознание эволюционировало в направлении этой новой консолидации, происходившей из убеждения, что война с Третьим Рейхом неизбежна и необходимо продемонстрировать единство и решимость. Вопреки апокалиптическим ожиданиям, мобилизация сентября 1939 г. не стала моральной катастрофой для французов. В августе 1939 г. опрос общественного мнения показал, что страна готова воевать: 76 % опрошенных были согласны взяться за оружие в случае начала войны из-за Польши[1071]. Ход их мыслей описывает французский историк М. Ферро: «Уступив один раз, общество понимает, что его надежды на Мюнхен были иллюзорны… Люди считают, что “надо положить этому конец” [агрессии Германии в Польше – авт.], и пацифисты 1938 г. практически утрачивают влияние» [1072].

В целом французами владели те же эмоции, что в 1914 г. Р. Янг пишет об этом: «В 1914 г., как и в 1939 г., французская нация отправлялась на войну со смешанными чувствами, движимая главным господствующим инстинктом – покончить с этим, навсегда решить проблемы с Германией. Это было не стремление к завоеваниям и даже не желание отомстить, лишь желание, чтобы ее оставили в покое, прекратили угрожать и нападать, попытка положить конец череде будоражащих международных кризисов. Без сомнения, в 1914 г. было больше воодушевления, но последующая бойня избавила людей от этой наивности. Не должно удивлять, что сыновья 1939 г., помня об этом, вели себя не так ребячески, как их отцы в 1914 г.»[1073].

Ж.-П. Сартр, в 1939 г. призванный в армию и служивший в метеорологическом корпусе, отмечал в дневнике: «Начиная с самого первого дня можно было встретить весьма крепких мужиков, они все сносили, не жалуясь, им даже в голову не приходило, что их можно жалеть. При том, что они не могли опереться ни на какой патриотический или идеологический идеал. Им был не по душе гитлеризм, но нельзя сказать, чтобы они были без ума от демократии, на Польшу им было в высшей степени наплевать. Ко всему прочему у них складывалось смутное впечатление, что их дурачат. Тем не менее, они все выдюжили со своего рода негромким достоинством… Они не горели нетерпением победы, просто в них было глубокое желание, чтобы “все это кончилось”»[1074]. Речи об энтузиазме, безусловно, не шло, но и пораженчество в сентябре 1939 г. оставалось уделом скорее правых политиков и симпатизировавшей им общественности.

Особняком стояли коммунисты. После подписания советско-германского пакта ФКП пришлось приспосабливаться к новому внешнеполитическому курсу Москвы. Печатный орган партии газета «Юманите» одобрила соглашение, подписанное Молотовым и Риббентропом, назвав его важным залогом мира. Появившаяся в ней уже 23 августа статья приветствовала заключение пакта как «победу в борьбе за мир», затем последовали еще две публикации. Однако о пораженчестве речи не шло: 2 сентября депутаты коммунистической фракции нижней палаты парламента проголосовали за военные кредиты, партия поддержала проведение мобилизации. 17 сентября Красная Армия во исполнение секретных протоколов от 23 августа вошла на территорию восточных воеводств Польши. Власти опасались того, что коммунисты откроют внутренний фронт против французской армии. В докладе полиции от 24 сентября отмечалось: «Цель, которую ставит перед собой коммунистическая партия, распространяя свои лозунги, заключается в провоцировании волны деморализации» [1075].

26 августа был принят декрет, санкционировавший закрытие «Юманите», которая наносила «своей деятельностью ущерб национальной обороне»[1076]. Месяц спустя только что реорганизованное правительство Даладье распустило коммунистические организации, тем не менее, депутаты от ФКП продолжали в этот период сохранять за собой депутатские места в парламенте[1077]. Положение коммунистов оставалось тяжелым и двусмысленным: их поддержка советско-германского пакта о ненападении не находила понимания у французов. По свидетельству Р. Арона, большинство населения Франции, как и его самого, «охватила злоба на Сталина, который одновременно делал войну неизбежной и всю тяжесть ее переносил на нас, на демократов»[1078]. В действиях Советского Союза многие видели аналогию с «изменой» 1917 г., когда большевики, взяв власть в России, вступили в сепаратные переговоры с немцами.

В этой ситуации постепенно слабели позиции антивоенных сил внутри правительства. Важным шагом в этом направлении стала реорганизация кабинета министров 13 сентября. Бонне, до конца пытавшийся помешать войне, потерял свой портфель. Фактически он находился не у дел с начала сентября: послы за рубежом, улавливая складывающуюся атмосферу, предпочитали обращаться за инструкциями непосредственно к Даладье. В новом составе правительства руководство Кэ д’Орсэ взял на себя сам председатель Совета министров, переместив Бонне на почетный, но мало что значивший в военных условиях пост министра юстиции. Во Франции, наконец, появилось министерство вооружений, которое возглавил инженер и опытный администратор Р. Дотри. Однако конфигурация властной модели окончательно обрела персонифицированный характер. Даладье превратился в главный центр принятия решений: «Частота встреч председателя Даладье с Леже, ежедневные контакты председателя правительства и министра национальной обороны с военными, техническими специалистами, игравшими все большую роль, тенденция к персонализации власти, делающая “начальника” ответственным за все, вели к тому, что внешняя политика Франции все чаще делалась на улице Сен-Доминик»[1079]. Председатель правительства опирался на значительную поддержку общества, беспрецедентную со времен Клемансо и Пуанкаре. «Даладье – это Франция»[1080], – говорили тогда многие.

Однако в сентябре 1939 г. возможности «ручного управления» страной, вошедшей в реалии военного времени, сузились до предела. На бумаге председатель Совета министров обладал огромной властью, пользуясь чрезвычайными полномочиями, делегированными парламентом, и опирался на широкую общественную поддержку, но его политика не становилась от этого более эффективной. «Война сама по себе не могла привести к возникновению настоящего движущего центра (centre d’impulsion). Упрек, который можно было предъявить Даладье, состоял именно в том, что в тот момент, когда его популярность являлась безусловной, когда страна собралась с силами, когда общественность поддержала бы любой его шаг и самые беспринципные парламентарии не осмелились бы чинить ему препятствия, он не осознал необходимости создания солидарного правительства»[1081], – констатирует Ж.-Б. Дюрозель. Бонне и другой сторонник соглашения с Германией А. де Монзи, занимавший пост министра общественных работ, остались в составе правительства. Однако даже те министры, которые соглашались с безальтернативностью ведения войны до победного конца, зачастую действовали, ориентируясь, прежде всего, на личный политический интерес. Ярким представителем этой когорты являлся Рейно. При полной поддержке властей основными политическими силами правительство «священного единения» по образцу модели, существовавшей в 1914–1917 гг., во Франции так и не возникло.

Как вспоминал в мемуарах генерал П. Арманго, командовавший в 1939–1940 гг. воздушной обороной Парижа, стране «требовалось правительство общественного спасения, сформированное небольшой группой энергичных людей, обладавших сильной волей и пользовавшихся всеобщим доверием; но кабинет оказался неуправляемым собранием министров»[1082]. Даладье ставил во главу угла принцип представительства интересов групп влияния, балансирования между различными фракциями в парламенте и за его пределами, иными словами вел себя совершенно иначе, чем Клемансо на его месте в 1917–1918 гг. «Даладье занялся политикой как пропагандист, – отмечал в октябре 1939 г. на страницах своего дневника спикер сената Ж. Жанненэ, – он показал, что, в общем, остается партийным деятелем левой ориентации. На проблемы он (как, увы, и многие другие парламентарии) смотрел именно с этой стороны. Он не изучил их такими, какие они есть на самом деле. Нет ничего удивительного в том, что как управленческие вызовы они оказались для него чем-то практически незнакомым, и он с трудом принимал необходимые решения»[1083].

Сталкиваясь с политическими ограничениями при необходимости сделать кадровое назначение или провести реорганизацию аппарата, Даладье по-прежнему шел привычным путем – брал соответствующий функционал на себя. Однако к сентябрю 1939 г. этот ресурс был практически исчерпан. «Слишком много шляп для одного человека, тем более, – для Даладье»[1084], – так описал сложившуюся во Франции ситуацию историк. Управляя одновременно двумя ключевыми ведомствами и осуществляя общее руководство страной, глава правительства при всей своей работоспособности и управленческих качествах буквально тонул под ворохом дел. По замечанию М. Александера, он превращался в «Фигаро французского военного правительства» [1085]. Чтобы избежать морального и физического срыва, Даладье приходилось все чаще скрываться за спинами своих многочисленных советников, однако это окончательно дробило французскую стратегию и парализовало процесс принятия ключевых решений.

Роль Даладье как министра иностранных дел сводилась к формальной. Его рабочий кабинет по-прежнему находился на улице Сен-Доминик. Он появлялся на Кэ д’Орсэ, читал телеграммы и подписывал циркуляры, но основная ответственность за принятие внешнеполитических решений легла на Леже. Генеральный секретарь МИД не ладил с Бонне, однако его собственные взгляды на международные отношения были неоднозначными. Он понимал бесперспективность политики «умиротворения» и отстаивал более жесткий курс в отношении Германии вплоть до объявления войны 3 сентября. В то же время в 1938 г. в ходе Судетского кризиса Леже занимал достаточно осторожную позицию, и именно он довел до сведения чехословацкого руководства те условия, которые Париж и Лондон согласовали с Гитлером в Мюнхене. Непросто складывались его отношения с Р. Массигли, политическим директором МИД и активным сторонником линии на противодействие Германии. Враждовавший с Леже Рейно считал его беспринципным политиком: фактически поддержав решение о передаче Судет Германии, уже через несколько месяцев он поменял ориентацию, осознав, что дело идет к войне. Наиболее точно фигуру генерального секретаря МИД охарактеризовал Ж.-Б. Дюрозель: «Алексис Леже, безусловно, был патриотом, убежденным в величии Франции и строившим, иллюзии по поводу этого величия. Человек, безусловно, неординарный, обладавший острым умом и безупречной квалификацией, ревностно защищавший свою власть, действовавший нестандартно, он предстает перед историком окруженный флером нерешительности, который он, возможно, осознанно и искусственно создал»[1086].

Рауль Дотри.

Источник: Bibliothèque nationale de France

Как председатель Совета министров, Даладье по закону об устройстве государства в военное время от июля 1938 г. координировал процесс развертывания в стране военной экономики. Здесь он опирался на министра финансов Рейно и министра вооружений Дотри. Однако они оба предпочитали действовать, опираясь на старые подходы. Рейно по-прежнему считал, что Франция должна оставаться в рамках свободного рынка при минимальном государственном вмешательстве. В декабре 1939 г. в своем выступлении перед сенатом министр финансов озвучил очередной манифест экономического либерализма. По словам Рейно, во Франции не должно было возникнуть «всевластное тоталитарное государство, произвольно устанавливающее цены и зарплаты, единолично управляющее производством, контролирующее потоки капитала». Если бы по итогам войны сложилась именно такая система, то французы, по утверждению министра, поняли бы, что воевали зря [1087].

Дотри являл собой пример типичного технократа. Журналисты называли его «Наполеоном железных дорог». Еще в годы Первой мировой войны он отвечал за строительство стратегических коммуникаций, снабжавших фронт всем необходимым. В 1930-е гг. Дотри провел реорганизацию государственных железных дорог, создав во Франции эффективную транспортную систему[1088]. Историки высоко оценивают его вклад в организацию французской военной экономики в 1939–1940 г. «Дотри взял на себя невыполнимую миссию, – отмечает Ж.-Л. Кремьё-Брийяк, – он преуспел больше, чем позволяет предположить та нехватка вооружений и общее неудовлетворительное состояния вооруженных сил, которые наблюдались в мае-июне 1940 г… Удивляет не то, что у Франции тогда не оказалось больше вооружений, но то, как говорил сам Дотри, что у нее имелось хотя бы что-то»[1089].

Однако министр вооружений при всех своих способностях не рассматривал перспективу отказа от свободного рынка: «Министр вооружений считал, что [стране – авт.] необходимы “сильные лидеры”, а не новые чиновники. Все проблемы связаны с личностями, а не с организацией (или дезорганизацией) французского военного производства» [1090]. «Перейти от капитализма к полностью управляемой экономике – нелегкая задача. В военное же время она бесперспективна»[1091], – писал Дотри в докладе правительству в январе 1940 г. С этим выводом трудно согласиться: именно война заставляет переводить хозяйство в режим чрезвычайного управления. Однако «в глубине души Дотри оставался искренним приверженцем свободного капитализма и настороженно относился к подавляющему государственному контролю, даже если ему выпало стать одним из тех, кто его осуществлял»[1092].

И внешняя политика, и военная экономика Франции, таким образом, оказывались в ведении людей отнюдь не бесталанных, но не настроенных на решительные и, главное, соответствовавшие сложному моменту начавшейся войны действия. Даладье же, ставший центром тяжести всей политической системы, устранялся от непосредственного участия в принятии ключевых решений. Тот же процесс происходил и в военной сфере. Тандем Даладье и Гамелена, много сделавший для перевооружения армии после 1936 г., подвергся серьезной проверке на прочность. Главнокомандующий рано почувствовал тенденцию к распаду властной вертикали. 19 сентября 1939 г. он заметил, что «Даладье ведет себя нервно и беспокоится о внутриполитическом положении». 3 октября генерал на страницах дневника назвал Даладье «нерешительным человеком, меняющим точку зрения в соответствии с тем, что услышал от своего последнего собеседника»[1093].

По мнению Гамелена, в сложившейся тогда во Франции ситуации глава правительства мог позволить себе любые жесткие шаги. Его пассивность не находила оправданий. В беседе со своими штабными офицерами командующий сравнивал Даладье с Клемансо. Он признавал, что «Тигр» имел серьезные недостатки, однако они нивелировались его «безусловными качествами борца». Невозможно не видеть, констатировал он, «как нам теперь его не хватает»[1094]. Перегруженность Даладье текущими делами, когорта советников, без которых он более не мог управлять, отделяли его от реалий военного времени и разрушали сложившиеся каналы сотрудничества с армейским командованием. Гамелен терял возможность обращаться непосредственно к председателю Совета министров для решения неотложных проблем. Политические маневры становились той реальностью, в которой жил и действовал Даладье. «Все, что имеет для него значение – это дружба, фракции, неоплаченные долги, связи, оставшиеся от прошлого», – сетовал генерал[1095].

В этих условиях французская стратегия не только не могла быстро переориентироваться, реагируя на новые вызовы, но и рисковала утратить любое внутреннее единство. Единственным способом удержать его было твердое следование заранее принятым схемам. Во главе угла стояла необходимость максимально четко провести мобилизацию французской армии. К моменту объявления войны ее скрытая фаза шла полным ходом. Основные мероприятия по прикрытию границы реализовывались за счет призыва отдельных категорий резервистов, которых перебрасывали на восток без изменения регулярного расписания движения поездов[1096]. Всеобщая мобилизация, начавшаяся 2 сентября, была для Франции уже пятой, если считать частичные призывы резервистов после ремилитаризации Рейнской области, аншлюса Австрии, Судетского кризиса и оккупации Германией Чехии. Полное развертывание французских сухопутных сил потребовало 16 дней и было завершено к 18 сентября. Гамелен уделял особое внимание тому, чтобы мобилизация прошла строго по плану. Процесс формирования армии военного времени во Франции был настолько сложным, что сорвать его, по мнению генерала, мог любой незначительный сбой. В этом случае под угрозой оказалась бы «неприкосновенность территории», остававшаяся ключевым ориентиром для французского военного планирования.

Ситуация, возникшая после принятия законов 1927–1928 гг., несмотря на введение двухлетнего срока службы в 1935 г., принципиально не изменилась. 20 дивизий мирного времени не хватало для одновременного ведения боевых действий и обеспечения развертывания армии военного времени. По планам командования, действующая дивизия после начала войны должна была выделить кадры и материальную часть еще для двух. Первыми в режим военного времени входили дивизии приграничных районов, пополнявшиеся за счет местного населения, опиравшиеся на крепостные войска и имевшие заранее определенные районы расквартирования. Они занимали форты «линии Мажино» и обеспечивали прикрытие территории страны в то время, пока мобилизовалась «вооруженная нация».

Тыловые действующие дивизии мирного времени и созданные на их основе дивизии классов А и В прежде чем попасть к месту постоянной дислокации должны были проделать сложный путь. В планах не указывалось конкретное направление их движения. Все зависело от того, в каких внешнеполитических условиях начиналась война: сохранения Бельгией нейтралитета или отказа от него, позиции Италии, действий германских войск. За каждым самостоятельным оперативным соединением (армией) закреплялась отдельная железнодорожная линия, по которой оно добиралось до конечной распределительной станции (gare régulatrice). По прибытию туда армия могла быть либо направлена на границу, либо переброшена на соседний участок фронта, причем предварительно составленного на этот случай расписания также не имелось: эти вопросы решались по ходу[1097].

Все, на что могло рассчитывать французское командование до окончания формирования и сосредоточения свежесформированных дивизий – немногочисленные соединения постоянной готовности: несколько дивизий колониальных войск, которые предполагалось перебросить из Северной Африки, две легкие механизированные дивизии (третья находилась в процессе формирования) и две танковые бригады со 132 машинами типа В. Эти части, плоды усилий Вейгана и Гамелена по механизации армии, сами получали технику прямо с заводов. При этом, французское командование считало их слишком ценным инструментом для того, чтобы бросать в бой до завершения стратегического развертывания. Ситуация представлялась тем более опасной, что в Венсенне, штаб-квартире главнокомандующего, не были уверены в надежности воздушного прикрытия потенциального ТВД.

Гамелен знал, что заявление Ла Шамбра на заседании Постоянного комитета национальной обороны 23 августа о готовности французской авиации к войне, как и его собственные слова, являлись скорее политической декларацией. Эти опасения лишь подтверждались настороженным молчанием генерала Вюймэна на том же совещании. Три дня спустя он направил Ла Шамбру записку, в которой указал на очевидное превосходство Германии и Италии в воздухе над франко-британской коалицией – в 1,7 раза по самолетам первой линии (6500 против 3800) и более чем втрое по машинам второй линии (6000 против 1900)[1098]. Собственно французские силы по состоянию на 1 сентября составляли 494 современных самолета первой линии, что более чем вчетверо уступало тому, что находилось в распоряжении Люфтваффе[1099]. Даже в ситуации разделения сил германских ВВС между восточным и западным фронтами союзники опасались воздушных ударов, целями которых могли стать города, коммуникации или наступавшие без должной подготовки и прикрытия полевые части.

Из всех французских родов войск относительно уверенно себя чувствовал лишь флот. Обладая кораблями общим водоизмещением 660 000 тонн, он в начале войны уверенно занимал позицию крупнейшей военно-морской силы на европейском континенте, с которой Германия в одиночку соперничать не могла. У ВМФ, впрочем, имелись свои недостатки: слабость морской авиации, неразвитость средств обнаружения противника, ограниченный радиус действия кораблей. Накануне войны флот инициировал программу развития военно-морских баз в Мерс-эль-Кебире и Дакаре, но она была далека от завершения. В то же время, опираясь на поддержку королевского флота, французские военно-морские силы могли эффективно решать задачи на морях, ключевыми из которых являлись охрана коммуникаций в Средиземноморье и блокада германского побережья[1100].

Оценивая баланс сил и реальные возможности французской армии, Гамелен укреплялся в намерении максимально четко провести мобилизацию, без чего французская военная машина не могла полноценно функционировать. Это ему, в общем, удалось. К 18 сентября французские вооруженные силы насчитывали почти 5 млн. человек (4 736 250 рядовых и унтер-офицеров, 132 000 офицеров) – четверть всего мужского населения страны и половина мужчин в возрасте от 20 до 45 лет[1101]. Меньше половины из них (2,76 млн.) [1102] предназначались для боевых действий. Остальные должны были оставаться в тылу и обслуживать громоздкую военную инфраструктуру. Фактически французская армия военного времени состояла из трех частей, которые слабо взаимодействовали друг с другом.

Для обороны метрополии выделялось 90 дивизий, имевших различную боевую ценность. 20 из их числа, образованных непосредственно из соединений действующей армии и получивших от них лучшие кадры и технику, представляли собой цвет сухопутных сил. К их числу относились моторизованные дивизии (часть из которых, впрочем, еще предстояло доукомплектовать автотранспортом до штатных показателей), механизированные и кавалерийские соединения, альпийские стрелки. «Эта первая часть французской армии 1939 г. практически не знала проблем, – отмечает Ф. Коше, – в ней царила строгая дисциплина. По уровню обеспечения офицерскими и унтер-офицерскими кадрами она вполне сравнима с лучшими соединениями германской армии того времени»[1103]. Дивизии класса А получали от действующих соединений 20 % штатного состава и в остальном комплектовались молодыми резервистами, недавно прошедшими службу в армии и сохранившими базовую военную подготовку. Вместе с действующими дивизиями они составляли костяк тех сил, на плечи которых возлагалось проведение военных операций[1104]. 15 дивизий первой очереди занимали форты «линии Мажино».

18 дивизий класса В оснащались по остаточному принципу[1105]. Они имели лишь минимально необходимый кадровый костяк, были вооружены старым оружием и формировались из солдат средних возрастов (30–35 лет), обладавших слабой военной подготовкой или вообще не служивших в армии. Их задача состояла в том, что принять мобилизованных и создать эффект массовой армии, однако по завершению мобилизации эти дивизии не могли сразу участвовать в операциях: их солдатам требовалось получить опыт строевой службы и пройти базовое обучение под руководством военных из действующих дивизий. Ввиду того, что свободных кадров остро не хватало, подразделения класса В, пятая часть всей французской армии, фактически занимались самоподготовкой и полевых лагерях.

1,3 млн. человек числились в территориальных частях и не предназначались для ведения боевых действий. Призывники средних и старших возрастных категорий занимались охраной коммуникаций и складов, обеспечивали противовоздушную оборону, работали в метеорологической службе. Их деятельность часто имела лишь косвенное отношение к военной сфере, а моральное состояние оставляло желать лучшего[1106]. Таким образом, в метрополии во второй половине сентября французское командование могло рассчитывать лишь на 2,2 млн. солдат, объединенных в соединения различной степени боеготовности [1107]. Массовая демобилизация отдельных категорий призывников, востребованных на производстве в тылу, которая развернулась еще до окончания всеобщей мобилизации, сократила их количество до 1,5 млн. человек[1108].

Это выглядело угрожающе на фоне того, что мобилизация практически исчерпала людские резервы страны. В армию было призвано 29 возрастов, начиная с 1909 г.[1109] «На случай военной катастрофы или особо кровопролитного сражения не существовало никакого резерва за исключением молодых людей 18–19 лет и жителей Африки или, на худой конец, Азии, не имевших военной подготовки»[1110], – констатирует А. Дютайи. Довоенные планы предполагали мобилизацию 300 000 человек в колониях, однако в сентябре 1939 г. в метрополии находилось лишь 43 000 из предполагаемого числа. К марту 1940 г. эту цифру довели до 89 0 00[1111]. В 1939 г. на пространстве французской колониальной империи проживало почти 70 млн. человек, однако ее мобилизационный потенциал оставался невелик в силу слабого экономического развития территорий, отсутствия необходимой инфраструктуры и низкого культурного и образовательного уровня населения.

Французские солдаты уроженцы Сенегала, 1940 г.

Источник: Wikimedia Commons

В этой связи, на фоне сохранявшейся неопределенности по поводу отношения Бельгии и Нидерландов к начавшейся войне и опасений того, что в нее скоро может включиться и Италия, временно оставшаяся нейтральной, особые надежды Париж возлагал на помощь Великобритании. Первые вспомогательные части британского экспедиционного корпуса (BEF) начали высаживаться во Франции 5 сентября. К 27 сентября на континент было переброшено 152 000 британских солдат – около 10 дивизий[1112]. В перспективе британская помощь могла существенно возрасти. Однако даже вместе союзники лишь с трудом уравновешивали германскую мощь. Гамелен отдавал себе в этом полный отчет: «Мы считали, что, столкнувшись с нами, Германия на первом этапе сможет мобилизовать около 5,5 млн. человек. Однако в тот момент, не имея необходимого количества подготовленных резервистов, она еще не могла задействовать все свои людские ресурсы, которые постепенно позволили бы ей предпринять гораздо большие усилия, что она впоследствии и продемонстрировала»[1113].

Генерал лишь немного переоценил германские силы. Р. А. Сетов отмечает: «Из общего числа в 4,6 млн. человек личного состава германских вооруженных сил на востоке (против Польши) было задействовано примерно 1,5 млн. На западе было сосредоточено около 1 млн. На обоих театрах военных действий, таким образом, были сосредоточены почти все сухопутные силы (общее количество – 2,7 млн. чел.). Остальное (за вычетом личного состава ВМФ и небольших тогда войск СС) – это солидные вспомогательные войска (550 тыс.), а также 1 млн. подготовленного резерва»[1114]. В середине сентября находившаяся на западной границе Германии группа армий «Ц» под командованием генерал-полковника В. фон Лееба насчитывала 44 дивизии[1115], при этом уже 10 сентября, когда по поводу судьбы Польши сомнений не оставалось, было принято решение о переброске на запад трех армейских соединений[1116]. 8 сентября Гитлер обсуждал перспективы наступления против Франции[1117].

Точка зрения о том, что союзники обладали подавляющим численным превосходством над Германией на Западе, нуждается в корректировке. Информация о 78 франко-британских дивизиях против 44 германских по состоянию на сентябрь 1939 г.[1118], а также слова германского генерала А. Йодля о том, что 110 союзных дивизий могли тогда легко сокрушить противостоявшие им 23 германские[1119], не учитывают темпов французской мобилизации, которая окончилась лишь к исходу второй декады месяца, а также ее характера, вытекавшего из специфики организации французских сухопутных сил военного времени. На всем протяжении северо-восточной границы Франции от Северного моря до предгорий Альп к концу месяца расположилось 85 союзных дивизий.

Из них, по оценке Гамелена, лишь 40 могли использоваться для проведения военных операций: остальные удерживали оборону на «линии Мажино», занимали фланги на границе с Бельгией и Швейцарией или проходили дополнительное обучение.

В середине сентября в Венсенне численность германской группировки в междуречье Рейна и Мозеля оценивали в 20–25 дивизий, что говорило о почти двукратном превосходстве французов в случае начала наступления в этом районе. Однако Гамелен знал о наращивании сил Вермахта, которые опирались здесь на укрепления «линии Зигфрида». Сосредоточение артиллерийских средств поражения, необходимых для ее прорыва, было завершено лишь на 16-й день мобилизации[1120]. Иными словами, считалось, что большое наступление против Германии франко-британские войска в состоянии начать не раньше последней декады сентября, когда его шансы на успех свелись к минимуму.

Эта картина соответствовала довоенному французскому военному планированию. Ж. Дуаз и М. Вайс пишут о нем: «По плану Е от 1938 г. предполагалось создать единую оборонительную систему от моря до Юры, хотя в нем и содержались гипотетические варианты наступления в случае нарушения швейцарского нейтралитета, чего не произошло, необходимости координации действий с бельгийцами, которой на тот момент не существовало, или проведения операций местного значения между Рейном и Мозелем, имеющих целью предварительное установление боевого контакта с противником. Иными словами, смысл этих наступательных потуг заключался всего-навсего в проверке германской обороны на прочность»[1121]. Единственный стратегический маневр, который рассматривало французское командование, предусматривал вступление на территорию Бельгии, однако ввиду того, что королевство в сентябре 1939 г. объявило о своем нейтралитете в начавшейся войне, он на данном этапе остался непроработанным. Главной целью Гамелена являлось как можно точнее выполнить довоенный план и обеспечить «неприкосновенность территории».

В записке на имя Даладье от 8 сентября главнокомандующий так представлял основные задачи, стоявшие перед Францией в стратегическом отношении: «Цели войны: сокрушить германское могущество; стратегические исходные условия: завоевав часть Польши, Германия может либо обратиться против нас, либо, продолжая обороняться на Западе, начать экспансию в сторону Балкан; нам необходимо крепко удерживать три центра силы, которые позволят нам отреагировать в любом из этих случаев: французский фронт, Северную Африку, Левант. Таким образом, нам следует: на северо-востоке – развернуть методичные, мощные, но ограниченные наступательные операции, чтобы удержать здесь максимум [германских сил – авт.]; на Ближнем Востоке – создать, насколько это возможно, мощную маневренную группировку; дополнить эти шаги в военной сфере – плотной блокадой Германии и дипломатическими шагами в отношении, в первую очередь, Италии и балканских стран». Риму предлагалась альтернатива: вступить в войну против союзников, осознавая все риски, сохранить нейтралитет, понимая, что «все может окончиться без него», или встать на сторону Франции и Великобритании, получив право определять судьбу «восстановленной Европы»[1122].

Как и его патрон, генерал Жоффр в 1914–1916 гг., Гамелен считал, что судьба войны решится на западе, и подчеркивал негативные последствия распыления французских сил. Он был не против того, чтобы дополнительные фронты против Германии открывались руками дипломатов за счет привлечения других стран, в первую очередь балканских, к участию в антигерманской коалиции. Однако генерал скептически воспринял идею отправки французского экспедиционного корпуса в Салоники, которую отстаивали командование флота и министр колоний Мандель [1123]. Даладье согласился с доводами Гамелена. Во главе угла по-прежнему стояла неприкосновенность французской территории, а любое ослабление группировки, расположенной в метрополии, в ситуации ограниченного мобилизационного потенциала французской армии, ставило ее под угрозу. Победа должна была стать результатом войны на истощение, противостояния совокупных экономических потенциалов Германии и двух мировых колониальных империй. Ключевая роль здесь отводилась военно-морской блокаде. Председатель Совета министров, делая замечания на полях записки Гамелена от 8 сентября, возле пункта о блокаде написал «Главное». В ходе заседания Военного комитета президент Франции А. Лебрен предложил назвать вновь создаваемое министерство блокады министерством экономической войны[1124]. 10 сентября в радиообращении к нации министр финансов Рейно заявил: «Мы победим, потому что мы сильнее всех»[1125].

Проект франко-британской почтовой марки: слева – король Великобритании Георг VI, справа – президент Франции А. Лебрен, 1940 г.

Источник: Aquilae / Wikimedia Commons

Иллюстрацией этих слов стала знаменитая афиша, печатавшаяся огромными тиражами во Франции и Великобритании: на карте мира одним цветом отмечалась территория Британской и Французской империй и другим – небольшая часть Европы, которую занимала Германия. Британцы и французы согласовали базовые подходы на первых заседаниях межсоюзнического Верховного военного совета 12 и 22 сентября[1126]. В состав этого органа вошли главы правительств, главнокомандующие и другие ключевые фигуры военно-политического руководства двух стран. В. Н. Горохов так характеризует его работу: «Всего за время “странной войны” было проведено 16 заседаний Совета. Во многом благодаря его деятельности удалось решить целый ряд насущных организационных вопросов: разделение командных функций на различных театрах боевых действий (руководство объединенными сухопутными силами в Европе передавалось французам, а на Среднем и Ближнем Востоке – англичанам); переброска британского экспедиционного корпуса на континент в помощь Франции.; заключение договора о финансовых обязательствах союзников (Англия брала на себя 2/3 всех военных расходов, а приходилась на долю Франции)»[1127].

В рамках стратегического замысла союзников Польше отводилась важная, но незавидная роль. Поляки вступили во Вторую мировую войну, будучи уверенными в том, что вскоре после начала боевых действий получат ту помощь, которую Гамелен пообещал им в мае 1939 г. в ходе переговоров с Каспжицким. 23 августа в Польшу были направлены военная и военно-воздушная миссии во главе с генералами Л. Фори и П. Арманго. 5 сентября Бонне и польский посол Лукасевич подписали политическое соглашение о союзе между двумя странами, ратифицировав, таким образом, майские договоренности военных [1128]. 1 сентября Гамелен принял в Венсенне военного атташе Польши полковника Фыду. Уже на следующий день, еще до формального объявления войны Германии, Лукасевич настаивал на немедленном наступлении французской армии. 6 сентября по поручению своего правительства он передал руководству Франции меморандум, в котором предлагалось «провести против территории Германии операцию военно-воздушных сил союзников. Прорвать хотя бы в двух пунктах линию Зигфрида с целью ликвидации мифа о ее неприступности… Провести хотя бы небольшой морской десант на германское побережье»[1129].

Обращения поляков французы воспринимали сдержанно. Уже 4 сентября на встрече в Венсенне Гамелен, начальник Имперского Генерального штаба Айронсайд и начальник генерального штаба королевских ВВС С. Ньюолл пришли к выводу о нецелесообразности бомбардировок германской территории до тех пор, пока Люфтваффе воздерживаются от аналогичных действий против союзников[1130]. Стратегия в отношении Польши оставалась прежней: дать ей принести себя в жертву общему делу. Все дипломатические маневры Гамелена на польском направлении имели основной целью создать ситуацию, при которой война началась бы именно на востоке, что дало бы Франции время, необходимое для запуска ее военной машины. Однако активная поддержка польской армии не соответствовала планам стратегического развертывания французских сухопутных сил. В записке на имя Даладье от 8 сентября Гамелен открыто признавал: «Мы не можем быстро оказать Польше прямую помощь, мы должны организовать свои средства для ведения долгой войны»[1131].

Председатель Совета министров все же предлагал рассмотреть вопрос об активной поддержке поляков. Комментируя замечание Гамелена, он отметил на полях: «Я согласен, но быстрое падение Польши, лишенной содействия, было бы ошибкой». «Польше необходимо помочь, пока для этого есть время: планированием операций, отправкой усиленных военных миссий, авиацией», – писал он в другом месте [1132]. Эти робкие пожелания высказывались наряду с более решительными возражениями ближайших сотрудников военного кабинета главы правительства, предупреждавших руководство о том, что к моменту возможного возобновления боевых действий весной 1940 г. германская армия успеет восстановиться и усилиться, а потому действовать необходимо уже сейчас[1133].

Но, по мнению Гамелена, моральное измерение проблемы и конъюнктурные соображения отступали на второй план перед задачами большой стратегии. Война должна была идти по заранее разработанному плану, в котором французы, опираясь на опыт 1914–1918 гг., могли бы учесть все вероятные сценарии. Импровизация означала риск, который страна не могла себе позволить. «Выигранное время позволило бы нарастить производство вооружений как во Франции, так и в Великобритании, – объясняет эту логику О. Вьевьорка, – оно дало бы возможность задушить Рейх блокадой, эффективность которой обеспечил бы мощный королевский флот, а лагерь демократий смог бы завершить мобилизацию и подготовить свои войска. Франция тогда смогла бы развернуть “методическое сражение”, столь дорогое сердцу Фердинанда Фоша, чтобы одержать победу. Остановив наступление Вермахта и обескровив его части, блокированные мощной французской оборонительной системой, она смогла бы в нужный час контратаковать, сначала проведя артиллерийскую подготовку, а потом бросив на штурм вражеских позиций пехотинцев, поддержанных танками»[1134]. В конце концов Даладье признал: «Наш интерес заключается в том, чтобы ждать. Война будет выиграна на западном фронте. Мы не может оказать Польше существенную помощь» [1135].

Собиравшаяся в ходе мобилизации по принципу конструктора французская армия действительно не могла быстро начать широкое наступление против Германии, которое заставило бы ее перебросить войска с востока на запад. Парируя после войны обвинения в обмане союзника, Гамелен указывал на то, что в начале сентября он сделал максимум возможного в полном соответствии с майскими договоренностями. Военная конвенция предполагала начало «массированного» французского наступления на 15–17 день после объявления мобилизации. Гамелен считал, что французское командование даже перевыполнило свои обязательства: «Подготовка общего прикрытия границы стартовала 26 августа, и 4–5 сентября мы уже располагали всеми активными соединениями. Как следствие, именно с опорой на них мы могли действовать быстро. В этих условиях мы сумели развернуть операцию, задействовав в ней около 15 дивизий. Они представляли собой почти все силы, которые мы имели в распоряжении к 6 сентября»[1136].

С формальной точки зрения французы действовали по плану. 4 сентября Гамелен приказал генералу Жоржу, возглавившему Северо-Восточный фронт, начать наступление с целью «установить контакт с линией Зигфрида между Рейном и Мозелем и сковать здесь немцев»[1137]. Фактически речь шла об усиленной разведке боем в соответствии с планом Е. «В военных кругах Франции, – поясняет В. Н. Горохов, – такой пассивно-осторожный подход объяснялся “неприступностью” немецкого Западного вала. Это было своего рода намеренное заблуждение. Линия Зигфрида в это время находилась в стадии строительства, которое завершилось в 1940 г.»[1138]. Схожие обвинения предъявляли Гамелену в 1947 г. Отвечая на них, генерал указывал на тот факт, что проводить операцию по прорыву германских укреплений без тяжелой артиллерии, которая прибывала на фронт лишь на 17-й день мобилизации, в отсутствие у французов массовой бомбардировочной авиации не имело смысла[1139].

Французские солдаты на улицах германского города Лаутербах, временно оккупированного в ходе Саарской операции, сентябрь 1939 г.

Источник: Wikimedia Commons

На самом деле, французская армия обладала технологиями локального прорыва укреплений, аналогичных «линии Зигфрида», силами пехоты, которые были опробованы в ходе учений на полигоне в Ла Куртин [1140]. Речь шла о тактике штурмовых групп, освоенной немцами еще в 1917–1918 гг. Для ее успешного применения требовалось быстрое и слаженное действие небольших пехотных соединений. Это, однако, плохо вписывалось в схему «методического сражения», которой продолжали придерживаться и Гамелен, и Жорж. Без артиллерийского кулака штурм бетонных фортов казался опасной авантюрой. Впрочем, под вопросом остается то, насколько искренним было убеждение французского командования в силе «линии Зигфрида»: в прошлом оно неоднократно специально преувеличивало ее оборонительный потенциал, пытаясь, таким образом, повлиять на решения политиков.

Так или иначе, Саарское наступление французской армии не имело существенного оперативного значения. Углубившись на территорию Германии на 10 км, французы захватили несколько населенных пунктов, не встречая сопротивления: части Вермахта организованно отступили на укрепленные позиции. «Робкая демонстрация не отвлекла с польского фронта ни одного немецкого солдата, ни одного орудия или танка»[1141], – отмечает Д. М. Проэктор. Советские источники в Париже, впрочем, сообщали о том, что операции 6-10 сентября являлись лишь подготовкой большого наступления. Полпред во Франции Я. З. Суриц телеграфировал в Москву о том, что «главный удар против линии Зигфрида ожидается уже в ближайшие дни и вероятно будет предпринят совместно с английскими частями» [1142]. 14 сентября резидент советской разведки во Франции сообщал: «Циркулируют упорные слухи о готовящемся мощном ударе для прорыва линии Зигфрид в районе Саарбрюкен. Идущая на этом участке операция имеет целью подготовку местности к прорыву и продвижению танков, моторизованных войск и артиллерии»[1143]. Речь шла, скорее, о работе французских властей с общественным мнением. Даже после войны Гамелен признавал, что цели Саарской операции являлись сугубо локальными[1144]. Однако уже на второй неделе сентября в Париж начали поступать все более тревожные сведения с польского фронта, которые делали развитие наступления бессмысленным.

Как уже говорилось, непосредственно перед войной и в ее первые дни французское командование сохраняло искаженное представление о боевом потенциале польской армии. Никто не верил в то, что полякам удастся победить немцев, но у Гамелена имелись серьезные расчеты на то, что союзник сможет длительное время удерживать германские дивизии на востоке и, тем самым, обеспечит Франции и Великобритании дополнительный выигрыш во времени. Направляя в конце августа в Польшу генерала Фори, французский главнокомандующий дал ему главную инструкцию для передачи полякам: «Польша должна держаться»[1145]. Гамелен предполагал, что польская армия будет сопротивляться от четырех до шести месяцев, и боевые действия на востоке продлятся до зимы[1146]. Однако уже к концу первой недели войны эти иллюзии начали испаряться. Вместе с распространением новостей о прорыве немцев к Варшаве на седьмой день боевых действий получил выход весь скепсис и раздражение в отношении Польши и ее вооруженных сил, которые на протяжении межвоенного двадцатилетия накапливались в умах французских военных.

В подготовительной записке для заседания Военного комитета 8 сентября Гамелен давал следующую картину стратегического положения на востоке, уже мало заботясь о сохранении дипломатического политеса при характеристике военно-политического состояния союзника: «Хотя нападение на Польшу стало началом войны, и мы должны оказать ей всю возможную помощь, из этого не следует, что вся наша стратегия должна подчиняться этой необходимости. Нужно смотреть дальше. В ходе последней войны государства, так или иначе прекратившие свое существование, были нами восстановлены, иногда получив… территориальное приращение. Агрессор не сильно превосходит Польшу численно. однако она находится перед лицом более мощного врага (механические двигатели – авиация). Командующие ее армией молоды, относительно незрелы, а главные руководители сегодняшней польской армии до 1914 г. не имели никакой военной подготовки. У польской армии есть недостатки, а также качества, которые присущи самому народу: создается впечатление, что ее бесспорная храбрость, не будучи подкрепленной успехом, теряет свое значение при столкновении с простым случаем. Эта армия, которая вопреки нашим советам никогда не строила укреплений, сейчас в открытом бою противостоит противнику, обладающему великолепным военным инструментарием; она испытывает на себе воздействие, прежде всего моральное, явно превосходящей авиации. Ее единственный шанс выжить – способность опереться на большие естественные препятствия».

«Польша, – отмечал Гамелен, – сейчас практически окружена и лишена той поддержки, которую польской армии могла бы оказать русская авиация. Облик войны на востоке принял совершенно иной вид. Мы не пойдем на жертвы для того, чтобы помочь Польше французской и британской авиацией. Авиация быстро исчерпывает свой ресурс. Это та область, где мы наиболее слабы, тем более, что мы больше не можем рассчитывать на русскую авиацию. Невозможность в нынешнем положении дел оказать Польше быструю прямую помощь без значительного и бессмысленного риска вынуждает нас, по крайней мере, на данный момент, сохранить силы для предстоящей нам вскоре большой дипломатической и военной игры. Нам нужно готовиться к долгой войне; единственное, что имеет значение, – это решающий успех»[1147].

9 сентября в инструкции Жоржу и начальнику его штаба генералу А. Бино Гамелен констатировал развал польского фронта и поручил им разработать план действий на случай переброске сил Вермахта на запад и скорого германского наступления против Франции, Бельгии или Нидерландов, а также возможного вступления в войну Италии. На следующий день во Францию прибыла польская военная миссия во главе с генералом С. Бурхардт-Букацким. «Гамелен и Бурхардт-Букацкий, – отмечает М. Александер, – соблюли военный протокол и провели несколько встреч, но они были похожи на то, как родственники обмениваются соболезнованиями после семейных похорон» [1148]. Военный атташе Мюсс, руководители французских военных миссий генералы Фори и Арманго, а также информаторы военной разведки передавали в Париж подробные сведения о положении на польском фронте. Французские офицеры наблюдали за действиями Вермахта непосредственно с командных пунктов польских дивизий. Уже 4 сентября они констатировали развал обороны на варшавском направлении. В этот же день Фори предложил Рыдз-Смиглому рассмотреть возможность отвода войск к румынской границе[1149]. 12 сентября Гамелен решил приостановить даже то подобие наступления, которое развивалось в Сааре, «ввиду быстрого развития событий в Польше»[1150].

В своих показаниях, данных парламентской комиссии в 1947 г., Даладье обвинял Советский Союз в том, что действия Красной Армии, вошедшей 17 сентября на территорию Западной Белоруссии и Украины, лишили Польшу оставшихся шансов на успешное сопротивление: «К 16–17 сентября казалось, что после хорошо организованного отступления польская армия получила определенную возможность оправиться, и в этот момент она получила удар кинжала в спину от русской армии»[1151]. На самом деле 17 сентября у военно-политического руководства Франции не оставалось никаких иллюзий насчет перспектив польского сопротивления. Более того, переход советскими войсками границы Польши прогнозировался и не мог являться полной неожиданностью. Накануне вступления Красной Армии в Восточную Польшу Пайяр настоятельно рекомендовал французскому правительству проявить в этом случае осторожность. Разрыв отношений с Москвой стал бы, по его мнению, большой ошибкой, так как противоречия между Берлином и Москвой сохранялись и в будущем могли стать причиной конфликта между ними. Продемонстрировав решимость в вопросе отстаивания интересов уже разгромленной Польши, Франция рисковала упустить возможность привлечь СССР на свою сторону в будущем [1152].

20 сентября Суриц сообщал в НКИД, что по сведениям «из солидного источника, близкого к верхушке Министерства иностранных дел», «полякам вчера “рекомендовано” отказаться от каких-либо официальных шагов по нашему адресу. Это вызвано было зондажем Лукашевича[1153] относительно намерения польского правительства объявить “состояние войны” с СССР. Лукашевичу было сказано, что это поставило бы в исключительно трудное положение Париж и Лондон, которые хотят избежать осложнений и не смогут последовать за польским правительством»[1154].

В той же тональности была выдержана записка, которую 20 сентября для высшего военно-политического руководства страны подготовили на Кэ д’Орсэ. «Побудительные мотивы советской политики по-прежнему характеризуются двусмысленностью и покрыты таинственностью, – гласил ее текст. – Невозможно с точностью сказать, идет ли речь о прямом сотрудничестве с рейхом, о принятых Советами мерах предосторожности или о возрождении панславизма. Франция должна стараться не провоцировать СССР и сохранять с Москвой дипломатические отношения. Ее позиция должна быть выжидательной, поскольку пределы и цели германо-советского сговора неясны»[1155]. Свою роль играло и то обстоятельство, что речи о вторжении Красной Армии в пределы населенных поляками земель не шло. Как отмечает в этой связи М.И. Мельтюхов, «на Западе многие считали, что СССР не участвовал в разделе Польши, так как западные районы Украины и Белоруссии не являлись польскими территориями, и проблема восстановления Польши была связана только с Германией, соответственно Англия и Франция посоветовали польскому руководству не объявлять войну СССР»[1156].

Итогом этих рассуждений стал циркуляр, направленный 16 сентября за подписью Даладье во французское посольство в Москве. «До тех пор, пока СССР оставляет себе поле для маневра между двумя лагерями, мы не должны мешать ему им пользоваться»[1157], – гласил документ. Получив известие о переходе Красной Армией польской границы, Даладье вызвал к себе Сурица и прямо спросил его: «Для французского правительства решающим является вопрос – имеет ли оно перед собой единый германо-советский фронт, общую акцию, или нет»[1158]. Такой же вопрос Пайяр задал заместителю наркома иностранных дел Потемкину, однако в обоих случаях были получены достаточно расплывчатые ответы. Только 23 сентября в Москве между Паласом и наркомом обороны Ворошиловым состоялся разговор, который прояснял советскую позицию.

Возвращаясь к августовским переговорам военных миссий, маршал заявил: «Вы, посылая военные миссии для серьезных переговоров, не снабдили их полномочиями. Ваш генерал Думенк хотя [бы – авт.] имел мандат, а англичане и этого не имели. Где же тут правдивость и серьезность. Таким отношением Вы поставили нас в глупое положение. Мы не могли ждать, пока немцы разобьют польскую армию и нападут на нас и будут бить по частям, а Вы будете стоять на своей границе и держать какие-нибудь 10 немецких дивизий». На замечание Паласа о том, что война бы не началась, если бы трехсторонние переговоры завершились успешно, Ворошилов ответил: «Может быть, если бы договорились, но ведь Вы не хотели этого и даже не подавали никаких надежд. Ваш генеральный штаб действовал неправильно. Нельзя было топтаться вокруг Польши, которая только выказывала свою кичливость и больше ничего не имела. Мы не хотели трогать Польшу, она нам не нужна. Нам был нужен плацдарм для соприкосновения с противником, иначе мы не могли помочь Вам»[1159].

Логика действий Москвы становилась, наконец, понятна союзникам. 1 октября в радиообращении Черчилль, незадолго до этого назначенный Первым Лордом Адмиралтейства, заявил: «Россия проводит холодную политику собственных интересов. Мы бы предпочли, чтобы русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и союзники Польши, а не как захватчики. Но для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, эта линия существует, и, следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть. Я не могу вам предсказать, каковы будут действия России. Это такая загадка, которую чрезвычайно трудно разгадать, однако ключ к ней имеется. Этим ключом являются национальные интересы России. Учитывая соображения безопасности, Россия не может быть заинтересована в том, чтобы Германия обосновалась на берегах Черного моря или чтобы она оккупировала Балканские страны и покорила славянские народы юго-восточной Европы. Это противоречило бы исторически сложившимся жизненным интересам России» [1160]. Даладье, в 1939 г. глава французского правительства, а не оправдывающийся опальный политик образца 1947 г., мог согласиться с этими словами. Возможность привлечь СССР на сторону союзников сохранялась, и ее нельзя было хоронить в угоду эмоциям.

Вместе с тем тот факт, что война началась в атмосфере неопределенности, в более неблагоприятных условиях, чем предполагалось, оказывал серьезное влияние на ход мыслей людей, стоявших во главе Франции. Бонне, наиболее последовательный противник войны в рядах правительства, утратил свое влияние, покинув кабинет на Кэ д’Орсэ, однако его идеи разделяли ряд влиятельных политиков и часть общественного мнения. Дипломатическая сумятица, сопровождавшая объявление войны, быстрый крах Польши и политика СССР подкрепили их позиции, которые имели глубокие идейно-политические корни. «В поведении Деа, – отмечает Ж.-Л. Кремьё-Брийяк, – угадывалось острое (и безысходное) осознание ослабления Франции. Но в то же время ясно, что пораженчество Поля Фора и его соратников было лишь проявлением их пацифизма, дополнительным поводом отвергнуть войну как таковую. Пессимизм Морраса[1161] накануне войны, хотя и отличался по сути, имел не менее глубокие предпосылки: он являлся порождением 40 лет нападок на Республику» [1162].

В рядах кабинета министров главным сторонником идеи мирных переговоров стал А. де Монзи. Пользуясь тем, что Даладье не мог полноценно управлять МИД, он развернул целую информационную сеть в зарубежных столицах и наладил прямой негласный контакт с французскими посольствами в Риме и Мадриде. В Палате депутатов бывший председатель Совета министров Фланден открыто выступал против «идеологической войны и утверждал, что Франции следует подходить к внешней политике “реалистично, без эмоций”. Не в состоянии более поддерживать баланс сил в Европе, Франция должна избегать рисков, замыкаясь в себе и в своей империи»[1163]. Важную роль в антивоенном крыле французского политического класса играл Лаваль, в сентябре 1939 г. являвшийся сенатором. По его мнению, у Франции не имелось ни одной причины воевать: на нее не напали, она не бедствовала и не желала чужих богатств, ее честь не была затронута. По образному выражению биографа Лаваля, «он выступал против Даладье как крестьянин, который восстает против ненужного призыва и жалеет времени, потраченного на войну»[1164]. За спинами этих политиков маячила фигура Петэна. При реорганизации кабинета в первой половине сентября Даладье предложил ему пост военного министра, ответственного за национальную оборону. Маршал отказался: в тот момент часть политиков, выступавших за мир с Германией, рассматривала возможность формирования нового правительства во главе с ним, где Лаваль взял бы портфель министра внутренних дел[1165].

Уже на следующий день после нападения Германии на Польшу с мирными инициативами выступили итальянцы: «лавры Мюнхена все еще не давали Муссолини покоя»[1166]. Несмотря на то, что Франция и Великобритания отказались от переговоров до тех пор, пока немецкие войска находились на территории Польши, и объявили войну Гитлеру, итальянские предложения по-прежнему лежали на столе. Во второй половине месяца их подкрепило так называемое «мирное наступление» Гитлера: 19 сентября, а затем 6 октября, выступая в Рейхстаге, он заявил, что не имеет никаких претензий к западным демократиям, а главный виновник войны, Польша, исчезла с карты Европы. Теперь он ожидал от союзников признания свершившегося передела границ в Восточной Европе и возвращения Германии ее колоний [1167]. Речь шла об откровенном обмане и попытке выиграть время. Еще до того, как Париж и Лондон отреагировали на этот призыв к миру, Гитлер вызвал к себе командующих вооруженными силами и сказал им, что цель войны заключается в «уничтожении сил и способности западных держав в очередной раз. воспрепятствовать дальнейшему развитию немецкого народа в Европе»[1168]. Однако в Париже «мирные» инициативы Гитлера нашли своих сторонников.

Посол в Риме Франсуа-Понсе настаивал на том, что итало-германские предложения нельзя оставлять без внимательного изучения, а 5 сентября он расспрашивал министра иностранных дел Италии Чиано о возможных мирных переговоров в случае падения Варшавы[1169]. В начале октября Монзи вел неофициальные консультации с итальянским послом в Париже, через которого без всякого предварительного согласования с Даладье передавал те условия, на которых Франция могла бы согласиться на перемирие[1170]. Лаваль был готов лично участвовать в потенциальной международной конференции, причем, по его мнению, на ее повестке должен был стоять вопрос о полной реорганизации мироустройства на предлагаемых Италией «фашистских, федеративных и антикоммунистических принципах. Франция к ним присоединится. Англии придется последовать за ней. Что касается Гитлера, то он либо также примет их, и тогда настанет мир, либо он окажется перед лицом широкого итало-франко-английского союза»[1171]. Соответствующие призывы Лаваль открыто озвучивал среди сенаторов.

Жорж Мандель.

Источник: Wikimedia Commons

Даладье остался верен взятому ранее курсу и отклонил все предложения начать переговоры с немцами. Монзи сетовал на то, что он сделал это единолично, не посоветовавшись с министрами, однако по другим сведениям глава кабинета выражал мнение подавляющего большинства правительства[1172]. В то же время, он продолжал колебаться. Рука об руку с ним действовали такие «ястребы», как Мандель и, в особенности, Рейно, который, выставляя себя лидером «партии войны», использовал соответствующие настроения для укрепления собственных политических позиций, прежде всего за счет самого Даладье. В случае полной изоляции сторонников мира не получал ли Рейно дополнительные козыри? Председатель Совета министров не мог не задумываться об этом. Его сильно смущали интриги, развернутые Монзи, Лавалем и их сторонниками, но он не решался на жесткие меры. Клемансо, став во главе правительства в ноябре 1917 г., не колеблясь, отправил за решетку членов кабинета, которых подозревал в пораженчестве, хотя для того не имелось никаких серьезных оснований. Даладье в сентябре 1939 г. опасался действовать столь решительно. Имея поддержку большей части элит и общественного мнения, он не рисковал на нее опереться, что обрекало его на постоянные метания.

Наблюдая за этим, Гамелен терял остатки уверенности в завтрашнем дне. Он не относился к числу тех военных, которые, видя колебания политиков, делают выбор в пользу самостоятельных действий. В этом смысле он явно отличался от Вейгана, Петэна или де Голля. Без твердой опоры в лице гражданской власти Гамелен терял почву под ногами, а вместе с ней – способность оперативно реагировать на быстро менявшуюся стратегическую обстановку. Генерал не мог не видеть, что война развивается не по тому плану, который был детально проработан генеральными штабами родов войск в 1930-е гг. Этот факт спутывал все его карты. «Обращаясь к примеру Жоффра, ближайшим помощником, которого он был в начале Первой мировой войны, генерал Гамелен убедился в том, что на его посту главное – это раз и навсегда принять определенный план и в дальнейшем ни при каких обстоятельствах от него не отклоняться»[1173], – писал в мемуарах де Голль, работавший с главнокомандующим в последние месяцы «странной войны». Пересмотреть план – означало взять на себя колоссальную ответственность, что, по мнению Гамелена, было настолько рискованно, что выходило за рамки полномочий верховного главнокомандования. Здесь требовалась политическая воля, которой явно не хватало. Ни формально, ни фактически генерал не имел даже полного контроля над вооруженными силами, задействованными в войне против Германии.

В 1914 г. вся структура французского верховного командования была воплощена в фигуре генерала Жоффра. Его штаб-квартира, развернутая в замке Шантийи под Парижем, представляла собой настоящий «мозг армии». Штат из сотни офицеров и гражданских чиновников позволял генералу лично контролировать действия командующих армиями и при необходимости легко менять их, вникать в детали операций, отслеживать международную обстановку[1174]. Жоффр претендовал на особое положение в отношениях с гражданской властью, утверждая, что подчиняется лишь президенту республики, и вплоть до 1916 г., когда «Верденская мясорубка» поколебала его положение, мог уверенно ей оппонировать. Гамелен действовал в рамках гораздо более сложной, громоздкой системы, которая с трудом обеспечивала эффективное управление войсками.

Главнокомандующий принял решение разделить свой личный штаб, работавший в Венсенне, и штаб-квартиру верховного командования сухопутных сил. По его собственному признанию, это было сделано по политическим причинам: «Я не должен был находиться далеко от правительства, с которым требовалось поддерживать постоянное взаимодействие»[1175]. Штаб Гамелена, поместившийся в переоборудованном на скорую руку здании старой казармы, состоял всего из нескольких человек, которые обеспечивали делопроизводство и связь с родами войск и основными министерствами. Штаб-квартира верховного командования, непосредственный центр управления армиями, расположилась в Ла-Ферте-су-Жуар в 50 км к востоку от Парижа, где ее фактически возглавили генералы Жорж и Бино. В Ла-Ферте находились основные нити управления четырьмя оперативными командованиями – Северо-Восточным (во главе с самим Жоржем), СевероАфриканским (командующий – генерал Ш. Ногэс), Юго-Восточным, прикрывавшим итальянскую и швейцарскую границы (командующий – генерал Г. Бийот) и Ближневосточным. Во главе последнего по предложению Гамелена был поставлен Вейган. «Мы были заинтересованы в том, – вспоминал генерал, – чтобы иметь там человека, обладающего большим авторитетом. Если бы встала проблема Балкан, то нам потребовался бы тот, чей вес был неоспорим – правая рука маршала Фоша»[1176].

Таким образом, сразу возникла проблема разделения командования. Несмотря на то, что от Венсенна до Ла-Ферте на автомобиле можно было добраться за два часа, отсутствие главнокомандующего в штаб-квартире не могло не сказываться на эффективности управления армиями и не способствовало формированию рабочей атмосферы. По свидетельству Жоржа, положение дел усугубляли «неудачные статьи, появлявшиеся в прессе, закулисные тенденциозные слухи, отдельные визиты парламентариев и бывших министров, наконец, неосторожные речи офицеров связи, плохо информированных или желавших выделиться» [1177]. Ситуация осложнялась натянутыми личными отношениями между Гамеленом и Жоржем и явной антипатией, существовавшей между последним и Даладье. Главе правительства как парламентскому политику не импонировала жесткость мало склонного к компромиссам Жоржа, которого он к тому же подозревал в участии в антиправительственных интригах[1178].

Попытка решить эту проблему привела к еще большему усложнению системы военного управления. В декабре 1939 г. Гамелен с подачи Даладье[1179] принял решение о замене Бино, близкого к Жоржу, на более лояльного главнокомандующему генерала Думенка, который вместе с частью управлений штаб-квартиры переехал в Монтри на полпути между Ла-Ферте и Венсенном. Оставшийся на прежнем месте Жорж должен был сконцентрироваться на управлении войсками Северо-Восточного фронта. Таким образом, «штаб-квартира оказалась разорванной между Ла-Ферте-су-Жуар и Венсенном, что привело к чрезвычайному затруднению коммуникаций, путанице, нарастающему абсурду, медлительности там, где должны царить порядок, ясность и быстрота»[1180]. Между главнокомандующим и армиями возникли две промежуточные инстанции, плохо взаимодействовавшие друг с другом. По справедливому замечанию де Голля, «так могло продолжаться до тех пор, пока на фронте царило спокойствие, но это, безусловно, стало бы невозможным, если бы начались бои» [1181].

Параллельно с многоэтажной структурой командования сухопутных сил действовали фактически независимые от Гамелена управления других родов войск. Командование ВМФ было расквартировано в Мэнтеноне к юго-западу от Парижа. Адмирал Дарлан осуществлял жесткий контроль над операциями отдельных флотов и с Гамеленом взаимодействовал меньше, чем с британским Адмиралтейством[1182]. В Сен-Жан-ле-Де-Жюмо вблизи Ла-Ферте расположилась штаб-квартира генерала Вюймэна, ставшего командующим ВВС. Организационная самостоятельность сухопутных сил и авиации, таким образом, закрепилась территориальным разделением двух командований, что не могло не повредить совместному планированию операций: «Когда командующим 2-й и 9-й армиями потребовалось вызвать авиацию, они должны были запросить генерала Бийотта, обращавшегося с той же просьбой к Жоржу, последний – к Гамелену, а Гамелен – к Вюильмену [так в тексте – авт.]. Если вызывалась английская авиация, то Гамелен должен был направлять свои просьбы в Лондон… Эта сложная система управления значительно сокращала возможности оперативного использования военно-воздушных сил. Следует прибавить, что английские воздушные соединения могли включаться в сражения, только если их предупреждали за 16 часов до намеченного срока выполнения задачи»[1183].

Генералы Альфонс Жорж и Джон Горт (слева направо),

8 января 1940 г. Источник: Wikimedia Commons

В формальном подчинении Гамелена и Жоржа находился британский экспедиционный корпус во главе с генералом Гортом, прикрывавший бельгийскую границу и имевший свой собственный штаб. Эффективность всей этой громоздкой системы в немалой степени зависела от качества связи, однако и здесь имелись большие проблемы. В Венсенне не было ни одной радиостанции, и офицеры Гамелена жаловались, что не могут использовать даже почтовых голубей. Главнокомандующий редко пользовался телефоном и предпочитал передавать приказы Жоржу через вестовых, передвигавшихся на мотоцикле, или лично. По опыту Первой мировой войны генералы считали, что оперативное управление войсками – это второстепенная задача: «Штабы предпочитали предварительно схематически планировать все боевые операции. Это предполагало долгое составление бесконечных приказов, в которых до малейших деталей прописывались действия нижестоящих подразделений»[1184].

«В своем венсеннском уединении, – вспоминал де Голль, – генерал Гамелен произвел на меня впечатление ученого, который, замкнувшись в лаборатории, комбинирует различные элементы своей стратегии»[1185]. Хотя это сравнение и не совсем точное (Гамелен неоднократно выезжал на линию фронта), оно верно подмечает роль, которую отвел для себя главнокомандующий уже в первые недели войны после завершения мобилизации. Пока в Париже Даладье формировал новое правительство и отбивался от нападок «партии мира», а Жорж из Ла-Ферте концентрировал армии на северо-восточной границе, главнокомандующий пытался постичь причины столь быстрой катастрофы польской армии. Он никогда не был большим поклонником поляков, но считал, что они обладают серьезными вооруженными силами. Являлся ли немецкий успех простой случайностью, совпадением прогнозируемых обстоятельств? Или же германские войска смогли навязать Польше новый тип войны, к которому она оказалась не готова? В том случае, если бы верным оказалось второе утверждение, это могло повлечь за собой пересмотр всей стратегии союзников.

16 сентября Второе бюро направило военно-политическому руководству Франции записку, в которой зафиксировало основные причины поражения польских войск [1186]. Германскому наступлению, сделавшему ставку на фланговые удары из Словакии и Восточной Пруссии, «поляки противопоставили группировку, кажется, не учитывающую ситуацию, создавшуюся в результате исчезновения Чехословацкого государства, и возникшую в связи с этим опасность для южной Польши». Стратегическое развертывание польских армий предоставило немцам полную свободу действий. «Вероятно, сковывание значительных сил в районе Познань – Померания, не поддающееся оправданию с военной точки зрения, соответствует политическим и сентиментальным интересам. Оно вынудило, по меньшей мере, более % польской армии оставаться без действия в течение восьми наиболее критических дней», – констатировали авторы записки.

Вопреки всем надеждам французских генералов, немцы смогли обеспечить полное численное превосходство над поляками: «Польской армии, состоящей из четырех десятков дивизий (10 из которых сформированы по мобилизации и затем распределены на несколько фронтов), Германия противопоставила на той же границе от 60 до 70 дивизий, большей частью представляющих собой кадровые войска, а также танковые и моторизованные части. Немцы подтвердили, кроме того, свое превосходство в материальной области (танки, тяжелая артиллерия, ПВО, особенно авиация). 350 танкам и 500 танкеткам, которыми в общей сложности располагала польская армия, противопоставлялись 2 или 3 тысячи бронированных боевых машин всех типов, входивших в состав немецких танковых дивизий. Аналогичная диспропорция существовала между обоими лагерями в области ПВО и авиации». Уже в середине сентября французы имели информацию о главном оперативно-тактическом новшестве Вермахта – использовании самостоятельных танковых соединений при поддержке штурмовой авиации: «Пока мы не располагаем никакими сведениями о приемах ведения боя танковыми соединениями, кроме того, что их передвижение, якобы, прикрывалось активной ПВО; при боестолкновении они поддерживались авиацией. Зато мы хорошо осведомлены о деятельности немецкой авиации, которая, очень быстро обеспечив себе господство в воздухе, приняла участие в боевых действиях в следующих формах: атака наземных целей (штурмовка), а также бомбардировка».

Выводы из этого, впрочем, делались достаточно консервативные. Для сдерживания германского удара в кампании на западе Второе бюро предлагало «противопоставить фронт, уверенно опирающийся на препятствия определенной значимости; установить в глубине и с флангов прочные заграждения и в непосредственном соседстве с этими оборонительными сооружениями [расположить – авт.] для контрударов войска, хорошо обеспеченные бронированными боевыми машинами. усилить общую систему заграждений на флангах, по меньшей мере [сделать их – авт.] такими же прочными, как по фронту, чтобы иметь возможность предотвратить маневр на окружение». В тактическом плане отмечалась важность противотанковой и противовоздушной обороны. При этом оговаривалось, что «действия авиации должны быть направлены на разделение блока “бронированная боевая машина – вражеская авиация”».

Однако та скорость, с которой рухнул польский фронт, требовала очевидных объяснений. Французские разведчики считали, что своим успехом немцы были обязаны благоприятным природными факторами, которые не могло учесть ни германское командование, ни генеральный штаб в Варшаве. Сентябрь 1939 г. в Центральной и Восточной Европе выдался теплым и засушливым. Как отмечалось в докладе Второго бюро, «погода в течение месяца была исключительно сухая, что повлекло за собой понижение уровня вод и осушение болот, обеспечивая полную проходимость бронированным боевым машинам, облегчая действия авиации на всех высотах». С точки зрения доминировавшей в умах французских военных доктрины это объясняло многое – и слабость польского фронта, созданного по линиям рек, и успех германских механизированных соединений.

Кроме того, французские генералы были убеждены в том, что поляки сами виноваты в своем поражении. Процитированная выше записка Гамелена от 8 сентября в полной мере отражала предвзятое отношение к польскому военному планированию, которое усвоили во Франции и которое поляки во многом сами создали. По мнению французов, их восточные союзники сорвали процесс координации военных усилий, отказываясь до последнего момента признать угрозу германского нападения, на случай которого у них не оказалось подготовленного плана. В Париже вплоть до сентября 1939 г. не имелось представления о том, как именно Польша собирается воевать против Германии. Начиная с 1936 г., обозначившего активизацию франко-польских военных контактов, Варшава игнорировала все пожелания Парижа в части организации национальной обороны, а трехмиллиардный кредит, выделенный ей для перевооружения армии, так и не был в полной мере использован. В этой связи доводы о незрелости польского командования, ошибочности его предвоенных планов обретали актуальное звучание. Французы же получали моральное право надеяться на то, что на западе разрушительный сценарий сентябрьской восточной кампании не повторится.

Однако разведывательная информация о действиях Вермахта в Польше накапливалась, и французы при всем своем нежелании отступать от давно усвоенных представлений о ведении войны, не могли ее не учитывать. Выводы Второго бюро, изложенные 16 сентября, дополнялись свидетельствами французских представителей, наблюдавших за военными действиями на востоке. Уже 4 сентября военный атташе в Варшаве сообщал в Париж: «Ни одна атака не происходит без применения танков, активная воздушная поддержка, сильная противовоздушная оборона, попытки прорыва фронта бронетанковыми дивизиями»[1187].

23 сентября Фори, перебравшийся с польским правительством из Варшавы в Бухарест, адресовал Гамелену доклад «Роль крупных бронетанковых соединений в польской кампании – их взаимодействие с авиацией». «Ключевая характеристика польской кампании, – отмечал в своем тексте генерал, – заключается в той важной роли, которую в ней сыграли крупные бронетанковые соединения, применявшиеся в тесной взаимосвязи с авиацией. Именно взаимодействие этих двух видов вооруженных сил сначала определило успех приграничного сражения, а затем в ходе его развития – провал последующих попыток поляков перегруппировать войска».

Фори детально описывал ту оперативную-тактическую модель, которую немцы, впервые опробовав ее в Польше, неоднократно применяли в ходе Второй мировой войны: механизированные соединения, состоящие из танковых, моторизованных и пехотных дивизий, использовались на флангах для прорыва фронта, громили тылы противника и его резервы, не давая ему закрепиться на линии рек. На завершающем этапе танковые дивизии совершали охватывающий маневр и формировали кольцо окружения. Генерал подчеркивал особую роль штурмовой авиации, поддерживавшей танки на поле боя артиллерийскими и бомбовыми ударами, которые производили «деморализующий и нейтрализующий эффект» на солдат противника[1188]. О том же писал в Париж Арманго, подчеркивая определяющую роль, которую Люфтваффе сыграли в разрушении каналов связи между польскими штабами, что фактически уничтожило систему управления войсками[1189].

Фори считал, что в ходе наступления на западе Вермахт будет действовать аналогично. «Их игра в Польше слишком хорошо удалась, чтобы они не повторили ее, – писал он Гамелену. – Разумеется, мы обладаем гораздо более мощными вооружениями, чем поляки, и этих вооружений у нас больше, наше командование имеет лучшую подготовку; наш фронт непрерывен и сильнее укреплен; плотность занимающих его войск несравнима [с тем, что имело место в Польше – авт.]. Но наши войска и их командование должны быть готовы к испытаниям, о которых начало кампании, возможно, не дало им полного представления. Мы победим, но враг силен»[1190].

Однако инерция старых подходов, глубоко укоренившихся в мышлении французских генералов, была слишком велика для того, чтобы быстро уступить место новому знанию, опиравшемуся на самый современный опыт. В конце октября штаб верховного главнокомандования французской армии (образованный на основе генерального штаба мирного времени) выпустил доклад под заглавием «Польская кампания», отпечатанный типографским способом для распространения среди офицеров. При перечислении факторов германской победы активное применение Вермахтом самостоятельных бронетанковых соединений при поддержке авиации стояло на последнем месте после обеспечения стратегической внезапности и численного превосходства. Вывод штабных аналитиков был достаточно консервативным: «Способы ведения боя, примененные германской армией в Польше, отвечали особой ситуации (очень протяженные фронты, диспропорция сил, отсутствие сплошной укрепленной границы, превосходство в технических средствах и т. д.). На западном фронте операции, очевидно, обретут другой облик; тем не менее, по многим причинам может случиться, что по крайней мере на некоторых участках этого фронта будут применены те же методы, что и в ходе польской кампании»[1191].

Иными словами, французское командование склонялось к мысли о том, что успех Германии в Польше – это частный случай, который можно объяснить совпадением ряда обстоятельств, от стратегической близорукости польского военно-политического руководства до специфики восточно-европейского ТВД и климатических условий. Свидетельства очевидцев катастрофы польской армии принимались к сведению, но не меняли общую картину. Взять их как руководство к действию означало пойти на пересмотр всей французской стратегии, что казалось неприемлемым риском. Гамелен, видимо, понимал, что речь идет не только о локальных особенностях ведения войны на западе и востоке. 7 октября 1939 г. на встрече с командующими армий, расположившихся на северо-восточной границе, он подчеркнул необходимость детального анализа причин поражения польской армии. Генерал делал акцент на усиление противотанковых и противовоздушных средств. По его мнению, французской обороне следовало стать гибкой – опираться на мобильный подвижный резерв и активный маневр[1192]. Однако он ограничивался лишь общими инструкциями, которые если и принимались к выполнению, то часто оставались нереализованными на низовом уровне.

Военная корпорация была сплочена приверженностью оборонительной доктрине, точное следование которой рассматривалось как критерий эффективности командующего на всех уровнях армейской иерархии. Гипотетический пересмотр доктрины затрагивал основы функционирования французских вооруженных сил в том виде, в каком они сложились после 1927–1930 гг. Оценка опыта польской кампании давала ценные сведения, хотя едва ли могла поколебать эту структуру, которую потребовалось бы полностью перестроить в ситуации военного времени со всеми вытекающими отсюда рисками. Важную роль играл и психологический фактор. «Мощнейшая в истории» армия, о которой в июле говорил Вейган, не могла иметь системных недостатков, а они неизбежно вскрылись бы в случае пересмотра доктрины. Тогда под угрозой оказалась бы вера в победу, как и весь моральный облик французских вооруженных сил, которые воспринимали войну как экзистенциальное испытание.

Практически единственной сферой, где «польские уроки» действительно повлекли за собой значительные изменения, была организация бронетанковых войск. Многолетние дискуссии по поводу перспектив применения танков, которые вели французские генералы, подготовили почву для серьезных решений, и опыт польской кампании стал последним доводом в пользу тех, кто давно выступал за создание самостоятельных бронетанковых соединений. 11 ноября полковник де Голль, командовавший танковыми войсками в составе 5-й армии, расположенной в Эльзасе, направил в штаб верховного главнокомандования записку о значении польской кампании с точки зрения боевого применения танков. По мнению командования, полковник не столько анализировал новейший военный опыт, сколько пытался по-новому подать свои старые идеи, вызвавшие в свое время острый конфликт с участием политиков и высшего офицерства[1193]. Скептически оно встретило и меморандум, направленный полковником в январе 1940 г. восьмидесяти видным политическим и военным деятелям страны с целью привлечения их внимания к проблемам ведения войны[1194].

Большее внимание военных привлек доклад «Исследование применения танков», подготовленный 6 декабря по поручению Гамелена генералом Бийотом, командующим 1-й группой армий, находившейся на границе с Бельгией[1195]. Бийот, указывая на очевидное сходство рельефа Польши и северной части западного ТВД, отмечал, что немцы наверняка решат применить здесь те же оперативные приемы, которые опробовали на востоке. Однако возможности французской армии парировать удар танкового кулака через Бельгию были ограничены: имея не меньше танков, чем Вермахт, она не располагала крупными бронетанковыми соединениями. Бийот предложил срочно сформировать две так называемые бронетанковые дивизии резерва (division cuirassée de réserve) из танков типа В и легких машин R-35. 16 декабря штаб верховного командования одобрил идею Бийота. В январе 1940 г. во Франции в дополнение к экспериментальной «группировке Нанси» были созданы две бронетанковые дивизии резерва, включавшие в себя по два батальона танков В и H-39, а также два батальона мотопехоты, в каждой по 156 танков [1196].

Как подчеркивает Дж. Джексон, даже с учетом еще одной бронетанковой дивизии резерва, сформированной 15 мая 1940 г., к началу активной фазы боев на западе лишь треть французских танков (960 из 2900) была организована в самостоятельные мобильные соединения (три легких механизированных дивизии и четыре бронетанковые дивизии резерва), в то время как все германские танки (примерно столько же машин) входили в состав 10 танковых дивизий[1197]. Гамелен отмечал, что программа, принятая в декабре 1939 г., «была лишь началом». «Мы рассчитывали, – писал он в мемуарах, – развивать ее по мере роста возможностей. В то же время мы выпускали новые танки. Нас, таким образом, нельзя обвинить в том, что мы не смотрели на перспективу»[1198]. Вместе с тем французские генералы, признав после катастрофы польской армии необходимость создания мобильных механизированных соединений, продолжали подходить к строительству бронетанковых войск со старыми мерками. Предложение Бийота о доукомплектовании бронетанковых дивизий резерва машинами R-35 так и не было принято. Большая часть танков по-прежнему предназначалась для поддержки пехоты, хотя во французской механизированной дивизии в итоге оказалось существенно меньше машин, чем в германской (150160 против 270). В ней не хватало противотанковых орудий, тягачей, автомобилей. Генералы надеялись на то, что перестраивавшаяся на военные рельсы французская промышленность позволит быстро решить все проблемы. Однако в этой сфере страна столкнулась со значительными трудностями.

Глава VIII

Ловушка «странной войны»

Положение дел на франко-германском фронте, сложившееся в сентябре 1939 г. и сохранявшееся до мая 1940 г., историки вслед за современниками назвали «странной войной». «Французы, – поясняет Р. Ремон, – сохранили воспоминания о приграничных сражениях времен Первой мировой войны, приведших к значительным потерям и захвату территории на большую глубину. Но осенью 1939 г. война принимает другой оборот»[1199]. На протяжении восьми месяцев ни немцы, ни французы не предпринимали каких-либо серьезных попыток наступать. Две армии воевали, не воюя. В то же время с французской точки зрения у «странной войны» при всей ее парадоксальности имелась внутренняя логика. В долгосрочной перспективе победу над Германией союзники собрались одержать путем реализации стратегии удушения, а в горизонте первых недель и месяцев войны требовалось прежде всего парировать «внезапное наступление» противника. Как известно, на протяжении всех 1930-х гг. французское военное планирование опиралось именно на эти постулаты. С точки зрения знания о ходе Первой мировой войны они имели под собой серьезное основание.

Проблема, однако, заключалась в том, что такой подход заранее отдавал стратегическую инициативу в руки немцев. Они могли сами решать, где, когда и какими силами начать наступление. Французское командование отдавало себе в этом отчет и прилагало все усилия к тому, чтобы локализовать тот участок фронта, на котором могло развернуться германское «внезапное наступление». Идея достижения полной предсказуемости хода боевых действий овладевала умами генералов, которые оказывались не готовы к альтернативным вариантам развития событий. Имелось и другое, не менее важное обстоятельство, которое не учитывали ни военные, ни политики. Пассивная оборона за «линией Мажино» и статичными фронтами в ситуации, когда инициативой владеет противник, создавала ситуацию внутренней напряженности, угнетающе действовала на общественную мораль, сказывалась на боевом духе войск и в конечном итоге подрывала легитимность власти. Таким образом, ее и без того ограниченные возможности для мобилизации всех ресурсов нации на борьбу против внешней угрозы, еще сильнее сужались, а сама политическая система Третьей республики сталкивалась с угрозой дестабилизации.

Перспектива Франции выстоять в войне во многом зависела от того, удастся ли ее правительству наладить механизм расширенного военного производства в рамках экономики, функционировавшей на основе либеральных принципов свободного рынка. В конце 1930-х гг. в ситуации резкого обострения международной напряженности, у правительства не существовало конкретного плана того, как она будет развиваться в военное время. Несмотря на волну национализаций 1936–1938 гг., большинство предприятий, которые потенциально могли работать в интересах вооруженных сил, оставались в частных руках. С 1936 г. эти заводы во все большем объеме выпускали военную продукцию, но она по-прежнему представляла собой лишь часть всего их производства. Сохранялась установка на форсирование экспорта гражданской продукции и продовольствия, который должен был приносить стране валюту, а также на насыщение внутреннего рынка: серьезное падение потребления французских домохозяйств считалось недопустимым. Начало войны мало повлияло на представления французских предпринимателей, собиравшихся вести business as usual. «По мнению промышленников, – вспоминал А. Сови, в 1939 г. являвшийся советником Рейно, – мы были несчастными недальновидными бюрократами. Они, руководители предприятий или профессиональных сообществ, смотрели дальше нас и думали о том, что произойдет после окончания войны»[1200]. Осенью 1939 г. Франция оказалась единственной воюющей страной, отказавшейся от нормирования потребления, элементы которого ввела даже нейтральная Швейцария.

Закон об организации государства в военное время, принятый в 1938 г., вполне четко прописывал режим функционирования национальной экономики после объявления войны. В стране заблаговременно создавался орган, отвечавший за развертывание военного хозяйства. Отдельным министерствам поручалось контролировать перестройку секторов национальной экономики. Производители товаров и услуг формировали общенациональные объединения, вступавшие с правительством в договорные отношения по поводу перевода гражданских предприятий на выпуск военной продукции. Закон детально фиксировал формат этого взаимодействия, вплоть до определения формулы ценообразования[1201]. С 1935 г. во Франции действовал мобилизационный план D bis, который фиксировал объем заранее создаваемых запасов вооружения и боеприпасов и задавал основные параметры роста военного производства после начала войны. В 1939 г. его сменил мобилизационный план Е, более детальный и адаптированный к новым реалиям.

На самом деле дела обстояли гораздо сложнее. Единый орган, отвечавший за налаживание военного производства, вплоть до сентября 1939 г. так и оставался в проекте. Сбои в осуществлении программы перевооружения 1936 г. выявили все слабые места французской промышленности в контексте подготовки к войне: нехватка квалифицированной рабочей силы, слабая степень концентрации производства, дефицит сырья. Правительство пыталось решать проблемы в режиме «ручного управления», но системные пороки так и не были устранены. Даладье до последнего момента отказывался от создания министерства вооружений, которое в качестве органа подготовки экономической мобилизации превратилось бы в суперведомство, что влекло бы за собой соответствующие политические последствия.

Генерал-инженер П.-Ж. Апиш, в 1936–1939 гг. отвечавший в военном министерстве за перевооружение армии, свидетельствовал: «В составе военного министерства действительно функционировало управление по производству вооружений, но министерства вооружений не существовало. Ведь проблема заключалась не только в производстве военного снаряжения. Речь шла о рабочей силе, за которую отвечало министерство труда, о продукции, изготавливавшейся не на военных заводах, например оптике, товарах, необходимых для работы интендантской службы и организации военной медицины. Всего этого не было. Каждое ведомство делало свою небольшую работу так, как будто оно было автономным, и нам приходилось согласовывать свои действия, чтобы все это работало более или менее нормально при объявлении мобилизации» [1202].

В качестве руководства к действию по-прежнему рассматривалась схема, опробованная в годы Первой мировой войны: военная экономика развертывается по мере необходимости уже после начала боевых действий, в которые армии входят с тем оружием и снаряжением, которое запасалось на складах в мирное время. «В новом конфликте, – прогнозировал генерал Дебене в 1937 г., – этот переход пройдет гораздо быстрее: государства готовят мобилизацию своей промышленности, и производство всех наименований военной продукции начнется немедленно. Можно предположить, что уже через несколько недель [после начала войны – авт.] будет ощущаться рост по некоторым [ее – авт.] категориям, и темп производства ускорится, чтобы достичь наивысших показателей через год»[1203]. При всех поправках на реалии эпохи, наступившей после 1918 г., этот взгляд не предполагал, что милитаризация экономики может начаться до войны, и не учитывал сложности той операции, которую представлял собой перевод современного хозяйства на военные рельсы.

Мобилизационный план D bis не осуществлялся. Уже в конце 1938 г. программа его реализации исчерпала все наличные индустриальные ресурсы, и по состоянию на 1 сентября 1939 г. он так и не был выполнен [1204]. По примерным оценкам для этого французской промышленности требовался по крайней мере еще год. Армия в сентябре могла рассчитывать лишь на четырехмесячный запас вооружений и боеприпасов. План Е предполагал рост военного производства на 61 % по сравнению с планом D bis, но, будучи введенным в 1939 г., он оставался на бумаге. Управления военного министерства узнали о самом факте его существования лишь накануне объявления войны или в первые дни мобилизации. Иными словами, никакой предварительной подготовки промышленности к войне даже в рамках накопления мобилизационных запасов не велось. Многие французские военные и государственные деятели понимали это, но с точки зрения руководства страны та схема, которую описывал Дебене, имела важное преимущество: она намечала четкий алгоритм действий и позволяла перенести ключевые и наиболее болезненные управленческие решения на тот период, когда все их политические издержки можно было списать на реалии военного времени.

Перед министерством вооружений во главе с Дотри, созданном 13 сентября, но фактически сформированном лишь в октябре, стояла чрезвычайно сложная задача. В декабре, выступая на закрытом заседании Палаты депутатов, министр констатировал: «Индустриальная война не выиграна. Можно ли было мобилизовать промышленность страны, твердо приверженной идее мира и располагавшей ограниченными финансовыми ресурсами? Я так не думаю. Климат, господствовавший во Франции до 1937 г., был несовместим с необходимостью приложить все усилия нации к достижению одной цели, что сделали наши соседи»[1205]. Несмотря на общее убеждение в том, что Франция для победы в войне должна сконцентрировать все ресурсы, министерство вооружений в том виде, в каком его создали в сентябре 1939 г., не стало суперведомством, контролировавшим все секторы экономики. Инструментарий, имевшийся в распоряжении Дотри, был весьма ограниченным.

Его министерство представляло собой расширенный вариант управления по производству вооружений при военном ведомстве. Компетенция нового ведомства касалась лишь тех отраслей промышленности, которые непосредственно были связаны с изготовлением оружия – машиностроения, металлургии, химического производства. Его также наделили функцией перераспределения рабочей силы. При этом в каждом случае полномочия министерства пересекались со сферами деятельности других ведомств, с которыми Дотри приходилось согласовывать свои решения. Никаких административных рычагов воздействия на предпринимателей у министра вооружений не было, и частный капитал, несмотря на военное время, по-прежнему часто отдавал предпочтение собственным бизнес-интересам[1206]. Министерство вооружений фактически не имело приоритета при размещении заказов у частных производителей, которые, будучи мобилизованными для нужд национальной обороны, нередко уклонялись от соответствующих подрядов и предпочитали сотрудничество с другими министерствами, предлагавшими более выгодные условия[1207].

С первых недель войны разгорелся конфликт между Дотри и Рено. В годы Первой мировой предприниматель являлся одним из активных участников промышленной мобилизации, однако к 1939 г. многое поменялось. Убежденный пацифист, он считал, что войну необходимо прекратить и она, вероятно, скоро окончится. Поэтому настойчивые призывы Дотри развернуть широкое производство бронетехники на заводе в Бийанкуре не вызывали у него ни понимания, ни сочувствия. Рено «пребывал в страхе оттого, что его Заводы в первый день мира вновь окажутся захламленными оборудованием для производства танков и непригодными для производства автомобилей, как это произошло в 1919 году». Доверительные отношения между предпринимателем и правительством были подорваны еще в середине 1930-х гг. В 1939 г. Рено считал, что им и его заводами собираются просто воспользоваться. Даже если война затянется, «он будет производить танки, детали и комплектующие только до тех пор, пока национализированные заводы и цехи не заработают на полную мощность. А затем, когда все пойдет своим чередом., Рено бросят на произвол судьбы. Рено окажется в дураках, превратится в анонимного субподрядчика, которому будут перепадать сущие крохи»[1208].

Ни о каких национализациях речи на самом деле не шло. Правительство не рассматривало подобной меры, опасаясь роста социальной напряженности и помня о том, с какими трудностями была сопряжена реорганизация выкупленных предприятий в 1936–1938 гг. Мощности «Рено» интересовали министерство вооружений постольку, поскольку лишь на них во Франции можно было выпускать крупные серии бронетехники, для чего не подходили технические условия, имевшиеся, к примеру, на заводах «Ситроен», которые занялись изготовлением грузовиков. Дотри жертвовал гражданским производством «Рено», понимая, «что Франции, имевшей ограниченные возможности, никогда не удастся одновременно изготовить все необходимые грузовики и танки. Вывод напрашивался сам собой: лучше импортировать грузовики, не столь уж “стратегическую” продукцию, и сохранить во Франции. централизованное производство танков – машин, призванных сыграть в грядущих сражениях решающую роль» [1209]. Конфликт Рено и Дотри привел к назначению на завод в Бийанкуре контролера, выступавшего от лица правительства, однако постоянные столкновения между ним и администрацией, сопровождавшиеся угрозами Рено уйти с завода, мало способствовали росту производства вооружений.

Цех из трех конвейерных линий по производству танков B1 bis, март 1940 г.

Источник: Le Miroir. 1940. 17 mars.

В целом правительство продолжало опираться на государственную военную промышленность, созданную в 1936–1938 гг., хотя ее мощностей для покрытия всех потребностей вооруженных сил явно не хватало. Уже в июле 1939 г. на совещании в военном министерстве эксперты констатировали исчерпание имевшихся промышленных ресурсов[1210]. Вопрос о строительстве новых цехов упирался в дефицит средств. Привлечение частных предприятий в качестве подрядчиков к обслуживанию нужд армии, авиации и флота не позволяло в корне изменить ситуацию. Из 11 400 заводов и фабрик, работавших к концу 1939 г. в интересах вооруженных сил, 90 % имели мощности и помещения, введенные в строй до 1929 г. Несмотря на все усилия, приложенные правительством после 1936 г., средний возраст металлорежущих станков во Франции к началу войны составлял 20 лет против семи лет в Германии. По оценке Дотри, подобное положение дел сохранялось бы до 1942 г. [1211]

Разворачивавшийся постепенно рост военного производства потребовал дополнительных объемов сырья, однако централизованной системы его распределения по-прежнему не существовало, а министерство вооружений так и не получило необходимых для этого полномочий. В ноябре промышленности недоставало 150 000 тонн стали[1212]. Весной 1940 г. кризис усугубился: французская черная металлургия не могла удовлетворить потребности одновременно и военного, и гражданского производств, а объединения предпринимателей оказались неспособны контролировать конкуренцию между частными фирмами. Практически все управления министерства вооружений, ответственные за выпуск отдельных наименований продукции, отмечали острый дефицит сырья и полуфабрикатов. Завод в Тарбе, производивший артиллерийские лафеты, выпускал 25 % некомплектной продукции ввиду нехватки стали. Управление, отвечавшее за производство стрелкового оружия, констатировало, что, если бы ни поражение июня 1940 г., ряд патронных заводов остановил бы свои мощности по причине отсутствия сырья. Военное приборостроение и оптика страдали от дефицита специального стекла и цветных металлов. Отмечался факт конкуренции ведомств, обсуживавших разные рода войск, за скудные ресурсы [1213].

Громоздкая французская бюрократия, всегда мешавшая ускоренному перевооружению армии, тяжело переходила на военные рельсы. В январе 1940 г., осмотрев ряд военных заводов, Дотри жаловался Даладье на «невероятно сложные и медленные бюрократические процедуры, глубокое непонимание [чиновниками – авт.] нужд войны, бесчисленные формальности, которые без пользы поглощают силы и время промышленников, отвлекая их таким образом от производственного процесса. Система авансовых платежей запутана, переводы средств задерживаются, цены не зафиксированы. Каждый день мне приходится лично вмешиваться, чтобы предотвратить остановку предприятий, работающих на национальную оборону, которые по причине нехватки сырья, оборудования или денег, не поступивших потому, что одно из учреждений, расплодившихся сегодня во всех сферах, не приняло соответствующего решения, находятся на грани закрытия»[1214].

К сентябрю 1939 г. чиновники не успели завершить мероприятия по мобилизационному учету профессиональных групп населения, предусмотренные законом от июля 1938 г. Предприниматели озаботились проблемой «бронирования» своих сотрудников особо ценных специальностей лишь в августе 1939 г., когда их наплыв в соответствующие ведомства фактически парализовал всю процедуру[1215]. В результате, резко обострилась проблема распределения рабочей силы. Массовый призыв мужского населения после 2 сентября усугубил хроническую нехватку квалифицированных кадров в промышленности, так и не изжитую за предвоенные годы. Машиностроительные и металлургические заводы, основа военной экономики, лишились 50 % своих сотрудников. Из 35 000 рабочих завода «Рено» в Бийанкуре 23 000 оказались мобилизованы [1216]. В цехах завода в Ле Крезо по состоянию на 1 октября 200 станков из 800 простаивали ввиду отсутствия рабочих рук. Столь массовое изъятие кадров привело к обвальному падению промышленного производства, которое в октябре составляло лишь 60 % от июльского уровня[1217]. Тяжелая ситуация сложилась и в сельском хозяйстве. 12 сентября Даладье с борта самолета, на котором он летел на первое заседание Верховного военного совета союзников, обозревал неубранные поля департаментов Эн и Сомма: тысячи фермеров, призванные в армию, не смогли собрать урожай.

16 сентября он направил Гамелену эмоциональное письмо: «Без продолжения сельскохозяйственных работ, сохранения производства и торговли Франция не сможет сконцентрировать значительные финансовые ресурсы, которые являются одним из инструментов достижения победы. В частности, не собран урожай и не закончена молотьба. Должны ли мы ввести карточки на хлеб после того, как высмеяли те ограничения, которые на немцев наложил Геринг? Без специализированной рабочей силы невозможно обеспечить сбор свеклы и запустить сахарные и спиртовые заводы. Придется ли нам ввести карточки на сахар?. Можно ли представить, что национальное производство сможет функционировать без лошадей, грузовиков, автомобилей, телефонов, возможности пользоваться транспортом?. В тот час, когда оборона страны накладывает на нас колоссальную ответственность, жизненно необходимо сохранить поддержку и доверие со стороны населения. Оно быстро устанет, если мы решительно и не теряя времени не избавим его от последствий этих злоупотреблений»[1218].

Дотри в докладе Даладье от января 1940 г. предупреждал: «Административный аппарат мы перестроим. Сырье мы найдем. Технику мы изготовим или купим. Имея деньги, можно выкрутиться: по счастью, с этой точки зрения, благодаря Вам, положение страны выглядит неплохо. Но есть ли у нас во Франции и в империи достаточно людей, способных заняться той колоссальной работой, которую необходимо сделать, чтобы спасти страну?»[1219]. Пришло время тратить те деньги, которые полтора года копили министры финансов Даладье. С 1 ноября 1938 по 31 августа 1939 гг. чистый приток капитала составил 26 млрд. франков, инвестированных в ценные бумаги французского казначейства [1220]. 3 октября в Лондоне был создан франко-британский межведомственный комитет по снабжению и закупкам военных материалов, ключевую роль в котором стал играть его председатель Ж. Монне. Ведомство занялось координацией поставок сырья и техники для нужд франко-британского союза[1221]. Золото и валюта широким потоком потекли из Франции за рубеж. В апреле 1940 г. министерство вооружений закупило в США одних лишь станков на сумму 700 млн. долларов[1222]. Тогда же Париж заключил с американскими фирмами договоры на поставку почти 3825 боевых самолетов до 1 сентября 1941 г., хотя Даладье требовал от Монне договориться о поставке 10 000 машин[1223].

Рейно бил тревогу: при таких темпах роста импорта на фоне прекратившегося с начала 1940 г. притока капиталов французские финансовые резервы были бы полностью исчерпаны к 1941 г. Но о введении контроля над валютными потоками речи по-прежнему не шло, как и о серьезном перераспределении внутреннего продукта для удовлетворения растущих нужд обороны. Снижение потребления домохозяйств или переход к кредитованию за рубежом в качестве мер поддержки военной экономики не рассматривались по политическим причинам. Рейно продолжал делать ставку на сохранение режима laissez-faire, укрепление доверия бизнеса и привлечение капиталов. Вопрос о том, как эта модель совмещалась с необходимостью вести тотальную войну, оставался открытым. Споры министра финансов с председателем правительства углубляли их и без того глубокое недоверие друг к другу и готовили почву для внутриполитического кризиса весны 1940 г.

Однако закупки техники за рубежом, как предупреждал Дотри, не помогали решить проблему трудовых ресурсов. Именно она в первые месяцы войны была ключевой. Отток рабочих с заводов нанес удар по военному производству. Осенью-зимой 1939 г. оно в лучшем случае стагнировало или незначительно росло. По информации штаба верховного главнокомандования, к декабрю 1939 г. производство легких танков увеличилось с 80 до 135 машин в месяц, танков В – с семи до 20. Этого явно не хватало для завершения программы механизации французской армии и восполнения прогнозируемых боевых потерь, для чего по расчетам генерального штаба требовалось не менее 275 легких танков и 30 танков B в месяц[1224]. По данным, представленным в 1947 г. Гамеленом, дело обстояло еще хуже: ежемесячное производство легких танков в декабре сократилось по сравнению с сентябрем, упав ниже уровня в 100 машин; производство танков В остановилось на уровне 12–14 машин в месяц; в выпуске SOMUA отмечался провал – с 35 машин, изготовленных в сентябре, до 15, выпущенных в декабре. Похожая картина складывалась с производством артиллерийских систем[1225].

Согласно старым расчетам, насыщение армии оружием должно было начаться уже через несколько недель после мобилизации. Однако вплоть до февраля 1940 г. войска испытывали острый дефицит в оснащении: довоенных запасов явно не хватало, а промышленность, которая никак не могла перестроиться на военные рельсы, не удовлетворяла выросшие запросы[1226]. Парламентские комиссии, инспектировавшие войска на фронте, представляли тревожную картину. В 3-й армии генерала Ш.-М. Конде, занимавшей форты «линии Мажино» к югу от Люксембурга, не доставало трети автомобилей до их полной штатной численности. В соединениях не досчитались 325 противотанковых орудий калибром 25 мм, чувствовался острый дефицит в эффективных 50-мм мортирах. Практиковалось первоочередное оснащение действующих дивизий в ущерб резервным. 7-я армия генерала А. Жиро была расквартирована на северном участке фронта и предназначалась для ускоренного выдвижения на восток в случае вторжения немцев в Бельгию. Она должна была быть полностью моторизованной, однако две трети ее пехотинцев передвигались пешком. В моторизованных дивизиях отсутствовали положенные по штату бронетранспортеры и тягачи для артиллерии. В лучшем состоянии находились механизированные соединения, однако в 3-й легкой механизированной дивизии у танков «Гочкис» был некомплект башенных орудий калибром 37 мм, что делало ее небоеспособной[1227]. Повсеместно не хватало противовоздушных средств.

Исправить подобное положение дел мог лишь перезапуск промышленности за счет возвращения хотя бы части мобилизованных рабочих: по оценке ведомства Дотри, это позволило бы увеличить производительность предприятий на 50 % [1228]. Но и здесь имелись очевидные трудности. Военные, воспользовавшись нерасторопностью предпринимателей и нерадивостью чиновников, поставили под ружье максимально возможное число призывников, решая главную задачу, которая стояла перед ними – сформировать как можно больше дивизий для парирования «внезапного нападения». Политическое руководство, осознав все последствия проведенной таким образом мобилизации, слабо представляло, как можно исправить ситуацию. Генералы приводили свои доводы: возвращение только что призванных контингентов ломало мобилизационное расписание, лишало армию специалистов, которые на фронте были нужны не меньше, чем в тылу, – механиков, водителей, инженеров, и могло иметь нежелательные моральные последствия[1229].

В своем письме Гамелену от 16 сентября Даладье требовал демобилизовать призывников старших возрастов и сельскохозяйственных рабочих, занятых в технических и вспомогательных службах. Генерал фактически уклонился от выполнения распоряжения, ограничившись формированием армейских команд, в обязанности которых входила обработка сельскохозяйственных угодий в прифронтовой зоне. «Неся возложенную на меня ответственность, я не думаю, что могу сделать больше», – констатировал он[1230]. На низовом уровне дело доходило до прямых конфликтов между предпринимателями, пытавшимися сохранить своих сотрудников, и местными военными властями. Правительство отвергло предложение профсоюзов о формировании специальных комиссий с участием представителей армейского командования, трудовых коллективов и владельцев предприятий, которые должны были разбирать конкретные случаи и возвращать мобилизованных рабочих к станкам[1231]. Министерству вооружений совместно с министерством труда пришлось решать проблему в «ручном режиме».

По довоенным расчетам для бесперебойной работы военной промышленности требовалось «забронировать» около 500 000 рабочих – примерно столько же человек трудилось на французских военных заводах в ноябре 1918 г. [1232] В конце 1939 г. Дотри говорил о том, что для восстановления производственного процесса требовалось вернуть к станкам «по меньшей мере 250 000 человек»[1233]. Чтобы решить эту задачу, рабочих возвращали в тыл фактически в индивидуальном порядке. На каждого оформлялся сертификат, подтверждавший факт его принадлежности к специальности, имевшей особое значение для национальной обороны[1234]. Сама процедура могла тянуться неделями. «Когда я обращался с запросом о возвращении того или иного человека или группы специалистов, – вспоминал Дотри, – меня хорошо понимали в штаб-квартире верховного главнокомандования., но в конкретном соединении полковник, у которого в подчинении находился хороший фрезеровщик или опытный токарь, не имевший в полку никакой работы по специальности, держал его, если он был хорошим солдатом. Я помню, как для того, чтобы вернуть с фронта специалиста-офицера, в котором я чрезвычайно нуждался, потребовалось двенадцать настоятельных запросов по телеграфу по линии военного министерства!»[1235].

Усилия, приложенные министерством вооружений, начали давать результаты в первые месяцы 1940 г. 1,6 млн. французов вернулись к работе в тылу, в том числе 266 000 сельскохозяйственных рабочих. Это позволило быстро нарастить производство основных видов вооружений. С января по март ежемесячно авиационные заводы выпускали по 330 военных самолетов – столько же, сколько за весь 1937 г. Резко вырос выпуск противотанковых средств: если с апреля по июнь 1939 г. промышленность поставляла армии в среднем 47 пушек калибром 25 мм каждый месяц, то к апрелю 1940 г. этот показатель увеличился до 400. За первое полугодие 1940 г. вооруженные силы получили 854 танка – немногим меньше, чем за весь 1939 г. (1059)[1236].

В то же время системные проблемы французской военной экономики решены не были. Отчет министерства вооружений, представленный парламентской комиссии в 1947 г., обозначал ключевые из них: нехватка промышленных мощностей, непосредственно обслуживавших вооруженные силы, и невозможность нарастить их путем национализации; слабая подготовленность частных предприятий к выполнению оборонного заказа – отсутствие у них отработанных в мирное время производственных циклов, слишком большое число подрядчиков, незаинтересованность в сотрудничестве с военным ведомством; сохранявшийся дефицит кадров и сырья [1237]. По расчетам министерства, устранить проблему нехватки вооружений удалось бы не ранее весны 1941 г.[1238]

Дефицит снаряжения в войсках, коллапс экономики, отчаянные, плохо скоординированные попытки властей справиться с нараставшим валом проблем не могли не повлиять на моральное состояние и войск, и гражданского населения. Даладье, требовавший от генералов максимально возможного облегчения военной нагрузки на тыл, повторял мысль, которую в 1916 г. Бриан, тогдашний председатель Совета министров, озвучил в штаб-квартире Жоффра: «Необходимо, чтобы страна, насколько это возможно, избежала ощущения войны»[1239]. Очевидно, что политики выражали мнение своих избирателей. Решившись воевать с Германией, Франция не была готова к повторению даже тех лишений, которые она пережила двадцатью годами ранее. Могло ли правительство решить те вызванные войной проблемы, которые неизбежно били по моральному состоянию армии и общества? Имелась ли возможность возвести информационную перегородку между фронтом и тылом? И главное: как поддерживать в стране атмосферу мирного времени в ситуации, когда общим консенсусом среди военно-политических руководителей страны являлось убеждение в том, что война неизбежно затянется и станет борьбой на истощение? Осенью 1939 г. никто не мог ответить на эти вопросы.

Французы вставали под ружье лояльными гражданами, осознающими, за что отправляются на фронт. Но начавшийся беспорядок в проведении мобилизации вызвал у них первые признаки серьезного недовольства. Гамелен оказался прав, когда указывал на то, что демобилизация отдельных категорий призывников, чей труд потребовался на заводах и в полях, не могла не сказаться негативным образом на умонастроения тех их товарищей, которые остались в окопах: «Можно понять тех, кто видит, как их товарищей отправляют на завод, и испытывает определенную ревность: это свойственно человеку. Я бы добавил: это в определенной степени присуще французам в силу нашего вкуса к равенству. Но все это не очень хорошо»[1240].

Сартр в дневнике фиксировал признаки острого недовольства солдат на фронте: «Один солдат пьет рядом со мной кофе: “Мне 39, старина, а я служу с теми, кому 29–30, это несправедливо, мне светит передовая, а мой тесть работает на заводе боеприпасов в тылу, получает все сполна, 1800 франков в месяц – я же 10 су в день. Мне не завидно, но должна же быть справедливость. Пусть те, кто работает в тылу, тоже получают по 10 су, как ты думаешь?”» [1241]. В глазах солдат ответственность за несправедливость ложилась на верховное главнокомандование. Впрочем, те, кто возвращался в тыл, также попадали в непростую ситуацию. «Вы знаете, как на это смотрят в стране, – писал Дотри в докладе Даладье, – в любом “забронированном”, который возвращается с фронта, видят, в основном по ошибке, но тем не менее это так, или коммуниста, или кого-то, кто воспользовался покровительством»[1242].

Вскоре начали сказываться первые сбои в снабжении войск и организации их фронтового быта. Мобилизованные солдаты часто прибывали в свои части в гражданской одежде: в стране остро не хватало обмундирования, которым заранее не запаслись. Но и на фронте эта проблема не решалась. Парламентские комиссии, инспектировавшие армии в октябре, выявляли срывы снабжения войск самым необходимым: в войсках не хватало 3 млн. пар обуви, 1 млн. армейских курток, 1 млн. плащ-палаток, 1 млн. одеял[1243]. Дело дошло до открытия складов времен Первой мировой войны, с которых и снабжались новобранцы[1244]. На первых порах отмечались перебои с продовольствием и топливом. Армия испытывала острый дефицит автотранспорта: 30 % гражданских автомобилей, подлежавших реквизиции, в войска так и не поступили[1245]. Армейские части размещались в приграничных населенных пунктах в тяжелых условиях. Если офицеры располагались в частных домах, то солдаты жили в амбарах, коровниках и конюшнях – фактически под открытым небом.

Французские солдаты на передовой, зима 1939–1940 гг.

Источник: Le Mirroir. 1940. 14 janvier.

Вопросы размещения войск не были решены вплоть до зимы, которая во Франции выдалась самой холодной с 1893 г. Морозы, установившиеся в первых числах декабря и продержавшиеся до конца февраля, достигали -24 С на востоке страны и -2 °C в Париже[1246]. Как вспоминал офицер штаба Гамелена, «главным занятием наших войск было обеспечить себе безопасность и укрыться от суровых погодных условий»[1247]. В ситуации нехватки жилья и теплой одежды, эта задача стояла более, чем остро. «Морозы усиливаются, – писал в дневнике французский офицер, – вино в бочках замерзло и течет, как варенье, хлеб рубим топором. Наши солдаты, по крайней мере часть из них, очень плохо размещены: 800 человек в деревне с населением в 200 жителей. У каждого из них есть лишь по одному одеялу»[1248].

Впрочем, сами по себе эти трудности не являлись чем-то из ряда вон выходящим: с ними сталкивались армии всех воевавших стран. Проблема заключалась в том, что французская армия, во исполнение плана верховного главнокомандования, бездействовала. Это разрушающе действовало на мораль солдат. «Отсутствие боев способствовало ментальному погружению большей части мобилизованных в состояние рутины. Необходимо обладать действительно впечатляющей личной моральной силой, чтобы противостоять идее того, что время уходит, а то, ради чего тебя вырвали из мирной жизни, то есть само сражение, не происходит», – констатирует Ф. Коше [1249]. Эти настроения ощущались в стране и в армии. В своем меморандуме 26 января 1940 г. де Голль писал: «По правде говоря, некоторые солдаты уже не уверены в том, что, находясь в армии, они делают полезное дело. Многие задаются вопросом, перевешивает ли их пребывание в войсках по своему значению те неудобства, которые создаются их отсутствием дома. Все мучаются от скуки»[1250].

На этом фоне в конце осени – начале зимы 1939 г. начали проявляться очевидные признаки морального разложения в войсках. Обострились отношения военных с местным населением. Жители Эльзаса, Лотарингии, Пикардии страдали от постоев, особого режима перемещения, роста цен на продукты питания. Учащались случаи мародерства. Сартр в дневнике так описывает состояние одного из домов, оставленного жителями и пережившего вторжение французских солдат: «Разбитые зеркала шкафов, разломанная мебель, разворованное белье – то, что не могли взять с собой, разорвали. Разбитая черепица на крышах, разграбленное столовое серебро. В погребах выпили, сколько могли, а когда уже больше не могли, ушли, оставив открытыми краны на бочках. Погреб залит вином… Недавно в эту и соседние деревни вернулись эвакуированные, у них было разрешение на сутки, чтобы забрать белье. Когда они вышли из своих домов, многие из них плакали от отчаяния; там уже ничего не было»[1251]. Особую агрессию солдаты проявляли в отношении населения Эльзаса, культурно близкого немцам.

Массовым явлением в войсках стало пьянство. По оценкам командования, половина призывников сентября 1939 г. ежедневно потребляла, в среднем, ¾ литра вина [1252]. Ограничения на потребление спиртного в прифронтовой полосе пытались ввести с началом мобилизации, но на нелегальную торговлю фактически закрывали глаза. Что касается местного населения, то оно открыло для себя целый рынок сбыта продукции домашнего виноделия и самогоноварения по завышенным ценам. В марте 1940 г. Рейно запретил продажу спиртного военным по вторникам, четвергам и субботам, что не мешало солдатам делать запасы и устраивать застолья. Гамелен лишь 9 апреля 1940 г. отреагировал на проблему, грозившую внутренним разложением вверенных ему войск, предложив ограничить продажу алкоголя[1253]. Однако вплоть до мая 1940 г. никаких решительных мер для борьбы с пьянством принято не было.

Другим проявлением того же недуга стало распространение в войсках неуставных отношений. Сартр описывает в дневнике случай, свидетелем которого ему довелось стать: «В Пор-д’Ателье, когда уезжали, один пьяный отпускник начал бузить. К нему подходит лейтенант, совсем молоденький: “Встаньте в строй вместе с другими”. А тот: “Скажи на милость, когда я был там, меня никто не ставил в строй”. Они стали препираться, и лейтенант, чувствуя, что проигрывает: “Подчинитесь, не то я вызову караул и отберу у вас увольнительную”. Все отпускники собираются в кучу вокруг своего товарища и кричат лейтенанту: “Пусть придет твой караул, мы их быстро на рельсы уложим”. После чего лейтенант убирается, не сказав ни слова»[1254]. 5 декабря штаб Гамелена в Венсенне доводил до сведения командующих крупными войсковыми соединениями: «Отпускники, прибывающие в Париж или перемещающиеся по столице, часто выделяются своим неопрятным внешним видом, не отдают честь и устраивают скандалы в общественных местах. Военные власти Парижа сообщают, что впредь любой отпускник, замеченный в подобный нарушениях, будет немедленно отправлен в свою часть после применения в отношении него всех предусмотренных дисциплинарных санкций»[1255].

«Алкоголь, карты, передачи германского радио на французском языке, “предназначавшиеся солдатам на линии Мажино”, тоска крестьян по дому, разочарования отпускников, разрушали мораль [армии – авт.]» [1256], – свидетельствовал Рейно, чей зять служил на фронте в звании офицера. Командование пыталось восстановить дисциплину в войсках. Очевидным вариантом решения проблемы была активизация боевой подготовки и проведение полевых учений, однако эта возможность осталась практически неиспользованной. 55-я пехотная дивизия, которой в мае 1940 г. предстояло принять удар германского танкового клина в районе Седана, за восемь месяцев нахождения на фронте посвятила боевой подготовке лишь две недели. В армиях не хватало ни боеприпасов, ни техники, ни подготовленных учебных полигонов[1257]. С первых недель войны солдат стали массово привлекать к строительству укреплений. Их силами рылись километры траншей и противотанковых рвов, сооружались надолбы, которые должны были дополнительно усилить оборонительные позиции французской армии. Кроме того, армия помогала в выполнении хозяйственных работ в прифронтовой полосе. 14 февраля префект департамента Арденны сообщал Даладье, что командование войск, располагавшихся в регионе, выделило в помощь местным фермерам 1400 солдат и 1600 лошадей[1258]. Разъяснительные беседы в расположении частей имели лишь ограниченный эффект, и командование сделало акцент на организации культурного досуга для военных. С гастролями на фронт выезжали самые известные французские артисты того времени: М. Шевалье, Фернандель, Мистенгет, Д. Даррьё. В ноябре 1939 г. был создан полевой театр. В войсках появилось более 1000 солдатских клубов[1259].

Между фронтом и тылом шел активный процесс обмена информацией. Идея создать у страны впечатление того, что войны нет, оказалась благим пожеланием. Уже в октябре командование начало отправлять вчерашних призывников в отпуск. В годы Первой мировой войны «пуалю» смог воспользоваться такой возможностью лишь во второй половине 1915 г.[1260] В 1939 г. командование посчитало непозволительным для себя столь долго держать солдат на фронте. Во внутренние районы страны хлынул поток людей, уже успевших испытать разочарование от «странной войны». Главным объектом солдатского гнева были комиссованные специалисты. «Отпускники, которые возвращаются из Парижа, что есть силы честят “этих юнцов, отсиживающихся по заводам”» [1261], – отмечал в дневнике Сартр. Улицы французских городов стали сценами для эпизодов неуставных отношений и бытовых правонарушений.

Отпускники не могли не видеть заметное ухудшение условий жизни гражданского населения. С первых недель войны во Франции начали расти потребительские цены. С сентября 1939 г. по конец мая 1940 г. в розничном исчислении они выросли на 17,6 %, а в оптовом – более чем на треть. К зиме 1940 г. ощутимо подорожали важнейшие товары повседневного спроса: мясо – на 25 %, сыр – на 40 %, яйца – более чем вдвое (с 7 до 18 франков за дюжину). В северной части страны цена на вино выросла втрое. Кофе практически исчез с прилавков. Табак подорожал на 20 %, одежда из текстиля и кожаные изделия – на треть. Лишь цены на хлеб и соль, контролируемые правительством, остались на прежнем уровне. Перед магазинами появлялись очереди. С приходом суровой зимы обострилась топливная проблема. Дрова подорожали на 50 %, уголь можно было купить лишь в Париже[1262].

Недовольство вызывала и финансовая политика правительства. Рейно считал, что принятое в 1914 г. решение финансировать войну путем эмиссии являлось ошибкой и пытался любой ценой избежать галопирующей инфляции. Излишек денег, вброшенный в экономику через оборонные заказы, должен был выводиться посредством государственных военных займов и увеличения налогов. С этой целью правительство ввело 40 % налог на оплату труда за время, отработанное помимо положенных по законодательству Народного фронта 40 часов в неделю. Так как осенью 1939 г. французские рабочие массово трудились по 60 часов в неделю, подобная мера серьезно била по их карману[1263]. Все это не могло не сказываться на настроениях людей. В начале весны 1940 г. полиция отмечала рост социального недовольства и указывала на то, что виновником лишений, которые терпит тыл, население все чаще называло армию.

Нежелание правительства вводить нормирование потребления столкнулось с прозой военного времени: пятимиллионная армия, ничего не производя, начала в колоссальных масштабах потреблять. Командование считало, что удовлетворительное снабжение продовольствием позволит поддержать моральное состояние войск. Военных, которые часто жили под открытым небом, обеспечивали едой по очевидно завышенным нормам. Французский солдат потреблял в семь раз больше мяса, чем германский, и в четыре раза больше, чем британский. Для снабжения 3,3 млн. солдат, расквартированных в метрополии, ежемесячно на убой отправляли 400 000 быков. Армия потребляла 3500 тонн кофе в месяц и огромный объем алкоголя (за вычетом спиртного, покупавшегося солдатами самостоятельно, которое и создавало проблему массового пьянства в войсках). В сентябре интендантская служба военного министерства реквизировала на территории метрополии все запасы кожи и сырья для изготовления текстиля. Железные дороги переключились на первоочередное снабжение фронта[1264]. Между интендантством и министерством снабжения не утихал конфликт: последнее стремилось всеми способами спасти рынок потребительских товаров в тылу. Недовольство населения дороговизной било по репутации вооруженных сил и подрывало моральное состояние общества.

На этом фоне французское руководство провалило другой важнейший участок работы в военных условиях – информационно-пропагандистский. С 30 июля 1939 г. во Франции существовал Главный комиссариат по вопросам информации во главе с писателем Ж. Жироду. В состав нового органа вошел ряд писателей и журналистов, но ни один из них по типажу не мог сравниться с Й. Геббельсом. Все эти люди являлись интеллектуалами, которым пришлось заниматься делом, требовавшим иных свойств ума и характера. Кроме того, комиссариат быстро постигла судьба других учреждений, создававшихся в предвоенные годы – он оказался практически неуправляемым. Департамент цензуры, входивший в его состав, возглавил Л. Мартино-Депла, член руководства партии радикалов и личный друг Даладье. Он действовал фактически независимо от своего формального начальника Жироду и, более того, выступал посредником между ним и главой правительства[1265].

Французская пропаганда не давала ясных ответов на вопросы, которые порождал сам ход «странной войны». В отличие от 1914 г., Франция не являлась жертвой нападения, и вопрос о причинах вступления в войну повисал в воздухе. Солдатами в первые дни мобилизации двигало мощное чувство сродни инстинкту самосохранения, стремление покончить с германской угрозой, которая в третий раз за 70 лет повергала прекрасную Францию в огонь разрушительной войны. Но его требовалось организовывать и подпитывать. С этой задачей власти не справились. «Правительство, впавшее в противоречия и переигранное врагом, не смогло превратить эту войну ни в идеологическую, ни в национальную»[1266], – утверждал современник событий историк Кремьё-Брийяк.

Ощущение бессмысленности подпитывалось дефицитом информации, который сказывался прежде всего на фронте. Писатель Ж. Иверно, призванный в армию, в ноябре 1939 г. писал жене: «Каждый вечер и каждое утро я страдаю от прослушивания французского радио. Это пустота. Ничего, ничего, ничего. Не знают ли они сами, что сказать, не хотят ли говорить – результат один и тот же. Мы не знаем ничего из того, что стоило бы знать». Ведомство Жироду давало на подобные заявления следующий ответ: «Если вас не информируют так, как вы бы того желали, скажите себе, что это делается в интересах национальной обороны»[1267]. Вакуум информации генерировал поток слухов и перетолков. В письмах домой солдаты к удовлетворению германской разведки писали обо всем: состоянии войск на фронте, их моральном облике, передислокации частей. Командованию пришлось предпринять жесткие действия, чтобы пресечь эту опасную практику[1268].

У Франции имелась лишь одна возможность разрубить этот гордиев узел проблем – начало активных боевых действий на фронте. К началу октября Гамелен не сомневался, что речь идет о самой ближайшей перспективе. «Внезапное нападение» со стороны Германии не только вытекало из опыта 1914 г. На идее его неизбежности строилось все французское военное планирование: разгоревшаяся война могла быть лишь такой, к какой готовились французы. Уже в 10-х числах сентября Гамелен настойчиво предупреждал своих генералов, что они должны быть готовы к скорому германскому наступлению. Окончательное падение Польши привело к активизации приготовлений, так как части Вермахта активно перебрасывались на границу с Францией.

После того, как в начале октября правительства Франции и Великобритании отклонили мирные предложения Гитлера, его бросок на запад казался неизбежным. Разведка, впрочем, передавала и иные сведения. Агент Второго бюро в Германии Шмидт еще в начале сентября сообщал о том, что германские танковые дивизии, вероятно, выработают свой ресурс в ходе польской кампании, и им потребуется восстановить его, прежде чем атаковать на западе. С приближением зимы портилась погода, что также затрудняло ведение боевых действий. Как известно, германское командование действительно опасалось форсировать военные приготовления к кампании против Франции, указывая фюреру на нехватку вооружения, усталость войск и неблагоприятные климатические условия. Гитлер негодовал, но наступление каждый раз откладывалось[1269].

Однако генералы готовились к столкновению с Вермахтом. Осень 1939 г. прошла для французов под знаком военных тревог. 9 октября в штаб Гамелена поступила информация о концентрации германских сил в междуречье Рейна и Мозеля и их намерении начать наступление в течение ближайших шести дней. 12 октября главнокомандующий выступил с обращением к войскам: «Солдаты Франции! В любой момент может начаться сражение, от которого, как уже случалось в истории, будет зависеть судьба нашего Отечества. Страна и весь мир смотрят на вас. Воспряньте духом. Умело используйте свое оружие. Вспомните Марну и Верден!» [1270]. 15–19 октября французское командование действовало в атмосфере начинающегося сражения. Гамелен выехал на фронт, проинспектировал войска 1-й группы армий и встретился с генералом Гортом. Как выяснилось в конечном итоге, ни о каком большом германском наступлении речи не шло. Немцы лишь занимали районы у «линии Зигфрида». Однако озабоченность французского командования положением дел на фронте сохранялась.

В начале ноября в штаб-квартиру верховного главнокомандования поступила информация о возможном в ближайшее время нападении Германии на Бельгию и Нидерланды. Разведка оговаривала, что в ее распоряжении имеются и сведения о том, что немцы все еще не готовы к началу полномасштабной кампании, но генералы серьезно отреагировали на возможную угрозу. Северный участок потенциального ТВД, ставший ареной грандиозного сражения в 1914 г., неизменно приковывал к себе внимание Гамелена. Бельгийский нейтралитет являлся важным фактором стратегической уязвимости Франции. «Французский генеральный штаб, – вспоминал Даладье, – всегда придерживался той идеи, что оборона Франции на севере была бы лучше всего обеспечена выдвижением французской армии на территорию Бельгии». Осенью 1939 г. Гамелен четырежды поднимал этот вопрос перед политическим руководством страны. В последнем докладе от 16 ноября генерал настаивал на том, что союзники должны «ввести войска на территорию Бельгии, если Бельгия, оказавшись жертвой агрессии, вовремя обратится к Франции и Англии, подчеркивая слово “вовремя”»[1271].

По его настоянию 17 ноября на Верховном военном совете союзников в Лондоне был принят так называемый план Диль (сокращенно «План Д»). Его ключевой идеей было фронтальное выдвижение союзных армий на территорию Бельгии в случае нападения на нее Германии и занятие фронта по линии реки Диль. «Детально разработанный “план Д”, – отмечает Д. М. Проэктор, – был всецело основан на предположении, что немцы нанесут свой главный удар из района севернее Намюра через Бельгию. Поэтому наиболее сильные армии 1-й группы – 1-я, английская и 7-я – развертывались, ориентируясь на это направление… Что же касается арденнского участка фронта, то есть участка южнее Намюра и до северной оконечности Линии Мажино, то он оказался очень плохо защищенным, ибо ему, согласно расчетам, ничто не угрожало. Этот участок обороняли 2-я и 9-я французские армии. 1-я армия (5 пехотных и 3 легкие механизированные дивизии) была наиболее сильной, и ей поручалась самая трудная задача – прикрыть “разрыв Жамблу” – открытый промежуток между Маасом и Дилем, где отсутствуют естественные преграды. Именно эта армия должна была принять на себя на фронте Вавр-Намюр предполагаемый главный удар немцев на равнинной танкодоступной местности, совершив предварительно 80-100-километровый марш» [1272].

«План Д» имел неоспоримые преимущества. Он позволял создать защитный барьер по линии крупных рек, обезопасив западные районы Бельгии и еще дальше отодвинув боевые действия от промышленных районов на территории Франции, существенно сократить линию фронта союзников и таким образом уплотнить порядки или высвободить дополнительные силы, а также включить в состав союзных вооруженных сил 23 бельгийские дивизии (550 000 человек). В марте 1940 г. «план Д» был доработан за счет включения в него «маневра Бреда»: 7-й армии предписывалось продвинуться еще дальше на северо-восток до города Бреда и установить там прямую связь с голландской армией. Предлагая «план Д», Гамелен отбросил соображения осторожности, которыми до сих пор руководствовался. Французские дивизии в Бельгии рисковали вступить во встречное сражение с германскими с трудно прогнозируемым исходом. При этом без внимания осталось даже предупреждение Жоржа, сделанное в письме главнокомандующему от 5 декабря: «Несомненно, этот маневр в Бельгии и Голландии следует осуществить со всей предосторожностью, чтобы мы на данном ТВД не ввели в бой большую часть наших сил перед лицом германских действий, являющихся лишь отвлекающей операцией. Например, в случае атаки на центр нашего фронта между Мозелем и Маасом, мы можем оказаться без средств, необходимых для организации ответного удара»[1273].

Едва ли правомерно говорить о том, что главнокомандующий терял присущие ему рассудительность и хладнокровие. «Гамелен, – вспоминал де Голль, – не только считал диспозицию наших войск вполне надежной, но и верил в их высокие боевые качества. Больше того, он был доволен, что им придется сражаться, и даже с нетерпением ждал этого момента. Слушая его, я убедился в том, что этот человек, воплощавший определенную военную систему и много потрудившийся над ее разработкой, безгранично уверовал в ее достоинства»[1274]. «Внезапное нападение» германских войск было ключевым элементом плана Гамелена. Лишь после этого, перемолов дивизии Вермахта в позиционных сражениях, лишив противника стратегической инициативы и надломив его моральные силы, союзники могли с уверенностью задействовать свою колоссальную машину войны на истощение. Французское командование ожидало германской атаки, она должна была произойти, ибо в противном случае весь его грандиозный план утрачивал внутреннее единство.

Осенью 1939 г. это отмечали даже наблюдатели в Москве, не имевшие полной информации о положении дел на западном фронте. 16 октября в здании наркомата обороны (НКО) состоялся разговор между французским атташе генералом Паласом и начальником отдела внешних сношений НКО полковником Г. И. Осетровым. «Я вставил, – сообщал Осетров в отчете о беседе, – какова же цель этой войны. Цель та, говорит Палас, что Гитлер наш непримиримый враг и мы будем драться до полного уничтожения гитлеризма. Я заметил – но ведь это только слова, а где же действия. Палас – мы сосредоточиваем войска, главным образом танковые и авиационные части. Ну, а что же дальше намерены делать, заметил я. Дальше, говорит Палас, мы будем ждать, когда Гитлер осмелится нарушить нейтралитет Голландии и Бельгии, первыми мы нарушать нейтралитет этих стран не будем. А если Гитлер не сделает этого, сказал я, сколько же вы будете ждать такого случая. Палас – Гитлер вынужден будет предпринять такой шаг, иначе ему придется застрелиться, или же он будет сметен революцией»[1275].

Надежды на суицид фюрера или народную революцию в Германии в 1939 г. вряд ли могли показаться убедительными в глазах советского командования. Они скорее говорили о том, что французское руководство не имело четкого представления о том, какие военные цели перед ним стояли и каким путем их было необходимо добиваться. Стратегия изоляции и экономического удушения Германии, на которую долгие годы делал расчет Париж, явно требовала переосмысления. Срыв соглашения с СССР и заключение советско-германского пакта 23 августа, неожиданно быстрый военный крах Польши в сентябре создали именно ту ситуацию, которой армейское командование опасалось в последние месяцы 1938 г., когда шло обсуждение стратегического выбора Франции после Судетского кризиса: Германия стала хозяйкой Восточной Европы. Это отнюдь не означало быстрого решения всех экономических проблем Рейха. После сентября 1939 г. германская внешняя торговля рухнула, причем импорт упал сразу на 80 %. В штабе Вермахта хорошо знали, что Гитлер учитывал фактор пагубности затяжных боевых действий для военной экономики Германии [1276]. В то же время Берлин обладал большими незадействованными ресурсами.

Шло освоение хозяйственного потенциала восточноевропейских стран. Венгрия и Югославия превращались в сельскохозяйственную житницу Третьего Рейха. Белград еще в 1936 г. заключил с Берлином торговое соглашение, которое вывело его из сферы экономического влияния Парижа, и без того слабого[1277]. Румыния, сначала пытавшаяся балансировать между враждовавшими сторонами, в конце 1939 – начале 1940 гг. шла на серьезные уступки Германии в вопросе поставок нефти. Этот процесс завершился в мае 1940 г. заключением так называемого «нефтяного пакта», который отдал немцам монопольное право на поставки нефти из Румынии. 11 февраля 1940 г. в Москве было подписано экономическое соглашение между СССР и Германией, открывшее Третьему Рейху доступ к советскому сырью. А. Туз дает следующие основные показатели советских поставок: «Советский Союз на 74 % удовлетворил потребности Германии в фосфатах, на 67 % – в импортном асбесте, на 65 % – в хромитовых рудах, на 55 % – в марганце, на 40 % – в импортном никеле и на 34 % – в импортной нефти [1278]. СССР имел и свою выгоду от торговли с Германией, «откуда советская промышленность получала большой ассортимент станков, оборудования и других промышленных товаров, что позволяло укреплять и модернизировать советскую промышленную базу»[1279].

Все это ослабляло эффективность морской блокады, установленной союзниками после объявления войны. В начале 1940 г. в Париже впервые задумались о том, насколько оправдана вера в эффективность стратегии удушения, и действительно ли затяжная война может принести победу союзникам. М. Дежан, дипломатический советник Даладье, открыто высказывал свои сомнения: «Несомненно, Германии потребуется некоторое время, чтобы воспользоваться потенциалом России. Но Гитлер, ожидая этого, вероятно, продолжит политику отсрочек и затягивания войны»[1280]. Не менее важное преимущество Гитлера заключалось в том, что в конце 1939 г. именно он владел стратегической инициативой. Как известно, уже в октябре-ноябре 1939 г. фюрер собирался нанести удар по Франции и отказался от своих планов лишь под нажимом генералов. Но союзники предоставили ему полную возможность выбрать любое другое время. Где именно нападут немцы? Какими силами? Что ждать от нейтральных и условно нейтральных стран? Удастся ли парировать угрозу со стороны германской авиации, которой особо опасались в Париже и Лондоне? Эти и десятки других не менее острых вопросов ставили французское военно-политическое руководство в тупик, рассеивали его внимание. Франция далеко не являлась подготовленной к осаде крепостью с многочисленным хорошо вооруженным гарнизоном и населением, готовым претерпеть лишения ради победы.

«Странная война» в умах складывалась для французов неудачно, и это не могло не сказаться на внутриполитической обстановке. Страна и ее политический класс не могли не чувствовать того, что конфликт развивается иначе, чем Первая мировая война. Сами по себе трудности в тылу не являлись непреодолимой проблемой и едва ли были способны подорвать моральный дух нации и элит, но бездействие на фронте в ситуации, когда Германия подчиняла себе европейский континент и неуклонно снижала эффективность союзной блокады, создавало тревожную атмосферу, которая обостряла противостояние в верхах. Даладье чувствовал, что и в обществе, и в армии накапливалось недовольство ходом дел. В радиообращении к стране 29 января 1940 г. он подчеркнул опасность легкомысленного отношения к войне, распространявшегося в тылу и ослаблявшего «колоссальные усилия, необходимые для спасения отечества»: «Те, кому не приходится испытывать лишения и подвергать себя опасности, должны пожертвовать своими личными интересами, которые они ставят во главу угла, стремясь к всяческим благам. Нужно, чтобы все жертвовали и трудились в равной степени. Я знаю, что огромное большинство французов желают именно этого»[1281].

Однако многие в руководстве страны считали, что председатель Совета министров потерял хватку. Активизировались сторонники заключения мира с Германией. В январе Лаваль предлагал Даладье свои услуги в качестве посредника в контактах с Муссолини, который, в свою очередь, якобы брался согласовать с Гитлером условия прекращения боевых действий, но получил отказ. В начале 1940 г. будущий лидер вишистского режима пересматривал свои взгляды на перспективы французской государственности: «Сенатор от Пюи-де-Дом еще с уважением относился к порядкам III Республики, но внутренне он их уже отверг. По его мнению, режим, который мешал ему, когда он хотел трудиться ради дела мира, затыкал ему рот, был недостоин существовать»[1282]. Впрочем, главная угроза политическому положению Даладье исходила не от Лаваля и его единомышленников.

Рейно считал, что Франция под руководством действовавшего главы кабинета шла к поражению в войне. В феврале 1940 г. он развернул политическое наступление на председателя правительства, требуя ввести в тылу нормирование ключевых наименований сырья и создать централизованный механизм управления экономикой, ответственность за функционирование которого он был готов взять на себя. Предложения министра финансов были частично приняты. 1 марта во Франции ввели систему распределения угля и ряда продуктов питания, что стало первым шагом к обузданию потребительских цен. Однако требование Рейно об объединении экономических ведомств под его контролем Даладье расценил как покушение на свои властные позиции[1283]. Здесь он не ошибался: политики друг другу не доверяли, конкурировали за высший пост в стране, и война давно стала ставкой в борьбе между ними.

«Ощущение того, что правительство бездействует, цепляясь за власть, будучи не в силах реализовать ясную стратегию ведения войны, – отмечает французский историк С. Берстайн, – вело к эрозии его авторитета, подогревало критику его пассивности и подстегивало поиски кандидатур на смену все более неоднозначной фигуре председателя совета министров»[1284]. Ареной этих маневров стал парламент. Правые, а также значительная часть партии радикалов, скептически относившаяся к необходимости ведения войны, высказывали сомнения в эффективности прикладываемых кабинетом министров усилий к организации военного производства и налаживанию экономической жизни в новых условиях. Социалисты также склонялись к мысли о том, что руководство страны действует неэффективно.

В декабре 1939 – январе 1940 гг. военно-воздушная комиссия Палаты депутатов подвергла острой критике деятельность министерства авиации и руководителя ведомства Ла Шамбра, близкого сотрудника Даладье. Ряд депутатов сомневался в эффективности стратегии истощения противника, выбранной союзными державами для противодействия Германии. Бездействие армии подвергалось осуждению слева и справа. Раздавались призывы к более активным действиям, в том числе и на других ТВД. Даладье, тонко чувствовавший изменение партийных настроений, не мог не реагировать. 28 февраля он убеждал членов парламентской комиссии по международным делам, что в 1940 г. союзники сделают все необходимое для того, чтобы расширить фронт и тем самым «заставить Германию выйти из-за линии Зигфрида». «У этой политики, – признавал он, – есть свои риски, но и свои преимущества. Мы находимся в том положении, когда следует понимать, как и зачем рисковать»[1285].

В сложившейся ситуации перед союзниками возникла еще одна стратегическая проблема. 30 ноября началась советско-финляндская война, которую широкие круги французской общественности и многие политики рассматривали в контексте конфликта между Германией и западными демократиями. «Эта агрессия тем больше возмутила французов, – отмечает О. Вьевьорка, – что СССР только что заключил пакт о ненападении с Рейхом. Раздавались голоса, призывавшие Париж помочь Хельсинки отправкой экспедиционного корпуса. Такая операция представляла двойной интерес. Способствуя поражению Красной Армии, она позволила бы удовлетворить общественное мнение, разгневанное цинизмом Сталина. Обеспечив захват шведских железных рудников, она нанесла бы удар по нацистской военной машине, лишив ее ценных минеральных ресурсов»[1286]. 14 декабря по инициативе Франции и Великобритании СССР был исключен из Лиги Наций[1287].

В Париже рассматривали возможность разворота всей политики в отношении Москвы. До сих пор во главе угла стояла задача не допустить дальнейшего сближения СССР и Германии, но начало советско-финляндской войны и первые неудачи Красной Армии заставили многих, во-первых, предположить, что Советский Союз являлся слабым звеном в блоке тех сил, которые противостояли Франции и Великобритании, и, во-вторых, всерьез рассматривать перспективу превращения Москвы в младшего партнера Берлина. Некоторые видели в этом плюсы. «Та катастрофа, которую Россия переживает в Финляндии, – заявлял в январе 1940 г. сенатор Э. Миро, – является событием огромной важности. Отныне, вместо того, чтобы пытаться разделить Германию и Россию, мы должны, напротив, способствовать их максимальному сближению, так как слабый союзник – это огромная обуза, из-за которой в общем фронте образуется брешь»[1288]. «Я должен признать, – свидетельствовал Гамелен в 1947 г., – что тогда было принято считать, что России не суждено сыграть значительную роль в войне». При этом он ссылался на слова Наджиара, который в начале 1940 г. пересмотрел свое видение дальнейшей политики в отношении СССР. «Даже если Сталин этого захотел бы, он не смог бы выступить сейчас против Рейха, – писал посол, – ему нечего предложить нам, кроме своего бессилия. Нам необходимо воспользоваться слабостью России, а не ее силой» [1289].

Если до сих пор Париж скептически относился к перспективам экономического сотрудничества между СССР и Германией, то в начале 1940 г. в умах людей, определявших внешнюю политику Франции, стал вырисовываться образ единого военно-экономического блока на пространстве Центральной и Восточной Европы. М. Дежан тогда писал: «Хотя сама по себе Россия не является особо важным источником военной и экономической поддержки Германии, это положение дел могло бы полностью измениться, если бы [Россия – авт.] для победы над своими нынешними и будущими врагами была вынуждена принять немецкую организацию и руководство. В тот день, когда немецкие инженеры возьмут под свой контроль русские заводы… когда русские войска примут немецких офицеров, форма войны изменится»[1290].

Даладье в декабре 1939 г. на заседании Верховного военного совета союзников настаивал на активной помощи Финляндии. В донесении резидента ИНО НКВД от 31 декабря достаточно точно воспроизводились те аргументы, которые излагал глава французского правительства: «Даладье потребовал оказания немедленной конкретной и активной помощи Финляндии, сообщив об отправке туда 30 самолетов. Основываясь на заявлении Тиссена, сделанном в Швейцарии после бегства из Германии, подчеркнул исключительное значение шведской руды для Германии и угрозы захвата рудников Советским Союзом»[1291]. В январе 1940 г. в письме французским дипломатическим представителям за рубежом Даладье подчеркивал, что победа СССР в войне против Финляндии означала бы «переход всего Скандинавского полуострова в руки Германии и России»[1292]. В Финляндию направились значительные объемы вооружений. За весь период войны финны получили в виде иностранной помощи 376 боевых самолетов, 1130 артиллерийских орудий, более 6000 пулеметов, около 2 млн. снарядов. Доля Франции в этих поставках составила около 50 % по самолетам, 44 % по орудиям, 83 % по пулеметам [1293].

Генерал Вейган провожает французских девушек-добровольцев, отправляющихся в Финляндию, январь 1940 г.

Источник: Le Mirroir. 1940. 14 janvier.

Рост антисоветских настроений среди высшего военно-политического руководства Франции был не случаен. Вооруженная акция против СССР, «с одной стороны, позволила бы выиграть время; препятствуя снабжению немцев и ослабляя Россию, Франция внесла бы вклад в ведение давно запланированной экономической войны. Разворачивая операции на периферии, она могла рассчитывать на выигрыш во времени, необходимый для наращивания ее потенциала. С другой стороны, в политическом плане война в Финляндии давала премьеру возможность переиграть своих противников, которые обличали его пассивность. Она позволяла председателю правительства проявить свой критический настрой в отношении Советского Союза и встать на те же антисоветские рельсы, что и правая оппозиция»[1294]. Иными словами, открывалась перспектива выйти из того тупика, в котором оказалась французская стратегия, чем Даладье мог воспользоваться для сохранения власти.

В недрах штаб-квартиры верховного главнокомандования разрабатывались планы военной операции против Красной Армии. Генерал ВВС Ж. Бержере откровенно говорил об ее ключевой цели: «Именно ударив таким образом по Советскому Союзу, мы лишим гитлеровскую Германию необходимых ей ресурсов и в то же время отдалим войну от наших границ»[1295]. В начале января Гамелен по поручению Даладье распорядился сформировать экспедиционный корпус для действий в районе Петсамо на севере Скандинавского полуострова. При поддержке флота французские силы должны были провести десантную операцию и выбить оттуда советские войска, после чего использовать захваченный плацдарм для создания угрозы Мурманску[1296]. Одновременно обсуждалась возможность развертывания боевых действий на юге, целью которых должны были стать советские нефтяные промыслы в Закавказье: «Операция “против русской нефти“, – доказывали высокопоставленные французские военачальники, – в случае ее успеха позволит решить три стратегически важные задачи: она приведет к ослаблению нацистской Германии, которая лишится нефтяных поставок из СССР; нанесет “тяжелый, если не решающий удар по советской военной и экономической организации”; вовлечет страны, предоставившие свои территории англо-французской авиации (Турцию, Иран, Сирию и Ирак), в войну против Советского Союза»[1297].

Леже и подполковник П. Виллелюм, офицер связи между верховным главнокомандованием и МИД Франции, предлагали задействовать бомбардировочную авиацию в Закавказье и ввести объединенный союзный флот в Черное море для блокады побережья СССР и обстрела Батуми. К подготовке операции подключился и Вейган, которому как командующему французскими войсками на Ближнем Востоке выпадала возможность сыграть ведущую роль в намечавшейся операции. 19 января Даладье поручил Гамелену и Дарлану подготовить соответствующие планы, предполагавшие и участие турецких войск. ИНО НКВД еще в декабре сообщал в Москву о намерениях французского правительства: «Один из офицеров второго бюро французского Генштаба рассказал о возможности десантной операции союзников против Баку. Мобилизованный профессор бактериолог Рише, отправляясь в Сирию, заявил, что весной возможно начало военных действий против СССР на Ближнем Востоке».[1298]

Гамелен относился к проектам удара по СССР неоднозначно. Он не мог не реализовывать решения, принятые политическим руководством, но, по собственному признанию, делал это «без энтузиазма» [1299]. Главнокомандующий по-прежнему выступал против любого отвлечения сил с западного фронта, где, по его мнению, должна была решиться судьба войны. Несмотря на все указания на тот ущерб, который понесет Германия в случае прекращения снабжения ее сырьем со стороны Советского Союза, стратегическая сторона вопроса, вероятно, являлась второстепенной по сравнению с политической. Агрессия против СССР в ситуации продолжавшегося конфликта с Германией никак не способствовала улучшению положения союзников. Не случайно Бержере, один из вдохновителей антисоветской интервенции в 19391940 гг., в своих построениях доходил до явного абсурда, предполагая, что союзные войска, наступавшие из Петсамо и из Закавказья, могли бы соединиться в районе Москвы. П. Стелин, офицер ВВС, которому генерал озвучил свои соображения, «несмотря на разницу в возрасте и в звании», не мог не выразить ему свое «изумление»[1300].

Как справедливо отметил О. Вьевьорка, «эти сюрреалистические проекты отражали то смятение, которое царило тогда в высших эшелонах власти. Как гражданское, так и военное руководство сознательно отказалось от той оборонительной доктрины, сторонниками которой они раньше выступали, ради того, чтобы ринуться в авантюру, чреватую конфликтом с Советским Союзом»[1301]. Характерно, что Великобритания в данном случае занимала более острожную позицию. Если на южном направлении Лондон отдал инициативу в руки Парижа и лишь выражал готовность рассмотреть возможность своего участия в боевых действиях, то в вопросе Скандинавии воинственные предложения Даладье уже в январе-феврале подверглись критике со стороны британцев. При обсуждении планов интервенции в Финляндию выяснилось, что «британское Адмиралтейство не желает иметь в лице России открытого врага ввиду наличия у нее 200 подводных лодок, военно-морских сил, которые она может мобилизовать на Дальнем Востоке и в отдаленных морях, наконец той угрозы, которую она может представлять для Индии»[1302]. В итоге, союзники одобрили британский план операции в Скандинавии, который предполагал высадку не в Петсамо, а в норвежском порту Нарвик, что позволяло угрожать шведским железным рудникам и при необходимости помогать финнам, но не вело к прямому столкновению с Красной Армией [1303].

Поражение Финляндии в войне против Советского Союза вызвало в Париже политический шторм. 12 марта в Москве был подписан советско-финляндский мирный договор, а уже 20 марта Даладье, выступая в парламенте, подвергся острой критике со стороны депутатов. Представители различных фракций упрекали его одновременно в недостаточно активном ведении войны, создании неэффективной системы управления и нежелании рассматривать варианты мирных переговоров[1304]. По справедливому замечанию историков С. Берстайна и П. Мильза, «стратегия “странной войны” и [внутриполитический – авт.] климат, установившийся в результате ее ведения, быстро подорвали его [Даладье – авт.] позиции. Со всех сторон раздавалась критика пассивности французской армии, и Даладье подвергался нападкам одновременно со стороны оппозиции в лице пацифистов, не простивших ему объявления войны, и со стороны приверженцев активных военных действий, желавших, чтобы он быстрее начал решающее наступление»[1305].

«На самом деле, – вспоминал Даладье, – Финляндия в дебатах была лишь предлогом. Некоторые депутаты вообще враждебно относились к тому, как мы, руководствуясь своим пониманием войны, вели ее. Эти депутаты являлись сторонниками больших наступательных операций, гораздо более агрессивного и жестокого ведения войны. Кроме того, были те, кто, требуя более эффективной помощи Финляндии, подготавливали смену правительства и при этом лелеяли тайную надежду на белый мир с Гитлером»[1306]. Кризис, вызванный советско-финляндской войной, наглядно отразил все тупики «странной войны» и стоил Даладье власти. При голосовании по вопросу о доверии правительству 239 депутатов высказались в его поддержку и лишь один против, однако 300 парламентариев воздержались. В результате «зажатый между сторонниками “твердой” политики, считавшими, что надо что-то делать, такими, как Поль Рейно, и “мягкими” аттантистами, склонными выжидать, дискредитированный итогами советско-финляндской войны Даладье подал в отставку» [1307].

Даладье оказался заложником того подхода к выстраиванию властной конструкции, который он выбрал еще в 1938 г. и продолжал реализовывать после начала войны. Отдавая предпочтение партийной политике перед реализацией ключевых государственных задач, он поставил себя в опасную зависимость от парламента, который практически не брал на себя политической ответственности за решение актуальных проблем, но при этом в полной мере воспринимал те смешанные чувства, в которых пребывало французское общество. В ситуации его всевластия в условиях Третьей республики ни одно правительство не могло чувствовать себя уверенно, тем более то, которое управляло страной уже два года. В середине марта Даладье фактически исчерпал все свои моральные и управленческие ресурсы. Он отказался от предложения президента Лебрена сформировать новое правительство, и его преемником стал Рейно, «сторонник более эффективной войны»[1308], немало способствовавший отставке кабинета. Министр финансов «продемонстрировал, как испытанный веками способ обезоруживать соперника, удерживая его внутри правительства, в такой плохо дисциплинированной, слабо приверженной принципу коллективной ответственности кабинета системе, как французская, оборачивается для премьер-министра катастрофическими последствиями»[1309].

Морис Гамелен,

главнокомандующий союзными армиями, 1939–1940 гг.

Источник: Henri Manuel / Wikimedia Commons.

Рейно, впрочем, попал в не менее трудное положение, чем его предшественник. При обсуждении своей кандидатуры 22 марта он получил поддержку 268 депутатов при 156 проголосовавших против и 111 воздержавшихся, что составляло большинство лишь в один голос[1310]. Кабинет оказался критически зависим от поддержки социалистов, проголосовавших в его поддержку. Радикалы раскололись. Победа Рейно над Даладье стала пирровой. «Это заседание было ужасным, – описывал процедуру утверждения нового правительства де Голль, присутствовавший в тот день в Бурбонском дворце, занимаемом Палатой депутатов. – После того как глава правительства выступил перед скептически настроенными и мрачными депутатами с правительственной декларацией, начались прения. В ходе их выступили представители группировок и отдельных лиц, считавших себя обойденными в результате очередной министерской комбинации. Опасность, переживаемая родиной, необходимость усилий со стороны нации, содействие свободного мира – все это упоминалось только для того, чтобы облечь в нарядные одежды свои претензии на власть и свое озлобление»[1311].

По мнению С. Берстайна, «“странная война”, виртуальная война без фронтовых операций, имела следствием продолжение политической борьбы и невозможность формирования священного единения»[1312]. Однако справедлива и обратная логика: деградация политических институтов Третьей республики, препятствовавшая формированию прочного парламентского большинства, банкротство политических элит мешали консолидации власти, без чего не имело смысла говорить о выходе из тупика «странной войны». Рейно, как и его предшественник, которого он критиковал за нерешительность, не стал новым Клемансо. Чтобы сохранить минимальную поддержку депутатов, председатель Совета министров пошел по старому пути выстраивания парламентских комбинаций. Несколько министерских должностей получили социалисты, что сразу настроило против Рейно депутатов от правых партий. Поддержку радикалов должно было обеспечить пребывание в рядах правительства Даладье, сохранившего портфель военного министра (министром иностранных дел стал сам Рейно), и большей части его команды. Пост министра юстиции потерял Бонне, но в правительство в качестве министра финансов пришел другой человек, которого подозревали в желании заключить мир с Германией – радикал Л. Ламурё[1313].

Рейно был давним критиком Гамелена, его подходов к строительству армии и ведению боевых действий. Эта неприязнь восходила к временам дискуссий 1936 г. о путях развития вооруженных сил. Пребывание главнокомандующего на посту после 22 марта он, по выражению Ж.-Б. Дюрозеля, рассматривал как «символ своего политического поражения» [1314]. В ближайшем окружении главы правительства циркулировали самые нелестные мнения о деятельности Гамелена: «Генерал Гамелен ничего не понимает в современной войне; он видит лишь северо-восточный фронт и возможность германского наступления, аналогичного тому, которое имело место в Польше. Он не понимает ни важность блокады, ни перспективы действий против каналов поставок шведской руды и кавказской нефти»[1315]. Под вопросом оказалось дальнейшее сотрудничество Гамелена и Даладье, которое в течение четырех лет являлось двигателем французского военного строительства. Сформировав правительство, Рейно предложил де Голлю занять пост секретаря Военного комитета, однако натолкнулся на активное сопротивление военного министра. «Если сюда придет де Голль, – заявил Даладье, – я оставляю этот кабинет, спускаюсь вниз и передаю по телефону Рейно, чтобы он посадил его на мое место»[1316]. Вместо де Голля должность получил секретарь совета министров П. Бодуэн, явный недоброжелатель Гамелена и, как показало будущее, пораженец [1317].

Борьба между старыми политическими противниками таким образом продолжалась, и ее объектом на этот раз стал механизм военного руководства, и без того дававший серьезные сбои. Рейно задался целью сместить Гамелена. Добившись этого, он сразу решил бы две задачи: «Он не только получил бы возможность поставить на освободившееся место военного, более похожего на самого премьера с его стремительным темпераментом и благодарного ему за назначение, но и лишил бы Даладье влияния на процесс руководства войной»[1318]. Вскоре стало понятно, на кого делает ставку Рейно. 30 марта Гамелен принял у себя в Венсенне Вейгана, отозванного правительством из Сирии. 3 апреля генерал делал доклад на заседании Военного кабинета – нового (уже третьего по счету) органа высшего военного управления, специально созданного Рейно. В своем выступлении он подверг острой критике пассивность и нерешительность верховного главнокомандования, чем вызвал сильное раздражение у Даладье и Гамелена[1319].

Стратегические соображения, партийные разногласия, личные счеты затягивались в тугой узел трудноразрешимых проблем. Все это происходило на фоне ухудшавшейся военно-политической обстановки. В поисках выхода из тупика на фронте союзники искали возможности нанести удар по Германии, не вовлекая при этом в действие сухопутные силы на западном фронте. В конце марта в кабинетах британского Адмиралтейства родилась идея, вскоре подхваченная Черчиллем, об использовании против немцев плавающих мин, которые предполагалось спустить вниз по Рейну с целью уничтожения германской инфраструктуры и плавучих средств в русле реки[1320]. Предложение британцев на заседании Военного комитета поддержал Гамелен, отметивший, что его реализация позволит союзникам «выйти из состояния временного бездействия». Однако большая часть присутствовавших, включая президента Лебрена, Даладье и Ла Шамбра, отнеслись к проекту со скепсисом, указав на угрозу ответных ударов Германии по французским предприятиям и коммуникациям[1321]. По их мнению, Франция не могла действовать таким образом против Германии, пока ее ВВС не обеспечивали безопасность основных промышленных центров. Операция «Ройал Мэрин» (Royal Marine) к неудовольствию Черчилля была отложена.

Придя к власти, Рейно, желавший оправдать свою репутацию сторонника активной войны, деятельно взялся за реализацию плана операции против советского Закавказья. Штаб Гамелена детально изучил потенциальный ТВД: «Военные действия против кавказских месторождений нефти должны иметь целью поразить уязвимые пункты расположенной там нефтяной промышленности. Сюда относятся индустриальные центры, возможные запасы и погрузочные станции. В основном речь идет о трех [районах – авт.]: Баку, Грозный – Майкоп, Батум. Грозный лежит на северном склоне Кавказского хребта и слишком отдален, чтобы стать целью военной операции с воздуха. Остаются, следовательно, Баку и Батум» [1322]. Рассматривалась возможность сухопутной операции при участии Турции или нанесения ударов с воздуха. Предпочтение отдавалось второму варианту.

На заседании Верховного военного совета союзников 28 марта глава французского правительства в качестве условия своего согласия с боевым применением плавучих мин на Рейне озвучил требование более активного британского участия в действиях против Советского Союза. Чемберлен отнесся к предложению своего коллеги без энтузиазма[1323], предложив дополнительно изучить целесообразность подобной операции: «Входило ли “в интересы союзников распространить войну на Россию, рискуя спровоцировать еще большее сближение этой страны с Германией”? К числу проблем, помимо прочего, относилось: действия советских подводных лодок, передача Гитлеру базы в Мурманске, операции русских против Англо-Иранской компании, опасность отдаления Турции от союзников».[1324] В конце апреля Чемберлен подтвердил свои сомнения, указав на то, что королевские ВВС не обладали необходимыми силами для бомбардировок Баку. Французы рассматривали возможность самостоятельных действий и в начале мая сообщили в Лондон, что операция в Закавказье может начаться в середине месяца.

Французский подход к ведению войны вызывал у британцев все больший скепсис. Преодолевать ситуацию тупика на западном фронте предполагалось за счет сомнительных по эффективности действий на отдаленных ТВД, где даже потенциальный успех не мог повлиять на общий ход войны. В своих позднейших мемуарах Рейно доказывал, что выступал против нападения на Советский Союз. «Если бакинская операция не будет иметь решающих последствий, если в результате мы лишь получим еще одного врага, являлось бы очевидным безумием начинать ее»[1325], – якобы заявил он Чемберлену на встрече 28 марта. В действительности, Рейно решал ту же проблему, что и его предшественник: искал возможность выхода из «странной войны», которая морально истощала общество, армию, верховное главнокомандование и подрывала легитимность политической верхушки. При этом он так же опасался нанести первый удар по Германии. «Я не мог сдвинуть их [французов – авт.] с места, – вспоминал Черчилль, – когда я слишком сильно нажимал, они прибегали к методу отказа, которого я не встречал ни раньше, ни впоследствии» [1326].

В Лондоне давно ставили вопрос о подписании соглашения, запрещавшего сепаратные переговоры, но французское руководство, принимая во внимание трудную внутриполитическую обстановку, долго воздерживалось от этого. Желая продемонстрировать союзникам свою решительность, 28 марта Рейно поставил свою подпись под обязательством «не вступать в переговоры с врагом и не подписывать с ним перемирие или мирный договор в ходе текущей войны без общего согласия сторон»[1327]. Предусматривался переход к наступательной стратегии в Северной Европе: чтобы прекратить перевозку шведского железа в Германию, союзники решили заминировать норвежские воды. Опережая будущий успех совместной с британцами операции, Рейно заявил по радио об «окончательном пресечении маршрута вывоза железа»[1328].

Однако события вскоре начали опережать действия французского правительства. Запланированная союзная операция в Скандинавии была отложена после заключения советско-финляндского мирного договора. 8 апреля британский флот приступил к постановке мин у побережья Норвегии, однако о десантной операции речи не шло. Ни в Париже, ни в Лондоне не знали, что еще 13 декабря 1939 г. Гитлер распорядился начать разработку плана операции по захвату Дании и Норвегии. 29 февраля 1940 г. он был представлен фюреру и на следующий день подписан, получив условное название «Везерюбунг». В Берлине понимали, что союзники так или иначе попытаются нарушить снабжение Германии шведской железной рудой, и маневры британцев в норвежских водах ускорили проведение операции. 9 апреля германские войска вторглись Данию, которая капитулировала к концу дня. В тот же день немцы с моря захватили крупнейшие норвежские порты – Осло, Нарвик, Тронхейм, Берген. Сопротивление норвежцев носило эпизодический характер[1329].

Германская агрессия в Скандинавии произвела в Париже переполох. Утром 9 апреля после получения первых известий о событиях в Дании и Норвегии Рейно созвал заседание Военного комитета под председательством президента. Гитлер сделал свой ход, и на него нужно было ответить, однако французское военно-политическое руководство оказалось в растерянности. Представив все возможные варианты действий, политики и генералы вступили в острую дискуссию. Рейно, опиравшийся на мнение Виллелюма, который стал его близким советником, подчеркивал стратегическую важность скандинавского ТВД и требовал немедленной подготовки десантной операции в Норвегии. Гамелен и Дарлан при поддержке Даладье выступали сторонниками проведения операций на западном фронте. Они предлагали ввести войска в Бельгию и заняться постановкой плавучих мин на Рейне. Рейно заметил, что в ситуации превосходства немцев в живой силе и по числу самолетов подобные действия чреваты серьезным риском, однако военные отстаивали свою позицию. Члены комитета решили обратиться с соответствующим запросом к бельгийскому правительству[1330].

Вечером того же дня Рейно отправился в Лондон для участия в заседании Верховного военного совета союзников, где было принято решение о проведении десантной операции. Союзный экспедиционный корпус, насчитывавший три дивизии (две британские и одну французскую) и почти вдвое уступавший тому, чем в Скандинавии располагала Германия[1331], высадился 14 апреля на побережье Норвегии. После неудачных действий в южной и центральной частях страны, франко-британцы, получив подкрепления, осадили Нарвик. Лишь 28 мая им удалось взять город, однако уже 8 июня в связи с начавшимся наступлением Вермахта на западном фронте все союзные силы были из Скандинавии эвакуированы[1332].

Французские танки H-39 под Нарвиком после десанта, апрель 1940 г.

Источник: Wikimedia Commons.

10 апреля Рейно вернулся в Париж и возобновил полемику с Гамеленом. Генерал по-прежнему утверждал, что решающие события войны развернутся на западном фронте и противился любому отвлечению французских войск на периферийные ТВД. В разговоре с Рейно он подчеркивал, что ответственность за экспедицию в Норвегию несут британцы, которые, следуя этой логике, и должны были обеспечить для нее основные средства [1333]. По имевшейся у главнокомандующего информации, Вермахт готовил большую операцию против Нидерландов и Бельгии, и германское нападение на скандинавские страны могло быть отвлекающим маневром[1334].

Споры выливались в острый конфликт. «Мы кидаемся из одной крайности в другую. После Даладье, который вообще не мог принять решения, мы получили Рейно, который принимает новое каждые пять минут», – сетовал раздраженный Гамелен, за глаза не стеснявшийся называть своего оппонента «паяцем»[1335]. Глава кабинета не имел юридической возможности оспорить шаги, предпринимаемые главнокомандующим, который по закону от июля 1938 г. сохранял за собой последнее слово при обсуждении военных вопросов, однако резко протестовал против курса, реализуемого Гамеленом при поддержке Даладье.

Рейно считал крайне рискованной стратегию выжидания и подталкивания Германии к «внезапному нападению». Он подчеркивал опасность любых маневров на границе, в том числе упреждающее развертывание войск на территории Бельгии. «Допущенные ими принципиальные ошибки, промедление в реализации планов перед лицом ошеломляющей быстроты германских действий сорвали операцию в Норвегии. Министр национальной обороны полностью солидаризовался с Гамеленом. За годы между ними возникло впечатляющее единство взглядов, основанное на приверженности общим подходам к военному строительству, осуществляя которые они, сами того не видя и вопреки моим многочисленным предупреждениям, вели нас к катастрофе», – вспоминал Рейно в мемуарах[1336].

Желая разом избавиться от всех проблем, председатель правительства начал готовить смещение главнокомандующего, чтобы затем разобраться и с военным министром. Гамелен почувствовал, что под угрозой оказалась не только его должность, но и карьера: глава кабинета, очевидно, собирался сделать его ответственным за все провалы в деле строительства национальной обороны и выдвинуть на первые роли давних конкурентов генерала – Вейгана и Жоржа. Общая опасность заставила Гамелена забыть о тех претензиях, которые он еще недавно высказывал в адрес Даладье. Генерал и министр договорились оказать решительное сопротивление Рейно. Его первая атака на заседании Военного кабинета 12 апреля была отбита. Даладье заверил Гамелена, что уйдет в отставку только вместе с ним, но посоветовал «не провоцировать правительственный кризис попыткой защитить затронутое самолюбие»[1337]. Главнокомандующий, вероятно, не собирался никуда уходить, но дал Даладье аналогичное обещание. Вопросы ведения войны отходили на второй план на фоне разгоравшейся политической баталии в лучших традициях Третьей республики.

В борьбе против Рейно генерал проявил себя мастером закулисных маневров. Всегда поддерживавший близкие отношения с политиками, за годы он обзавелся целой сетью контактов во властных кругах на всех уровнях. По своему размаху она была вполне сравнима с теми ресурсами, которые мог мобилизовать сам председатель Совета министров. Гамелен связался со своим давним другом М. Сарро – авторитетным сенатором и владельцем крупнейшей газеты «Депеш де Тулуз», контроль над которой давал ему рычаги влияния на парламентариев из южных департаментов страны. Сарро пообещал генералу не только поддержать его, но и связаться со своим братом Альбером, в прошлом неоднократно занимавшим министерские посты. Лояльность Гамелену выразил Фабри, в то время член Сената, пользовавшийся репутацией одного из главных специалистов по военным сюжетам [1338]. Глава кабинета попал в трудное положение. Во второй половине апреля кампания в Скандинавии, в пользу которой он активно выступал, явно буксовала, и в парламенте активизировались его критики. Норвегия для Рейно грозила стать тем же, чем для Даладье оказалась Финляндия, что заставляло его действовать все более агрессивно.

Решающее наступление было запланировано на 9 мая. В этот день в особняке на Кэ д’Орсэ, который он занимал в качестве главы МИД, Рейно созвал заседание правительства в расширенном составе, включая заместителей министров. На повестке дня стоял вопрос об отставке Гамелена. Председатель Совета министров представил коллегам развернутое досье, в котором содержались факты, якобы подтверждавшие некомпетентность верховного главнокомандования, в том числе возлагавшие на него ответственность за неудачи норвежской экспедиции. Даладье выступил против Рейно и отметил, что генерал не мог отвечать за провалы в Скандинавии, так как вся операция проходила под руководством Лондона. Главу правительства поддержал только Ламурё. Остальные участники заседания воздержались. Рейно угрожал отставкой, но дело тогда ограничилось закулисным шантажом: никакого публичного заявления на этот счет не появилось[1339]. Расчет на то, что на расширенном заседании кабинета в отсутствие Гамелена Даладье не удастся сманеврировать, а позиция Рейно получит поддержку большего числа министров, не удался.

Даладье мог считать себя победителем, однако Франция окончательно сорвалась в глубокий кризис военно-политического взаимодействия. Де Монзи, присутствовавший на заседании в особняке МИД, констатировал, что с моральной точки зрения после 9 мая у французской армии не осталось главнокомандующего [1340]. Но авторитет политической власти также был серьезно подорван, что тут же уловили члены кабинета. В своих мемуарах Рейно цитировал отрывок из дневника министра торговли и промышленности Л. Роллена, присутствовавшего на заседании: после того, как председатель Совета министров вышел из зала, объявив о своем уходе с занимаемого поста, коллеги «окружили Даладье и начали его поздравлять, думая, что именно он, завершая план, который непрерывно реализовывал с момента своей отставки, получит предложение сформировать новое правительство»[1341].

Рассчитывал ли на это сам Даладье? В распоряжении историков есть относящееся к 1944 г. воспоминание Лаваля о том, что в последние недели «странной войны» военный министр действительно интриговал. По словам главы правительства Виши, в апреле 1940 г. Даладье предложил ему организовать в парламенте свержение кабинета Рейно. В составе нового правительства, которое мог возглавить Петэн, Лаваль должен был получить пост министра иностранных дел и мандат на ведение мирных переговоров[1342]. Это свидетельство, безусловно, не стоит рассматривать как полностью объективное с учетом того, кто и когда его сделал, однако есть и другие указания на то, что Даладье рассчитывал вернуться к руководству страной и был готов опираться на политиков, выступавших за мирные переговоры. 11 мая генерал Думенк в приемной Гамелена услышал слова военного министра, обращенные к главнокомандующему: «Если бы я сейчас снова получил власть, я бы тут же предложил портфель министра иностранных дел Лавалю. Я уверен в том, что он бы согласился»[1343].

Речь в данном случае могла идти об использовании фигуры Лаваля для решения актуальной внешнеполитической проблемы, которая в полный рост вставала перед Францией. Весной 1940 г. Париж прилагал большие усилия к тому, чтобы сохранить нейтралитет Италии и по возможности укрепить отношения с ней. До мая Рим, оставаясь военно-политическим союзником Берлина, осуществлял поставки во Францию военной продукции, продав одних самолетов на 1 млрд. франков[1344]. Дуче колебался, но его сомнения «порождались только конъюнктурными соображениями». 18 марта в ходе встречи с Гитлером в Бреннеро он в принципе согласился вступить в войну на стороне Германии [1345]. Однако в Париже этого не знали. Посол Франсуа-Понсе полагал, что шансы удержать Италию от вступления в войну оставались, и Франции следовало предложить в обмен на итальянский нейтралитет серьезную компенсацию. В случае торга Лаваль, знакомый с Муссолини с 1935 г. и известный проитальянскими симпатиями, мог принести пользу.

Так или иначе, имя Лаваля в контексте событий апреля-мая 1940 г. возникло не случайно. Французская политическая система явно не выдерживала военных перегрузок. Если в годы Первой мировой очевидные признаки дестабилизации обнаружились в ней лишь к исходу третьего года боевых действий, то в 1939–1940 гг. ей хватило полугода для того, чтобы впасть в глубокий кризис. При всех огрехах военного строительства 1930-х гг., армия уже обладала потенциалом, необходимым для ведения войны против Германии. По состоянию на начало мая Франция имела полный паритет с Рейхом по количеству танков (2946 против 2977), ее артиллерия, если не считать противотанковых и противовоздушных орудий, превосходила германскую[1346], и лишь в воздухе Люфтваффе обладали двукратным преимуществом, которое частично нивелировалось поддержкой Королевских ВВС Великобритании[1347]. «Странная война» нанесла удар по моральному состоянию войск, однако не подорвала их боеспособность. Общество к весне 1940 г. было дезориентировано, но явных пораженческих настроений пока не демонстрировало. Настоящей ахиллесовой пятой Франции во Второй мировой войне оказалась именно ее политическая система.

Ранним утром 10 мая Гамелен узнал о большом германском наступлении в Бельгии и Нидерландах. 10 лет, занимая высшие командные посты, он делал все для того, чтобы в нужный момент парировать «внезапное наступление». Детально разработанные под его руководством планы с точностью до часа и отдельной дивизии диктовали, что необходимо предпринять в этом случае. В течение долгих месяцев «странной войны» он реагировал на любую военную тревогу, и главной проблемой для него оставался тот факт, что противник не демонстрировал ожидаемой активности. Начало настоящей войны на западе генерал воспринял с облегчением. Брожения в войсках, вызванные затянувшимся бездействием, недовольство тыла, интриги в верхах – все заканчивалось с ее наступлением. «Он доволен, он получил “свое” сражение»[1348], – сказал 10 мая Рейно. В тот же день он написал Гамелену: «Мой генерал, битва началась. Единственная вещь имеет значение – выиграть ее. Ради этого мы будем работать все, как один» [1349]. Главнокомандующему оставалось запустить отлаженную военную машину и наблюдать за тем, как она делает свое дело. Как отмечал де Голль, «человек большого и тонкого ума, огромного самообладания, он, конечно, не сомневался, что в приближающемся сражении победу в конце концов одержит он»[1350].

Глава IX

Военные действия в мае-июне 1940 года и поражение Франции

Поражение Франции летом 1940 г. ни в отечественной, ни в зарубежной историографии не рассматривается как феномен, связанный исключительно с военным крахом Третьей республики в период победоносного наступления Вермахта в мае-июне 1940 г. «Крах», «разгром», «падение», «всеобщий хаос»[1351] – вот те эпитеты, которые используют историки применительно к тем событиям, которые развернулись во Франции в летние месяцы 1940 г. и которые включают в себя не только военную катастрофу, переживаемую французской армией, но и еще две крупные социально-политические проблемы, непосредственно вытекавшие из нее и сопровождавшие крах армии, считавшейся сильнейшей на континенте – массовое бегство гражданского населения на юг Франции, подальше от театров военных действий, и тяжелейший политический кризис, сопутствовавший военному и закончившийся в июле 1940 г. установлением во Франции авторитарного режима Виши во главе с маршалом Петэном, лидером французских коллаборационистов.

Утром 10 мая 1940 г. с наступлением гитлеровских войск на территорию Бельгии, Нидерландов, Люксембурга и Франции закончился восьмимесячный период «странной войны», «пришло время большой скорби» – началась «война всерьез»[1352]. Известный французский историк международных отношений Ж.-Б. Дюрозель отмечает «техническую ловкость, с которой немцы смогли вплоть до середины дня 9 мая заставить союзников [англо-французских – авт.] сомневаться в том, что их наступление, требовавшее гигантской подготовки, действительно состоится»[1353]. Французское командование не знало и об изменении плана нападения Вермахта, который раньше готовился под руководством генерала фон Г. фон Рундштедта и во многом повторял план Шлиффена образца 1906–1914 гг. Новый план генерала Э. Манштейна основывался на идее прорыва французского фронта в центре в районе Арденн. Для этого предполагалось задействовать специально созданную бронетанковую группу и значительное количество моторизованной пехоты под прикрытием авиации. Эти войска согласно плану Манштейна должны были максимально быстро пересечь местность с трудным рельефом и создать эффект неожиданности для французов, не веривших, что немцы решатся на атаку на этом участке фронта. В случае успеха перед Вермахтом открывались широкие оперативные возможности для наступления вглубь территории Франции.

Манштейн не ошибся в своих расчетах: утром 10 мая французские и английские войска, призванные на помощь правительствами Бельгии и Нидерландов, подвергшихся нападению со стороны Германии, вступили в Бельгию. Так начал осуществляться французский «план Диль», авторы которого исходили из того, что основные немецкие силы будут наступать на Париж через равнины Фландрии. Границу перешли наиболее сильные соединения англо-французских войск из состава 1-й группы армий, задачей которых являлось занять прочную оборону по линии Бреда-Антверпен-Намюр [1354]. На это же направление начали выдвигаться бронетанковые дивизии французской армии. Несмотря на наличие глубоко проработанного плана, события в Нидерландах и Бельгии сразу начали разворачиваться не так, как предполагали в штабе главнокомандующего генерала Гамелена. Его современник, французский журналист левых взглядов Андре Симон дал Гамелену следующую характеристику: «В пройденном им жизненном пути нет ни проблеска славы, ни искры гения. Генералу необходим ореол легенды. Трудно было создать легенду о Гамелене. Он был наименее внушительным из всех французских генералов.»[1355].

7-я армия А. Жиро выдвинулась в направлении Бреды, чтобы соединиться там с частями нидерландской армии. 11 мая французы достигли города, однако к этому времени Вермахт уже занял устье Мааса, разрезав территорию королевства на две части и вынудив его войска отступать на север к Амстердаму. 14 мая командование армии Нидерландов, учитывая бесполезность дальнейшего сопротивления и опасаясь налетов Люфтваффе на Роттердам и Утрехт, начало переговоры о капитуляции, и вскоре огонь был прекращен. Королева Вильгельмина и правительство были эвакуированы в Лондон. Однако налет на Роттердам, унесший сотни жизней мирных жителей и разрушивший город, все же состоялся. Таким образом, война для Нидерландов продлилась всего пять дней, и высвободившиеся германские военные части смогли принять участие в «битве за Францию». Не выполнив возложенную на нее задачу, 7-я армия отступила к югу и заняла оборону в районе Антверпена.

В то же время немцы успешно действовали против бельгийских войск. Захватив 11 мая при помощи десанта парашютистов форт Эбен-Эмаэль, они поставили под угрозу всю оборону по линии Альберт-канала и заставили бельгийцев отступить. Это не входило в расчеты Гамелена, по задумке которого бельгийская армия должна была сдерживать Вермахт, пока французские войска закреплялись на линии Диля. Когда 11 мая части 1-й армии генерала Ж. Бланшара подошли к «разрыву Жамблу» севернее Намюра, то оказалось, что это пространство совершенно не подготовлено к обороне. Ее пришлось создавать «с колес» под прикрытием авангарда в составе двух легких механизированных дивизий. 12–14 мая у г. Анню они столкнулись с двумя германскими танковыми дивизиями. В ходе этого первого в истории встречного танкового сражения французы смогли сдержать немцев и нанести им чувствительные потери, подбив 165 вражеских машин и потеряв 105 своих[1356].

В непредвиденных обстоятельствах французы все же смогли осуществить маневр по «плану Диль», однако главный удар Вермахта последовал там, где его мало кто ожидал. 10 мая пять танковых и три моторизованные дивизии, сведенные в танковую группу под командованием Э. фон Клейста в составе группы армий «А», начали движение в сторону Мааса через территорию Люксембурга. Реализовывая свой план, немцы рисковали. Дело было не только в том, что Арденнский горный массив, располагавшийся на пути германских частей, многие

считали непроходимым для бронетехники. Крупные танковые соединения никогда ранее не применялись на оперативном уровне. В ходе польской кампании танки Вермахта действовали в составе дивизий и тесно взаимодействовали с пехотными частями. Сведение нескольких бронетанковых дивизий под единое командование с целью решения ими самостоятельных оперативных задач являлось экспериментом, который многое сулил в случае успеха, но мог и провалиться[1357].

Издержки рискованного плана Манштейна начали проявляться почти сразу. «В формировании и подготовке танковой группы было допущено много импровизации, – отмечает Д. М. Проэктор. – Система управления танковой группой не отличалась целесообразностью. уже в ходе сражений получилось так, что группа Клейста подчинялась попеременно штабу группы армий “А” (5 суток), штабу 12-й армии (4 суток) и штабу 4-й армии (13 суток). Группа получила только четыре сквозных маршрута через Арденны на фронте 35 км, хотя требовалось ей по меньшей мере пять. Она не имела самостоятельной полосы действий, а была “гостем” в полосах армий, которые с нежеланием уступали ей дороги. Узкий фронт наступления и крайняя перегрузка маршрутов делали группу чрезвычайно уязвимой с воздуха. Длина ее маршевых колонн на каждом из маршрутов, включая средства усиления и тылы, превышала 300 км» [1358]. К 11 мая в арденнских перевалах образовалась пробка из 41 000 транспортных средств[1359].

Импровизация германского командования открывала широкие возможности перед французами, однако они ими не воспользовались. Первоначально главнокомандующий Гамелен «демонстрировал уверенность и оптимизм, считая эту войну “своей войной”, с постоянной линией фронта, с тщательно подготовляемыми и осторожными перемещениями войск, когда оба противника действуют с осмотрительностью, а исход сражения зависит только от пехоты, когда организованность берет верх над неожиданностью»[1360]. Однако это была совершенно другая война, и французская оборонительная военная доктрина, покоившаяся на тезисе о неприступности «линии Мажино» и «естественных преградах», например, «непроходимых лесах в Арденнах», рассчитанная на войну на истощение и основанная на постулате, что противник на сможет прорвать французскую оборону, показала свою полную несостоятельность[1361].

Французская разведка выявила скопление бронетехники Вермахта на узких лесных дорогах в Арденнах, однако сложная система взаимодействия между сухопутными силами и ВВС не позволила быстро организовать нанесение по ней бомбовых ударов с воздуха. 12 мая танковый корпус Гудериана из состава группы Клейста вышел к Маасу у Седана и уже на следующий день, не дожидаясь подхода своих основных артиллерийских средств, застрявших в Арденнах, перешел к форсированию реки. Немцы уступали противнику втрое по количеству орудий. С точки зрения французского командования, оперировавшего тактическими схемами времен Первой мировой войны, подобное соотношение сил делало невозможным любое серьезное наступление, не говоря о преодолении широкой водной преграды. Командующий 2-й армией Ш. Хюнтцигер, чьи войска держали оборону по Маасу, исходил из того, что в случае германского наступления через Арденны (в которое он не верил) у него в запасе останется время, достаточное для концентрации резервов и ликвидации прорыва. Генерал не имел представления о той скорости, с которой будут продвигаться немцы.

В ситуации нехватки артиллерии Гудериан сделал ставку на поддержку с воздуха. Никогда больше в ходе войны Люфтваффе не удавалось обеспечить столь высокую степень интенсивности воздушных бомбардировок: на 4-километровом участке обороны 55-й французской дивизии, занимавшей западный берег Мааса, действовало более 500 германских бомбардировщиков и штурмовиков, совершивших 1215 самолетовылетов за несколько часов[1362]. «То, что мы наблюдали в течение 20 минут, – вспоминал солдат Вермахта, участвовавший в форсировании Мааса, – оставило у нас одно из наиболее глубоких впечатлений за всю войну. Одна за другой к линии фронта на большой высоте подходили эскадрильи, перестраивались в линию, после чего первый самолет перпендикулярно земле заходил на цель, за ним второй, третий и так далее. Десять или двенадцать самолетов одновременно пикировали вниз, как хищные птицы бросаются на свою добычу. Враг поражен огромной силы уничтожающим ударом, а затем подходят новые эскадрильи, поднимаясь в высоту, чтобы вновь броситься вниз с той же целью – расчистить путь для вторжения в районе Седана»[1363]. Плотный огонь германских 88-мм зенитных орудий мешал англо-французской авиации противодействовать Люфтваффе.

К вечеру 13 мая пехота германских танковых дивизий форсировала Маас в двух местах и создала прочные плацдармы на его западном берегу. На следующий день через реку начала переправляться бронетехника. Одновременно севернее у г. Динан фронт союзников был прорван танковым корпусом генерала Г. Гота. Под угрозой оказался левый фланг французской 9-й армии и ее стык со 2-й армией. В штабе Жоржа не сразу оценили масштаб угрозы. 13 мая он докладывал Гамелену о «довольно серьезных неприятностях» у Седана, но не более того[1364]. Французов подводила связь: информацию о событиях на фронте командование получало с задержками. Сказывалось и общее нежелание воспринимать реалии, которые нарушали цельность довоенных планов. Однако даже с учетом этих факторов у Гамелена и Жоржа имелись определенные основания сохранять спокойствие. На бумаге они располагали всеми возможностями купировать германский прорыв. С северо-запада к Динану подтягивалась мощная 1-я бронетанковая дивизия резерва (150 танков). 9-й армии передавалась 2-я бронетанковая дивизия. Хюнтцигер в общей сложности располагал 300 танками, способными нанести контрудар. «С ее 138 танками, половину из которых составляли “Гочкис” и В-1, – отмечает К.-Х. Фризер, – одна 3-я бронетанковая дивизия могла опрокинуть силы, оставленные Гудерианом для защиты плацдармов [на западном берегу Мааса – авт.]»[1365]. Германский генерал вопреки мнению вышестоящего командующего Клейста сразу направил две танковых дивизии на запад для развития наступления вглубь французской территории. Для обороны тылов оставалась лишь одна танковая дивизия, явно уступавшая французским силам.

Проблема заключалась в том, что французское командование так и не сумело грамотно распорядиться этими возможностями. 1-я бронетанковая дивизия, двигаясь к Маасу, попала в поток беженцев и обозов. Лишенная подвоза горючего, не имея поддержки авиации и разведки, она была разгромлена, не повлияв на ход боев в районе Динана. 2-ю бронетанковую дивизию перебрасывали на новое место дислокации через десять разных железнодорожных станций; она «была буквально по частям развезена в разные районы и перестала существовать, так и не достигнув поля боя»[1366]. Единственным реальным шансом французов переломить ситуацию в свою пользу сразу после германского прорыва являлась контратака войсковой группы генерала Ж. Флавиньи, в состав которой входила 3-я бронетанковая дивизия. Причины, по которым она не удалась, высвечивают главные недостатки французской системы управления войсками в наиболее драматичный момент кампании на западном фронте.

Вместо того, чтобы 14 мая с ходу атаковать слабый германский заслон, танкисты Флавиньи потратили около 10 часов на обслуживание и заправку машин, после чего командующий, получавший противоречивую информацию о передвижениях противника, отменил наступление. Было принято решение о переходе к обороне путем рассредоточения сил 3-й бронетанковой дивизии, которая таким образом прекратила существование как самостоятельное соединение. На следующий день развернулись тяжелые бои за деревню Стонн, контроль над которой позволял угрожать германским позициям на западном берегу Мааса. Вновь собрать воедино батальоны бронетанковой дивизии для достижения оперативного успеха не удалось, и битва при Стонне вылилась в многодневную серию кровопролитных столкновений тактического значения. Этот «Верден 1940 года» 17 раз переходил из руки в руки, и его удержание обошлось немцам в 27 000 убитых и раненых при общих потерях французов в 7500 человек. У Стонна свои лучшие технические качества продемонстрировали танки В[1367]. В итоге сражения деревня осталась за немцами, которые таким образом смогли обезопасить тыл танковых дивизий, двигавшихся к Ла-Маншу. Безуспешными оказались и запоздалые действия 6-й армии генерала Р. Тушона, которая по приказу Жоржа выдвигалась из глубины страны, чтобы закрыть разрыв между 9-й и 2-й армиями, в который вошли танки Гудериана.

Танк B1 bis, подбитый в ходе боя за французскую деревню.

Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 101I-127-0369-21 / Fremke, Heinz / CC-BY-SA 3.0

За «линией Мажино» находились четыре французские армии, которые не участвовали в основном сражении на Маасе, что удивило немцев: командование Вермахта с начала кампании ожидало удара по левому флангу танковой группы Клейста из-за линии французских укреплений, пролегавшей всего в 20 километрах от оси наступления Гудериана. С целью сковывания французских резервов 16-я германская армия предприняла атаку в направлении продолжения «линии Мажино». 16 мая немцы начали обстрел форта Ла-Ферте, расположенного на крайней западной оконечности французской линии укреплений в 20 км юго-восточнее Седана. Огонь артиллерии, в том числе 230мм тяжелых мортир, не нанес существенного урона оборонительным сооружениям[1368]. Взять их удалось лишь благодаря применению специальных штурмовых групп: саперы при помощи взрывчатки подорвали бронированные купола орудийных башен и спровоцировали пожары и серию взрывов в подземных галереях [1369]. По точному замечанию российского военного историка А. В. Исаева, «форты во Вторую мировую войну уже не были непреодолимым препятствием для армии, получившей опыт позиционной борьбы на Западном фронте в 1914–1918 гг.»[1370].

Впрочем, атака 16-й армии на «линию Мажино» мало на что повлияла. К моменту ее завершения левому флангу Гудериана уже ничего не угрожало. Французское командование, руководствуясь опытом Первой мировой войны, пыталось запечатывать прорыв путем фронтального выдвижения резервов, чтобы затем, подтянув артиллерию, постепенно выдавливать прорвавшихся на исходные позиции. Подобная тактика исходила из того, что соединения противника перемещаются со скоростью пехотинца. Она совершенно не соответствовала тем темпам, которые демонстрировали германские танковые дивизии. Их французские аналоги, которые только и могли помочь в данной ситуации как средство нанесения контрударов, использовались неэффективно. Ими так и не научились управлять – координировать их для выполнения одной главной оперативной задачи. Французские контратаки распадались на действия отдельных батальонов. Выучка личного состава, техническое обслуживание, связь – все это оставляло желать лучшего[1371].

Определенного тактического успеха добилась 4-я бронетанковая дивизия под командованием полковника де Голля, входившая в состав 6-й армии. Созданная 10 мая, она представляла собой «сырое», плохо слаженное соединение. Острой проблемой был несбалансированный состав дивизии: в ней числилось 150 танков различных типов (включая 30 машин типа В), но не хватало противотанковой артиллерии, средств радиосвязи и, главное, – мотопехоты, которой предстояло удерживать занятые позиции и прикрывать фланги. В распоряжении де Голля имелся один пехотный батальон, перевозимый на автобусах. Действовать приходилось при отсутствии поддержки с воздуха. 17–19 мая де Голль атаковал германские позиции у Монкорне к северо-востоку от Лаона. Успех в этом районе поставил бы под угрозу пути снабжения танковых дивизий Гудериана, двигавшихся к Ла-Маншу. На первых порах французским танкам удалось оттеснить немцев, нанести им чувствительный урон и даже захватить пленных. Однако Вермахт смог выправить положение за счет резервов мотопехоты, преимущества в артиллерии и поддержки с воздуха [1372].

Полковник де Голль представляет президенту Франции Лебрену танковое подразделение под своим командованием, октябрь 1939 г.

Источник: Gettyimages

На оперативном уровне немцы неизменно упреждали все действия французского командования. Скорость вообще стала ахиллесовой пятой французских армий во Второй мировой войне. По мнению Дж. Джексона, «доктрина “методической битвы” оказалась несоответствующей скорости боевых действий, практикуемой немцами. Одной из важных особенностей этой битвы [форсирование реки Маас – авт.] является практически полное отсутствие действий военной авиации союзников. Отчасти это объясняется численным отставанием авиации союзников, отчасти – тем, что они сосредоточили свои ограниченные ресурсы военно-воздушных сил не в нужном месте, а в северной и центральной Бельгии»[1373]. Б. Лиддел Гарт не без основания назвал форсирование Мааса «решающим актом драмы, потрясшей весь мир» [1374]. Р. Ремон с грустью писал, что «в принципе война была проиграна уже на пятый день немецкого выступления»[1375].

Полковник де Голль, ставший бригадным генералом в конце мая за успешное руководство 4-й бронетанковой дивизией, отметил в своем дневнике: «10 мая началась война машин. На небе и на суше главное – это механизированная сила. Противник имеет над нами преимущество. Его успехи базируются на танковых дивизиях и штурмовой авиации. И ничего другого»[1376]. Советская пресса, далекая по своим идеологическим взглядам от политических убеждений де Голля, обращала внимание на те же новшества ведения боя Второй мировой войны: «Мотор стал оружием боя. Это уже не просто количественное усиление боевых средств, не дополнение к ним. Мотор изменяет боевые качества войск, а значит и качество самого боя. Оснащение войск мотором дает им то, что страстно желали полководцы всех времен, – чрезвычайно высокую подвижность» [1377].

Д. Ллойд Джордж в беседе с советским полпредом в Великобритании в 1932–1943 гг. И. М. Майским отмечал: «Это какая-то необыкновенная война! На немецкой стороне людей, понимаете, – офицеров, солдат – не видно. Одни машины!.. Танки, броневики, грузовые автомобили, мотоциклы. И, конечно, самолеты, очень много самолетов!.. Германская авиация имеет колоссальный перевес над французской и английской!.. Ничего подобного до сих пор не бывало. Нынешняя Франция не похожа на прошлую. Дух не тот. И крупных вождей у нее что-то не видно. А враг сейчас гораздо опаснее, чем в 1914 г.»[1378]. Эту мысль подчеркивал и один из наиболее внимательных очевидцев событий, известный историк М. Блок, лично участвовавший в боях в мае 1940 г. «Немцы, – писал он, – проводили эту войну под знаком “скоростных технологий”. Наблюдая за тем, как немцы совершенствуют свои технологии, мы даже не пытались вникать в них, а, между тем, это было признаком новой эры вооружения. Таким образом, на поле битвы столкнулись два противника, принадлежащие к разным эпохам»[1379]. По свидетельству А. Симона, многие считали, что «французский генеральный штаб готовился в 1940 году повторить войну 1914 года. И действительно, французская военная стратегия не приняла в расчет тех грандиозных перемен, которые произошли за истекшие двадцать лет»[1380].

18 мая во французском фронте зияла огромная брешь шириной 50 км. Немецкие танки достигли Лаона, откуда они могли в течение двух дней преодолеть расстояние до Парижа или продолжить движение на север, в сторону Кале и Дюнкерка, чтобы окружить находившуюся в Бельгии группировку союзных войск. В это время в Париже уже отчетливо понимали, что на самом деле произошло под Седаном. А. Бофр, в 1939–1940 гг. работавший с генералом Думенком, вспоминал свои ощущения после посещения штаб-квартиры верховного главнокомандования, когда там уже имели информацию о беспрепятственном продвижении германских колонн: «Атмосфера была похоже на ту, которая царит в доме, где лежит покойник»[1381]. 15 мая Даладье докладывал председателю Совета министров П. Рейно: «Наши войска рассеиваются. Бегут. Битва проиграна»[1382]. Премьер-министр Великобритании У. Черчилль, узнав о прорыве французского фронта, не мог поверить в катастрофичность положения: «Смешно думать, что Франция может быть завоевана 120 танками»[1383]. Прилетев в Париж 16 мая на переговоры с Рейно, он «нашел здесь картину смятения и беспомощности». На вопрос Черчилля о стратегических резервах Гамелен ответил: «У нас их нет»[1384]. Премьер-министр, чтобы поддержать растерявшегося союзника, находившегося в «состоянии настоящей паники», согласился предоставить в распоряжение Франции десять эскадрилий военных самолетов. При этом французы, не имевшие других дополнительных военных резервов, требовали более активного участия британской авиации в боевых действиях на континенте.

Жан де Латр де Тассиньи (на втором плане по центру), 20 мая 1940 г.

Источник: Wikimedia Commons

Между тем, силы союзников в Бельгии, столкнувшиеся с перспективой окружения после прорыва танков Клейста через Маас, начали отступать на запад. 17 мая немцы захватили Шарлеруа и Брюссель, а 18 мая – Антверпен. Однако Бельгия держалась увереннее, чем Нидерланды. После начала войны она мобилизовала 600-тысячную армию, которая соединилась с англо-французскими силами. Правительство под руководством Ю. Пьерло выступало за продолжение военных действий против гитлеровской Германии. К 20 мая союзники смогли закрепиться на линии реки Шельда. Но в этот же день танковые соединения германской группы армий «А» захватили г. Абвиль, замкнув кольцо окружения вокруг французских, английских и бельгийских дивизий[1385]. По рекам Сомма и Эна французское командование начало создавать новую линию обороны из остатков разбитых армий и войск, перебрасываемых с «линии Мажино». 45-километровый участок фронта у г. Ретель на левом берегу Эны обороняли 10-я и 14-я пехотные дивизии, общее командование которыми осуществлял генерал де Латр де Тассиньи. В течение месяца солдаты де Латра сдерживали втрое превосходившие их по численности силы Вермахта, не давая им форсировать Эну [1386]. Однако никакой героизм не мог компенсировать стратегический провал военного руководства. Путь на Париж был едва прикрыт. На глазах всей страны разворачивалась катастрофа.

События на фронте спровоцировали во Франции правительственный кризис. Глава кабинета Рейно осуществил в нем несколько перестановок. 18–19 мая он лично возглавил военное министерство, переведя Даладье на пост министра иностранных дел. Заместителем председателя Совета министров был назначен маршал Петэн, до этого занимавший пост посла в Мадриде. А. Симон характеризовал его как человека, который «на восьмом десятке жизни сделался одним из самых ярых сторонников сближения с Германией, решительным противником франко-британского союза и, разумеется, ожесточенным врагом СССР»[1387].

Гамелена в качестве главнокомандующего тогда же заменил генерал Вейган, который для этой цели был специально вызван из Сирии. «Может быть, у этих видных военачальников есть рецепт, как добиться победы?» [1388], – задает риторический вопрос Р. Ремон? Уже первые советы Петэна и Вейгана оказались неожиданными для Рейно и президента республики Лебрена: оба военных через пять-семь дней заговорили о невозможности для французских армий устоять перед натиском противника и настаивали на незамедлительном заключении перемирия с нацистской Германией. Таким образом, в ходе «битвы за Францию» «Троянский конь очутился внутри самого правительства»[1389] в тот самый момент, когда на фронте разворачивались решающие события.

Французское командование рассматривало возможность нанесения совместного с англичанами удара по группировке Вермахта с севера и с юга в районе между городом Аррас и рекой Соммой с целью отсечения германских танков от отстающей пехоты. Из-за целого ряда недоразумений, недоговоренностей, трагических случайностей и ошибок командования намеченное на начало 20-х чисел мая совместное контрнаступление союзных войск так и не состоялось[1390]. 21 мая в самостоятельное наступление пошли части британского экспедиционного корпуса. Генералу Горту пришлось разделить силы, оставив заслон против немцев на линии Шельды. В атаке у Арраса англичане первоначально смогли добиться определенного успеха, однако закрепить его не удалось. Из 88 английских танков, участвовавших в операции, 60 были уничтожены огнем артиллерии[1391]. Свою эффективность в борьбе против бронетехники вновь показали германские 88-мм зенитные пушки.

24 мая немцы захватили Булонь, 26 мая – Кале. В подобной обстановке полной несогласованности действий и взаимных обвинений командующий британских экспедиционных сил генерал Горт после получения сообщения о масштабной бомбардировке Дюнкерка отдал приказ об отступлении к побережью, не спросив разрешения у Вейгана. Военная ситуация резко обострилась. На заседании Верховного военного совета союзников 25 мая впервые со стороны французской стороны прозвучало слово «перемирие». По словам Вейгана, «Франция совершила огромную ошибку, когда вступила в войну, не обладая ни необходимым снаряжением, ни нужной военной доктриной. Возможно, ей придется заплатить за подобную неосторожность»[1392]. Главнокомандующий не решился заговорить о перемирии, но это сделал сам Рейно, выразив, правда, сомнение, что противник согласится на него.

Президент республики Лебрен, казалось, склонялся к возможности перемирия. Петэн, также присутствовавший на заседании, обрушился с критикой на английское руководство, не оказавшее, с его точки зрения, нужной помощи Франции: он сравнил скромные по численности силы англичан, задействованные в боях на континенте – 10 дивизий, и силы французов, насчитывавшие 80 дивизий. Тогда же впервые речь зашла об угрозе обострения внутриполитической ситуации в связи с неудачами на фронтах. «Каких только волнений не следует ожидать в случае, если армия – последняя организованная сила – окажется разбитой?» – вопрошал Вейган. Он призвал правительство «добиться перемирия и таким образом сохранить армию, чтобы поддержать внутренний порядок»[1393].

Именно тогда маршал Петэн предложил отказаться от англо-французского договора, подписанного 28 марта 1940 г. и запрещавшего обеим сторонам вести переговоры с противником о заключении сепаратного мира без взаимного согласия[1394]. По его мнению, следовало немедленно спасать французскую армию от позорного поражения. Тем более, что ситуация на фронтах продолжала ухудшаться. 28 мая король Бельгии подписал акт о безоговорочной капитуляции, не предупредив никого из союзников, а окруженная 400-тысячная группировка англо-французских войск оказалась прижата к Дюнкерку на побережье Ла-Манша. Этими событиями французские историки обычно заканчивают первый этап «войны всерьез», который укладывается в хронологические рамки 10–26 мая 1940 г. [1395]

Вторая фаза «битвы за Францию» с 26 мая до 10 июня 1940 г. включала в себя несколько крупных военных операций и событий, в первую очередь эвакуацию англо-французской группировки из района Дюнкерка (операция «Динамо») и битву на Сомме и Эне. 28–29 мая французское командование предприняло последнюю попытку деблокировать окруженные союзные войска: 4-я бронетанковая дивизия де Голля при поддержке англичан атаковала германские позиции у Абвиля. После ее провала осталась лишь одна альтернатива капитуляции всей группировки. Уже вечером 26 мая британский экспедиционный корпус получил приказ о начале эвакуации. Правительство Великобритании обратилось ко всем владельцам частных кораблей, катеров, шхун и лодок с призывом помочь в перевозке войск на острова. Их погрузка на крупные корабли британского военно-морского и торгового флота проходила в порту Дюнкерка, однако импровизированные причалы позволили пришвартоваться к ним и небольшим суднам. Некоторые подплывали под прикрытием огня британского ВМФ и авиации близко к берегу, и солдаты добирались до них на лодках и спасательных, самостоятельно изготовленных плавсредствах[1396].

Британские солдаты, попавшие в плен под Дюнкерком, май 1940 г.

Источник: National Archives and Records Administration

В ходе операции «Динамо» под непрерывным огнем артиллерии и бомбардировками противника до Великобритании морем добралось более 340 000 военных (200 000 англичан, 130 000 французов и 15 000 бельгийцев). В этой битве были потеряны половина всего английского тяжелого вооружения и все снаряжение; 40 000 французских солдат и офицеров, оборонявших плацдарм, оказались в плену. Однако британский экспедиционный корпус был спасен, сохранилась кадровая армия, получившая бесценный боевой опыт, а немцы лишились такого количества самолетов, что дюнкеркская операция предстала в глазах союзников как «придающий уверенности подвиг» [1397]. Вместе с тем, делая доклад для членов британского парламента 4 июня 1940 г. об итогах ожесточенной битвы у Дюнкерка и военной ситуации в целом, Черчилль признал, что во Франции и Бельгии за первые четыре недели войны произошла «колоссальная военная катастрофа», последствия которой трудно предвидеть. Он пообещал, что британцы и дальше «будут сражаться за Францию»[1398].

До сих пор в научной литературе высказывают разные предположения по поводу загадочного решения Гитлера, который на двое суток до сражения остановил движение танковых дивизий Гудериана в сторону Дюнкерка. Дж. Джексон и Ж.-Б. Дюрозель, а также немецкий военный историк, в годы войны генерал пехоты Вермахта К. фон Типпельскирх полагают, что нацистское руководство боялось ослабить южный фланг наступающей немецкой армии. К этой точке зрения склоняется и О. Вьевьорка[1399]. Известный российский и советский ученый-франковед и ведущий специалист по вопросам участия Франции во Второй мировой войне В. П. Смирнов считает, что Гитлер хотел сохранить танковые войска для последующих операций и остановил их, приказав действовать пехоте и авиации. Английский военный историк Д. Дивайн в книге «Девять дней Дюнкерка» (1963 г.) высказывает предположение, что Гитлер допустил возвращение в Великобританию деморализованных английских солдат с целью вызвать чувство страха и растерянности в английском народе и побудить правительство страны к капитуляции. Российский исследователь Я. А. Бутаков указывает на желание Гитлера таким образом облегчить условия для дальнейших переговоров с Великобританией о мире. В. П. Смирнов отрицает гипотезу о нежелание Гитлера «окончательно порвать» с Великобританией в надежде, что в результате победы над Францией в Англии сформируется прогерманское правительство, которое заключит мир с Третьим Рейхом, и вновь подчеркивает, что Гитлер просто хотел «беречь танки до окончания войны» [1400]. Эту версию поддерживает А. В. Исаев, отмечающий сомнения германского командования по поводу возможного удара окружаемых союзнических войск в юго-западном направлении для соединения с основной массой французских сил[1401].

Последняя надежда французского командования, потерявшего треть армии и располагавшего теперь во Франции только двумя британскими дивизиями, связывалась с возможным успехом в битве на Сомме и Эне, где была создана непрерывная линия обороны (так называемая «линия Вейгана»). На рассвете 5 июня немцы перешли в наступление по всему фронту. Германские войска перегруппировались в соответствии с довоенными планами. Группа армий «А» дислоцировалась от Лаона до реки Мозель; группа армий «В» располагалась западнее вдоль Соммы; группа армий «С» находилась на востоке, доходя своим левым флангом до швейцарской границы.

136 немецким дивизиям противостояли всего 63 дивизии союзников, «потрепанные, недоукомплектованные и плохо оснащенные»[1402]. Однако это были уже побывавшие в боях, знакомые с немецкой тактикой части, и они упорно сражались [1403]. Попытка Вермахта взять французские позиции «в лоб» вылилась в серию боев, во многом похожих на «методические сражения» времен Первой мировой, к которым французская армия готовилась все межвоенные годы. На первых порах их результаты были для немцев обескураживающими: «Двое суток южнее Амьена 24-я пехотная дивизия сдерживала танки 9-й и 10-й немецких танковых дивизий. Поле боя превратилось, как свидетельствовали очевидцы, в кладбище германских танков. На канале Элет захлебнулись под огнем французской артиллерии все немецкие атаки в направлении Шмен-де-Дам. Наступавший с плацдарма южнее Перонн 16-й танковый корпус встретил мужественное сопротивление 19-й и 29-й французских пехотных дивизий и контратаки слабой 1-й бронетанковой дивизии. Успех в ожесточенном двухдневном бою был достигнут немцами дорогой ценой»[1404].

Однако более чем двукратное численное превосходство Вермахта, его в целом более совершенная тактика и преобладание Люфтваффе в воздухе не оставляли французам шансов. Германские войска, прорвав французскую оборону на реках Сомма и Эна и используя в первом эшелоне танковые соединения, быстро развили наступление в глубь Франции. 7-10 июня оборонительные сооружения французов оказались прорванными между Марной, Сеной и Уазой, началось движение Вермахта в сторону Парижа. Несмотря на ожесточенные бои, 8 июня немцы взломали фронт на реке Эне, а 9 июня перешли в наступление в Шампани. Превосходство Вермахта в количестве людских ресурсов и техники, преобладание в воздухе немецкой авиации, стремительные бронетанковые атаки свели на нет сопротивление союзников. 12 июня главнокомандующий союзнической армией генерал Вейган «отдал приказ о всеобщем отступлении»[1405].

Правительство Рейно после реорганизации 5 июня 1940 г. Второй справа – де Голль. Источник: Gazette Drouot

5 июня из-за резкого ухудшения военной ситуации Рейно вновь переформировал правительство, из которого он удалил Даладье и включил несколько преданных ему людей, среди которых оказался и генерал де Голль, занявший пост заместителя военного министра. В своем кабинете Рейно оставил маршала Петэна, который, в чем не сомневался ни председатель Совета министров, ни генерал, «служил ширмой для сторонников перемирия». Но «лучше уж иметь его внутри, чем снаружи», – заметил Рейно, повторяя известное выражение»[1406]. В беседе с де Голлем Рейно твердо настаивал на продолжении военных действий, «несмотря ни на что», рассказывая генералу, «до какой степени в правительственных кругах сильны пораженческие настроения», и предложил ему отправиться в Лондон, чтобы убедить англичан в намерении Франции бороться до конца, «даже в заморских территориях, если это понадобится». Де Голль должен был также добиться от Черчилля увеличения английской военной помощи: посылки во Францию авиации и переброски на континент эвакуированного из Дюнкерка военного контингента[1407]. По свидетельству де Голля, «после эвакуации английских войск из Дюнкерка английская авиация принимала лишь эпизодическое участие в сражении. За исключением отряда истребителей, который сражался вместе с нашей авиацией, английские эскадрильи базировались на территории Великобритании и находились слишком далеко, чтобы оказать действенную поддержку нашим войскам, непрерывно отходившим к югу» [1408].

9 июня де Голль улетел в Лондон, где произошла его первая встреча с британским премьер-министром, во многом определившая его судьбу. Черчилль не выполнил просьбу Рейно («мою настойчивую просьбу перебазировать хотя бы часть английской авиации взаимодействия на аэродромы южнее Луары Черчилль категорически отклонил»[1409], – пишет де Голль в своих мемуарах), хотя, как указывает его биограф Ф. Керсоди, он послал в Нормандию канадскую дивизию, а 51-й шотландской дивизии было приказано остаться во Франции, как и уцелевшим в недавних боях частям британской механизированной бригады.

Однако Черчилль потерял «прежнее непоколебимое доверие к французской армии и начал серьезно сомневаться в способностях ее командования»[1410]. Совместные военные действия Лондона и Парижа фактически прекратились. 6 июня в беседе с канадским премьер-министром Маккензи Кингом он признался, что не уверен, «возможно ли будет поддержать Францию в войне»[1411]. Черчилль знал через британские дипломатические каналы, что пораженцы усиливают свои позиции во французских политических кругах, а враг угрожает Парижу. 10 июня Муссолини объявил войну Франции, бросив против нее 32 итальянские дивизии. Военные действия велись у Ментоны и в Альпах. По словам де Голля, «наступила предсмертная агония»[1412]. В подобной обстановке правительство Третьей республики решило покинуть столицу и переехать в Бриар, куда Черчилль намеревался прилететь на переговоры с Рейно.

Итак, в «битве за Францию» наступила заключительная фаза – «всеобщее отступление», которое сопровождалось резким противостоянием внутри французского правительства «партии войны» (сторонники Рейно) и «партии мира» (пораженцы, группировавшиеся вокруг Петэна и Вейгана). Этот этап – с 10 июня до подписания Францией перемирия с Третьим Рейхом 22 июня – оставил наиболее тяжелый след во французской коллективной памяти. Известный французский ученый П. Ори пишет о «национальном декадансе» и «духовном шоке» французского населения: «поражение разрушило и надолго скомпрометировало образ, который интеллектуалы создавали, опираясь на надежность национальной армии и одновременно стратегии, утвержденной политическим режимом»[1413]. И. М. Майский подтверждает эту мысль в своих воспоминаниях: «Великая страна, имевшая за плечами столь славную многовековую историю, оказалась в состоянии политического, военного и психологического паралича» [1414].

12 июня немцы форсировали Сену и 14 июня вошли в Париж, объявленный французским командованием «открытым городом» (за это решение Вейгана впоследствии обвинят в государственной измене). Германские танки прорвали фронт в Шампани. Выдерживала натиск немцев лишь «линия Мажино», хотя с нее частично сняли войска. И хотя Черчилль на встречах с представителями французского правительства 11 и 13 июня по-прежнему настаивал на продолжении военных действий (англичанам требовалось не менее года, чтобы создать 20–25 новых дивизий)[1415], дух пораженчества возобладал не только в военных, но и в политических кругах Третьей республики. На правительственных встречах генерал Вейган рисовал апокалиптическую картину состояния французской армии: ею оставлены последние оборонительные рубежи в нижней Сене, Уазе и Марне; люди измучены и падают от усталости и недосыпания; нет ни одного батальона в резерве; численное превосходство врага угнетает. «Мы легко вошли в войну 1939 года, даже не подозревая о мощи немецкого оружия», – восклицал Вейган[1416], забыв о том, что он сам годом ранее весьма высоко оценивал потенциал французской армии.

Маршал Петэн поддерживал пессимистические заявления Вейгана. Тогда же, в ставке главнокомандующего в Бриаре, где проходило совместное совещание военно-политического руководства Франции и Великобритании, произошла известная сцена, описанная в «Военных мемуарах» де Голля: «Желая разрядить обстановку, Черчилль обратился нему [Петэну – авт.] в несколько шутливом тоне: “Ну, что вы, господин маршал! Припомните Амьенское сражение в марте 1918 г. Ведь как были плохи тогда дела! В то время я вас посетил в вашей ставке. Вы мне изложили свой план, а через несколько дней фронт был восстановлен”. Петэн сурово ответил: “Вы правы, фронт был восстановлен. Тогда прорыв был на вашем английском участке фронта. Однако я послал сорок дивизий, чтобы выручить вас из беды. Сегодня разбитыми оказались мы. Где же ваши сорок дивизий?”»[1417].

Маршал, поддержанный Вейганом, потребовал или немедленного заключения перемирия, или немедленной переброски всей английской авиации на французский фронт, с чем не мог согласиться Черчилль [1418]. Последнему было известно, что и другой заместитель председателя Совета министров Франции – К. Шотан – примкнул к группе пораженцев, усилив ее. Рейно пообещал «не прекращать борьбы», но становилось ясно, что «он не намерен расставаться с Петэном и Вейганом, словно еще надеясь в один прекрасный день сделать их сторонниками своей политики»[1419]. Пытаясь найти выход из сложившейся трагической ситуации, британский премьер-министр, впрочем, как и Рейно, писал одно за другим послания американскому президенту с просьбой, в «сложившейся чрезвычайно серьезной ситуации», оказать Франции военную помощь, получая в ответ лишь вежливые и дружеские выражения сочувствия и призывы «и дальше бороться за демократию». По словам де Голля, теперь ничто не могло скрыть тот факт, что в «Соединенных Штатах Франция уже не высоко котируется»[1420].

13 июня Черчилль в пятый раз с начала немецкого наступления приехал во Францию, в Тур, куда перебралось правительство Третьей республики. Встреча с французскими министрами происходила в крайне напряженной обстановке. Рейно был в растерянности. С одной стороны, как он сказал об этом Черчиллю, со слов Вейгана «французская армия находится в безнадежном положении», поэтому «неизбежно и необходимо» заключить перемирие, которое спасет армию и народ. С другой стороны, сам председатель правительства и большинство членов его кабинета склонялись к продолжению войны на территории французской Северной Африки, где, как считалось, население требовало продолжения войны[1421] и располагались французские вооруженные силы численностью в 300 000–400 000 человек. По утверждению В. П. Смирнова, правительство имело полную возможность перебросить в Северную Африку требуемые сухопутные и воздушные соединения: «В то время германская армия не могла проникнуть в Северную Африку, ибо единственный возможный путь проходил через Средиземное море, на котором господствовал англо-французский флот» [1422].

К тому же, замечает специалист по истории Северной Африки в годы Второй мировой войны К. Левисс-Тузэ, «все руководители театров военных действий вне территории метрополии не представляли масштабов катастрофы, переживаемой французскими армиями, и отказывались признать поражение». Против перемирия с немцами первоначально резко выступал генерал-губернатор Марокко и главнокомандующий вооруженными силами, расположенными в Северной Африке, генерал Ш. Ногес. Узнав о намерении ставшего 16 июня главой правительства Петэна немедленно заключить мир с Третьим Рейхом, он послал телеграмму Вейгану: «Вся Северная Африка глубоко потрясена. Войска Сухопутных и Морских сил требуют продолжить борьбу, чтобы спасти честь и сохранить за Францией Северную Африку». В противном случае, предупреждал Ногес, «мы навсегда потеряем доверие местного населения, если не сделаем какой-то жест в этом направлении». Генерал был готов с разрешения правительства «взять на себя отвественность за данное решение», которое поддержали тогда все губернаторы французских колоний в Африке[1423].

Учитывая все эти обстоятельства, Черчилль настаивал на том, чтобы Франция не выходила из войны: «Мы должны драться, мы будем драться и именно поэтому мы просим наших друзей продолжать борьбу»[1424]. По словам премьер-министра, британским вооруженным силам требовалось время для наращивания своего потенциала: «Мы просим вас [французское правительство – авт.] продолжать сражаться так долго, как вы сможете, если не в Париже, то по крайней мере за его пределами, в провинции или в Империи. Мы думаем, что подобное сопротивление могло бы длиться очень долго, особенно если Франция сможет рассчитывать на американское обещание оказать ей поддержку». Он уверял Рейно, что после месяцев страданий настанет «момент, когда гитлеровский режим дрогнет. Главным образом, если США облекут в более конкретную форму помощь союзникам и если они решатся объявить войну Германии. Тогда очень возможно, что день победы окажется не таким далеким, каким он представляется сегодня. Что бы ни случилось, британское правительство намеревается продолжить войну; мы убеждены, что сокрушим Гитлера и его режим; мы не изменим наши военные цели; мы всегда будем добиваться разрушения этой системы; мы не будем слушать никакого предложения о мире, исходящего от нее» [1425].

Однако, несмотря на призывы Черчилля, Рейно все же попросил британское правительство освободить Францию от обязательств договора 28 марта 1940 г., что означало вероятность ее вступления в переговоры с Третьим Рейхом об условиях перемирия[1426]. Петэн вновь потребовал окончания войны для спасения Франции и армии, а также для предотвращения внутренних беспорядков. «Партия мира» показала свое лицо, когда генерал Вейган, чтобы убедить присутствовавших на заседании 13 июня в необходимости срочно заключить перемирие, вдруг «сообщил ошалевшим министрам заведомую ложную новость, что Торез [лидер ФКП, находившийся с 1939 по 1944 гг. в Москве – авт.] только что обосновался в Елисейском дворце»[1427]. По свидетельству одного из присутсвовавших на этом заседании министров, генерал Вейган внезапно встал и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся «в страшном волнении, с криком: “Коммунисты завладели Парижем! В городе беспорядки! Морис Торез в Елисейском дворце!”. Вейган потребовал, чтобы немцам было немедленно отправлено предложение о перемирии. “Мы не можем отдать страну коммунистам, это наш долг перед Францией!”»[1428]. Связавшись по телефону со столичным префектом, министр внутренних дел Ж. Мандель тут же опроверг слова Вейгана: «в Париже все спокойно, нет ни беспорядков, ни уличных боев. Маневр Вейгана сорвался» [1429]. Но это не помешало последнему вместе с Петэном настаивать на перемирии с немцами.

В правительстве Рейно к этому времени пятеро из 23 министров являлись сторонниками пораженческой тактики двух высших военных чинов Третьей республики. По свидетельству де Голля, многие депутаты и министры однозначно высказывались за продолжение военных действий. Он называет имена председателей обеих палат парламента Э. Эррио и Ж. Жанненэ и особенно выделяет Ж. Манделя, чей приход в кабинет Рейно в мае 1940 г. был расценен как знак решимости Франции активно сражаться с Германией. Мандель безоговорочно выступал против перемирия с немцами, считая, что «отстоять независимость и честь Франции возможно, лишь продолжая войну»[1430]. Сторонниками борьбы с гитлеровской Германией являлись и министр морского флота С. Кампинши, и заместитель военного министра де Голль.

Черчилль тогда не согласился предоставить Франции право подписать с Германией сепаратный мир – «не надо просить Великобританию отказываться от торжественного обязательства, которое соединяет две страны»[1431]. Именно в тот момент он, вероятно, всерьез задумался о том, чтобы найти среди французских политиков или военных того, кто смог бы и захотел вместе с Великобританией продолжить войну против Германии, опираясь на сильный флот и колониальные владения Республики. Его выбор остановился на бригадном генерале де Голле. Во-первых, Черчилль к этому времени был окончательно разочарован в часто менявшемся поведении Рейно, который «связывал свои надежды исключительно с американской помощью и ни разу не заговорил [с Черчиллем – авт.] о продолжении войны в Северной Африке», то есть, как считал премьер-министр, «уже сделал шаг навстречу капитуляции»[1432]. Напротив, в де Голле Черчилль увидел «героя легенды, человека скромного, сдержанного, невозмутимого и решительного»; он казался ему единственным, кто верил в возможность дальнейшего ведения Францией военных действий «среди всеобщей паники»; де Голль ассоциировался у британского премьер-министра с «человеком Судьбы»[1433]. Во-вторых, де Голль являлся членом правительственного кабинета, что «закладывало фундамент республиканской законности в поведение того [де Голля – авт.], кто поддержит Францию в войне»[1434]. В-третьих, де Голль обладал опытом проведения удачных военных операций в современной войне и был известным критиком устаревшей французской военной доктрины, полностью дискредитировавшей себя в мае-июне 1940 г.

Риск Великобритании остаться один на один с «державами Оси» вырос 15 и 16 июня, когда военная ситуация максимально обострилась. После захвата Парижа немцы предприняли наступление по двум главным направлениям. В восточной части фронта они рвались в сторону Сен-Дизье и Труа. 15 июня несколько германских дивизий перешли через Рейн и завершили окружение «линии Мажино». С 18 по 20 июня курсанты из Сомюра, героически сопротивляясь, задержали на несколько дней продвижение частей Вермахта, однако не смогли предотвратить форсирование ими Луары. В итоге образовалось две бреши, в которые смогли устремиться германские войска с западной (район Пуату) и восточной (вдоль течения рек Роны и Соны) стороны от Центрального массива. Серьезным препятствием для сопротивления французской армии стали «колонны беженцев, которые начинали опасным образом смешиваться с действующими войсками»[1435].

Правда, итальянским армиям так и не удавалось преодолеть альпийские перевалы. Муссолини, по словам И. М. Майского, решил любой ценой «урвать для себя кусок лакомой добычи», ведь «битва за Францию по существу была решена силой германского оружия»[1436]. Накануне объявления войны Франции дуче сказал маршалу П. Бадольо: «Мне нужно лишь несколько тысяч убитых, чтобы сесть за стол переговоров победителем»[1437]. 21 июня, когда в Компьене уже готовилась церемония подписания франко-германского перемирия, итальянские войска развернули масштабное наступление в Альпах. Его подготовка оставляла желать лучшего: у итальянцев не было разработанных планов наступательных действий против Франции. Расчет делался на то, что она уже проиграла войну на Северо-Восточном фронте, а Италия имела численное превосходство: 175 000 французов, сведенным в Альпийскую армию, противостояли 300 000 итальянцев. К концу июня в Альпах остались лишь второочередные французские дивизии класса В. Однако командовавший ими талантливый генерал Рене Ольри располагал опорными укреплениями «малой линии Мажино» и имел под своим командованием элитные подразделения альпийских стрелков (3500 человек)[1438]. Кроме того, он мог самостоятельно оценивать обстановку и принимать основные решения: штаб-квартира верховного главнокомандования как таковая перестала существовать. Громоздкая многоэтажная штабная конструкция управления войсками, совершенно не готовая к германскому удару на севере, не стесняла инициативу Ольри, что давало ему возможность более гибко реагировать на события на фронте [1439].

Итальянское наступление практически сразу начало выдыхаться. Войска были не приспособлены к ведению операций в условиях высокогорья. После тяжелых переходов пехотинцы, потерявшие по пути артиллерию, оказывались у французских фортов без всякой возможности атаковать их. Авиация, не имея отработанных схем проведения бомбардировок в горных условиях, не могла служить им серьезной поддержкой[1440]. Французы же действовали эффективно. «Как только началось итальянское наступление, французские военные увидели те трудности, с которыми сталкивается враг, и удачно предусмотрели собственные шаги. Практически везде аванпосты успешно сдерживали штурмовавших. Отряды лыжников и подвижные батареи применялись настолько удачно, что их одних хватило бы для того, чтобы лишить итальянское наступление любых шансов на успех. Контратаки… “отбрасывали итальянцев на исходные позиции”»[1441], – отмечает французский военный историк Р. Карье. За две недели боев в Альпах итальянцы, практически нигде не продвинувшиеся вперед, потеряли убитыми 630 человек при французских потерях всего в 37 человек[1442]. Дивизиям Ольри пришлось сражаться и против немцев, наступавших с запада и с севера. В целом ряде мест им удалось задержать продвижение противника, используя тактику гибкой обороны.

Однако все это не могло отменить того факта, что Франция терпела военно-политическую катастрофу. Она усугубляла положение сторонников Рейно, число которых неумолимо уменьшалось. Оказавшись в Туре, министры, расселенные в удаленные друг от друга замки, лишенные возможности работать в привычных условиях, неуверенные в собственной судьбе, как и в судьбе страны, «необратимо разделились», «партия мира» усилила свои позиции, и Рейно даже был вынужден прибегнуть к угрозе уйти в отставку, чтобы укрепить свою позицию [1443]. К тому же, скорость разворачивавшихся событий, не оставляла времени для глубокого анализа альтернативы перемирию и сплочения рядов политической элиты. И все же дебаты, ожесточенные и длительные, продолжали разворачиваться в среде политических деятелей и военных, которые пытались решить для себя три главные вопроса, связанные с возможным развитием ситуации[1444]. Первый сводился к тому, в состоянии ли Франция остановить продвижение врага и восстановить на национальной территории сплошную линию фронта? Второй вопрос формулировался следующим образом: существует ли реальный шанс продолжать борьбу в Северной Африке?

Если на первый вопрос ответ – отрицательный – стал очевидным уже к середине июня, то по второму велись (и ведутся до сих пор) дискуссии. Одни заверяли, что по другую сторону Средиземного моря находилось достаточно вооруженных сил и ресурсов, чтобы отразить вторжение противника. И такой была первоначальная реакция прежде всего тех, кто командовал этими французскими подразделениями. Другие утверждали, что перемирие позволило избежать оккупации Северной Африки «державами Оси» и в конечном итоге сделало возможной высадку англо-американских союзников в ноябре 1942 г. Третий вопрос являлся самым важным – станет ли «фактическое или юридическое прекращение сражений на французской земле окончанием войны между [западными – авт.] демократиями и Германией»[1445]. Все больше руководителей Третьей республики склонялось к тому, что конец боевых действий во Франции будет означать завершение войны. Хотя Мандель, например, разговаривая с де Голлем «как раз в тот момент, когда, первые немецкие части вступили в Париж», смело утверждал, что «во всяком случае мировая война только начинается» [1446].

Де Голль и Черчилль.

Источник: Wikimedia Commons

Черчилль чувствовал «отступление» французского политического класса, и все его устремления в эти драматические дни 15–17 июня были связаны с судьбой флота республики, который по своей мощи тогда являлся четвертым в мире (после английского, американского и японского). Его присоединение к германскому и итальянскому флотам изменило бы соотношение сил на море в крайне неблагоприятную для Великобритании сторону и облегчило бы возможность вторжения немцев на Британские острова. Таким образом, подчеркивает И. М. Майский, «дальнейшая судьба французского флота превращалась в вопрос жизни и смерти для Англии»[1447]. Принимая во внимание обострение военной ситуации на французском фронте, днем 16 июня британское правительство согласилось дать «свое полное согласие на французский демарш, направленный на ознакомление [выделено нами – авт.] с условиями перемирия для Франции. при обязательном условии, что французский флот будет немедленно направлен к английским портам во время переговоров. Правительство Его Величества, намеренное продолжать войну, никоим образом не рассматривает себя в качестве присоединившегося к вышеуказанной просьбе об условиях перемирия»[1448]. В тот же день, 16 июня, в Лондон для встречи с Черчиллем прибыл де Голль, посланный Рейно для обсуждения перспектив переезда французского кабинета в Алжир. Однако пока он добирался до Англии, Рейно, вновь попав под влияние Петэна, обратился к Черчиллю с телеграммой, испрашивавшей согласие английского правительства на выяснение условий перемирия, на которое Черчилль дал ответ еще утром того же дня.

В Лондоне де Голль сначала имел беседу с главой франко-британской комиссии по закупкам Ж. Монне и послом Корбеном, которые рассказали ему о проекте создания англо-французского союза, фактически союзного государства с едиными правительством и парламентом, колониями и флотом; с общими обороной, ведомством иностранных дел, финансами и экономической политикой, а также автоматическим двойным гражданством [1449]. Его цель заключалась в том, чтобы, даже если вся территория страны будет оккупирована, Франция смогла бы «продолжать борьбу до тех пор, пока неисчерпаемые ресурсы обеих империй и США не принесут ей победу»[1450]. По мнению английского биографа Ш. де Голля Ч. Уильямса, это был «мягко говоря… амбициозный план, и было безрассудством полагать, что его когда-нибудь примут в расчет. Все понимали, что реализация плана потребует времени и усилий, однако в тот момент он не казался невыполнимым и виделся единственным способом удержать Францию в состоянии войны»[1451].

Де Голль одобрил идею союза и тут же позвонил Рейно, который вместе с правительством 14 июня переехал в Бордо. Генерал объяснил председателю Совета министров, что английский кабинет еще не ознакомлен с проектом, но в случае его одобрения обратится к французскому правительству, и это, как он считал, укрепит позиции Рейно: «Не исключено, что такое предложение, склонит наших министров к попытке усилить сопротивление или заставит по крайней мере повременить с капитуляцией»[1452]. Глава французского кабинета согласился и вновь подтвердил свое твердое намерение сохранить участие Франции в войне. На вечер 16 июня было назначено очередное заседание правительства, на котором Рейно – после его принятия британцами – собирался огласить проект англо-французского союза. Черчилль, первоначально скептически настроенный к инициативе Монне-де Голля, в итоге склонился к ее поддержке, надеясь на то, что план учреждения союзного государства предоставит Рейно «способ убедить своих коллег в правительстве в материальной и моральной возможности продолжить борьбу» [1453].

Однако, вернувшись вечером во Францию, де Голль с изумлением, граничившим с отчаяньем, узнал, что Рейно на заседании Совета министров столкнулся с серьезной оппозицией, потребовавшей немедленного начала переговоров о перемирии с Германией. Еще днем 16 июня большиснтво кабинета по-прежнему стояло за продолжение войны. Один из министров даже утверждал в беседе с А. Симоном, что «решено перенести совет министров в Перпиньян – город на франкоиспанской границе. Оттуда можно было легко перебраться воздушным путем в северо-африканские владения Франции»[1454]. Однако после многочасовой «обработки» министров, требовавших продолжения войны, и беседы Рейно с генералом Вейганом и своей любовницей графиней Элен Ле Порт, выступавшей за капитуляцию, ситуация изменилась.

На вечернем заседании Совета министров заместитель главы правительтсва К. Шотан потребовал немедленного обращения к немцам с предложением о перемирии. По его словам, «если условия окажутся неприемлимыми… французский народ с тем большей энергией будет продолжать войну». Ему возражал Ж. Мандель: «как только Франция заговорит о перемирии, ни одного французского солдата нельзя будет снова заставить сражаться»[1455]. Из уст сторонников мира слышались резкие антибританские речи и антикоммунистические призывы. Рейно не удалось убедить коллег в целесообразности создания союзного с Великобританией государства, после чего он заявил о своей отставке. В присутствии председателей Палаты депутатов и Сената – Э. Эррио и Ж. Жанненэ – он предложил президенту А. Лебрену кандидатуру «глашатая пораженцев» Ф. Петэна[1456]. По убеждению генерала де Голля, «это предвещало явную капитуляцию», да и сам Рейно не питал никаких «иллюзий относительно прихода к власти маршала Петэна. Но в то же время он производил впечатление человека, почувствовавшего облегчение от того, что с него свалилась такая огромная ответственность»[1457]. Встретившись с ним поздно вечером 16 июня, де Голль сообщил теперь уже бывшему главе кабинета о своем решении вернуться в Лондон, чтобы оттуда продолжить борьбу против Третьего Рейха. В качестве «прощального жеста» Рейно взял из секретного правительственного фонда 100 000 франков и тайно переправил их с посыльным в Великобританию[1458].

Де Голль много думал о судьбе Рейно, о котором он писал, как о человеке, «ни разу в эти драматические дни. не потерявшем самообладание. Глава правительства видел, как разваливается государство, как паника овладела народом, как отрекаются союзники и теряют присутствие духа самые выдающиеся руководители. В таких условиях ум Поля Рейно, его мужество, его авторитет растрачивались впустую. Он больше уже не мог совладать с бурной лавиной событий. Вести войну, не жалея усилий, или немедленно капитулировать – третьего выхода не было. Будучи не в силах твердо поддержать первое решение, он уступил место Петэну, который целиком и полностью поддержал второе»[1459]. Историк Р. Ремон дает менее эмоциональное, но более понятное с политической точки зрения объяснение отставки главы правительства. По мнению ученого, Рейно покинул свой пост, увидев, что «большинство министров склоняется к открытию переговоров» с немецким руководством; он действовал в рамках парламентской республиканской традиции «уважения мнения большинства», и 16 июня при смене власти «не было и тени государственного переворота»: Петэн законно был назначен главой кабинета, правда, одобрения нижней палаты парламента он не получил, учитывая физическую невозможность быстро созвать депутатов в условиях войны, неразберихи и возникшего правительственного кризиса[1460].

Историки по-разному трактуют и поведение Рейно, который позже будет отказываться от того, что именно он предложил кандидатуру Петэна, и ту роль, которую проект англо-французского союза сыграл в судьбе кабинета Рейно. Е. О. Обичкина вслед за Ж.-Б. Дюрозелем называет его «отчаянной попыткой» спасти франко-британские союзнические отношения и «не дать Франции выйти из войны», высказывая сомнения в серьезности проекта, «который, возможно, служил лишь для того, чтобы поддержать противников перемирия в правительстве и в палате»[1461]. К. К. Парчевский, правовед, журналист, общественный деятель, в 1920 г. эмигрировавший из Советской России и вернувшийся на родину в июне 1941 г., являлся очевидцем происходивших во Франции трагических событий. По его утверждению, большинство политиков летом 1940 г. высказывалось за продолжение борьбы, но военные, вызывая колебания у министров и депутатов, нагнетали обстановку, проект создания союзного государства называли «чушью», предрекая Франции превращение в «великобританский домен» и «утрату всякого признака политической независимости»: нельзя управлять страной из-за моря. Многие министры впали «в состояние полной прострации, лишившись способности что-либо предпринимать и решать» [1462], они «находились в состоянии депрессии и даже отчаянья»[1463]. Итог – отставка Рейно.

Французский историк М. Ферро, рассуждая о причинах падения кабинета Рейно, пишет о «разрушительном эффекте» англо-французского плана объединения двух государств, еще больше ослабившего его позиции. «С трупом не объединяются», – прокомментировал инициативу Монне-де Голля маршал Петэн, убежденный в том, что в течение трех недель Англии «свернут шею, как цыпленку». «Уж лучше нацистское присутствие: по крайней мере мы знаем, чего нам ждать», – заявил министр-пораженец Ж. Ибарнегарэ[1464]. Вместе с правым радикалом К. Шотаном он утверждал, что Англия хочет «проглотить» Францию и «придать ей ранг простого доминиона»[1465]. Многие министры критиковали проект под влиянием распространившейся в обществе англофобии, «вызванной разочарованием в союзнике, который внес столь незначительный вклад в общую оборону» [1466]. Лишь Рейно, министр внутренних дел Мандель и государственный министр Луи Марен твердо выступили в поддержку английского предложения, вызвавшего у остальных министров «вопль негодования»[1467]. По утверждению Ф. Керсоди, «большинство [министров – авт.] рассматривали [Декларацию об учреждении Союза, зачитанную Рейно – авт.] как бесполезную»[1468].

Пришедший к власти 16 июня Петэн имел четкий план действий (немедленное заключение перемирия с Германией), основанный на убеждении, что следует во что бы то ни стало покончить с «плохо начатой войной», освободиться от «пагубного со всех точек зрения союза с Великобританией и политически признать поражение»[1469]. «После Седана и падения Парижа, – вспоминал де Голль, – по мнению Петэна, следовало кончить войну, заключать перемирие и в случае необходимости расправиться с Коммуной, как в свое время в подобных же обстоятельствах расправился с ней Тьер. Для старого маршала такие факторы, как мировой характер войны, возможность использования заморских территорий, идеологические последствия победы Гитлера, не имели никакого значения. Такие моменты он не имел обыкновения принимать в расчет»[1470].

Маршал не сомневался, что на прекращении военных действий следует настаивать политической власти, то есть правительству, обязанному остаться во Франции, «стать гарантом сохранения гражданского общества» и избавить армию, ее высшее командование от «подписания капитуляции, которая может поставить под вопрос военный престиж вооруженных сил внутри страны». К тому же, военные считали, что не они, а «гражданская власть, несет ответственность за поражение и именно она должна отвечать за последствия, подписав перемирие, которое будет исходить от правительства». Генерал Вейган настаивал на том, что он стал главнокомандующим в тот момент, «когда все было потеряно», и отказывался возложить всю вину за падение Франции на армию[1471]. Его поддерживал Петэн, призывавший «сохранить восхищение нашего народа армией, которая является материальным и моральным оплотом страны». Французский историк Ж.-П. Азема справедливо указывает, что подобная позиция французских военных «шла вразрез с главным пунктом республиканской традиции: армия вследствие поражения ее генералов диктовала свои условия гражданской власти» [1472]. К тому же, подчеркивает Р. Ремон, «никто не сомневался, что вскоре перемирие [к которому так стремились лидеры лагеря пораженцев – авт.] будет заменено миром. Маршал считал, что он сможет обеспечить такое перемирие, которое не затронет честь Франции»[1473].

Буквально через несколько часов после создания своего кабинета, список членов которого он извлек из кармана тут же после отставки П. Рейно, Петэн провел первое заседание правительства. В него вошли активные пораженцы правых взглядов М. Вейган, П. Бодуэн, К. Шотан, Л.-О. Фроссар, но также радикалы и два социалиста[1474]. Через неделю Петэн назначил своим заместителем П. Лаваля, сторонника капитуляции Франции и сотрудничества с немцами[1475]. По словам Р. Ремона, Лаваль видел свою главную задачу в том, чтобы «зарезервировать. стране приемлемое место в новой Европе, в которой станет доминировать национал-социалистический Рейх»[1476]. Петэн, действуя в логике традиционной войны коалиций, также рассчитывал прочно утвердить Францию среди союзников нацистской Германии, благодаря чему ей будут предоставлены привилегии в переговорах, которые подведут итог европейской войне, очевидно, близкой к завершению. Лидеры пораженцев старались вписать свою Францию в «новый порядок», который Гитлер методично устанавливал в побежденной им Европе.

Правительство Петэна, сформированное 16 июня 1940 г.

Источник: Narodowe Archiwum Cyfrowe

16 июня, ближе к полуночи, на первом собрании нового кабинета министров Петэн зачитал, а затем направил через посольство в Испании руководству Третьего Рейха просьбу «прекратить военные действия и сообщить условия мира». 17 июня теперь уже германское правительство через Мадрид уведомило маршала Петэна о том, что Франция получит ответ на просьбу о перемирии только после встречи Гитлера и Муссолини. На следующий день нацистский лидер «издал приказ по войскам, в котором сообщал, что Франция запросила перемирия, но требовал продолжать наступление и «преследовать разбитого врага “со всей энергией”»[1477]. Не дожидаясь ответа Гитлера, 17 июня Петэн выступил с радиообращением к французам, в котором заявил: «С щемящим сердцем я говорю вам сегодня, что надо прекратить сражение. Этой ночью я обратился к противнику, чтобы спросить у него, готов ли он изыскать вместе с нами, после военной схватки и исходя из понятия чести, средства положить конец военным действиям. Пусть все французы объединятся вокруг правительства, которое я возглавляю во время этих тяжелых испытаний, и заставят замолчать свою тревогу, чтобы слушаться лишь своей веры и следовать за судьбой Родины» [1478].

В этот момент Черчилль предпринял еще одну, уже последнюю, попытку не допустить перехода французского флота на сторону Германии. 17 июня он отправил личное послание Петэну и Вейгану, которых он называл своими «соратниками в двух великих войнах против Германии», и командующему французским военным флотом адмиралу Дарлану. В нем британский премьер-министр призывал их «не терять время» и отвести «прекрасный французский флот»[1479] к берегам Англии или США до начала переговоров с Гитлером [1480]. Американская администрация, в свою очередь, предупредила Петэна о разрыве отношений с Францией, если ее военными кораблями завладеет нацистская Германия. Еще во время председательства в Совете министров Рейно американское руководство пообещало Третьей республике помощь вооружением и продовольствием («с каждой неделей все больше американского снаряжения будет направляться союзникам»), но отказывалось вступить в войну. В послании от 16 июня в ответ на мольбы Рейно вмешаться в конфликт и спасти Францию от поражения Рузвельт подтвердил, что только Конгресс может взять на себя подобное военное обязательство. Одновременно, невзирая на следовавшие одно за другим поражения французской армии, американский президент настойчиво требовал от посла Франции Рене де Сен-Кентэна продолжить вооруженную борьбу против Третьего Рейха в Северной Африке. Поэтому позиция Рузвельта в вопросе о гарантиях невмешательства французского флота в войну на стороне Германии была непоколебима: «Французское правительство навсегда утратит дружбу и расположение правительства Соединенных Штатов»[1481].

В конце концов Петэн и Дарлан пошли на компромисс, дав обещание американскому руководству, что в случае, если «враг» (то есть Германия) или «иностранец» (то есть Великобритания) попытаются захватить французский флот, то «военные корабли, не ожидая нового приказа, должны отправиться в Соединенные Штаты или затопить себя, если не окажется другого выхода»[1482]. США – нейтральное государство – рассматривались пораженцами как предпочтительное место для «приписки» французских боевых кораблей, в то время как посылать их к английским берегам (план Черчилля) новое правительство, англофобски настроенное, отказывалось.

Следуя приказу Гитлера продолжать наступательные бои, Вермахт неуклонно продвигался на юг Франции. Не желая раздражать Гитлера и пытаясь ускорить переговоры о перемирии, французские пораженцы отдали 18 июня войскам распоряжение «оставлять без боя все города с населением более 20 000 человек». Частям запрещалось вести боевые действия не только в самих городах, но и на окраинах, а также производить какие-либо разрушения, что «привело к дезорганизации последних усилий французских войск оказывать сопротивление»[1483]. Петэн рассчитывал таким образом быстрее склонить Гитлера подписать мирный договор, но в планы Германии это не входило. Немецкое командование тянуло с ответом на предложение французского правительства. Вермахт, как справедливо утверждает Ж.-Б. Дюрозель, «с военной точки зрения и 19 июня продолжал наступать»: в западной части Франции – с территории, пролегающей от окрестностей Кана, Алансона и Ле Мана до Шартра; в центральном направлении – с территории от Орлеана, Бриара и Косна до Невера и Отена; а немецкие войска, форсировавшие Рейн, дошли до Кольмара. 20 июня они перешли Луару, на востоке захватили Лион и двинулись дальше, намереваясь с севера нанести удар французским войскам, успешно отбивавшим атаки итальянской армии в Альпах. Скорость наступления немцев «теперь определялась только нормальной скоростью моторизованных колонн… французской армии больше не существовало» [1484], она была полностью дезорганизована, отступление превратилось в беспорядочное бегство.

Вместе с тем французские историки приводят случаи героического поведения солдат и офицеров, продолжавших сопротивление в условиях полного военного краха: это храбрость юнкеров в Сомюре, два дня сдерживавших форсирование немцами Луары, и героизм бойцов в Сен-Мексьене, бесстрашие марокканских колониальных батальонов, доблесть 28 000 защитников последних укреплений «линии Мажино», упорство французов из Альпийской армии, отбивавших атаки превосходивших их численно итальянцев. В воздухе ценой потери 1900 французских и английских самолетов были сбиты 1389 немецких истребителей[1485]. По данным Ж.-П. Азема, и после подписания перемирия 50 000 французских солдат продолжали сопротивление[1486]. Велись активные действия отдельных подразделений и даже изолированных групп, устраивавших засады на дорогах. Боевые столкновения прекратились 25 июня.

Перед исследователем встает закономерный вопрос о том, была ли французская армия в состоянии вести военные действия дальше. Российский историк В. А Дубищев в своей диссертации, посвященной военно-политическому поражению Франции, изучив точки зрения многих специалистов по истории Франции и военной истории, дает на него утвердительный ответ [1487]. Действительно, не отрицая ошибок французской военной доктрины, давления на руководство Республики пораженцев и невысокого морального духа солдат и офицеров, вынужденных все время отступать после восьмимесячной войны без сражений («спят, курят, никто не думал о войне», – как свидетельствует очевидец[1488]), следует вспомнить, что у Франции сохранились боеспособный флот, часть авиации, колониальные войска, способные сражаться против Германии и Италии. Продолжение боевых действий с опорой на ресурсы империи, вероятно, было реально с чисто военной точки зрения.

С другой стороны, французские колонии представляли собой скорее конгломерат слабо связанных друг с другом территорий, чем единое пространство, способное сыграть стратегическую роль в войне. Франция в отличие от Великобритании не выстраивала свою империю как инструмент глобального господства. Все межвоенные годы она рассматривалась в качестве источника ресурсов для защиты самой метрополии. Париж мало вкладывался в развитие заморских территорий и укрепление их обороноспособности. Между ними отсутствовали надежные коммуникации. «Штаб французского ВМФ никогда не лоббировал в парламенте идею создания дальневосточного флота [речь идет о Юго-Восточной Азии – авт.] или строительства в регионе опорной военно-морской базы, пригодной к размещению линкоров. Ни Сирия, ни Ливан не имели той ценности, которой для Великобритании обладал Суэцкий канал. Нефтяные ресурсы Ближнего Востока и перспектива строительства нефтепроводов фигурировали во французских стратегических планах лишь как туманная перспектива на будущее. Три магрибские территории французской Северной Африки, возможно, и являлись бриллиантами в короне французской империи, но они [по своему потенциалу – авт.] не могли сравниться с британскими доминионами и Индией с ее поистине огромными ресурсами»[1489], – отмечает британский историк М. Томас.

Продолжение боевых действий в колониях едва ли позволило бы Франции серьезно влиять на ход войны. После потери метрополии они, очевидно, обретали периферийный характер. Сама оборона разрозненной империи превращалась в сложную задачу в условиях распространения японского экспансионизма в сторону Индокитая, вступления Италии в войну и наличия у Германии после успешного завершения французской кампании возможности выделить часть своих военно-воздушных и сухопутных сил для операций в Средиземноморье и Северной Африке. Вейган имел определенные основания заявить, отвечая на вопрос о перспективе продолжения сопротивления в колониях: «Империя? Но это ребячество!»[1490]. Оставались лишь соображения престижа, которые действительно объясняли необходимость дальнейшего ведения войны. Но в июне 1940 г. в руководстве Франции они уже мало кого волновали.

К началу обсуждения условий перемирия немецкие армии находились недалеко от Бордо – места пребывания правительства Петэна и «достигли районов, которые в течение веков не видели завоевателя»[1491]. Гитлер дал согласие на обсуждение «условий мира» только вечером 20 июня, причем в действительности речь шла не о мире, а лишь о перемирии, и не об обсуждении, а о безоговорочном признании немецких предложений. Гитлер тянул, чтобы дать Вермахту время «получить дополнительный территориальный залог», но остерегался большой задержки, желая «избежать повтора норвежской ситуации, когда представители политического класса успели покинуть страну»[1492]. Согласию Гитлера предшествовали итало-германские соглашения о разделе «французского наследства», крайне беспокоившие английское руководство. Муссолини требовал отобрать у Франции все ее колонии и немедленно захватить флот, против чего резко выступил Гитлер. По словам М. Вайса, «у Гитлера, однако, хватило мудрости не настаивать на слишком суровых условиях перемирия. В противопложность Муссолини он не хотел требовать сдачи всех армий, всего флота и всей авиации Франции»[1493]. Он опасался, что в противном случае французские военные силы, находившиеся в колониях, продолжат борьбу, флот перейдет на сторону Великобритании, а часть политического класса переедет в Северную Африку: так, в тексте договора о перемирии не предусматривалась аннексия ни территории самой Франции, ни ее колониальных владений.

Речь шла лишь о временной и частичной оккупации стратегически важных районов – Парижа, промышленных центров, Атлантического побережья и др. Относительно французского военно-морского флота «немцы и итальянцы условились потребовать только разоружения его кораблей, ибо слишком велик был риск, что они уйдут в Англию»[1494]. У Гитлера имелись далеко идущие планы в вопросе о перемирии, которого от него ожидали французские пораженцы. Оно должно было окончательно разрушить франко-британскую коалицию и позволить превратить французскую территорию в «прекрасный и надежный плацдарм, откуда можно обрушиться в последнем натиске на британские острова»[1495]; наконец, лояльность французского консервативного политического и военного руководства обеспечивала спокойствие на западных границах и позволяла свободно планировать будущую агрессию на востоке.

Маршал Петэн с нетерпением ожидал ответа от Гитлера, имея ряд опасений, которые немецкое согласие на переговоры автоматически снимало. Во-первых, в любой момент могли поднять голову сторонники «партии войны», воззвав к патриотизму своих соотечественников. Во-вторых, петэновцы были одержимы «навязчивой идеей спасения чести армии»[1496], которая с каждым новым поражением ставилась под вопрос, и поэтому политикам следовало закончить войну как можно быстрее, тем более что Петэн не сомневался в неизбежной победе Вермахта, с кем бы он ни сражался. Наконец, «в краткосрочном плане и политически» выбор пораженцев совпадал с мнением большинства французов, натерпевшихся от ужасов неудачной войны, травмированных фактом гибели «армии, считавшейся самой сильной в мире»[1497]и растерянностью политического руководства Третьей республики, что создавало благоприятную почву для разработки основ нового порядка.

Французский генерал Хюнтцигер подписывает соглашение о перемирии между Францией и Германией, Компьень, 22 июня 1940 г.

Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 146-1982-089-18 / CC-BY-SA 3.0

Франко-германское перемирие 22 июня 1940 г.[1498] достаточно хорошо изучено в историографии Второй мировой войны. Оно было подписано французским генералом Ш. Хюнтцигером и начальником штаба германского верховного командования В. Кейтелем 22 июня в Компьенском лесу (так называемое Второе Компьенское перемирие). Накануне франко-германской встречи Гитлер приказал доставить в Компьень штабной вагон маршала Фоша, в котором тот 11 ноября 1918 г. продиктовал представителям побежденной Германии условия капитуляции. Теперь принять их предстояло французам. 24 июня перемирие заключили Франция и Италия, после чего военные действия прекратились, и Третья республика официально вышла из войны.

Ее потери в живой силе и технике оказались весьма значительными. Между 10 мая и 25 июня, по данным военного историка К. Башелье, «французская армия пережила самую крупную катастрофу в своей истории: сотня тысяч убитых, 200 000 раненых, 1,5 млн. пленных, захвачено две трети ее территории, дискредитировано командование»[1499]. Английский исследователь Дж. Джексон утверждает, что потери Франции составили, по разным подсчетам, от 50 до 120 000 убитыми (эти цифры и сегодня вызывают споры у историков[1500]). Немцы потеряли 27 074 солдата и офицера, 111 034 были ранены, 18 384 пропали без вести[1501]. То, что Вермахт, являясь атакующей стороной, понес потери в разы меньшие, чем французские военные силы, безусловно свидетельствует об отличной организации армейских операций и современных, мобильных способах ведения военных действий, которые лежали в основе немецкой наступательной стратегии.

Несомненную травму – моральную, но и материальную – французское население получило от самого факта перемирия и его условий, которые С. Берстайн назвал «драконовскими»[1502]. В состоянии шока и непонимания находились представители французской интеллигенции, в первую очередь люди, «почитавшие прошлую славу старого Маршала» и разочаровавшиеся в политических элитах, предавших Францию и «неспособных подготовить войну»[1503]. Вот что писал о своей первой реакции на известие о том, что Петэн обратился к Гитлеру с просьбой подписать перемирие, полковник Реми, голлист, один из активных участников движения Сопротивления, бесстрашный антифашист: «Маршал Петэн попросил перемирия! Я отказываюсь в это верить! Победитель Вердена! Это невозможно!»[1504]. Однако следует признать, что многие измученные войной и лишениями люди с облегчением встречали известие об окончании военных действий. По утверждению М. Вайса, «отредактированный с учетом указаний Фюрера договор о перемирии казался приемлемым. Находясь на дне бездны, Франция сохраняла правительство, армию, свой морской флот. Но ценой этому становились оккупация и сотрудничество.»[1505].

Согласно франко-германскому договору, Германия оккупировала две трети территории Франции, включая Париж, вошедших в так называемую «северную зону». «Южная» («свободная») зона и колонии оставались под властью правительства Петэна, которое обосновалось в небольшом курортном городке Виши. Эльзас и Лотарингия фактически присоединились к Третьему Рейху. Французская армия разоружалась, но по просьбе Петэна, опасавшегося новой «Коммуны», в южной зоне создавалась 100-тысячная «армия перемирия» для «поддержания порядка». Войска в колониях, признавших власть правительства Виши, сохранялись. Французские военные корабли разоружались под контролем Германии и оставались в портах Франции или ее колоний. Немецкие военнопленные освобождались, а французские содержались в плену «до заключения мира». Франция обязывалась выплачивать Германии огромные репарации в размере 400 млн. франков в день, или 146 млрд. в год. «Другими словами, – пишет современник этих событий К. К. Парчевский, – каждый француз уплатит ежегодно 3650 франков»[1506]. По утверждению А. Симона, «22 июня Третья республика была официально похоронена в старом вагоне в Компьенском лесу. Перемирие с национал-социалистами было подписано. Для Франции началась эра “отечества, труда и семьи” – гитлеро-петэновская эра»[1507].

Франко-германское соглашение вступило в силу только после подписания перемирия между Францией и Италией. Руководитель Третьего Рейха, не желая чрезмерного усиления своего союзника в средиземноморском регионе и одновременно чрезмерного ослабления Франции, которое могло толкнуть ее на сближение с Великобританией, добился отказа Муссолини от ряда его первоначальных требований. В итоге, франко-итальянское перемирие[1508] от 24 июня позволило Италии оккупировать небольшую территорию Франции (832 кв. км) с населением 28 500 человек. По условиям соглашения Третья республика обязывалась разоружить пограничные укрепления по итало-французской границе на глубину 50 км, демилитаризировать порты Тулон, Бизерта, Аяччо и Оран, а также определенные зоны в Алжире, Тунисе и на побережье Французского Сомали.

В договорах о перемирии ничего не говорилось о судьбе французской колониальной империи, которая после поражения Франии оказалась в положении политической неопределенности. Де-факто заморские администрации подчинялись правительству Виши, но на местах были сильны настроения вести борьбу с коллаборационистами. Историк Ж. Марсей пишет, что «Империя, не став [для Франции, проигравшей войну – авт.] возмещением ущерба, тем не менее, до ноября 1942 г. оставалась козырной картой Французского государства»; неким «залогом», который оно стремилось сохранить в качестве предмета торга в случае новых немецких требований, и неким моральным оправданием «быстрого присоединения к Виши губернаторов, предпочтивших дисциплину “диссидентству” [расколу – авт.]»[1509]. После подписания перемирия Ш. Ногес объяснил свою позицию в воззвании от 24 июня, опубликованном во всех французских газетах: «Перемирие подписано. Но правительство, отвечая на настойчивые просьбы и выражая пожелание [населения – авт.] всей Северной Африки, официально меня уведомило о том, что:

• Даже не обсуждается вопрос о том, чтобы выдать без боя иностранному государству всю или часть территории, на которой мы осуществляем суверенитет или протекторат.

• Исключается любое предположение о военной оккупации иностранной державой какой-либо части территории Северной Африки.

• Правительство не согласится с сокращением вооруженных сил, дислоцированных на этих территориях.

На настоящий момент целостность Французской Северной Африки и ее возможности обороняться кажутся обеспеченными. Я вновь призываю к спокойствию, единству, дисциплине и уверенности в будущем нашей страны» [1510]. Вслед за генералом Ногесом, отмечает Ж. Марсей, «большинство проконсулов высокого ранга преодолели смущение их совести и подчинились, тем самым обеспечив власть Виши над большей частью Империи»[1511].

Несколько иначе складывалась ситуация во французских колониях в Юго-Восточной Азии. Одним из следствий заключения перемирия с Германией и Италией стало требование японских властей к правительству Виши предоставить Японии право разместить ее войска во французском протекторате Индокитае. После вынужденного согласия Петэна в Северном Индокитае тут же высадились силы японского экспедиционного корпуса, чье командование мирно сотрудничало с местной французской колониальной администрацией, признавшей власть и приказы кабинета пораженцев [1512]. Таким образом, считает российский историк П. П. Черкасов, «при прямом содействии правительства Виши Германия и Италия укрепились в Северной Африке и на Африканском Роге [современные Сомали, Эфиопия, Эритрея и Джибути – авт.], а Япония – в Индокитае»[1513].

Перемирие с Германией и Италией, официально действовавшие с 25 июня, стало «решающим рубежом»[1514] в военно-политической истории Франции, на долгие четыре года поставив ее в положение подчиненного и разделенного государства. Однако Петэн, как уже говорилось, рассматривал его лишь как временное, неизбежное условие для подготовки мира с нацистской Германией, как документ, который официально подтвердит новые, союзнические отношения Франции с Третьим Рейхом и ее статус невоюющего государства. Петэн ни на минуту не сомневался в правильности своих действий, направленных на окончание «бессмысленной войны»: если крупнейшая в Европе армия за шесть недель потерпела поражение, нанесенное ей немецкой армией, над которой французская восторжествовала в 1918 г., как можно было всерьез рассуждать о возможности Англии, готовой ввести в бой лишь несколько дивизий, сопротивляться Германии – «хозяйке континента, союзнице Италии, уверенной в дружбе Испании, пользующейся благожелательным нейтралитетом Советского Союза?» Германия выиграла войну, и благоразумие, с точки зрения Петэна, требовало в этот раз принять факт ее победы, остановить бесперспективную, безнадежную, травмирующую нацию войну и «постараться получить мир на наименее невыгодных условиях»[1515].

Летом 1940 г. лишь немногие сумели мыслить в масштабах «планетарной перспективы» и «не считали проигранную битву концом войны»[1516]. Наиболее последовательно этой идеи придерживался де Голль. По справедливому замечанию П. П. Черкасова, генерал «выражал настроения той незначительной части французской политической элиты, которая в отличие от ее подавляющего большинства не смирилась с поражением и отвергла политику коллаборационизма. Тогда это многим показалось делом совершенно бесперспективным»[1517]. Как известно, после отлета в Великобританию на предоставленном ему Черчиллем самолете де Голля обвинили в неповиновении законной власти и государственной измене, и он заочно был приговорен Петэном к смертной казни[1518].

Многочисленных сторонников[1519] и противников перемирия разделяло также различное понимание сущности врага. Если пораженцы – Петэн или Вейган – не уловили принципиального различия между вильгельмовской и гитлеровской Германиями и не поняли тогда сути национал-социалистической идеологии, то отдельные представители различных политических «семей» Третьей республики увидели, что имеют дело с чудовищной идеологией и бесчеловечной политической системой, сотрудничать с которой бессмысленно и бесчестно.

Это была позиция тех людей, чья система ценностей, взращенная в условиях республиканской демократической Франции, предохраняла их от соблазна принятия тоталитарных режимов. Среди них встречались социалисты, не ослепленные пацифизмом, утвердившимся в сознании многих в 1920-1930-х гг., или те коммунисты, которые не дали себя ввести в заблуждение идеями «революционного пораженчества», или те католики, которым удалось распознать в национал-социализме неоязычество, угрожавшее тысячелетнему наследию христианской цивилизации, или те националисты, которые рассматривали нравственность как, прежде всего, «мораль национального достоинства, мораль защиты родины и отказа от порабощения»[1520]. «Война, которую мы ведем, – скажет де Голль в апреле 1942 г., – это не просто битва между армиями. Это борьба лжи против правды, тени против света, зла против добра. Мы выиграем ее только при условии, если мы атакуем зло, пробьемся сквозь тьму, будем преследовать ложь.» [1521]. Французский историк Н. Танзе в книге «Скрытое лицо голлизма» отмечает, что генерал осуждал Гитлера – «проявление зла и несостоятельного тоталитаризма» – в первую очередь за то, что его «доктрина приводит к порабощению, а точнее – к глумлению над нациями, к лишению всякого достоинства человека побежденной страны»[1522].

С точки зрения всех этих людей поражение Франции ничего принципиально не изменило в сути войны: коль скоро она была справедливой, общенародной, антинацистской, следовало всеми доступными средствам ее продолжить. Из этой логики вытекала необходимость переезда правительства в Северную Африку, поддержанная частью политической элиты и взятая на вооружение де Голлем и его организацией «Свободная Франция» (основана в Лондоне после переезда туда опального генерала 17 июня 1940 г.). Отказ от сотрудничества с врагом проявился и в импульсивном поведении будущего голлиста Э. Мишле, распространявшего в день подписания перемирия листовку, которая призывала продолжить борьбу и цитировала слова известного французского философа начала ХХ в. Шарля Пеги: «Тот, кто отказывается считать себя побежденным, всегда прав»[1523].

Флаг голлистского движения «Свободная Франция» (с 1943 г. – «Сражающаяся Франция»).

Источник: Wikimedia Commons

Неприятие перемирия с врагом, желание сохранить свободу и независимость своей родины вызвали к жизни движение Сопротивления как «реакцию антифашистских сил на действия оккупационных властей и местных коллаборационистов»[1524]. Его участники – независимо от их политических взглядов – боролись за освобождение Франции от иностранных поработителей и их пособников, ликвидацию навязанных оккупантами нацистских порядков, восстановление суверенитета, свободы и демократии. «Свою» Францию они противопоставляли петэновскому профашистскому государственному устройству, перечеркнувшему национальные республиканские традиции страны.

Разный смысл вкладывали пораженцы и их противники и в понятие нации. Петэн, исходя из «почвенной концепции» (французом считается тот, кто родился и долго живет во Франции) [1525], утверждал, что «душу нации» способно спасти только правительство, находившееся на земле своей родины. Об этой убежденности маршала вспоминал де Голль в беседе со своим адъютантом Клодом Ги: «Петэн никогда не был способен представить, что можно сделать что-то другое, чем оставаться в [завоеванной – авт.] Франции»[1526]. При этом Петэн в многочисленных высказываниях ловко ссылался то на традицию революции 1789 г., враждебную к эмигрантам, то на концепцию лидера французского «интегрального национализма», монархиста Ш. Морраса. Последний противопоставлял реализм национального интереса химерическим крестовым походам для достижения неких общечеловеческих целей[1527]. «Другое видение нации, не менее озабоченное спасением души Франции»,[1528] идентифицировало ее с многовековыми культурными ценностями, которые представители нации распространяют повсюду. Это означало, что нация находится не только в границах государственной территории, она везде, где живут и действуют, соответственно ее традициям, французы. Следовательно, и за пределами континентальной Франции они могли и должны бороться за ее суверенитет и свободу – главные политические ценности Третьей республики, попранные нацистами. Н. Танзе утверждает, что «первой мотивацией голлистского сопротивления являлись не победа и восстановление Республики. Это – сама Франция. Следовало сделать так, чтобы Франция, исчезнувшая там, где она была, то есть на национальной территории, стала Францией в другом месте»[1529]. По словам де Голля, «Франция переместилась: она была в Лондоне, затем в Алжире, с теми, кто сражался в Африке или на континенте, ее не было в Виши»[1530].

Вышеизложенные различия в понимании важных политико-культурных основ французской государственности, естественно, обострились после подписания перемирия и включения Франции в орбиту германского влияния. Политический класс был расколот, привычные политические «семьи» в лице партийных группировок фактически перестали существовать, многие, казалось бы, непререкаемые идеологические установки выглядели устаревшими. Политическое размежевание усилилось после того, как были опубликованы условия перемирия. Даже те интеллектуалы и политики, которые поддержали в мае 1940 г. решение Рейно призвать Петэна «для укрепления духа нации и ее решимости продолжить борьбу»[1531], а в июне одобрили шаги «маршала победы 1914 г.» по заключению унизительного договора с нацистской Германией «для спасения французского народа», крайне негативно восприняли согласие Петэна на требование руководства Третьего Рейха вернуть в Германию всех несогласных с режимом немцев, укрывшихся во Франции и доверившихся правительству Третьей республики. По мнению Р. Ремона, «эта неслыханная уступка оставила несмываемое пятно на чести Франции, а тщательное выполнение [этого условия – авт.] французской администрацией стоило жизни многим противникам Третьего Рейха»[1532].

Объявив о перемирии с врагом как пути спасения Франции и нации, Петэн, по словам историка Д. Кальдерона, «предвещал время [их – авт.] “возрождения”», которое очень быстро превратилось в «национальную революцию»[1533]. Ту же мысль о трансформации французского политического режима проводит в своем исследовании В. А. Дубищев: «Принципиально важно то, что перемирие было подписано французским государством, которое продолжало существовать и после его подписания – сохранилось правительство, дипломатическая деятельность на уровне послов, сохранились флот, войска, частично территория метрополии и колонии. То есть, Третья республика продолжала существовать и эволюционировала в рамках парламентской процедуры к авторитарному государству» [1534]. Оно складывалось в летние месяцы 1940 г. на осколках парламентской демократии, дискредитированной военным поражением Франции, впитывая в себя национальное унижение, чувства неуверенности, растерянности и страха миллионов французов за свою жизнь, за близких, за страну. Еще сильнее и острее эти чувства проявились в ходе массового бегства населения от армий захватчиков в неоккупированные регионы Франции. Начался так называемый «исход».

Глава X

«Исход»: проблема массового бегства гражданского населения в мае-июне 1940 г. и его последствия

Одной из первых научных публикаций о массовом передвижении на юг гражданского населения, спасавшегося от армий Вермахта, со всеми сложностями и трагедиями, которые были присущи этому явлению, стала публикация французского историка Ж. Видалянка «Исход мая-июня 1940 г.»[1535], вышедшая в свет в 1957 г. «Исход» превратился в нарицательное имя страданий, страхов и отчаянья тех людей, которые были вынуждены покинуть свой кров и скитаться по дорогам Франции в поисках убежища от врага, неожиданно быстро захватывавшего один за другим регионы страны. С. Берстайн и П. Мильза характеризовали «исход» как «бегство потерявшего голову населения на юг, чтобы избежать немецкого окружения», и справедливо назвали его «еще одним аспектом [помимо военного поражения армии – авт.] разгрома Франции»[1536]. По свидетельству пережившего «исход» и участвовавшего в нем К. К. Парчевского, невозможно было себе представить, чтобы Франция сдалась без боя[1537]; люди считали, что лучше переждать отступление французских армий «со своими», чем в занятом неприятелем городе, где наступят голод, лишения, жестокости. Французы верили, что скоро все наладится, и значительно хуже оказаться в плену, на оккупированной территории, учитывая запечатленные в коллективной памяти картины насилия и бесчинств врага в северо-восточных департаментах Франции в 1914–1918 гг.

Это беспорядочное массовое бегство сопровождалось расстройством железнодорожной системы, загруженностью дорог отступавшими войсками и военной техникой, страшными слухами и часто ложными новостями, наконец, все возраставшей паникой от рейдов немецких и итальянских самолетов, которые с непонятной периодичностью и жестокостью беспрепятственно расстреливали людей, не способных ни укрыться от снарядов, ни обороняться. Французский историк М. Ферро, будучи в это время подростком и участником массового бегства населения на юг, вспоминал: «Июнь 1940-го, дороги Франции. Разгром неописуем, французские армии разбиты или окружены. Париж занят немцами. Министры и правительство эвакуированы и рассеяны; они измотаны и утратили последнюю надежду. Население равнодушно смотрит, как в беспорядке движется отступающая армия. И все это сопровождается бешенным воем несущихся к земле “юнкерсов”.»[1538].

Другой непосредственный свидетель массового бегства французов, спасавшихся от наступавших германских армий, генерал де Голль в «Военных мемуарах» так описывал массовый «исход»: «Повсюду были заметны признаки беспорядка и паники. Повсюду войсковые части вперемешку с беженцами отходили на юг. Дорога была настолько загромождена, что моя скромная машина вынуждена была целый час простоять около Мери [де Голль направлялся в Бриар – авт.]. Необычный туман, которые многие принимали за газовое облако, усугублял тревожное состояние беспорядочной толпы военных, напоминавшей бегущее стадо»[1539]. Британский журналист Гордон Уотерфилд, корреспондент агенства «Рейтер» при французской армии, в публикации «Что произошло во Франции», описывает свои впечатления от увиденного им на дорогах Франции 14 мая 1940 г. По его словам, «на всём протяжении 50 миль пути мы видели печальные вереницы беженцев из Голландии, Бельгии, Люксембурга и пограничных районов Франции. Среди них были старики, которые проделали этот путь в 1914 году; некоторые из них помнили даже вторжение 1870 года, когда Наполеон III был разбит под Седаном.»[1540]. А известный французский журналист Андре Жеро, носивший псевдоним Пертинакс, указывал на плачевное состояние «союзных армий», которые в мае 1940 г. «были захлёснуты океаном беженцев и дезорганизованных войсковых частей и едва могли продвигаться»[1541]. Так «битва за Францию» привела к великому «исходу».

Свидетели и участники «исхода» мая-июня 1940 г. дают исследователю интересные материалы для анализа и характеристики этого феномена. А. Н. Рубакин, доктор медицинских наук, долгое время живший и работавший во Франции, пережил падение Третьей республики и трагические годы оккупационного режима. В своих мемуарах «В водовороте событий» (1960 г.) он указывает, что первым проявлением «исхода» явилось переселение многих, обычно хорошо обеспеченных, парижан в провинцию еще осенью 1939 г., вскоре после вступления Франции во Вторую мировую войну. Однако, отмечает А. Н. Рубакин, «в деревне» парижане скучали, местные жители их не понимали и не принимали свойственный горожанам образ жизни. Автор добавляет: «Все течение жизни нарушилось». Тогда никто не предполагал, что через восемь месяцев «новый, небывалый поток беженцев захлестнет всю страну, втянув в себя и местных жителей»[1542]. Но постепенно парижане начали возвращаться в столицу, хотя все понимали, что «странная война» «не может длиться вечно» и закончится или примирением с Германией, или началом настоящих боевых действий. «Глухое беспокойство охватывало постепенно всю деревню, а затем и всю Францию. В делах наблюдался полный застой: военная промышленность – и та работала только вполовину своей мощности, а может быть, и того меньше. С военных заводов рабочих даже отпускали в деревню. А весной 1940 г. стали отпускать с фронта и солдат в длительные отпуска. Все это наводило на мысль, что война может кончиться и без борьбы.» – пишет А. Н. Рубакин. Тем большим потрясением стали события мая-июня. «Внезапность катастрофы привела всех нас в состояние оцепенения, – признается в своих «Мемуарах» известный французский философ Раймон Арон, имея в виду неожиданное наступление Вермахта и его последствия [1543]. Об «обстановке всеобщей растерянности и упадка духа» упоминает в статье о французском движении Сопротивления ведущий отечественный франковед П. П. Черкасов[1544].

Бельгийские беженцы на дороге Брюссель – Лувен, май 1940 г.

Источник: Wikimedia Commons

Массовое бегство людей началось после 10 мая: его «спусковой механизм» был приведен в действие бельгийцами, перебиравшимися в соседние с ними французские департаменты[1545]. Андре Симон пишет о «потоке беженцев – голландских, бельгийских, французских», который «устремился через столицу. Слухи, неизвестно откуда взявшиеся, распространялись, словно пожар. В министерстве иностранных дел на Кэ д’Орсэ уже начали однажды жечь архивы – верховное командование по телефону сообщило, что германская бронетанковая колонна будет в Париже через несколько часов. Этого не случилось. Германские войска заканчивали в это время бои во Фландрии» [1546].

«Исход» продолжился новыми волнами беженцев, которые увеличивались по мере получения известий об отступлении французских армий, особенно после их разгрома на Сомме и Эне и решения правительства Рейно оставить Париж, объявив его «свободным городом» (11 июня). Как пишет В. А. Костицын, советский ученый-математик и астрофизик, не захотевший вернуться со своей семьей в СССР после окончания научной стажировки во Франции в 1929 г., после оккупации страны – активный участник движения Сопротивления, уже со второй половины мая 1940 г. каждый день «уносил какую-нибудь надежду и приносил какую-нибудь гадость. Всегда со страхом мы слушали по радио голос Paul Reynaud, сообщавшего что-нибудь совершенно неожиданное… Торжественное молебствие святой Женевьевы на Parvis de Notre Dame [в Париже – авт.] с участием Daladier и других министров, атеистов и антиклерикалов, показывало, что, действительно, сопротивление кончено, хребет перебит и настали последние времена»[1547]. По свидетельству участников событий В. А. Костицына, К. К. Парчевского, А. Н. Рубакина и французского полковника А. Уийона, пережившего «исход» ребенком, после 10 мая бегство французов на юг страны приобрело массовых характер. К 10 июня «людской поток превратился в настоящую реку», а к середине месяца «исход стал всеобщим» [1548].

А. Симон, покинувший Париж 11 июня и переехавший вслед за правительством в Тур, так описывал свое путешествие: «Наша маленькая машина ползла со скоростью десяти миль в час в сплошном потоке автомобилей, автобусов, грузовиков, велосипедов и повозок. Мы уже не обращали внимания на бесконечные остановки. Мы не находили слов для ответа, когда встревоженные крестьяне спрашивали нас: “Что же будет?”. Мы не знали, где были немцы и где была французская армия, да и существовала ли она ещё. Мы добрались до Тура через шестнадцать часов. Улицы новой столицы были полны беженцев. В гостиницах было невозможно получить комнату. В городе невозможно было достать еду. Мы ночевали в машине.»[1549]. Британский журналист Г. Уотерфилд практически теми же словами охарактеризовал обстановку в Бордо, куда он приехал со своими коллегами в середине июня: «Бордо, как мы и ожидали, производил гнетущее впечатление. Все дома были переполнены, люди спали на полу. Городские площади было загромождены автомобилями; счастливцы, имевшие машину, в ней ночевали; остальные довольствовались мостовой. К югу от Луары насчитывалось уже около 7 млн. беженцев; через 2–3 недели там уже скопились 10 млн. беженцев, свыше миллиона демобилизованных солдат и столько же французских военнопленных, отпущенных немцами»[1550]. Однако в 20-х числах июня «исход», превративший французское военное поражение в крушение, прекратился.

Немецкий полевой хирург Питер Бамм, участвовавший во французской кампании, а затем в войне против СССР, так описывал последние дни «исхода»: «Я вспомнил беженцев, которые в 1940 г. убегали по дорогам Франции от наступавших немецких войск. Между Сеной и Луарой они были остановлены немецкой армией. Я был поражен контрастом между поведением крестьян, которые со спокойным достоинством ехали в своих громадных повозках, захватив с собой цыплят, скот и собак, и беспомощностью горожан, толкавших перед собой детские коляски, забитые доверху всяким скарбом, или печально сидевших в перегруженных машинах, у которых кончилось горючее. Но тогда всем больным мы оказали помощь. К тому же стояло лето. В конечном итоге все они вернулись домой» [1551]. А. Н. Рубакин также свидетельствует о том, что «исход» прекратился довольно быстро. Это произошло после объявления перемирия с немцами: «беженцы постепенно куда-то исчезли, а поток автомобилей вообще прекратился с тех пор, как прошел слух, что война окончена»[1552].

Эти сведения совпадают с рассказом лидера французской коммунистической партии, видного участника внутреннего движения Сопротивления, с 1944 г. министра военной и гражданской авиации во Временном правительстве де Голля Фернана Гренье. Как и другие его коллеги-коммунисты, по закону от 21 января 1940 г. он лишился своего парламентского мандата, а через месяц – мандата муниципального советника в городе Сен-Дени. После начала немецкого наступления Гренье сражался в саперном батальоне на востоке страны и являлся свидетелем массового бегства населения от немецких оккупантов. В своей книге «Это было так.» он ярко описывал «исход» французов после вступления немцев в Париж и прорыва немецких дивизий к Лиону и Бордо. Первоначально это был «нескончаемый поток людей, бежавших от нашествия», который перемешивался с «нашей армией, находившейся в состоянии полной дезорганизации». Местные крестьяне-савойцы «безмолвно смотрели на это деморализующее зрелище: дети, взгромоздившиеся как куры на насесте на деревенские телеги; офицеры, которые убегали в ситроенах и пежо, заваленных их личными вещами; беспорядочное бегство полностью перемешавшихся между собой армий, вся эта толпа гражданских и военных с осунувшимися от бессонницы лицами. Мелкий, частый, безжалостный дождь только добавлял безысходности».

Однако, подчеркивает Ф. Гренье, приблизительно через неделю после оккупации немцами Парижа машины и велосипедисты стали появляться все реже, поток людей резко сократился, хотя военные действия (скорее одиночные небольшие операции) продолжались[1553]. По справедливому мнению К.К. Парчевского, конец «исхода» объяснялся простым и понятным фактом прекращения войны после подписания перемирия 22 июня и желанием людей обрести покой и стабильность. Полагая, что главные мотивы бегства сводились к «эмоциональным и личным», он объясняет на примере поведения жителей столицы, почему сразу после подписания перемирия с Германией они возвратились обратно: на «немедленное возвращение парижан [повлияло то, что – авт.] немцы засели в Париже всерьез и надолго, перемирие заключено и борьбы больше не будет», как и жестокостей в отношении мирного населения [1554].

Какие же аспекты «исхода» привлекают внимание исследователей этого феномена и что в своих воспоминаниях в первую очередь выделяют его современники? Речь идет (по мере частоты упоминаний) о физических тяготах и психологическом состоянии бежавшего населения, об организации государственными службами его эвакуации, об отношении французов-беженцев к шагам правительства Третьей республики по выходу из национального кризиса, сложившегося летом 1940 г.

Описывая так называемую «бытовую» сторону «исхода», все отмечают, что эта «индивидуальная миграция» женщин, детей, стариков – пешком, на велосипедах, редко на автомобилях – стала кошмаром как для беженцев, так и для тех городов, городков и деревень, которые их принимали. Они, по словам Ж.-П. Азема, «превратились в одно огромное место ночевки, где скопились изнуренные, жаждущие и дезорганизованные толпы. Они были перенаселены. Например, в Лиможе насчитывалось 200 тыс. беженцев, блуждавших по его улицам»[1555]. Свидетель «исхода» Р. Арон вспоминает «тысячи и тысячи смешавшихся друг с другом мирных жителей и военных, автомобили богачей и двуколки крестьян, нескончаемый людской поток на дорогах Франции, народ, бредущий рядом с солдатами побежденной армии.» [1556]. Полковник А. Уийон также описывает в своих мемуарах, как отдельные семьи и группы людей, нагруженные нехитрым скарбом (семья Уийона из четырех человек взяла с собой деньги, тачку, детскую коляску, пять чемоданов, постельное белье, скрипку старшего брата и два велосипеда)[1557], покидали Бельгию и северные департаменты Франции, формируя колонны беженцев. Под обстрелом немецких самолетов они пытались быстрее добраться до южных регионов страны. Многие баулы оказались изрешеченными выстрелами из пулемета, пропадали вещи, терялись члены семей: муравейник людей на вокзале штурмовал редкие поезда южного направления.

Прибыв в Ле-Ман, родные Уийона и присоединившиеся к ним соседи по их родному городу Шарму в департаменте Эн на востоке Франции столкнулись с проблемой ночевки. Семье пришлось ночевать в поезде, а рядом находились убитые и раненые в результате бомбежки другого поезда, попавшего под обстрел недалеко от Ле-Мана. Люди были сражены усталостью, недоеданием и страхом. На следующий день, 20 мая, для переезда в город Лаваль родным А. Уийона пришлось пережить тяжелые минуты: отправка в Ле-Мане вылилась в «настоящий мятеж, поезд был взят штурмом, как спасательные лодки на “Титанике”, за которые боролись потерпевшие кораблекрушение…»[1558]. В итоге Уийоны нашли прибежище в маленьком городке в 21 км от Лаваля, где «мэр распределил беженцев по семьям», и им досталось помещение бывшей прачечной в одной из местных ферм[1559].

В мемуарах Уийона содержатся страшные сцены воздушных налетов на колонны беженцев, описание голода, беспомощности убегавших от линии фронта, но также показана самоотверженность французских солдат, спасавших от пуль и голодной смерти беженцев. Ф. Гренье вспоминает, как командир их подразделения поручил солдатам организовать охрану людей на дороге, по которой они убегали от опасностей войны. По его словам, «приходилось работать 18 часов в сутки, чтобы упорядочить этот человеческий поток, что-то посоветовать людям, направить их на равнинную местность. Вне службы мы помогали поварам безостановочно раздавать кофе или горячий суп тем людям, которые ненадолго останавливались. Измученные, без какой-либо мысли в голове, с лицом пепельного цвета, мы действовали как автоматы»[1560].

По воспоминаниям А. Н. Рубакина, со второй половины мая начался новый наплыв беженцев. «Они приезжали на поездах, на машинах, растекались по департаменту [Луара – авт.], предлагали крестьянам любую цену за квартиру. Ясно было, что они не верили в то, что вторгнувшиеся армии дойдут до Луары. Все местные гостиницы были переполнены, не хватало мяса, хлеба, жиров»[1561]. Французский писатель Андре Моруа, воевавший против немцев в звании капитана французской армии, вскоре после поражения опубликовал в Нью-Йорке на английском языке небольшую книгу «Трагедия Франции». Вместе со статьями ряда других писателей и журналистов из Франции и Великобритании ее текст вошел в уже упоминавшийся сборник «О тех, кто предал Францию».

Описывая «исход» бельгийского населения в мае 1940 г., Моруа утверждает, что везде (и во Франции тоже) он начинался по одной и той же схеме: сначала представителями «пятой колонны» (нацистской агентуры в различных странах, помогавшей их захвату немецкими войсками) пускался слух о жестокостях приближавшихся немецких войск, и звучал призыв «немедленно уезжать». Население слушало этих людей, чьи слова совпадали с тревожными слухами: «Целые поселения, охваченные паникой, обращались в бегство вместе со своими пасторами, бургомистрами и местными чиновниками в полном составе. Дороги были забиты беженцами. Впереди двигались автомобили состоятельных людей, управляемые шоферами в элегантной ливрейной форме, за ними следовали машины попроще, владельцы которых сами сидели за рулем, – обычно сверху к машине привязывали матрац, – дальше тянулись крестьянские повозки, нагруженные целыми семьями, а позади катили отряды, батальоны, полчища велосипедистов»[1562].

«Исход» усилился после известия о скорой сдаче Парижа. Уже в начале июня паника охватила парижан после первой и, как оказалось, единственной бомбежки города 3-го числа [1563]. Именно она привела к началу эвакуации правительственных учреждений, а за ней последовал ожидаемый «исход богатых», направлявшихся или в свои замки на юге страны, или на границу с Испанией, чтобы оттуда эмигрировать в США. К. К. Парчевский пишет, что вслед за обеспеченными горожанами Париж покинули средние слои и семьи рабочих. Вскоре «исход» из Парижа принял стихийный характер, а затем превратился «в паническое бегство куда попало»: 10 июня «поток беженцев принял характер сплошной лавины. Казалось, уходит весь многомиллионный город с окрестностями. Автомобилей было меньше, и они были похуже, иногда старые рыдваны двадцатилетней давности. За ними мелькали подводы, старинные кабриолеты, экипажи, давно вышедшие из употребления извозчичьи пролетки, наконец тысячи и тысячи велосипедистов парных и одиночных с привязанными сзади тележками с багажом, и на них мужчины, женщины, мальчики, девочки. Шли и пешком, таща за собой детские коляски с вещами или нагруженные всяким добром тачки и ручные тележки.»[1564]. По свидетельству В. А. Костицына, 12 июня в городе царила «атмосфера паники, уже виденная в предыдущие дни, но достигшая максимума. Все улицы, идущие к югу, наполнены бегущими.»[1565].

Грустное описание Парижа середины июня 1940 г. дает в своей книге «Берлинский дневник» (опубликован в США в 1941 г.) У. Ширер, американский журналист газеты «Нью-Йорк Херальд Трибьюн», работавший в Германии и посетивший столицу Франции в момент смены ее правительства, новый состав которого возглавил маршал Петэн, и подписания перемирия с Германией 22 июня. «Первый шок», пережитый Ширером после его возвращения в Париж, был связан с непривычным для него видом города: «Улицы абсолютно пустынны, магазины закрыты, жалюзи на всех витринах опущены… И все исчезли – хозяева [многочисленных кафе – авт.], гарсоны, посетители». Американский журналист признается: «Впервые в моей жизни там [на площади Оперы – авт.] не было автомобильной пробки, не было и французских полицейских, без толку орущих на водителей застрявших в пробке машин. Фасад здания Оперы закрыт мешками с песком»[1566]. В дневнике он приводит свидетельство своей коллеги из газеты «Ивнинг Пост» Б. Демари, приехавшей в город раньше него. «Демари говорит, – записал Ширер 17 июня 1940 г., – что паника в Париже была невообразимая. Все голову потеряли. Правительство не давало никаких распоряжений. Людям велели бежать, и по меньшей мере три из пяти миллионов человек бежали, бежали без вещей, бежали в буквальном смысле этого слова, на своих ногах, на юг. Кажется, парижане действительно поверили, что немцы будут насиловать женщин и еще хуже обойдутся с мужчинами. Они слышали фантастические истории о том, что происходило, когда немцы оккупировали какой-то город. Те, кто остался, весьма удивлены корректным поведением [немецкой – авт.] армии – пока»[1567].

В Париже и его окрестностях быстро исчезли хлеб и мясо, так как их подвоз прекратился. У булочных и мясных лавок, рассказывает А. Н. Рубакин, выстраивались огромные очереди беженцев, многие из которых не ели 2–3 дня; «по дороге уже ничего нельзя было достать, а из Парижа, [убегая – авт.] в панике, они не захватили провизии». Парижский «исход» он сравнивает с «гигантской живой змеей», чей «хвост еще тащится неподалеку от Парижа, а голова уже достигла центра Франции»[1568].

Уильям Ширер (работает на печатной машинке, слева) в Компьене в день заключения перемирия, 22 июня 1940 г. На заднем плане – здание павильона, в котором хранился штабной вагон Фоша.

Источник: Wikimedia Commons

Французский историк Р. Ремон, семья которого пережила это массовое бегство из Парижа, объясняет его причины: «Как можно было оставаться, когда не было ни власти, ни врачей, ни торговцев, ни булочников. Отъезды влекли за собой новые отъезды; движение стало неудержимо заразительным»[1569]. К. К. Парчевский пишет, что уходили все – соседи, близкие, и человек говорил себе: «Значит и я не должен оставаться». Люди уже ни о чем не рассуждали, среди них находились сильные и молодые, которые могли бы защищать Париж, где по-прежнему сохранялось немало оружия. Но «о самозащите никто не думал, лишь бы уйти, скрыться, а там будь что будет»[1570]. По свидетельству Ремона, «в одном Парижском районе насчитывали 2 миллиона тех, кто уехал до прихода немцев»[1571]. Французский историк-коммунист Ж. Виллар также указывает на «великое множество людей и машин», сквозь которые пробивался «правительственный кортеж»: президент республики, председатели обеих палат, глава правительства и министры, главнокомандующий и его ставка – все мчались на юг[1572].

«По самым осторожным подсчетам, – отмечает В. П. Смирнов, – не менее 10 млн. человек, четвертая часть всего французского населения, бродили по дорогам» [1573]. В другой своей книге «Две войны – одна победа» он также описывает ужас, который двигал людьми: «С детьми и пожитками.[они – авт.] хлынули на дороги, смешались с войсками, мешая их продвижению. Немецкие самолеты забрасывали эти беспорядочно бегущие толпы бомбами, расстреливали из пулеметов»[1574]. Английский историк Эндрю Напп в своем исследовании приводит данные о количестве бомбардировок и жертв среди местного гражданского населения: более 3200 французов погибло в ходе панического массового бегства на дорогах Франции от налетов немецкой авиации[1575]. Современные ученые также дают впечатляющие цифры участников «исхода»: «ошеломляющая по численности миграция – 8 млн. человек»[1576] (Ж.-П. Азема); «5–6, может быть, 8 млн. людей, бросивших свое жилье и не знавших, куда идти»[1577] (Р. Ремон).

Все участники и исследователи «исхода» подчеркивают одну из главных его составляющих – страх: перед бомбардировками, неустроенностью и неуверенностью в завтрашнем дне, перед возможными варварствами немецких солдат на оккупированных территориях, страх за родных, отступавших с полей сражения и «забытых» своими командирами. Страх лег в основу специфического психологического состояния, в которое погрузилась французская нация, и наложил неизгладимый отпечаток на нравственное и даже физическое самоощущение тех, кто оказался участником массового бегства на юг. По словам Ж.-П. Азема, это был «атавистический страх бесчинств немецкой солдатни», сохранившийся еще со времени оккупации северо-восточной части Франции в 1914–1918 гг. и «обновленный официальной пропагандой, которая изображала немецких солдат как варварские орды»[1578].

Французские военнопленные, май 1940 г.

Источник: Eric Borchert / Wikimedia Commons

К. К. Парчевский в своих воспоминаниях пишет, что по мере нарастания «исхода» (а значит, и безрадостных новостей с фронта) «слухи о жестокости врага, объявившего войну тотальной, то есть незнающей пощады и жалости, распространены были широко» [1579]. Спасавшиеся люди много говорили о насилиях, творимых немцами в оккупированных областях в Первую мировую войну. «Старики рассказывали, что тогда же, заняв деревню, будто бы отрубали всем мальчикам, начиная с грудного возраста, правые руки, чтобы из них не вышли стрелки. Теперь будет еще хуже: победитель будет насиловать женщин, убивать мужчин, посылать на принудительные работы здоровых и отравлять больных и слабых». На тех, кто надеялся на то, что «особого варварства, ввиду сдачи без боя, без условий, на милость победителя, при полной покорности населения, ждать не следует»[1580], действовало другое – психологическое – оружие. Все кругом покидали дома и уходили – как можно было остаться в ситуации, когда соседи, родственники, солдаты бегут, бросая дома, утварь, оставляя даже деньги? На примере «парижского исхода» в 10-х числах июня 1940 г. К. К. Парчевский показывает читателям «редчайший пример массового психоза, какой можно наблюдать в таких размерах, может быть раз в тысячу лет. О нем будут писать и писать, и все же всего не напишут и не объяснят. ибо событие охватило и привело в движение миллионы людей, создало бесчисленное количество человеческих драм и непредвиденных положений. Почему люди уходили? Что именно и какие общественные группы столь неудержимо толкало, чтобы им, бросив все, двинутся в неизвестность, а потом так же быстро вернуться обратно?»[1581].

По убеждению А. Моруа, «ничто не действует так заразительно, как бегство». Едва людской поток достигал какого-либо населенного пункта, как он «наводнял его и целиком увлекал за собой». Французские моторизованные колонны, продвигавшиеся по дорогам страны в первые дни в образцовом порядке, «теперь безвольно носились в этом море человеческих тел». Никогда во время войны 1914–1918 гг., отмечает писатель, не было подобного беспорядка, даже во время прорыва фронта в районе Амьена. Почему? Потому, объясняет Моруа, «что страх теперь был неизмеримо больше, потому, что все находились под впечатлением страшных россказней о Германии, которые упорно распространялись в народе – и, конечно же, не без умысла, – оказывая свое действие и на таких людей, которые были безусловно преданы своей стране, так что всех гнал этот страх перед чем-то неизъяснимо ужасным, и потому, что радио всполошило и крестьянство, которое в 1914 году пребывало в спокойствии неведения, и, наконец, потому, что германская авиация имела такое численное превосходство, что у этих несчастных создавалось впечатление, будто они брошены на произвол судьбы»[1582].

Вспышки неконтролируемого страха и необъяснимой паники прекрасно описаны в романе Ильи Эренбурга «Падение Парижа»: «На узкой дороге появились беженцы, кричали: “Убивают!”. Жители деревни [недалеко от города Шарлевиль-Мезьер – авт.] не испугались бомбежки; но, увидев беженцев, обезумели; женщины плакали; стали грузить пожитки на скрипучие возы; кололи свиней; выгоняли коров.»[1583]. Полковник А. Уийон также описывает страх своих близких, особенно матери (которая явилась свидетельницей насилия немецких солдат в годы Первой мировой войны), связанный со скорым приходом немцев [1584]. Этот страх гнал людей подальше от больших дорог, где все чаще появлялись немецкие мотоциклисты, а затем и тяжелая техника. «Терпя всяческие лишения и нередко отрываясь по дороге от своих, – вспоминает английский корреспондент Г. Уотерфилд, – люди утратили всякую выдержку и стали легко поддаваться панике»[1585]. «Ужас, тревога этих бегущих на юг людей передавалась всем членам нашей семьи.» – отмечает в своих мемуарах А. Н. Рубакин. По его словам, французы испытывали «настоящий шок» от поражения и того плачевного состояния, в которое они попали летом 1940 г.: «Внезапное крушение, внезапное поражение страны, которая за последние четверть века жила в упоении своей победой над Германией, было столь неожиданно, что французский народ еще не мог его осмыслить, понять, ощутить»[1586].

К тому же становились известными подлинные случаи индивидуального и массового насилия нацистов над местным населением, описанные в статье Ж.-П. Азема «Армия в июне и беспорядочное бегство»: убийство всей прислуги поэта Сен-Поля Ру и изнасилование его дочери; истязания и казнь 45 гражданских лиц в Куррьере, более 70 человек – в Уани; 48 пленников немцы «скосили» из пулемета около города Бург-ан-Бресс; 120 сенегальских стрелков расстреляли в окрестностях Шартра, около тысячи из них погибли в пригороде Лиона[1587]. В результате, чтобы спровоцировать новую волну миграции, хватало только слухов о зверствах нацистов, помноженных на воспоминания об оскорблениях, нанесенных населению в Первую мировую войну, о незаконных поборах, бесчинствах врага, принудительном вывозе трудоспособных молодых людей в Германию, нехватке продовольствия. Страх вызывал и сам Третий Рейх, чья политическая система и карательный аппарат пока что непосредственно не затронули французов, но вызывали у них по доходившим известиям естественное отторжение.

Страх и растерянность мирного населения питались и другими причинами. Во французской армии начались хаос, дезорганизация, массовое дезертирство, свидетелями которых становились беженцы. «Миллионы французов всех званий и состояний поднялись с мест и бросились на юг, спасаясь от немцев, – вспоминал И. М. Майский. – Все дороги были запружены бесконечными толпами беженцев, делавших какое-либо движение войск по ним совершенно невозможным. Все привычные формы жизни сразу распались. Общественная дисциплина и порядок исчезли».[1588] В. А. Костицын рассказывает, что когда они с женой 13 июня сошли с поезда в городке Сен-Реми, то увидели вдалеке дорогу «с проходящими по ней силуэтами повозок, пешеходов. Приближаемся; перед нами хаос, где все перемешано: отступающие воинские части, артиллерия, танки, фургоны со станками и товарами, частные автомобили, лошади, велосипедисты, пешеходы и даже дорожный трамбовочный цилиндр, который тяжело тащится, нагруженный до отказа людьми и узлами. Кто создал эту мешанину? Кто мог допустить такой хаос? Достаточно увидеть эту картину, чтобы понять, что армия, отступащая по такой дороге, сойдет с неё уже неспособной к бою»[1589].

Дезорганизацию, вызванную беженцами, Г. Уотерфилд назвал «одной из главных причин, приведших к капитуляции Франции». Он упрекал французское правительство в запоздалом решении («только 16 июня, за несколько дней до того, как запросить немцев об условиях перемирия, через месяц после германского прорыва на Маасе») издать приказ о запрете населению загромождать дороги, что мешало мобильному продвижению армий. «Но уже было слишком поздно, – пишет британский журналист. – Пройдя через всю Францию и истребив все запасы продовольствия и горючего, беженцы остановились на побережье Атлантического океана; они превратились в измученную, обнищавшую толпу, наседавшую со всех сторон на правительство в Бордо»[1590]. В итоге, великая страна впала в состояние неуправляемого хаоса, в котором каждый отвечал сам за себя, спасая собственную жизнь.

Этот переход из статуса великой державы в положение побежденной, порабощенной германским нацизмом страны оказался слишком тяжелым, сложным и даже непосильным для психики большинства французов. Франция, по словам А. Н. Рубакина, «разучилась смеяться, утратила прежнее чувство юмора»[1591].

К. К. Парчевский утверждает, что «общее несчастье, отсутствие власти, наступивший хаос не сплотили людей, не создали солидарности и забот друг о друге» [1592]. Постоянно бегущие от врага французы проникались полным безразличием к происходившему, смиряясь и привыкая к ежеминутной опасности. Те же самые люди, которые прежде «устремлялись к убежищам, когда в первый раз увидели в небе над собой пикирующие бомбардировщики, теперь продолжали спокойно сидеть на берегу Луары и с чувством, похожим на любопытство, смотрели, как рассеиваются бомбы вокруг цели», – вспоминал Р. Арон[1593]. К. К. Парчевский очень ярко и точно описал возвращение парижан после подписания перемирия в свой город: «Назад люди шли медленнее, чем шли вперед. Силы иссякли. Нервный подъем окончился, сменившись тяжелой реакцией. В душе пустота. Чем ближе к Парижу, тем чаще [встречаются – авт.] разграбленные дома, из которых оставшиеся [жители – авт.], в отсутствие хозяев, успели вывезти даже мебель. Ограбление оставленных жилищ происходило повсюду. Этот широкой волной разлившийся по стране грабеж, “пийяж”. представлял, пожалуй, самое страшное, что обнаружили здесь трагические июньские дни»[1594].

Мародерство действительно стало распространенным явлением в рамках «исхода», но отнюдь не главной характерной чертой массового бегства французов. Довольно много, но порой предвзято рассказывает о случаях мародерства в своих воспоминаниях К. К. Парчевский, вернувшийся в СССР из эмиграции летом 1941 г. По его свидетельству, грабежи пустых домов и квартир превратились в обыденное дело: «. начиналось обычно с запасов продовольствия, а потом переходило на остальное. Пример одного заражал другого. В общем несчастье людям хотелось хоть чем-то вознаграждать себя за потери и беды, и сами беженцы растаскивали имущество беженцев»[1595]. Полковник Уийон вспоминает, что, отправляясь утром 16 мая с детьми в путь, его родители «все тщательно закрыли – двери и ставни на окнах», но когда семья вернулась, дом был полностью разграблен [1596]. А. Н. Рубакин описывает один случай, увиденный им на дорогах «исхода» в первой половине июня 1940 г., когда бегство парижан из столицы резко увеличило количество и спасавшихся, и проблем, связанных с их передвижением: «Слетел в канаву и перевернулся вверх колесами грузовик, наполненный людьми. На наших глазах [его – авт.], в одну минуту ободрали беженцы. Они унесли все: колеса, фары, бензин и даже доски обшивки»[1597]. Схожие картины наблюдали В. А. Костицын и его жена, уехавшие из Парижа на юг, спасаясь от немцев: «Пить! Воду можно достать на фермах [расположенных по пути их следования – авт.]. По-видимому, владельцы их эвакуировались, и проходящие, как саранча, распространяются по их садам и огородам, рвут клубнику, роют картошку, и никто, ни один человек не протестует. Нормы социальной жизни прекратили свое существование»[1598].

С самого начала «исхода» он сопровождался транспортным коллапсом. Хотя основная масса убегавших от надвигавшихся армий Третьего Рейха людей передвигалась пешком, многие ехали на велосипедах, на «мототранспорте» или на телегах. Не было бензина, чтобы облегчить свой путь, используя автомобиль; поезда ходили не по расписанию, часто расстреливались немецкой авиацией и оказывались переполненными настолько, что сами становились источником опасности для жизни пассажиров[1599]. В. А. Костицын, будучи непосредственным участником «исхода», так описывает трудности передвижения людей: «Скорость движения прямо пропорциональна тем средствам, какими располагаешь. Быстрее всего движутся ненагруженные пешеходы. Дорога зажата между поднятыми краями, но местами можно пройти несколько десятков метров по траве. Велосипедистам хуже, но все-таки они могут воспользоваться “пробками” и славировать между остановившимися авомобилями. Хуже всего автомобилистам: их средняя скорость не превышает одного километра в час при громадном расходе бензина. Пробки образуются на каждом шагу. Иногда их создает усердный жандарм, желающий вдруг проверить документы какого-нибудь автомобиля, при общих протестах… Этим усердием моментально создается затор на два километра. Чаще виновником является panne [поломка – авт.] какого-нибудь автомобиля»[1600]. По словам А. Н. Рубакина, «никто не направлял поток беженцев, никакая человеческая воля не стремилась хоть в какой-то мере организовать его»[1601]. Вопрос, который задавали себе участники «исхода», оказавшиеся в этой трагической ситуации, сводился к следующему: почему правительство не позаботилось об организации эвакуации? Ответ на него есть в воспоминаниях того же А. Н. Рубакина: «Правительство уже тогда как будто бы перестало существовать».

О плохой организации эвакуации мирного населения писали многие французские историки и очевидцы событий лета 1940 г. Полковник А. Уийон, специально изучивший этот вопрос, утверждает, что планы эвакуации существовали еще до проведения частичной мобилизации в 1938 г., и в них по мере необходимости вносились исправления[1602]. Однако разработчики инструкций по эвакуации отталкивались от опыта ситуации 1914–1918 гг. Первоначальные тексты предусматривали возможное перемещение населения исключительно пограничных районов в департаментах Эн, Арденны и Нор на юг в течение трех-четырех недель. Предписания, сделанные весной 1940 г., «стали немного более реалистичными» и теперь рассматривали вероятность отступления в центр, на запад и юго-запад. Некоторые территории вообще не упоминались в новых инструкциях. Неправильно было подсчитано количество потенциальных беженцев, хотя железнодорожные и дорожные маршруты их перевозки фиксировались.

Организация эвакуации гражданского населения находилась в ведении военных властей, точнее – командующих армиями, каждый из которых имел свою зону ответственности. Они обязывались контролировать движение и перевозки людей, осуществлять – в случае необходимости – «планомерный отход или распределение»: тщательную прокладку дорожных маршрутов; установку железнодорожного сообщения; управление людскими и транспортными потоками; содействие гражданским властям. При этом региональные префекты отвечали за «материальную сторону» эвакуации: «За подготовку жилья на всех этапах [передвижения – авт.], организацию снабжения и санитарного обеспечения эвакуированных; за их распределение и размещение во внутренних департаментах». Однако, свидетельствует А. Уийон, «учитывая скорость наступления немцев и дезорганизацию в нашем командовании, никакого решения по эвакуации в департаменте Эн [где жила его семья – авт.] принято так и не было»[1603].

Беженцы, май-июнь 1940 г. Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 101I-494-3383-06A / Siedel / CC-BY-SA 3.0

Об отсутствии какой-либо четкой организации эвакуации беженцев упоминает английский корреспондент Гордон Уотерфилд. По его свидетельству, «никто не знал, как быть с беженцами; никакого плана не существовало. На местах многие чиновники, привыкшие выжидать указаний из центра, только разводили руками, а население склонно было само чинить суд и расправу, что только усиливало общий беспорядок. Каждая деревня и каждый город хотели знать: должны ли они задерживать беженцев или же направлять их дальше; если направлять, то в каком порядке; если задерживать, то как их кормить; должно ли городское и сельское население оставаться на своих местах или же вливаться в поток беженцев и увеличивать затруднения для местных властей других городов и деревень?» Все эти вопросы, подчеркивает английский журналист, составляли вместе «проблему государственной важности, которую должно было, конечно, решать правительство или главное командование»[1604].

Э. Напп в одной из своих последних монографий «Французы под бомбами союзников 1940–1945», написанной на материалах министерства внутренних дел и местных архивов, также доказывает, что возможная эвакуация людей, сценарии которой разрабатывались осенью 1939 г. – в начале 1940 г., была плохо подготовлена, не продумана. Не хватало транспорта, существовали огромные трудности с размещением людей во «внутренних департаментах» Франции. Дирекция «пассивной (гражданской) обороны» при МВД Третьей республики в январе 1940 г. предлагала сократить количество населенных пунктов, предназначенных для расселения эвакуированных, потенциальное количество которых резко уменьшилось в правительственных документах. «Четыре месяца спустя, – отмечает английский ученый, – эти сокращенные цифры будут полностью сметены реальностью “исхода”»[1605].

По свидетельству представителя региональных властных структур префекта Марселя П. Барро, у него был «печальный опыт» проведения эвакуации эльзасцев в сентябре 1939 г. в центральные департаменты Франции: «размещение людей стало настоящей катастрофой. Понадобилось много месяцев, чтобы исправить эту ситуацию». Другой префект – департамента Сены – Р. Биффе в преддверии освобождения Франции в 1944 г. утверждал, что при массовой эвакуации «надо любой ценой избегать анархии мая – июня 1940 г.»[1606]. На основе изученных свидетельств и официальных распоряжений правительственных структур Э. Напп делает справедливый вывод о том, что попытки осуществления плана генеральной эвакуации, подготовленного в 1939 г., привели с наступлением драматических событий лета 1940 г. к «фатальным последствиям», а главными его недостатками являлись «нехватка транспортных средств», неразработанность «возможностей снабжения продовольствием и расселения людей»[1607].

О голоде среди участников «исхода» пишет в книге «В водовороте событий» А. Н. Рубакин, показывая ужас и отчаяние французов, не сумевших быстро «войти» в эту новую жизнь, в которой просто физически отсутствовали продовольствие, свободное жилье, транспорт для передвижения. К.К. Парчевский указывает на начало (с 4 июня 1940 г.) «скрываемой еще от населения эвакуации правительственных учреждений, банков и оборонных предприятий»[1608]. Бегство из Парижа он охарактеризовал как абсолютно неподготовленное, хаотичное действо: «все самотеком, без руководства, без плана»[1609]. О «новом виде паники» у парижан – отсылке вещей в провинцию, чтобы сберечь хотя бы какую-то часть имущества, пишет в своих воспоминаниях В. А. Костицын, описывая события 5 июня: следовало собрать сундуки; договориться со знакомыми, которые согласились бы в своих «семейных домах» в провинции их хранить; найти в Париже такси – «трудная операция»; отправить вещи на товарный вокзал и добиться там приема груза. На вокзалах «хвосты – длины и ширины невероятной. Никто не знает, в котором часу будут выдавать билеты и на какие направления, но все покорно сидят и ждут, а мимо проезжают к югу шикарные автомобили»[1610].

На пути бесконечных колонн беженцев, по словам А. Н. Рубакина, «не было организовано медицинской помощи, не было ни врачей, ни [медицинских – авт.] сестер», люди болели и умирали сотнями[1611]. Очевидец событий обвиняет французское правительство в непродуманности действий в вопросе эвакуации парижского населения, полагая, что именно ошибки власти толкнули людей на бессмысленный «исход»: «Если бы П. Рейно раньше (а не за 3–4 дня до вступления германских войск в Париж) объявил, что Париж будет “открытым городом” и не будет защищаться, население осталось бы в Париже, и четыре миллиона парижан не побежали бы очертя голову из города. Не было бы и бесполезных жертв – многих тысяч людей, умерших на дорогах Франции от голода, истощения, от немецких бомб и пулеметов»[1612].

Американский журналист У. Ширер в «Берлинском дневнике» высказывает приблизительно те же мысли, удивляясь «нерасторопности» и бездействию государственной власти. 17 июня он сделал следующую запись: «Жители [Парижа – авт.] в обиде на свое правительство, которое в последние дни, насколько я понимаю, совершенно пало духом. Оно даже забыло сообщить людям, пока не поздно, что Париж не будет обороняться. Остались французская полиция и пожарные команды. Страшно видеть ажанов [полицейских – авт.] без их пистолетов. Они регулируют дорожное движение, причем на дорогах – исключительно немецкие армейские машины, или патрулируют улицы. У меня такое ощущение, будто то, что мы наблюдаем сейчас в Париже, – это полное крушение французского общества: коллапс армии, правительства, морального состояния народа. Это слишком страшно, чтобы в это поверить».[1613]

С известной долей критики описывает действия кабинетов Третьей республики в вопросе об эвакуации гражданского населения и А. Сови, известный французский экономист, демограф, социолог, лично знакомый с многими действующими лицами событий Франции военной эпохи. В своих воспоминаниях он указывает на то, что в ходе стремительного наступления германских войск правительство «не сумело понять достаточно ясно ситуацию… предписало эвакуацию государственных служащих, в частности, преподавателей, что в значительной мере ускорило “исход”. Где оно надеялось поселить всех этих людей? В каких условиях? Никто об этом не подумал. Складывалось впечатление, что Франция обладает десятками тысяч дополнительных километров территории»[1614]. А. Сови подчеркивает, что в сложившейся социально-экономической обстановке, когда гражданское население бежало на юг, оставляя за собой промышленно и сельскохозяйственно развитые департаменты, оккупированные Вермахтом, в стране мог возникнуть настоящий голод. Но, несмотря на серьезный ущерб, нанесенный экономике, «голодной катастрофы» не произошло: немецкие власти разрешили и даже облегчили возвращение беженцев в оккупационную северную зону, «более богатую продовольствием», и постепенно «один за другим французы стали возвращаться в свои жилища, после всех пережитых ими тяжелых и бесполезных страданий и жестоких потерь»[1615].

В. А. Костицын и А. Симон в своих воспоминаниях подчеркивают также деструктивную роль французских СМИ, не сумевших подготовить нацию к надвигающейся катастрофе. Сначала газеты искажали ситуацию на фронтах, вселяя надежду на скорую победу союзников, и дезориентировали французское население. По словам В.А. Костицына, «9 июня радио и газеты продолжали твердить о стойкости французской армии на линии Weygand, каковая уже давно и географически, и морально, и физически перестала существовать. Продолжался этот колоссальный обман общественного мнения, который никого не обманывал»[1616]. А. Симон утверждает, что «французский народ держали в неведении либо пичкали его лживыми измышлениями», «держали в ослеплении его правители, имевшие все основания боятся света» [1617]. Но тем труднее оказалось французам принять нелицеприятную действительность: Франция проиграла войну, победы не будет, надо смириться с унизительным поражением.

В трагические дни мая-июня 1940 г. государственная власть оказалась полностью дискредитированной в глазах французов своей беспомощностью, растерянностью и эгоизмом ее представителей, фактически отказавшихся нести ответственность за судьбу страны. К. К. Парчевский отмечает несколько фактов, поразивших его в ходе военного разгрома Франции и «исхода» населения. Это то, каким образом эвакуировались правительственные учреждения перед сдачей Парижа: сначала уезжал «начальствующий персонал», затем «чиновники помельче», вслед за ними город покидали «приюты, больницы, родовспомогательные заведения»; и то, что «никаких распоряжений об эвакуации населения, бросившее Париж и его обитателей на произвол судьбы и победителя правительство не давало»[1618]. На глазах у французов рушилась политическая система Третьей республики, весь строй страны, создававшийся десятилетиями. По убеждению генерала де Голля, «с того дня, как правительство покинуло столицу, государственная власть находилась в состоянии агонии, что выражалось в беспорядочном бегстве по дорогам, в расстройстве всех тыловых служб, в нарушении дисциплины во всех областях жизни и во всеобщей растерянности»[1619].

Управление на местах также пришло в расстройство. А. Н. Рубакин вспоминает, что «власти на местах либо потеряли всякий авторитет, либо сами бежали первыми и, пожалуй, не столько от приближающегося врага, сколько от своих же французов, словно боясь ответственности перед ними.»[1620]. Г. Уотерфилд вспоминает случаи, когда «местные власти, выяснив, что в результате бомбардировки и диверсионных актов нормальная связь с Парижем прервана, садились в машины и ехали в Париж, чтобы узнать, что им делать. Многим из них не удалось вернуться обратно, так как дороги были загружены, и население оказалось брошенным на произвол судьбы. Некоторые, впрочем, с самого начала не собирались возвращаться, так как знали. что немцы приближаются»[1621]. Там, где муниципалитеты функционировали, их руководство размещало в городках и деревнях разрозненные батальоны французской армии, кое-где контролировало постройку небольших заградительных сооружений, пыталось обеспечить население водой и продовольствием, о чем свидетельствует Ф. Гренье. Полковник А. Уийон в своих мемуарах рассказывает о том, что 20 или 21 мая военные грузовики отвезли беженцев, среди которых находилась и его семья, в маленький населенный пункт Мелей-дю-Ман, и после долгих часов ожидания «под жарким солнцем во дворе школы» мэр распределил уставших людей по семьям местных фермеров. А. Уийон и его близкие нашли там прибежище на долгие три года[1622]. Местные власти организовали волонтерскую службу, раздачу хлеба; монахи из семинарии в городе Лаваль кормили голодных беженцев. Но в целом, утверждают очевидцы, в стране в конце мая-июне царила полная дезорганизация деятельности даже тех государственных структур, которые пока еще не распались.

Измученные люди ждали конца разворачивавшейся на их глазах национальной катастрофы. Р. Ремон утверждает, что смятение «этих толп, этих разъединенных семей», смерти, мародерство, голод оставили неизгладимый след в коллективной памяти, такой же глубокий, как военное поражение армий. Эти две, параллельно разыгравшиеся драмы, по своей сути – настоящие трагедии, «устранили традиционное различие между передовым краем и тылом, гражданскими и военными, оказались определяющими [для жизни Франции – авт.] факторами»[1623]. Неспособность государственной власти справиться с военными неудачами и социальным кризисом, тяжелейшие страдания безвинных людей, всеобщее ощущение подавленности и быстрого развала страны, «разрыв текстуры социальной ткани французского общества» [1624] требовали от политического класса ответа на непростой вопрос: не пора ли на любых условиях остановить сражение? Положительно ответил на него последний глава правительства Третьей республики маршал Петэн, после своего избрания председателем Совета министров 16 июня 1940 г. призвавший немедленно – «во имя нации» – прекратить войну. В качестве главного морального оправдания подобного решения он использовал «исход», мучения французов в возникшем всеобщем хаосе.

Именно поэтому и приход к власти Петэна, и его переговоры о перемирии с нацистским руководством, и его первые правительственные шаги, очевидно, недемократического характера, прежде всего «несовместимая с законами 1875 г. конституционная реформа, устанавливающая в пользу Маршала абсолютную диктатуру»[1625], нашли поддержку у значительной части как французской политической элиты, так и простых обывателей, которые, по выражению военного историка Ж.-Л. Кремьё-Брийяка, переживали «почти биологическую необходимость в восстановлении и выходе из создавшейся ситуации»[1626]. Схожую мысль высказывает известный французский политолог и правовед Ф. Бюрдо: «Это правда, что французы ничего не попытались сделать для защиты демократии и согласились на приход к власти петэновского режима. Но это произошло не столько из-за того, что Республика долгие годы была изолирована от граждан, сколько из-за внезапности шока от предыдущих событий: разгрома, испытаний исходом. Они заставили их [французов – авт.] укрыться за авторитетом старого маршала, по-отечески обнадеживавшего и успокаивавшего»[1627]. «Кажется, – отмечает Ж.-П. Азема, – что внушительное большинство французов почувствовало облегчение, увидев в Филиппе Петэне вершителя судеб Франции, побежденной и оккупированной». Он представлялся им одновременно защитником от жестокого победителя и человеком, способным разрешить «очень серьезный кризис национальной идентичности, в который погрузились глубоко униженные французы»[1628].

Свидетельства участников «исхода» подтверждают выводы историков. Когда стало известно об отставке Рейно, многие беженцы восприняли эту новость с радостью, зная намерения Петэна, возглавившего правительство, как можно быстрее заключить с немцами соглашение об окончании войны. По словам А. Н. Рубакина, один из беженцев, крупный фабрикант, «с удовольствием сказал, что “ну, теперь будет, наконец, мир”» [1629]. А. Н. Рубакин описывает любопытную психологическую сцену, которую он наблюдал 18 июня 1940 г. Речь шла о беженцах, пытавшихся в одном из перевалочных пунктов добыть бензин на складе горючего: все ругались, мужчины отталкивали женщин, сквернословили. Вдруг прошел слух – ошибочный – о подписании перемирия Франции с Третьим Рейхом: «лица вспыхнули животной радостью, послышался громкий, глупый и блаженный смех спасшихся от смертельной опасности людей. Атмосфера резко изменилась», все стали вежливыми и обходительными. Некоторые принялись громко восхвалять маршала Петэна. «Условия перемирия никого не интересовали. Главное одно – этот кошмар прекратился»[1630].

Р. Арон рассказывает, что речь Петэна 17 июня была встречена в его окружении «с облегчением, как решение, естественно происходившее из сложившихся обстоятельств». Арон, двигаясь с беженцами на юг, много раз обсуждал со своими попутчиками альтернативу: капитуляция армии и переезд французского правительства в Северную Африку или перемирие с Третьим Рейхом. Он честно признается, что второй выход из трагической ситуации «отвечал чувствам тех, кто меня окружал»[1631], хотя сам Р. Арон вскоре переедет в Великобританию и примкнет к движению «Свободная Франция», организованному генералом де Голлем при непосредственном содействии У. Черчилля.

В воспоминаниях очевидцев драматических событий лета 1940 г. есть и другие свидетельства. У. Ширер пишет о растерянности и даже негодовании парижан, узнавших новость о перемирии: «Уже потрясенные всем случившимся, [они – авт.] с трудом могут в это поверить. Так же, как все мы. Что французская армия должна капитулировать, это ясно.

Маршал Петэн выступает с радиообращением к нации. Источник: Keystone-France

Но большинство из нас ожидали, что она сделает, как датская и бельгийская армии, а правительство, как хвастался Рейно, уедет в Африку, где Франция с ее флотом и африканскими армиями сможет продержаться длительное время… Для них [парижан, стоявших вместе с Ширером на площади Согласия, где был установлен немцами громкоговоритель – авт.] это был почти смертельный удар. Они уставились в землю, потом друг на друга. Они говорили: “Петэн капитулирует! Что это значит? Кто нам объяснит?”. И не было никого, у кого хватило сил ответить»[1632]. Другое интересное свидетельство приводит в своем дневнике И. А. Бунин, русский писатель, эмигрировавший во Францию в 1920 г. Участник парижского «исхода», он временно проживал в сельской местности и был хорошо осведомлен о военных поражениях французской армии. По его словам, бесславное завершение войны воспринималось населением как трагедия. «[Ко мне – авт.] подошел крестьянин, – записал он после заключения перемирия с Германией, – и со слезами сказал: “Вы можете ехать назад – армистис! [перемирие – авт.]”» [1633].

Коммунист Ф. Гренье описывает неоднозначное отношение к перемирию жителей деревушки Колонж (департамент Верхняя Савойя на востоке Франции). Через восемь дней после его подписания саперное подразделение, в котором воевал Гренье, было разоружено: «отняли винтовки и патроны. Кафе начали заполняться людьми. Все пили, чтобы все забыть: войну, поражение. Атмосфера тяжелая, беспокойная, как перед грозой». Кто-то пытался шутить, но солдаты были растеряны и возмущались: «Нас предали, так предали, как и представить себе невозможно!». Это огромное горе людей, у которых все вызывает отвращение, людей разгромленных, опустошенных[1634].

По утверждению крупного французского историка-международника Пьера Ренувена, особенности «коллективной психологии» французов – демографическое, экономическое и моральное истощение Франции – обусловили «распространение эмоционального отказа от войны», который нашел свое выражение в пацифизме, желании во что бы то ни стало покончить с войной [1635]. Об «истощении национального духа» рассуждает американская исследовательница Ю. С. Кислинг, полагавшая, что военно-политическое поражение мая-июня 1940 г. «имела естественные и неистребимые корни во французской политической культуре»[1636]. О морально-психологической нестабильности французского общества пишет и М. Александер, характеризуя Францию военной эпохи как «тусклую и утомленную страну»[1637].

Исследователь режима Виши Ж.-П. Азема полагает, что «исход» французов, беспорядочное бегство, психологический травматизм и глубокий кризис национальной идентичности «тем легче возвели на престол Петэна, что он отстаивал стратегию планомерного прикрытия территории континентальной Франции. Огромное большинство французов доверяло победителю Вердена: они надеялись, что он сумеет защитить их от оккупанта, действуя самым осмотрительным образом; они надеялись также, что “Маршал”, который, как они думали, лишен всяких партийных пристрастий, сумеет сплотить нацию»[1638]. О доверительном отношении «очень внушительного большинства французов» к Петэну – «человеку-защитнику»[1639], сумевшему объяснить нации причины столь неожиданного и постыдного поражения так, как он их понимал, делая акцент на слабости парламентского режима и восторжествовавшем в обществе «духе праздности» (esprit de jouissance)[1640], пишут историки Ж.-П. Азема, С. Берстайн и П. Мильза, Р. Ремон. Они же подчеркивают «крепкую прямую связь между “вождем” и большинством национального сообщества», которая выразилась в «настоящем культе» Петэна, установившемся во Франции летом 1940 г. [1641].

К. К. Парчевский в своих воспоминаниях указывает, что «Париж был ошеломлен тяжкими условиями перемирия. Но это все же мир, могло быть и хуже, прекратятся налеты, военные тревоги и бедствия. будут целы дома и имущество. Перестанет литься кровь. Прекратятся страдания.»[1642]. Радиоречь Петэна 17 июня о его намерении обратиться к Гитлеру с просьбой подписания мира встретила понимание и одобрение населения, изнемогавшего от бедствий, лишений и неопределенности: ведь стране, как утверждал маршал, грозили общая оккупация и полный разгром армии, а теперь «легкомысленная война закончена»[1643].

Еще 13 июня, выступая на заседании Совета министров, который тогда возглавлял Рейно, маршал заверил своих коллег, что он «никогда не покинет территорию метрополии» и «останется среди французского народа, чтобы разделить с ним его страдания и невзгоды». По убеждению Петэна и его соратников, продолжение войны против Германии и Италии в колониях неминуемо привело бы Францию к полному военному разгрому, капитуляции и прямому управлению страной из Берлина. Уверенные в скорой победе Третьего Рейха в войне, «они надеялись таким образом сохранить за Францией достойное место в будущей “коричневой Европе”»[1644].

Перемирие Петэн представлял как «необходимое условие долговечности Франции»[1645]. В эти дни он много рассуждал о «спасении чести», «национальном единстве», «возрождении Родины». Но для французов примирение с врагом означало прежде всего конец войне и их мучениям. Известный французский историк Ж.-М. Мейер в свой работе «Политическая жизнь в годы Третьей Республики 1870–1940» призывает читателей «не обманываться» по поводу степени популярности Петэна у населения летом 1940 г.: она была практически всеобщей и сулила французам скорое окончание бесславной войны. Тон задавали «политические и административние элиты как бы сильно они не были связаны с рушащимся режимом»[1646].

Осуждая малодушие большинства населения Третьей республики, согласившегося на признание полного поражения Франции, К. К. Парчевский так описывал морально-психологическое состояние французского общества: «Крайний эгоизм и забота о себе, овладевшая всеми, о своем благе, материальном состоянии, комфорте, эгоизм во всем – в общественной жизни, в политике, культурной деятельности, во внутренних и международных отношениях заглушили сознание общности, подлинный патриотизм и былую готовность к самопожертвованию…» [1647]. Автор пишет об антиобщественных настроениях, разложении нации и государства. Однако подобная оценка не разделяется современными исследователями военно-политического поражения Франции летом 1940 г., хотя практически никто из них не отрицает тяжелого психологического воздействия на нацию факта быстрого и страшного поражения, мучений беженцев, растерянности власти.

В. А. Дубищев утверждает, что «этнопсихологические особенности французского народа», его менталитет с идеями мессианства еще накануне войны привели «к росту национального самосознания и уверенности в необходимости сопротивления врагу»[1648]. По его убеждению, об этом свидетельствовали успешное проведение мобилизации; «исход» из Парижа миллионов беженцев, «не пожелавших оставаться под властью врага»; серьезное сопротивление французской армии в локальных боевых действиях. Участник военных событий лета 1940 г. Ф. Гренье, некоторое время после объявления перемирия проживавший в небольшой деревушке, где работал сезонным рабочим на винограднике, вспоминает разговор двух фермеров, отца и сына, о положении дел во Франции. Старый фермер ворчал, что «Франция разгромлена», а молодой возражал: «Но это еще не повод пустить все на самотек!». По словам Гренье, в этом и заключалась суть «той драмы, в которой предстояло существовать Франции. Были те, подавленные духом, кто принял поражение; но находились и другие, которые, уже прислушиваясь к страстному призыву жизни и обращаясь к своему патриотизму, воспряли духом и понемногу становились творцами возрождения Франции»[1649].

Германский агитационный плакат, распространявшийся во Франции в 1940 г. Надпись по-немецки: «Брошенные жители, доверяйте немецкому солдату!».

Источник: Theo Matejko / Wikimedia Commons

Интересны рассуждения о реакции – «в определенной смысле деревенской» – значительной части французов на военное поражение Франции летом 1940 г., высказанные историком А. Бельтраном: оно являлось в их глазах не событием «мирового масштаба», а «обычным проигрышем в войне, коих было немало в истории франко-немецких отношений. Убеждены они были в том, что раз уж война закончилась поражением для родной страны, надо продолжить жить и работать, сотрудничая с победителями ради сохранения Франции и французской нации. Первоначально эта часть французских граждан поверила в то, что национальное возрождение, обещанное Петэном, позволит им преодолеть врага, и таким образом превратилась в вишистов. К тому же особые надежды на национальное возрождение они связывали с тем, что в руках вишистской администрации сохранилось управление частью страны и главное – французской колониальной империей»[1650].

Однако поддержанный большинством французов в обстановке национальной катастрофы и унижения режим Виши изначально был обречен на провал. По справедливому утверждению П. П. Черкасова «по мере того, как рассеивались первоначальные иллюзии, связанные с личностью и политикой маршала Ф. Петэна, как становилась очевидной та унизительная и постыдная роль, которую Гитлер отвел вишистскому государству в “новой Европе”, превратив поверженную Францию в своего рода огромный интендантский склад “Третьего рейха”, по мере того как ужесточался оккупационный режим, общественные настроения все более определенно склонялись в пользу Сопротивления, вовлекая в него новых и новых бойцов, принадлежавших к самым различным слоям общества»[1651].

Исход войны и разгром Германии в 1945 г. заставили французов переосмыслить свое отношение к вишизму и коллаборационизму, помогли им сплотится в едином порыве, направленном на восстановление государственно-политических структур Франции, но «беспрецедентный травматизм, испытанный французской нацией, оставил, по мнению известного американского историка С. Хоффмана, раны и глубокие шрамы в коллективной памяти и в последующей истории [Франции – авт.]»[1652].

Указанный феномен ставит перед исследователями несколько вопросов. Первый заключается в том, можно ли считать травматизм от военного поражения и «исхода», так называемый «травматизм разгрома», только эпизодом, пусть и самым глубоким и тяжело воспринимаемым в «целой серии травматизмов», переживаемых Францией в 1930-1940-е гг., например, от экономического кризиса, политической поляризации, вызванной приходом к власти Народного фронта в 1936 г., «мюнхенского сговора» 1938 г., «размежевания общества на вишистов-коллаборационистов и аттантистов-сопротивленцев», обстоятельств Освобождения страны в 1944 г., которые Хоффман называет «практически гражданской войной»? Ученый полагает, что в истории Франции с этой точки зрения выделяется компактный «временной блок со всеми его конвульсиями» – 1934–1946 гг., а в нем особое, очень важное место занимают события эпохи военного поражения, повлиявшие на коллективную память своим драматическим исходом [1653].

Другой вопрос касается причин довольно скромного интереса французских историков к сюжету «разгрома 1940 г.». Действительно, первые 50 лет после поражения Франции его история изучалась главным образом по воспоминаниям и свидетельствам очевидцев – Ш. де Голля[1654], М. Блока[1655] и Л. Блюма[1656]. Только в 1990 г. появился первый обобщающий двухтомный труд известного историка, участника движения Сопротивления Ж.-Л. Кремьё-Брийяка «Французы 1940-го года», в котором на основе многочисленных документов излагались интересные факты и выводы по истории Франции, связанные с ее военным крахом и последовавшей за ним сменой политического курса. К этому моменту уже существовала обширная историография политической истории «поздней» Третьей республики, правительства Виши и движения Сопротивления, но не военного поражения 1940 г.

Объяснение этому несоответствию дает анализ восприятия французами событий тех лет. Изучение их коллективной памяти позволило С. Хоффману выделить две ее главные характеристики: чувство сопричастности к очень серьезной катастрофе, вторжения в обыденную жизнь людей «чего-то почти мистического по скорости и необычности происходящего»; а также чувство унижения и стыда за пережитое[1657]. Об этом же рассуждает ведущий французский историк Р. Ремон. Исследователи Ж.-П. Азема, С. Берстайн, П. Мильза, М. Ферро и другие в своих работах также рассматривают особенности коллективной памяти французов, переживших поражение, «исход» и оккупацию страны. Вслед за западными коллегами российский франковед Ю. И. Рубинский подчеркивает, что начало Второй мировой войны стало для французов «тяжелейшей психологической травмой». То, что произошло во Франции в июне 1940 г., «создало в коллективной памяти, даже в психологии национальной. некое вечно больное место, которое трогать очень не хочется никому» [1658]. В этом ряду «трагических ситуаций» особое место занимает массовое, неконтролируемое, беспрецедентное по накалу страстей и количеству психологических травм бегство людей от всевозможных «ужасов» оккупации: «исход» для французов стал «синонимом хаоса, всевозможных опасностей, разделенных семей и разграбленных домов»[1659].

С. Хоффман сравнивает в своей работе коллективную память населения Третьей республики о Первой и Второй мировых войнах и делает интересный вывод: в коллективной памяти о войне 19141918 гг. доминировало «чувство долгого и острого страдания». Для людей 1940 г. события лета были связаны с «ощущением неожиданного и грубого удара по голове и в сердце». Этот удар, ассоциировавшийся у них с военной катастрофой и неуправляемым хаосом, имел следствием «двойное передвижение» людей – физическое и географическое (массовое бегство, концлагеря, для некоторых – вынужденная эмиграция, как например, для де Голля и его соратников, оказавшихся в Лондоне), а также ментальное, психологическое (переход от привычного индивидуализма к коллективизму военного времени). Люди, вырванные из привычной среды, ощущали тягу к принадлежности к какой-то группе, будь то трагическое единение узников концлагеря или партизанское сообщество участников движения Сопротивления[1660]. О том, что в ходе «исхода» беженцы стремились объединиться в группы и действовать, то есть бороться с трудностями, сообща, пишет в своих мемуарах полковник А. Уийон[1661].

Второй характеристикой коллективной памяти 1940 г. обычно называют унижение или даже стыд. Эта часто встречающаяся психологическая ситуация – довольно распространенная в истории различных народов – требует от них поиска утешения и оправдания. Часто и на бытовом, и на официальном уровне, когда речь заходит о малоприятных или унизительных моментах военного поражения или политического фиаско лета 1940 г., французы вспоминают и приводят примеры героического поведения или политической смелости представителей своей нации, чтобы показать последующему поколению, что не все было плохо и катастрофично, и при других обстоятельствах, как в 1914 г., нация сохранила бы достоинство.

В качестве подобных примеров упоминаются героизм курсантов Сомюра, несколько дней сдерживавших попытки немецких дивизий форсировать Луару в июне 1940 г.; контратаки бронетанковой дивизии полковника де Голля; нежелание сдаваться уже после подписания с нацистской Германией перемирия 22 июня последних защитников «линии Мажино»; решение генерала де Голля продолжать борьбу против нацистской Германии на территории Великобритании и создание им военно-патриотического движения «Свободная Франция»; мужество 26 депутатов и 1 сенатора Третьей республики, попытавшихся на корабле «Массилия» доплыть до Северной Африки и тем самым продемонстрировать, что Французская империя как часть Франции не должна прекращать сопротивление противнику, и др. П. П. Черкасов справедливо отмечает, что истоки французского движения Сопротивления «следует искать в том неприятии общественным сознанием унижения, в котором оказалась Франция в результате поражения 1940 г.» [1662].

Унижение и стыд французы испытывали не только по отношению к результатам деятельности политиков и военных периода национального разгрома, которые «словно впали в летаргию». По свидетельству К. К. Парчевского, его товарищи по «исходу» были ошеломлены масштабами катастрофы и поведением людей, переживших ее: «Разгром превзошел всё, что знала история. Неприятелю почти без боев сдалось два миллиона вооруженных солдат и офицеров. Всё бежало»[1663].

Здание французского парламента в Париже, затянутое транспарантом с надписью по-немецки: «Германия побеждает на всех фронтах», июль 1941 г.

Источник: Deutsches Bundesarchiv, Bild 183-2004-0216-500 / Unknown author / CC-BY-SA. С. 593.

В. А. Костицын пишет о «грубости и издевательстве» работников одного из парижских комиссариатов, куда он обратился за разрешением уехать с женой в провинцию: приходилось терпеть это унижение из опасения получить отказ. На дорогах «исхода» он слышал разговоры солдат, с горечью рассуждавших о полной неразберихе, творившейся в армии: «Вот так мы идем от бельгийской границы, неизвестно почему останавливаясь; организуем оборонительные укрепления и, неизвестно почему, бросаем их. Где наши танки, авиация, где наши походные кухни? Хорошо еще, что можно накопать картошки. Gradés [унтер-офицеры – авт.] молчат»[1664]. Практически все участники «исхода» отмечали чувства стыда, негодования и унижения, испытываемые отступавшими на юг солдатами, которые оказались в центре драматических событий бегства гражданского населения.

Страх потерять жизнь обнажил худшие черты натуры и поведения обезумевших людей: «небывалое проявление шкурничества и заботы, лишь бы самому унести ноги, оставление врачами больных и родителями собственных детей, отравление спешившими эвакуироваться сестрами милосердия беспомощных стариков, наконец, волна грабежей на дорогах в оставленных беженцами районах»[1665]. Такие моменты и поступки из «личного» опыта, а не применительно к официальным лицам и учреждениям, хотелось побыстрее забыть многим французам. А между тем участники «исхода» в своих мемуарах упоминают подобные случаи «моральной нечистоплотности». Тот же К. К. Парчевский, видевший происходившее в Париже в 10-х числах июня 1940 г. собственными глазами, рассказывает о том, что по возвращении беженцев в столицу было раскрыто «кошмарное дело убежища для стариков в окрестностях города»: начальство и медперсонал уехали, оставив лишь санитарок и надзирательниц, должных «озаботиться эвакуацией больных. Заведующая хозяйством решила вывозить способных передвигаться. Остальных решено было отравить» – так погибли девять стариков.

В других больницах также удалось вывезти лишь небольшое количество больных: «Остальных, самых беспомощных, оставили без пищи и ухода. В родовспомогательном заведении на бульваре Пор-Руаяль медицинский персонал оставил рожениц на попечение сиделок, большинство которых вскоре разбежалось и попало в общий поток беженцев, а роженицы остались одни». Когда после возвращения в Париж беженцев по этому и другим подобным случаям (уход из казармы всей пожарной команды пятого округа, бегство чиновников сберегательных касс, «захвативших вклады», кассиров банков, служащих скорой помощи, персонала похоронного бюро и др.) подняли шум, раздавались упреки «в заботе о своей шкуре, отсутствии сознания профессионального долга и элементарной человечности, но в эти дни исхода все это представлялось естественным» [1666].

Человеческой психике свойственно находить оправдание постыдным поступкам и как бы «забывать» о них. Среди факторов, которые могут рассматриваться как попытки оправдания военного разгрома французской армии со всеми вытекавшими из него обстоятельствами – массовым «исходом», нравственным истощением людей, гибелью государственно-политических структур Третьей республики, – раньше самими участниками «драмы 1940 г.» часто приводился так называемый «удар ножом в спину». Речь идет о знаменитой «пятой колонне»[1667], миф о которой уже давно даже не поднимается в исследованиях серьезных ученых. Второе оправдание – заявление некоторых военных и политиков о численном превосходстве германских армий и вооружения в 1940 г., что подтверждается не всеми историками и лишь частично [1668]. Третье «оправдание» сводится к осуждению бездействия (США) и недостаточной помощи (Великобритания) союзников, что не является полностью неправдой, но вызывает споры в научной среде[1669].

Именно унижение, стыд за свое прошлое, а также явная недостаточность или несостоятельность «утешительных мифов» и создали в конечном счете феномен, который объясняет относительный пробел в коллективной памяти многих событий эпохи военного поражения Франции летом 1940 г. Даже такая серьезная обобщающая публикация, как «Исторический словарь французской политической жизни в ХХ веке», подготовленная и выпущенная в 1995 г. (переиздана в 2004 г.) группой ведущих специалистов по истории Франции под руководством известного ученого Ж.-Ф. Сиринелли, не содержит многих событий, понятий и имен военной эпохи 1939–1940 гг. В ней нет отдельных научных статей о «странной войне», поражении Франции летом 1940 г., об «исходе», даже о Третьей республике, бесславно скончавшейся в июле, и «национальной революции», осуществляемой Петэном[1670].

Социологические исследования, проведенные в конце ХХ в., показали, что первое, о чем думает француз, когда его спрашивают о событиях лета 1940 г., – это знаменитая речь де Голля 18 июня 1940 г., призвавшего по английскому радио своих соотечественников продолжить сопротивление врагу и бороться за освобождение Родины[1671]. О «намеренном умолчании» событий трагических недель мая-июня 1940 г., в том числе связанных с «исходом», со страданиями, перенесенными людьми в эвакуации, пишет в своей монографии Э. Напп[1672], а известный французский историк Ж.-Р. Риу справедливо утверждает, что «отказ или намеренное умолчание [коллективной памяти о военном поражении 1940 г. – авт.] появились в связи с отсутствием [у населения – авт.] знаменательных памятных дат» [1673]. Другой французский современный ученый Р. Франк еще четче сформулировал эту мысль: «То, что вспоминается с грустью, с трудом становится знаменательной датой»[1674].

События лета 1940 г. в полной мере можно назвать печальными еще и потому, что военное поражение страны в «самой разрушительной и ужасной из всех войн»[1675] и социальная драма, пережитая французами в связи с «исходом», дополнились неизбежным в таких условиях политическим кризисом, который показал непрочность основ парламентского режима Третьей республики; отсутствие в политической среде смелого и решительного лидера; сложные, порой болезненные отношения между политической властью и армией, не сумевшими сплотиться и стать бастионом национальной независимости французской республики.

Глава XI

Обострение политического кризиса и падение Третьей республики (июнь-июль 1940 г.)

Политический кризис во Франции нарастал по мере отступления французских армий. Р. Ремон и Ж.-М. Мейер назвали его разрешение в июле 1940 г. «концом Республики», Ж.-П. Азема – «победой клана неопацифистов», С. Берстайн и П. Мильза – «смертью Республики», Ж.-Б. Дюрозель – утверждением «абсолютной диктатуры» Петэна.

Следует отметить, что ситуация внутри правительства Рейно, сформированного еще в марте 1940 г., оставалась довольно неопределенной. Кроме социалистов, которые в своем подавляющем большинстве поддержали инвеституру Рейно 21 марта, остальные политические группировки, например, ведущие правоцентристские объединения Демократический альянс и Республиканская федерация, голосовали против назначения Рейно на пост главы правительства (кроме незначительного меньшинства их участников). Из 116 депутатов радикал-социалистической партии только 33 одобрили кандидатуру Рейно. В итоге, набрав всего 268 голосов из 535 парламентариев, присутствовавших на заседании Палаты депутатов, в возрасте 62 лет П. Рейно возглавил правительство, в котором с самого начала существовали серьезные разногласия. Достаточно вспомнить соперничество и даже противостояние Даладье – Рейно, «конфликт между которыми достиг кульминации после неудачной кампании в Норвегии»[1676]; стремление главы правительства отправить в отставку генерала Гамелена и того же Даладье, которому Рейно был вынужден оставить в своем кабинете пост военного министра (по свидетельству генерала де Голля, «такое странное положение нельзя было изменить, поскольку радикальная партия, без поддержки которой кабинет не мог бы существовать, настаивала на том, чтобы ее лидер оставался в правительстве, надеясь при первой возможности вновь возглавить кабинет».[1677]).

Внутриполитическая обстановка последних месяцев «странной войны» характеризовалась большой неустойчивостью, ибо «на правительственном уровне, среди политиков, в общественном мнении решимость, четко проявившаяся в момент вступления [Франции – авт.] в войну, впоследствии ослабла, а результатами “странной войны” стали сомнение, замешательство, разъединение»[1678]. К тому же Рейно никогда не забывал, что его инвеститура не была поддержана многими видными политиками и депутатами ведущих партийных формирований Третьей республики, поэтому, желая «расширить ничтожное правительственное большинство, [он – авт.] пытался рассеять то предубеждение, с каким относились к нему умеренные [правоцентристские группировки – авт.]. Сделать это было очень трудно, так как значительная часть правых стремилась к миру с Гитлером и соглашению с Муссолини»[1679]. Именно поэтому, утверждает де Голль, глава правительства оказался вынужденным «поручить пост статс-секретаря П. Бодуэну, влиятельному в этих кругах человеку, и назначить его секретарем вновь учрежденного Военного комитета»[1680]. Однако добиться сплочения и единомыслия членов правительства и солидной поддержки депутатов Рейно не удалось. А. Симон охарактризовал его как человека, обладавшего огромным честолюбием, большим опытом участия в парламентских дисскусиях и различных политических комбинациях, но «при всех своих талантах, деятеля узко ведомственного масштаба. Никто не умел лучше его проанализировать проблему, выделить её основные стороны. Но дальше его способности не шли»[1681]. Стать лидером объединения патриотических сил Рейно не удалось.

Другой современник описываемых событий, американский журналист Г. Армстронг в своей книге «Падение Франции», написанной на основе личных наблюдений и свидетельств своих коллег, приводит интересную и справедливую оценку внутриполитической ситуации во Франции весны-лета 1940 г.: «Пока французы боролись с немцами, они также боролись между собой». Вследствие глубоких противоречий, разделявших французский политический класс, руководители страны совершили серьёзные ошибки, «образовались клики во французской армии и национальная воля к сопротивлению была подорвана»[1682].

Ощущая неустойчивость своего положения и слабость парламентской поддержки, 8 мая 1940 г. Рейно решил уйти в отставку, но неожиданное наступление немецких армий в ночь с 9 на 10 мая, открывшее «битву за Францию», заставило его отказаться от задуманного: теперь уже не было возможности «рассуждать о политике», следовало «собраться и начать воевать». Обстановка в правительстве Рейно резко обострилась вследствие шока от новостей с фронтов уже в 10-х числах мая. Если сам глава кабинета и его пока еще многочисленные сторонники высказывались за активное ведение военных действий до окончательной победы над врагом, то их оппоненты из «партии мира» все громче требовали «трезво взглянуть на ситуацию» и прекратить «неудачно начатую войну» на немецких условиях. «Партия мира» серьезно укрепила свои позиции после правительственной перестановки, осуществленной Рейно 18 мая: Даладье лишился прежних постов, возглавив внешнеполитическое ведомство, и оставался в правительстве Рейно до 6 июня 1940 г.; в кабинет вошел маршал Петэн, занявший пост заместителя председателя Совета министров. 22 мая Рейно заменил Гамелена генералом Вейганом, вместе с маршалом склонявшимся к поискам перемирия с врагом.

По убеждению французского политолога Ф. Бюрдо, «оплошности руководства» имели серьезные, даже решающие для судьбы Франции последствия: «Поль Рейно, бывший при этом сторонником продолжения войны всеми средствами, совершил огромную и грубую ошибку, открыв двери в свое правительство Петэну и назначив Вейгана главнокомандующим, поскольку эти двое военных были полны решимости любой ценой защищать родину [даже путем соглашения с врагом – авт.]. Как только сторонники пораженчества получили ответственные посты, они занялись судьбой Республики»[1683]. Для Рейно оба этих человека «символизировали победу 1918 г.», а значит, могли воодушевить армию и успокоить обеспокоенный военными поражениями народ. Однако, пишет французский историк Ж.-Ж. Беккер, «Вейган и Петэн быстро убедились, что они ничего не смогут сделать, чтобы изменить ситуацию [на фронтах – авт.], и следует просить перемирия»[1684].

В итоге, несмотря на заявления главы правительства о его «намерении бороться до конца, слухи о перемирии стали циркулировать даже внутри правительственного кабинета»[1685], а «партия мира» усилилась двумя высокопоставленными и авторитетными военными. Трудно не согласиться со словами Р. Ремона о том, что хотя Рейно постоянно подчеркивал необходимость продолжать военные действия, обещая «и дальше нести ответственность, которую взял на себя», он оказался «плохим знатоком людей и не сумел окружить себя соратниками, твердо разделявшими его точку зрения»[1686]. Неслучайно среди пораженцев оказались даже политики «команды Рейно» – Ив Бутийе, Поль Бодуэн, полковник Поль де Виллелюм и любовница Рейно госпожа Элен де Порт, имевшая на главу кабинета огромное влияние. Споры в правительстве о его дальнейшей стратегии вспыхивали с новой силой, и Рейно терял своих союзников.

Ситуация на фронтах усугублялась. В начале июня, пишет в своих «Военных мемуарах» де Голль, непосредственный свидетель и поражений французских армий на фронте, и политических пертурбаций в правительственных кругах, «события развивались настолько быстро, что трудно было поспеть за ними. Только что принятое решение тут же устаревало. Попытки использовать опыт войны 1914–1918 годов не давали никаких результатов. Считалось, что еще существует фронт, дееспособное командование, готовый на жертвы народ. Однако все это было лишь мечтой и воспоминанием. В действительности же потрясенная нация находилась в оцепенении, армия ни во что не верила и ни на что не надеялась, а государственная машина крутилась в обстановке полнейшего хаоса»[1687]. Генерал признается, что все это, в том числе неизбежность военной катастрофы и политического распада государства, он почувствовал во время кратких визитов, которые ему доводилось наносить первым лицам Третьей республики после очередной реогранизации кабинета Рейно 5 июня 1940 г., когда де Голль вошёл в правительство.

«Внешне они [члены правительства и председатели палат парламента – авт.] держались спокойно и с достоинством, – вспоминает генерал. – Но ясно было, что среди этого традиционного декорума они уже не более чем статисты. В вихре происходивших событий все эти заседания кабинета министров, направляемые вниз инструкции, получаемые в верхах донесения, публичные заявления, поток офицеров, чиновников, дипломатов, парламентариев, журналистов, которые о чем-то спрашивали или о чем-то сообщали, – все это производило впечатление какой-то бессмысленной, никому не нужной фантасмагории. При данных условиях и в данных территориальных рамках единственным выходом явилась капитуляция. Либо надо было с этим примириться – к чему уже склонялись многие, – либо следовало изменить рамки и условия борьбы. “Новая Марна” была возможна, но только на Средиземном море»[1688].

По мнению историка Ж.-П. Азема, в политическом кризисе, развивавшемся параллельно и зависимо от военных неудач, четко выделялись три важных временных отрезка: события до 10 июня, вокруг даты 13 июня и 16 июня. На первом этапе кризиса Рейно дважды совершил перестановки в правительстве – 18 мая и 5 июня, чтобы создать «кабинет войны» (для этого он, собственно говоря, и включил в него маршала Петэна, ставшего вскоре вождем пораженцев). Рейно «сократил возможности своих противников (прежде всего Даладье), продвигая людей, воинственно настроенных (Ж. Мандель стал министром внутренних дел), и окружил себя теми, кого сегодня назвали бы технократами: это были Бодуэн [в 1927–1940 гг. генеральный директор Индокитайского банка, затем помощник государственного секретаря – авт.], Бутийе [министр финансов – авт.], а также некий генерал де Голль, которого он хорошо знал и который только что продемонстрировал успешное руководство 4-ой бронетанковой дивизией» [1689]. К ним также можно отнести Жана Пруво, директора газеты «Пари-Суар», занявшего пост министра информации, Жоржа Перно, получившего должность министра по делам французских семей (ранее – здравоохранения). Однако это обновление правительственного кабинета не сняло противоречий, существовавших в окружении Рейно. Речь шла о столкновении интересов, мелочных интригах, наконец, о разделении министров на сторонников и противников заключения перемирия, и эта тема становилась отныне главной в правительственных дебатах[1690].

До 10 июня Рейно еще как-то удавалось поддерживать сплоченность своего кабинета, но после поражения на Сомме и Эне и переезда 9 июня правительства из Париж в Бриар, а затем в Тур многие министры стали «дрейфовать» к лагерю пораженцев. В него помимо военных и части политиков входили и некоторые крупные французские банкиры и промышленники, имевшие тесные связи с германскими торгово-индустриальными компаниями и желавшие как можно быстрее возобновить выгодное для них довоенное сотрудничество. Многие высшие военные чины, включая покрытого национальной славой Петэна, Вейгана и адмирала Дарлана, стремившиеся к сохранению престижа армии внутри страны и с ее помощью – к соблюдению внутреннего порядка и недопущению «новой Коммуны», якобы большевистского заговора, яростно доказывали, что избежать этого можно, только прекратив войну. С каждой прошедшей неделей становилось ясно: именно «партия мира» отвечает смутным пожеланиям нации, уставшей от войны.

13 июня произошло сразу несколько важных событий, свидетельствовавших об углублении политического кризиса во Франции. Накануне Вейган с одобрения Петэна открыто высказался за перемирие, а 13-го числа уже сам маршал ясно продемонстрировал свое намерение как можно быстрее начать переговоры с противником о мире. Министры Бодуэн и Бутийе поддержали позицию Петэна, но большинство кабинета разделяло точку зрения Рейно о необходимости продолжить военные действия против Вермахта. Тогда же, 13 июня, состоялись переговоры Рейно с Черчиллем, который для этого специально прилетел в Тур. Британский премьер-министр был поражен хаосом, неразберихой и паникой, царившими в городе; его никто не встретил на аэродроме, никто не знал, когда в Тур приедет Рейно и члены правительства; по городу бродили толпы беженцев.

Во время встречи Рейно впервые прямо поставил перед Черчиллем вопрос о заключении перемирия, неприятно удивив его «резкой переменой» своих взглядов. Как уже отмечалось, тогда Черчилль не согласился освободить Францию от условий франко-британского соглашения 28 марта, запрещавшего подписание сепаратного мира с Германией, хотя было понятно, что лагерь пораженцев во Франции укреплялся, обстановка на фронтах была удручающей, а затягивание с перемирием могло привести к падению кабинета Рейно (он этим пугал Черчилля) и установлению власти сторонников мирных переговоров с руководством Третьего Рейха[1691]. По словам Ф. Керсоди, «бесконечные

колебания [Рейно – авт.] между твердостью и нерешительностью» выглядели полным диссонансом на фоне громких заявлений британского премьер-министра[1692]. Он призвал Рейно «продолжить борьбу с Гитлером и его режимом», заявив, что «война, может быть закончена или нашим исчезновением, или нашей победой»[1693]. Одновременно Черчилль поинтересовался у Рейно, как будто вопрос был уже окончательно решен, «сколько времени пройдет до [официальной – авт.] просьбы о перемирии? Неделя или больше?»[1694].

По свидетельству присутствовавшего на переговорах двух руководителей государств-союзников генерала де Голля, «касаясь перспективы перемирия между французами и немцами, которая, как я полагал, приведет его в негодование, Черчилль, напротив, выразил по этому поводу сочувственное понимание. Но, перейдя к вопросу о военно-морском флоте, он неожиданно проявил исключительную требовательность и стремление к полной ясности. Нет никакого сомнения в том, что английское правительство до такой степени боялось передачи французского флота в руки немцев, что оно было склонно, пока еще не поздно, освободить нас от условий, вытекавших из соглашения 28 марта, лишь бы получить гарантии относительно судьбы наших кораблей. Фактически именно такой вывод напрашивался из этого ужасного совещания. Прежде чем покинуть зал, Черчилль, кроме того, настойчиво попросил, чтобы Франция в случае прекращения борьбы предварительно передала Англии всех 400 военнопленных немецких летчиков. Это сразу же было ему обещано»[1695].

Официальный отказ Черчилля дать согласие Великобритании на сепаратный мир Франции и Германии, а также решение Рейно продолжить борьбу (об этом пишет присутствовавший на заседаниях правительства Эррио) вызвали негодование лидеров лагеря пораженцев, заявивших, что кабинет не одобрил подобной резолюции и его большинство склоняется к переговорам о перемирии. На заседании вечером 13 июня они вновь настаивали на невозможности для правительства оставить Францию и переехать в Северную Африку, призывали к спасению французской армии от полного уничтожения и позора, то есть от военной капитуляции. Вейган, снова и снова требуя перемирия с Третьим Рейхом, угрожал присутствовавшим, что в случае эмиграции членов кабинета Рейно он инициирует формирование нового правительства, способного начать немедленные переговоры с Германией. Тех, кто хотел продолжить войну в колониях, пораженцы именовали не иначе, как дезертирами, а Петэн торжественно провозгласил, что откажется выполнять решение об эмиграции, «даже если ему придется покинуть правительство»[1696].

По мнению М. Вайса, Вейган высказывался за перемирие прежде всего потому, что он «отвергал любую идею о капитуляции армии», руководствуясь в этом отношении как своей военной честью, так и своим презрением к республиканскому режиму[1697]. Пораженцы делали все, чтобы утвердить в общественном сознании мысль о том, что военный крах был обусловлен «преступлениями парламентской демократии, достигшими своей высшей точки в годы Народного фронта». Именно «несостоятельность законодательной власти» объявлялась главной причиной поражения французских армий[1698]. К 13 июня шансов на успешное сопротивление в метрополии уже не оставалось, а продолжение войны, уверяли сторонники Петэна, обрекало Францию на положение оккупированной территории по примеру северо-восточных департаментов страны в 1914–1918 гг.

На заседании 13 июня генерал Вейган возложил на политиков «ответственность за поражение» и предложил им взять на себя инициативу поиска мира с противником, освободив от этого армию[1699]. Де Голль в своих воспоминаниях нарисовал такой портрет М. Вейгана: «Внезапно на его плечи свалилось тяжелое бремя, нести которое было ему не по силам. Когда 20 мая он принял пост главнокомандующего, выиграть битву за Францию, несомненно, уже было невозможно. По-видимому, генерал Вейган убедился в этом неожиданно для самого себя. Так как он никогда не предвидел истинных возможностей механизированной армии, огромные успехи, которых так молниеносно добился противник при помощи этой силы, поразили его. Чтобы противостоять несчастью, он должен был переродиться. Ему следовало порвать с отжившими представлениями, изменить самый темп действий. В своей стратегии он должен был выйти за узкие рамки метрополии, обратить против врага то самое смертоносное оружие, которое применил враг, и использовать в своих интересах такие козыри, как огромные пространства, огромные ресурсы и огромные скорости, отдаленные территории, силы союзников и морские просторы. Но Вейган не был тем человеком, который мог это сделать. Не таков был его возраст [73 года – авт.] и склад ума, а главное – ему не хватало соответствующего темперамента»[1700].

Де Голль называет Вейгана «блестящим исполнителем», однако «решительность в действиях, самостоятельность в решениях, бесстрашие перед лицом судьбы, та напряженная и особая страстность, что присуща истинному военачальнику, – всего этого Вейган был лишен…» [1701]. В итоге, Вейган стал своеобразным «орудием», «знаменем» в руках Петэна, настаивавшего, как и генерал, на капитуляции правительства. «Ни во что не веривший и ни на что не способный режим [Третьей республики – авт.] пошел по наихудшему пути. Таким образом, Франции предстояло расплачиваться не только за военное поражение, но также за порабощение государства»[1702], – напишет де Голль в своих «Военных мемуарах».

Если вернуться к заседанию 13 июня 1940 г., то оно продемонстрировало открытое и пока только словесное неповиновение части государственных чиновников главе правительства и сокращение лагеря сторонников продолжения войны. 13 июня правительственный кабинет не пришел ни к какому решению. Воспоминания его участников свидетельствуют о кознях и интригах, которые плелись вокруг Рейно. Понемногу ширились слухи о якобы данном британцами согласии на заключение перемирия. Петэна и Вейгана уже открыто поддерживали Бодуэн, Бутийе, Ибарнегарэ, Пруво. По словам В. П. Смирнова, «значительная группа министров и главнокомандующий отказались подчиняться премьер-министру. Правительство по существу распалось и уже не действовало как организованная сила»[1703].

Позиции пораженцев, а значит и внутриправительственное противостояние – ключевая предпосылка политического кризиса Третьей республики – усилились 14–15 июня после получения Рейно ответа на его телеграмму, которую он по совету Черчилля послал американскому президенту Ф. Рузвельту, в очередной раз взывая к его помощи: «Франция сможет продолжить борьбу, только если вмешательство Америки изменит ситуацию»[1704]. По свидетельству де Голля, Рейно «умолял его [Рузвельта – авт.] оказать нам помощь, давая понять, что в противном случае для нас все будет кончено»[1705]. Об этом письме пишет в своих мемуарах и председатель Палаты депутатов, лидер партии радикалов Эррио: в нем «он [Рейно – авт.], заявил, что если Соединенные Штаты не вступят в войну, Франции придется вступить в переговоры с неприятелем»[1706].

Некоторые историки, например, В. П. Смирнов, считают, что со стороны главы французского правительства это был своеобразный маневр: полагая дальнейшую вооруженную борьбу против нацистской Германии бесполезной, Рейно, обращаясь к президенту США, решил продемонстрировать, с одной стороны, свое намерение продолжить борьбу за сохранение западной демократии, а с другой, априори зная отрицательный ответ Рузвельта, больше не препятствовать капитуляции[1707]. По словам Ф. Керсоди, «13, 14 и 15 июня Черчилль тоже направлял президенту Рузвельту нескончаемый поток телеграмм»[1708]. В них британский премьер-министр напоминал ему, что «достаточно только обещания активной поддержки США для того, чтобы побудить французов к сопротивлению»[1709]. Президент в официальном послании лишь пообещал Рейно в общих фразах «умножить усилия Америки» в виде материальной помощи, что позволило Петэну и его сторонникам с новым рвением доказывать целесообразность и неизбежность капитуляции, с которой не следовало тянуть, коль скоро помощи от заокеанского союзника ждать не приходилось.

В обстановке растерянности, паники и тревожных слухов, доходивших до Бордо, где с 14 июня, после вступления немцев в Париж, расположились представители различных государственных структур, 15 июня состоялось очередное заседание Совета министров. В ходе его работы Рейно согласился с предложением Шотана официально информировать британское руководство о намерении Франции запросить у Третьего Рейха условия перемирия. На самом деле, считает историк Ж.-М. Мейер, «этот компромисс, достойный считаться решением съезда радикалов, имел в сложившихся обстоятельствах одно [важное – авт.] следствие: подтолкнуть колеблющихся к принятию возможности перемирия». Уже следующие заседания правительства, проведенные утром и днем 16 июня, «продемонстрировали продвижение вперёд идей сторонников мира»[1710].

Вновь правительственный кабинет собрался в 10 часов вечера того же дня, и на нем – после двух дней противостояния защитников и противников перемирия – Рейно «вынужден был признать себя побежденным». В некоторых появившихся в прессе сообщениях упоминалась, что план создания общего с Великобританией союза был отклонен 14 голосами против 10, другие утверждали, что «никакого формального голосования по этому вопросу не было»[1711]. На этой версии настаивает и историк С. Берстайн. На этом заседании Шотан, Петэн и Вейган высказались за немедленное заключение перемирия, их поддержало большинство министров. Ощутив себя непонятым в своем правительстве, в конце заседания Рейно представил отставку президенту А. Лебрену[1712].

В мемуарах Рейно напишет позже, что он лишь «сделал вид, что уходит, в надежде быть вновь призванным» на пост главы правительства, но историк Ж.-М. Мейер считает, что причины «ухода» Рейно оказались «следствием бессилия, пораженчества его окружения, оппозиции части министров, но также, а, может, в этом и заключался главный мотив решения Рейно – желания уступить свое место другому в перспективе неизбежного перемирия»[1713]. Де Голль объясняет отставку Рейно его неумением держать под контролем ситуацию, определенной нерешительностью политика, нежеланием взять на себя ответственность за судьбу проигравшей войну Франции.

По мнению де Голля, «чтобы вновь взять бразды правления в свои руки, ему [Рейно – авт.] нужно было вырваться из водоворота, перебраться в Африку и начать там все сызнова. Поль Рейно понимал это. Но для этого необходимо было принять ряд чрезвычайных мер: сменить главное командование, сместить маршала Петэна и добрую половину министров, покончить с некоторыми влияниями, примириться с полной оккупацией Франции, короче говоря, в этой невиданно тяжелой обстановке пойти на ряд чрезвычайных и выходящих за обычные рамки мер». Поль Рейно, отмечает генерал, не сумел принять чрезвычайные решения и «попытался достигнуть цели путем маневров»[1714]. Именно этим объясняет де Голль то, что Рейно «допускал возможность обсуждения условий противника, если Англия согласится на это». Он рассчитывал, что сторонники перемирия откажутся от него, узнав условия, выдвинутые Третьим Рейхом, что «тогда произойдет объединение всех людей, выступающих за продолжение войны и за спасение отечества. Но драма была слишком сложной для того, чтобы здесь можно было заниматься комбинациями» [1715].

Историк Ж.-П. Азема подчеркивает, что до 16 июня Рейно везло в политических сражениях, но «он потерял бдительность» и одновременно не смог опереться на «внешнюю поддержку», в которую наивно верил. Американцы на его тревожные призывы о помощи отвечали вежливыми словами сочувствия и понимания, а британцы «с 26 мая предпочли держать у себя авиационные эскадрильи, на перелете которых [во Францию – авт.] настаивал Рейно»[1716]. Председатель правительства не сумел также организовать переезд государственных служб в Северную Африку для продолжения войны, опираясь на союз с Англией, хотя у этого плана были сторонники в правительстве (Ж. Монне, Ж. Мандель, С. Кампинши, Ш. де Голль и др.) и его горячо поддерживал Черчилль[1717]. Наконец, колебания и непостоянство окружения Рейно приводили к затягиванию важных решений, различного рода уверткам, даже фальсификациям содержания официальных депеш (известен случай с директором кабинета Рейно де Виллелюмом, который изменил текст письма, адресованного американскому послу). Историки, например, Ч. Уильямс, также отмечают негативное влияние на Рейно его любовницы Элен де Порт, которая «придерживалась крайне антибританских настроений и дружила с Отто Абецом [с 1939 г. личный представитель главы внешнеполитического ведомства Рейха в Париже – авт.]… она обладала сильной, порой зловещей властью над Рейно, которой пользовалась безо всяких колебаний»[1718]. По словам А. Симона, во время войны мадам де Порт «так крепко прибрала его [Рейно – авт.] к рукам, что это сказалось на политической судьбе Франции»[1719].

В момент, когда Рейно особенно остро нуждался в сплочении своего лагеря, никто из известных политиков Третьей республики не оказал ему реальной помощи, даже Мандель, от которого многие ее ожидали. Конечно, нельзя не признать, что Рейно столкнулся с беспрецедентным, усугубленным войной политическим кризисом, но вместе с тем он не исчерпал все имевшиеся в его руках политико-государственные ресурсы и, по меткому выражению Ж.-П. Азема, продемонстрировал «поведение парламентария»: в трудную минуту он решил возложить ответственную задачу на Петэна, «уступая ему свое место, надеясь вернуться и получить полную свободу [действий – авт.], когда тот провалится»[1720]. Подобная позиция председателя Совета министров свидетельствовала о его недооценке действий и личности маршала Петэна, а также масштабов кризиса национальной идентичности, переживаемого французским обществом.

Немаловажную роль в отставке Рейно сыграл и президент Лебрен, который не являлся харизматичной и сильной личностью; он всегда руководствовался установившимся в Третьей республике обычаем не голосовать в правительстве как президент, имевший право по Конституции председательствовать на заседаниях Совета министров, и полагался на мнение большинства. Парадокс ситуации заключался в том, что вечером 16 июня до начала голосования из 23 министров кабинета Рейно, как это показывает тщательное исследование, проведенное известным политиком и историком Э. Боннефу, только девять твердо выступали за начало переговоров о перемирии, остальные 14 колебались или были против[1721]. Однако президент Лебрен, находясь под сильнейшим давлением пораженцев, чья активность и решительность создавали ложное впечатление о степени популярности их идей среди политической элиты Третьей республики, счел правильным, исходя из желания тех, кто казался ему большинством, принять без каких-либо обсуждений отставку Рейно и предложить маршалу Петэну сформировать новый кабинет. Что касается болезненного вопроса о перемирии, которое должно было прекратить «бесполезную войну», то Петэн его тут же попытался разрешить, послав германскому руководству просьбу о начале мирных переговоров. Лебрен, по словам историка Р. Сансона, «оглядевшись вокруг, примкнул к тем, кого он посчитал большинством, расположенным к принятию этого решения»[1722].

Собственно говоря, с назначением Петэна главой Совета министров (он, как уже отмечалось, не получил традиционное и требуемое конституцией одобрение его инвеституры Палатой депутатов в связи со сложностями военного времени и невозможностью быстро собрать в одном месте весь депутатский корпус) правительственный кризис завершился, но политический продолжал обостряться, ибо вектор внутренней политики маршала Петэна становился все более отчетливым – ликвидировать парламентскую республику. Ж.-Ж. Беккер, исследуя биографию Ф. Петэна, отмечает, что его взгляды в межвоенный период малоизвестны, но, будучи осторожным человеком, он «в отличие от некоторых других маршалов (Л. Франше д’Эспере, Ю. Лиотэ) избегал открыто демонстрировать, что Республика ему не по душе. В ближайшем окружении [Петэна – авт.] находилось много сторонников Морраса. До войны он часто читал [газету – авт.] “Аксьон Франсэз”»[1723].

В 1930-е гг. Петэн сблизился с членами ультраправой националистической организации «Боевые кресты» полковника де Ля Рокка и таким образом «помог закрепить дружбу» между ними и военным командованием. Тогда же, по свидетельству А. Симона, Петэн сошелся с людьми, которым в 1940 г. предстояло играть руководящую роль в правительстве, сформированном маршалом после поражения Франции, – с Пьером Лавалем, Адрианом Марке, Франсуа Пьетри и Анри Лемери[1724]. Но в действительности, считает Ж.-Ж. Беккер, «Петэн не являлся ни роялистом, ни “фашистом”, ни настоящим клерикалом… но он был глубоко “реакционным” человеком в этимологическом смысле этого термина: он понимал управление страной как руководство армией, он был абсолютно враждебен демократическим принципам и парламентскому режиму, он верил в добродетели иерархии и дисциплины и думал, что найти исцеление от несчастий сегодняшнего дня можно, лишь вернувшись к прошлому, к ремеслу, к сельской жизни»[1725].

Именно такой человек возглавил последнее правительство Третьей республики. По просьбе президента А. Лебрена в него не включили генерального секретаря СФИО Поля Фора как «слишком убежденного пораженца». В этом составе правительства также отсутствовали П. Лаваль и А. Марке, мэр Бордо, которые сыграли «важную закулисную роль в подписании перемирия». Кабинет Петэна «внешне был открыт для представителей широкого спектра политических семей»[1726], – отмечает Ж.-М. Мейер. В него вошли с одобрения лидера СФИО Л. Блюма, желавшего широкой поддержки правительству и сохранявшего доверие к Петэну, «самому знаменитому среди наших военачальников», два социалиста – Альбер Ривьер (министр колоний) и Андре Феврие (министр труда и здравоохранения, с 23 июня – министр связи). Правый радикал Шотан получил пост заместителя председателя Совета министров. Прежние его члены, склонявшиеся к продолжению войны с гитлеровской Германией, лишились своих должностей: например, «умеренные» Жорж Мандель, Жорж Перно или Луи Марэн, радикалы Анри Кэй или Ивон Дельбос.

Историки Ж.-П. Азема и Ж.-М. Мейер указывают на преобладание в правительстве Петэна так называемых технократов, политиков, военных, которые, подчеркивает Азема, по своим взглядам были близки к авторитарной правой, даже крайне правой, как и сам Петэн[1727]. Среди министров-технократов выделялись уже упоминавшиеся П. Бодуэн, возглавлявший внешнеполитическое ведомство, и И. Бутийе, министр финансов; Шарль Фремикур, первый председатель Кассационного суда, ставший министром юстиции; Альбер Риво, профессор Сорбонны, которому Петэн поручил заниматься проблемами национального образования. По убеждению Ж.-М. Мейера, «назначение заместителем государственного секретаря в Совете министров Рафаэля Алибера, почетного распорядителя ходатайств в Государственном совете, который был связан с “Французским возрождением” [антипарламентское движение, созданное в конце 1925 г. крупным промышленником Э. Мерсье – авт.] и близок к “Аксьон Франсэз”, стало показателем нового характера [власти – авт.]»[1728].

Петэн и Лаваль, 1942 гг. Источник: Keystone-Franc

Едва перемирие с Германией было подписано, Петэн совершил новую перестановку в правительстве. П. Лаваль занял пост заместителя председателя Совета министров и государственного министра; А. Марке – государственного министра, а с 27 июня – министра внутренних дел, заменив на этой должности Ш. Помарэ. После реформирования кабинета в нем по-прежнему оставались представители различных партий (социалисты Ривьер и Феврие продолжали исполнять свои министерские обязанности), но процент крайне правых увеличился, а две главные одиозные личности, резко критиковавшие французский парламентаризм и требовавшие «покончить с коммунизмом, демократией и, конечно, с евреями»[1729], Лаваль и Марке стали играть в правительстве определяющую роль. Так рождался новый режим; постепенно происходил полный разрыв политического дискурса со старой республиканской парламентской традицией, все чаще раздавались призывы к «национальной революции». Еще до подписания перемирия с Германией Петэн выступил 20 июня с радиообращением к французам, в котором обрисовал главные причины поражения: «Слишком мало детей, слишком мало вооружений, слишком мало союзников». Но этот неоспоримый итог он дополнил заключением морального характера: «После победы [1918 г. – авт.] дух наслаждения взял верх над духом жертвенности. Люди больше требовали, чем служили [своей стране – авт.]. Они хотели сберечь усилия» [1730].

25 июня в новом радиообращении, в котором он объявил о подписании перемирия, Петэн добавил: «началось время нового порядка». В нескольких выражениях глава правительства осудил прошлое и призвал вернуться к ценностям сельской Франции: «Я ненавижу ложь, которая всем принесла столько зла. Земля, она не обманывает. Она ждет вашего обращения к ней. Она является самой Родиной. Земля, которая не обрабатывается, это часть Франции, которая умирает». Он вновь заклеймил «расслабление [нации – авт.]» и «дух наслаждения», требуя от французов «интеллектуального и морального возрождения»[1731]. За этой «патетикой Ф. Петэна, – справедливо замечает Г. Н. Канинская, – отчетливо вырисовывался образ виновников поражения Франции – правительства Народного фронта с его 40-часовой рабочей неделей и национализацией, саботажников-коммунистов, пацифистов, парламентариев, а в более широком измерении – Республики»[1732]. Действительно, виной всех бед Франции Петэн, как уже говорилось, искренне считал слабость парламентского строя Третьей республики. Он не скрывал твердого намерения уничтожить то, что в его окружении все чаще стали называть «старым режимом», подразумевая под ним режим партий, которому, по убеждению маршала, свойственны «парламентская говорильня», «пренебрежение к армии», неоправданно широкие политические и социальные права граждан. Идеалом Петэна была авторитарная система «сильной власти»[1733]. Так легитимировалась необходимость замены «слабой» и «беспомощной» республики новым режимом.

Аллегорическое представление «Национальной революции» Ф. Петэна.

Источник: Wikimedia Commons

Сосредоточение всех властных прерогатив у исполнительных органов, а лучше – в руках «лидера нации», позволило бы, по убеждению Петэна, установить более тесные отношения с нацистским Рейхом. В одной из брошюр, изданных в Виши, говорилось: «Поражение мая-июня 1940 г. было крушением режима. Франция ждет нового режима, и, как это бывает после каждого большого поворота, мы, естественно, склоняемся к тому, чтобы создать режим. аналогичный существующему у наших победителей»[1734]. Маршал Петэн изображался официальной пропагандой как «спаситель» Франции от «красной чумы», как военный и политик, сумевший для защиты национальных интересов страны сохранить ее государственность, колониальную систему, минимизировать людские и военно-технические потери, начать возрождение французской нации. Петэну вторил главнокомандующий генерал Вейган. В ноте от 28 июня, ставшей настоящей политической программой капитулянтов, он потребовал морального очищения Франции. Он также возложил всю ответственность за ее поражение на «старый порядок вещей», т. е. «политический режим масонских, капиталистических и международных сделок», и призвал «вернуться к почитанию и осуществлению идеала, суть которого сводится к нескольким словам: Бог, Семья, Труд»[1735], что, собственно, предвосхитило «национальную революцию», проводимую Петэном.

Таким образом, сгруппировавшиеся вокруг маршала военные и политики из правого и крайне правого лагеря «сочли [приход к власти Петэна – авт.] удобным случаем свести счеты с Республикой и заменить её сильном режимом»[1736]. Операцию произвел экс-председатель Совета министров Лаваль, который не простил левой своего отстранения от дел в 1936 г. и продемонстрировал враждебность к любому конфликту с Германией. По утверждению историка Ж. Вавасера-Деперье, он «склонялся к авторитарному решению или, по меньшей мере, к антипарламентскому»[1737] и вел политику интриг и беспрецедентного давления на инакомыслящих. Главным условием удачной смены политического режима Лаваль считал срыв переезда французского правительства в Северную Африку.

В целом, политическая ситуация, сложившаяся в конце июня 1940 г., находилась в подвижном, неустойчивом состоянии. С одной стороны, парламентская система Третьей республики очевидно деградировала. После начала наступления Вермахта обе палаты парламента не созывались, вопрос о перемирии даже не обсуждался депутатами. Лаваль, яростно выступавший за изменение конституционного устройства и установление режима власти, подобного итальянскому или германскому, играл на страхе депутатов перед перспективой установления военной диктатуры Вейгана. Одновременно он запугивал парламентариев угрозой революции. По его словам, «для того, чтобы избежать насильственной революции, следовало проявить инициативу и реформировать… учреждения законным порядком»[1738].

Благодаря своему знанию парламентских кругов и умению манипулировать людьми, «сочетая обольщение и давление, призывы к здравому смыслу и играя на чувствах [депутатов – авт.]», Лаваль сумел «перетянуть» на свою сторону многих колеблющихся парламентариев[1739]. Его поддерживали влиятельные политики: мэр Бордо А. Марке, «успевший за время своей политической карьеры превратиться из социалиста в фашиста»[1740], и группа депутатов-пацифистов – сторонников перемирия, иронически названная «Коммуной Бордо», среди которых выделялся Жорж Бонне, бывший министр иностранных дел, один из инициаторов Мюнхенского соглашения 1938 г.[1741] Несогласные с ними депутаты, особенно те, кто настаивал на продолжении сопротивления Гитлеру, например, Анри де Кериллис, Леон Блюм, знали, что им угрожают банды Жака Дорио, лидера ультраправой Французской народной партии и известного коллаборациониста[1742].

Эти вооруженные отряды преследовали парламентариев, которые безоговорочно поддержали Республику, а колеблющихся депутатов «запугивали также близостью немецких войск, которые будто бы готовы расправиться с непокорными республиканцами с немецкой быстротой и основательностью»[1743]. По словам Р. Ремона, депутаты как левых, так и правых партий позже упрекали себя в том, что им не хватило смелости сплотиться перед нависшей над Республикой угрозой и «самим реформировать институты, пока еще оставалось время. Они были практически единодушны в осуждении частых [правительственных – авт.] кризисов, всесилия Палат [парламента – авт.], существования режима партий, но не оставались таковыми, когда речь заходила о демократии и принципе выборности»[1744].

Ж.-П. Азема, в свою очередь, отмечает, что французский политический класс «в итоге испытывал облегчение от [подписания – авт.] перемирия, будучи травмированным поражением», которое вызвало у него различного рода страхи: перед будущим, перед установлением власти военных, перед собственной беспомощностью. В своих политических маневрах он позволял легко манипулировать собой «активно действующему меньшинству», которое группировалось вокруг пораженцев из «Коммуны Бордо» во главе с А. Марке или вокруг П. Лаваля. Оно состояло также из перебежчиков из левого лагеря (Гастон Бержери, Жан Монтиньи) или представителей крайне правых объединений (Жан-Луи Тиксье-Виньянкур, Жан Ибарнегарэ, Жорж Скапини)[1745]. Но, конечно, главной объединяющей фигурой для французов оставался маршал Петэн.

По свидетельству Р. Ремона, «в последние дни июня 1940 г. едва ли нашлось бы много французов, кто не испытывал бы чувство признательности к этому пожилому человеку [Петэну – авт.], который, вместо того, чтобы испытывать радость от заслуженного отдыха, согласился вернуться в строй в подобной катастрофической ситуации и отдать себя полностью стране. Почти все поздравляли себя с этой неслыханной удачей для Франции – найти в ее несчастье человека, наделенного таким авторитетом». Так постепенно складывался миф о Петэне, и даже «наиболее преданные республиканской законности люди не увидели, что можно возразить [его приходу к власти 16 июня – авт.]»[1746]. Его простые и четкие объяснения ошибок политической системы, приведшей Францию к военному поражению, убежденность в скором крахе Великобритании, неизбежности и целесообразности перемирия, с которым не следовало тянуть, казались общественному мнению разумным и правильным выходом из крушения и хаоса, потрясших Францию. К тому же, у многочисленных французских верующих-католиков выступление Петэна ассоциировалось с божественным предначертанием. Противодействовать его политике означало для них «взбунтоваться против божественной воли». Эта религиозная составляющая мифа о Петэне способствовала укреплению его легитимности[1747].

Французская семья рассматривает портрет Петэна, 1940–1944 гг.

Источник: Agence Trampus

Схожую точку зрения высказывает и другой французский исследователь Ж.-М. Мейер. «Надо откровенно признать, – пишет он, – что подавляющее большинство страны, все перемешавшиеся между собой точки зрения были согласны с выступлением маршала [25 июня о целесообразности перемирия – авт.]… Радикалы и социалисты не были последними, кто присоединился к этой речи. Редко можно было встретить людей, думающих иначе, диссидентов, бунтовщиков». Политический класс выражал готовность «отдать себя в руки Петэна, спасителя и защитника»[1748].

О «некотором переломе в среде крупной буржуазии» в сторону сотрудничества с противником пишет в своих воспоминаниях К. К. Парчевский. По его утверждению, «соблазны непосредственных выгод оказываются для буржуазии сильнее разговоров о патриотизме и непомеркшей неприязни к грубым завоевателям. Остается все это как-то оформить, связать концы с концами и определить хотя бы чисто словесной формулой “классэ и пресизэ” (квалифицировать и уточнить). В Виши уже давно встали на этот путь» [1749]. С другой стороны, нельзя не отметить, что среди политиков и военных, а также далекого от государственного управления гражданского населения нашлись люди, и их число росло, которые не приняли перемирие, хотели продолжать борьбу, объединиться с единомышленниками против коллаборационистского режима Виши, создаваемого Петэном. И эта разобщенность общества являлась еще одним аспектом политического кризиса, в котором оказалась Франция.

П. Ори, описывая морально-психогическое состояние французских интеллектуалов в первые годы войны, среди которых, «особенно левых, наблюдалось широкое распространение пацифистских идей», утверждает, что с началом мирового конфликта и особенно после военного разгрома Франции «усилилась интеллектуальная растерянность», наблюдался «настоящий мировоззренческий шок». Первоначально «только небольшая группа фашистов считала, что в создавшейся ситуации [она – авт.] нашла подтверждение правильности своих тезисов», но в целом «отречение от прошлых заявлений не стало правилом в среде французских интеллектуалов»[1750]. Однако в трагические недели лета 1940 г. произошла «серьезная перестройка французского интеллектуального пространства, бесповоротная для того поколения. Верно одно: находясь перед лицом двух великих выборов 1940 г., отвергнуть или принять, пусть даже временно, немецкие порядки», большинство интеллектуалов пошло по первому пути, и здесь «была заметна [их политическая – авт.] эволюция в виде радикализации первоначальной позиции»[1751]. Андрэ Мальро, Раймон Арон, Рене Капитан и многие другие представители интеллектуальной элиты Третьей республики не раздумывали о своем решении продолжить борьбу за освобождение Родины и примкнули к де Голлю.

Следует также вспомнить утверждение известного французского ученого Ф. Бедарида о том, что, «несмотря на кризис национальной идентичности, дух решимости и способность к жертвенности [летом 1940 г. – авт.] проявились у трети населения Франции, у людей мотивированных, убежденных и уверенных [в правоте своего дела – авт.]»[1752]. Всем был известен пример героического и мужественного поведения бригадного генерала де Голля, продолжавшего на стороне Великобритании сопротивление нацистской Германии. Французские патриоты, бежавшие из вишистской Франции, получили возможность сражаться против врага в составе английских вооруженных сил, будучи членами сформированной в Лондоне де Голлем антифашистской военно-патриотической организации «Свободная Франция» (с июня 1942 г. – «Сражающаяся Франция»), которую он рассматривал как «зародыш» будущей французской государственности, утерянной после установления коллаборационистского режима Виши.

К концу 1940 г. к движению де Голля примкнуло несколько десятков тысяч французских патриотов различных политических взглядов, готовых под его руководством воевать против «держав Оси» за «достижение полной независимости и величия Франции». Они сформировали небольшие воинские части на службе у английского правительства, которое обещало финансировать «Свободную Францию» и французские добровольческие силы, а также обеспечить после победы союзников государственный суверенитет Французской республики, хотя полного восстановления французских границ Черчилль не гарантировал[1753]. На территории Франции уже осенью 1940 г. стали появляться первые отряды внутреннего движения Сопротивления, сначала разрозненные, а потом объединившиеся под руководством де Голля, которые внесли важный вклад в разгром нацизма и возрождение государственно-политических структур страны[1754].

Политический класс Третьей республики, отвечавший за трагические последствия военных поражений, страдания народа, расшатывание институциональных скреп, соединявших французское государство, переживал не только моральное опустошение, но и желание как можно быстрее покончить с подобной ситуацией. Многие политики, как об этом уже говорилось, связывали выход Франции из охватившего ее военно-политического кризиса с примирением с противником, то есть нацистской Германией, и даже с отказом от традиционных парламентских основ режима власти. Однако нашлись и те, кто, оставаясь во Франции и сохраняя свой депутатский мандат или министерский пост, осудили «сползание» республики к авторитаризму и настаивали на продолжении участия Франции в войне. Первые проявления открытого «неповиновения» политическому курсу правительства маршала Петэна возникли практически сразу после его прихода к власти и сделанного им предложения о перемирии руководству нацистской Германии. Речь идет о целой группе более или менее известных французских политиков, среди которых выделялись Жорж Мандель, Жан Зей, Венсан Бади, Пьер Мендес Франс, Эдуард Даладье.

18 июня в Бордо состоялось организованное ими собрание сторонников эмиграции правительственных структур, выступавших за немедленный переезд ведущих политических деятелей Третьей республики в Алжир. Около 70 парламентариев выразили готовность уже на следующий день отправиться в путь. Пытаясь подорвать позиции пораженцев и авторитет Петэна, начавшего переговоры о перемирии, они потребовали переправить в Северную Африку президента республики, часть министров и председателей обеих палат парламента – Э. Эррио и Ж. Жанненэ, которые смогли бы продолжить в Алжире свою государственную деятельность[1755].

Как свидетельствует Эррио, по совету президента Лебрена [1756] он и Жанненэ встретились с Петэном, который подтвердил им, что «хочет остаться среди своих соотечественников и использовать в их интересах влияние, которое он умел оказывать на немцев. Я сказал на это, что обо всем можно договориться, и предложил, чтобы он остался, а свои полномочия передал Шотану, заместителю премьер-министра, который уедет и возьмет с собой министров, каких он сочтет нужным взять. Петэн согласился. Он даже внезапно заявил, что для того, чтобы отъезжающих министров не считали беглецами, он сам прикажет им уехать. Правительство обоснуется в Северной Африке. Таким образом, мы с Жанненэ считали, что этим соглашением вопрос решен и национальный суверенитет удалось отстоять»[1757]. Однако позднее стало ясно, что отъезд политиков в Северную Африку откладывался. Эррио подчеркивает, что «выступления против отъезда нарастали еще и из-за деятельности “Бордоской коммуны”, развернувшей протестную кампанию под руководством мэра города и группы единомышленников, которые настаивали на скорейшем прекращении военных действий и мирных переговорах с Германией. В конце концов Петэн распорядился задержать отъезд Лебрена под предлогом назначенного на следующий день заседания Совета министров, где он собирался «сделать сообщение, после которого надобность в отъезде отпадет»[1758]. А 20 июня вышел один из первых актов нового главы французского правительства – запрет членам кабинета и парламента покидать страну и переезжать в Северную Африку[1759].

Интересные свидетельства об этих событиях оставил радикал Жан Монтиньи, юрист, депутат парламента в 1924–1942 гг., выполнявший функции генерального секретаря влиятельной группы радикал-социалистов в Палате депутатов. Вместе с П.-Э. Фланденом и Ж. Бонне он составил оппозицию депутатам, приветствовавшим осенью 1939 г. вступление Франции в войну – таким, как Мандель и Рейно. 10 июля он окажется среди тех парламентариев, которые поддержат призыв Лаваля построить новый порядок и сотрудничать с Германией. Ж. Монтиньи рассказывает, что Лаваль был крайне обеспокоен активностью «лагеря войны» и попытался помешать уехать из Франции первым лицам пока еще существующей Третьей республики. В беседе с президентом Лаваль требовал у него не покидать Бордо: «Если глава государства, министры и председатели обеих палат покинут Францию, оставшимся министрам не хватит авторитета, чтобы говорить от имени нашей страны»[1760].

Лебрен, в своих воспоминаниях изобразивший себя «арбитром», но которого во французской историографии называют «серостью» «президентом, не сумевшим противостоять трагическим обстоятельствам» (А. Дансет), «просто старательным человеком» (Р. Сансон)[1761], колебался. Тогда Лаваль пригрозил Лебрену, «очень восприимчивой личности» [1762], формированием нового правительства и осуждением всех эмигрантов: «Если вы покинете Францию, ноги вашей не будет больше никогда на ее земле. На всех устах будет слово дезертир и, может быть, даже еще более страшное слово – измена»[1763]. А Петэн прямо сказал Лавалю, что прикажет арестовать главу государства, если он откажется остаться во Франции[1764]. В итоге Лавалю удалось Лебрена задержать, а потом и отменить планируемый отъезд большинства представителей политической элиты в Северную Африку под предлогом того, что президент республики и председатели палат не должны покидать Францию и необходимо добиться прекращения военных действий. Таким образом, высшее политическое руководство Третьей республики в полном составе осталось во Франции. Однако часть депутатов (26 человек) и один сенатор смогли получить разрешение отплыть 21 июня из Вердона в Марокко на гражданском пассажирском теплоходе «Массилия»[1765]. Среди них находились депутаты, в том числе семь бывших министров Третьей республики: П. Бастид, Э. Даладье, И. Дельбос, Ж. Зей, С. Кампинши, Ж. Мандель, П. Мендес Франс, и сенатор М. Тони-Ревийон, принадлежавший к парламентской группе Демократическая левая. Депутаты Э. Эррио, Л. Марэн и Г. Кандас пропустили время отплытия.

На следующий день состоялось подписание Второго Компьенского перемирия, и это событие, означавшее конец войны, укрепило позиции правительства Петэна, позволило ему более агрессивно действовать в отношении политических оппонентов. Неудивительно, что попытка 27 парламентариев и их сторонников продолжить войну в Алжире провалилась. После прибытия в Касабланку верные Петэну местные власти задержали пассажиров «корабля парламентариев-беженцев», или «плывущих парламентариев», как их пренебрежительно назвала в ноябре 1940 г. провишистская газета «Матэн»[1766].

Акция «мятежных парламентариев» была представлена сторонниками Виши «как их личное дело, и, кроме того, имена “беглецов” стали удачно эксплуатироваться Петэном для нападок на Народный фронт, многие лидеры которого были арестованы» [1767]. В глазах общественного мнения они предстали как беглецы, предатели; некоторые из них были задержаны и обвинены в попытке заговора (Мандель), другие – в дезертирстве (Зей, Мендес Франс, Вьено)[1768]. Судьба многих «парламентариев-беженцев» сложилась трагически.

Например, Ж. Мандель, решительный противник перемирия и один из последовательных борцов за продолжение сопротивления Третьему Рейху, пытавшийся – безуспешно – встретиться с генерал-губернатором Марокко Ш. Ногесом, был арестован по приказу Лаваля. Несмотря на официальное прекращение судебного дела (Мандель подозревался в организации заговора, который он якобы замышлял в Северной Африке при поддержке англичан), его переправили в метрополию и заключили в тюрьму без суда и следствия, где Мандель находился в крайне тяжелых условиях. После оккупации немцами южной зоны в ноябре 1942 г. он попал в руки нацистских служб (гестапо) и был помещен вместе с Рейно в крепость Ораниенбург, а затем – в концлагерь Бухенвальд, где встретился с Блюмом. В июле 1944 г. он был возвращен в Париж и вскоре расстрелян немцами в лесу Фонтенбло. Официально нацисты представили эту казнь как ответ на убийство французскими партизанами-коммунистами известного коллаборациониста Ф. Арно.

Еще находясь во французской тюрьме, в августе 1942 г. Мандель сумел отправить в Лондон де Голлю письмо, в котором он признал генерала «главой Свободной Франции»[1769]. Де Голль в своих «Военных мемуарах» очень тепло писал о Манделе, считая его настоящим патриотом, который действовал, исходя из национальных интересов Франции[1770]. Председатель Палаты депутатов Эррио, имевший «самые серьезные политические расхождения» с Манделем, подчеркивал его патриотизм, «искренний и решительный». По словам Эррио, «Мандель обладал завидным мужеством. При любых обстоятельствах он всегда оставался человеком, безгранично преданным своему долгу. Я видел его в Бордо, когда Петэн отдал дурацкий приказ о его аресте [17 июня по обвинению в организации заговора – авт.] и когда Мандель потребовал от маршала письмо с извинениями, которое мне довелось прочитать. Его смерть, о которой мне рассказал Лаваль, была подлым убийством» [1771].

Не менее трагично сложилась судьба еще одного пассажира «корабля парламентариев». Жан Зей, молодой политик, в годы Народного фронта и до сентября 1939 г. занимал пост министра народного образования, являясь юристом по образованию и левым радикалом по политическим взглядам. По его инициативе во Франции были открыты Музей человека и парижский Музей современного искусства. Именно он высказал идею проведения Каннского кинофестиваля и провел реформу, вводившую во Франции всеобщее среднее образование. Вскоре после начала Второй мировой войны, 10 сентября, Зей подал в отставку, чтобы уйти на фронт. В июне, будучи депутатом от департамента Луара с 1932 г., он оказался в Бордо и примкнул к группе парламентариев, отправлявшихся на корабле «Массилия» в Марокко, где Зей намеревался продолжить борьбу с нацизмом. Но здесь 15 августа он был арестован новыми вишистскими властями, выслан обратно во Францию и незаконно приговорен военным трибуналом к пожизненному заключению за дезертирство.

В тюрьме города Риом Зей занимался литературной деятельностью и написал мемуары, опубликованные после войны под названием «Воспоминание и одиночество» (1945 г.). По словам французского историка А. Про, «Жан Зей олицетворял собой все то, что ненавидел режим Виши: молодой и блестящий республиканец, уважаемый министр [в правительстве – авт.] Народного фронта, он помимо этого был сторонником сопротивления Гитлеру до конца. Пропаганда [Виши – авт.] неистовствовала против франкмасона [Зей с 1928 г. являлся масоном и членом организации «Великий Восток Франции» – авт.] и еврея»[1772]. 20 июля 1944 г. бойцы французской вишистской милиции вывезли его под предлогом перевода в другую тюрьму и по дороге убили в лесу. Тело Зея было обнаружено охотниками только в 1946 г., он не дожил трех месяцев до своих сорока лет.

Другой способный и уже известный политик, левый радикал Пьер Мендес Франс, депутат нижней палаты парламента, в 1938 г. работал в правительстве Блюма. В начале Второй мировой войны Мендес Франс в чине лейтенанта авиации вступил во французские ВВС и, «проявляя нетерпение, уехал сражаться в Бейрут, а затем возвратился в свою мэрию [в город Лувье, где Мендес Франс занимал пост мэра с 1932 по 1938 гг. – авт.] в самый тяжелый момент крушения мая – июня 1940 г.»[1773]. В Бордо он примкнул к тем, кто пожелал отплыть на корабле «Массилия» в Марокко, где был арестован 30 августа по обвинению в дезертирстве и отправлен в Клермон-Ферран для судебного расследования. «Тут же лишенный всех своих мандатов, потому что был евреем, – отмечает историк Ж.-П. Риу, – Мендес Франс в мае 1941 г. был осужден на шесть лет тюремного заключения в ходе единственного судебного процесса»[1774]. В 1942 г., после двух побегов – из немецкого плена, а затем из тюрьмы в Марроко, он перебрался в Лондон и присоединился к де Голлю, до осени 1943 г. участвуя в военных операциях, проводимых «Сражающейся Францией». Вскоре генерал включил Мендес Франса в качестве комиссара финансов во Французский комитет национального освобождения для подготовки экономического и финансового восстановления страны после победы союзников над Германией[1775].

Пьер Мендес Франс.

Источник: Studio Harcourt

Судьба практически всех уехавших в Марокко государственных и политических деятелей сложилась трагически, особенно учитывая ту разнузданную кампанию, которая развернулась против них в вишистских СМИ и в речах сторонников Петэна. По словам Эррио, «она [кампания против парламентариев – авт.] являлась частью общего плана борьбы против республики. Чем больше я над этим задумывался, тем больше был убежден, что подготовка и подписание перемирия соответствовали точно разработанной политической программе. Пусть гибнет Франция, лишь бы республика была уничтожена!»[1776]. Другой известный политик, правый радикал К. Шотан не скрывал, что «Петэн, Вейган и Лаваль намерены уничтожить действующую французскую конституцию и создать полудиктаторское государство, в котором парламент играл бы незначительную роль». С таким государством – привилегированным младшим партнером Третьего Рейха и «главной завоеванной провинцией Германии» – немцы, по мысли Петэна, стали бы охотно сотрудничать [1777].

Петэн, безусловно, собирался ликвидировать парламентскую республику. Существовало несколько возможностей изменить политический режим. Маршал склонялся к тому, чтобы сделать это легально, в виде обычного, предусмотренного основным законом государства пересмотра Конституции 1875 г., хотя некоторые его советники и единомышленники предлагали покончить с Третьей республикой, «просто-напросто разогнав собрание депутатов». Однако Лаваль выступил за более ловкий, но законный маневр – добиться самороспуска парламента, последним актом которого стало бы утверждение конституционных изменений, вручавших всю полноту власти Петэну. 2 июля маршал дал согласие на эту «операцию»: обсуждение и принятие нового конституционного закона Национальным собранием – как того и требовала конституция Третьей республики, то есть общим голосованием обеих палат парламента: Палаты депутатов и Сената[1778]. Прибыв в город Виши, руководство республики обратились по радио ко всем депутатам и сенаторам, приглашая их немедленно приехать в новую столицу государства «для участия в заседании Национального Собрания, чтобы принять закон, позволяющий правительству маршала [Петэна – авт.] дать Франции новую конституцию, требуемую обстоятельствами»[1779]. К 4 июля парламентарии явились в Виши.

Пропетэновские настроения, в том числе и поддержка идеи предоставления ему всей полноты власти, усилились, когда стало известно о нападении 3 июля британского флота на французскую эскадру, находившуюся в алжирском порту Мерс-эль-Кебир. По словам историка Ж.-М. Мейера, это событие «сгустило англофобскую атмосферу, порожденную чувством неудовлетворенности от недостаточной английской помощи во время сражений и распространяемой Лавалем и его друзьями идеи, что Франция вступила в войну из-за Великобритании»[1780]. Ф. Бюрдо также отмечает, что «уничтожение британцами 3 июля части французского флота в Мерс-эль-Кебире для того, чтобы он не попал в руки немцев, усилило лагерь тех, кто не колебался в правильности разрыва отношений с Великобританией и выбрал перемирие»[1781]. Историк Ж. Марсей подчеркивает, что «драма 3 июля 1940 г.» вызвала ярость не только морских офицеров и матросов, но и – в целом – большого числа французов; она укрепила позиции Виши и «надолго задержала присоединение колеблющихся к генералу де Голлю»[1782]. Уже на следующий день Лаваль на заседании правительства представил министрам проект конституционного закона, который следовало передать на одобрение членам Национального собрания 10 июля, и тут же пресек всякую возможную дискуссию.

В проекте Лаваля содержалась единственная статья: «Национальное собрание дает все полномочия Правительству Республики под руководством и за подписью Маршала Петэна обнародовать новую конституцию Французского государства путем издания одного или нескольких актов. Эта конституция должна гарантировать права Труда, Семьи и Отечества. Она должна быть ратифицирована созданными ею Собраниями.»[1783]. Подобная формулировка не могла не вызвать критические отклики на текст Лаваля, высказанные представителями различных политических групп и движений. Интересно, что все они при этом демонстрировали полный консенсус по вопросу о предоставлении неограниченных полномочий маршалу Петэну как главе правительства, действовавшего в экстремальных условиях военного поражения и раздела страны на две территории со своими законами и порядками. Критика, таким образом, касалась исключительно принципов и формы проведения конституционного пересмотра.

5 июля собранные Жаном Торином[1784] 25 сенаторов-ветеранов Первой мировой войны, к мнению которых маршал Петэн, как предполагалось, не мог не прислушаться, предложили свой проект (резолюцию) конституционной поправки. Среди сенаторов было много «решительных республиканцев», таких как Жозеф Поль-Бонкур и Пьер Шомье, политиков левого лагеря. В своей резолюции они «взвешенно и с гордостью» приветствовали передачу неограниченных полномочий Петэну, «высокопочитаемому руководителю. который в трагически мучительное время полностью посвятил себя стране»; они оказывали Петэну полное доверие, чтобы тот «в рамках республиканской законности смог перегруппировать национальные силы, возродить жизненные силы [нации – авт.] и подготовить моральную почву для восстановления Франции, заслуживающей их [национальных сил – авт.] жертвы»[1785]. Но сенаторы при этом выступили против немедленного конституционного пересмотра, а также «обращали внимание на опасность ратификации конституции Собранием, созданным ею же». По словам Эррио, «эта резолюция была вручена маршалу специальной депутацией, и маршал поблагодарил ветеранов за протянутую ему руку помощи»[1786], хотя и попросил доработать текст.

Контрпроект был окончательно подготовлен 7 июля Поль-Бонку-ром, бывшим членом СФИО, а с 1935 г. – председателем левоцентристской парламентской группы Социалистический и республиканский союз, экс-министром и председателем Совета министров в 19321933 гг., членом Комиссии иностранных дел в Сенате, политическим оппонентом Лаваля[1787], который, как подчеркивает Ж.-М. Мейер, всячески препятствовал появлению нового проекта французских сенаторов[1788]. Документ, разработанный сенаторами[1789], предусматривал временную приостановку действия конституционных законов до заключения мира; предоставлял все права маршалу Петэну, который мог управлять страной с помощью декретов; облекал главу государства полномочиями и миссией «подготовить, в сотрудничестве с компетентными комиссиями, новые основные законы, которые будут переданы на одобрение нацией сразу же, как только обстоятельства позволят организовать свободное волеизъявление [народа – авт.]».

Получалось, что проект Поль-Бонкура предлагал не немедленную ревизию конституции, а подготовку пересмотра с помощью парламентских комиссий и с «обязательной санкцией нации», представителями которой считали себя депутаты. Сенаторы-ветераны войны настаивали также на том, для того, чтобы «Франция сохранила свое республиканское лицо, ратификация конституции должна быть произведена народом»[1790]. Лаваль, к которому Петэн направил Ж. Торина для вручения ему текста проекта сенаторов («мне это подходит. Ох! но передайте это на рассмотрение г. Лаваля. Я ничего не понимаю в политике. Это он занимается всем этим делом, я не хочу действовать без него»[1791]). Лаваль встретил сенатора словами: «А-а-а! вот и заговорщики». «Нет, – ответил ему Торин, – не заговорщики, но встревоженные Французы»[1792]. Сенаторы-ветераны войны были крайне разочарованы отношением властей в лице Лаваля к их предложению.

Существовал еще один проект конституционной реформы, суть которого сводилась к формуле: минимизировать изменения, которые надо было осуществить в ходе ее проведения. Главным разработчиком этого предложения являлся Пьер-Этьен Фланден, депутат с многолетним стажем (с 1914 г.), бывший председатель Совета министров (19341935 гг.), юрист по образованию, один из лидеров правоцентристской партии Демократический альянс, «безоговорочный пацифист» (по словам Р. Сансона). Летом 1940 г. Фланден поддержал действия Петэна по выходу Франции из войны и заключению мира и союза с Третьим Рейхом. Идея Фландена была проста: президент республики Лебрен уйдет в отставку, и его заменит Петэн, что поможет «вписать полномочия Петэна в традиционную республиканскую преемственность»[1793]. Таким образом, ревизия конституции произойдет, но в сокращенном объеме, к тому же сохранятся основы режима. Нетрудно догадаться о недовольстве и враждебности к планам Фландена со стороны Лебрена, который в корне пресек подобную инициативу.

Последней демонстрацией несогласия оппозиции с конституционным проектом Лаваля стала резолюция, разработанная депутатом-радикалом от департамента Эро Венсаном Бади, хорошо известным своей резкой критикой пораженчества и защитой республиканских институтов [1794]. Он, как и другие политики, не ставил под сомнение необходимость передачи неограниченных прав Петэну, но осуждал «исчезновение [слова – авт.] Республика в тексте, что ясно доказывало факт противостояния [ей – авт.]»[1795]. Несколькими днями позже В. Бади предложит «просто приостановить действие существующей конституции до заключения мира», но судьба Третьей республики к этому моменту будет уже предрешена.

Таким образом, оппозиция конституционному проекту Лаваля существовала, пусть и незначительная. В своих проектах и выступлениях «мятежные депутаты» противостояли авторитарному государственному перевороту, который они предчувствовали и связывали с беспрецедентной по напору деятельностью Лаваля. Однако заместитель председателя Совета министров с легкостью справился со всеми проявлениями оппозиции. На заседании правительства он не дал возможности начать дискуссию, когда министр-социалист А. Ривьер попытался сформулировать свои возражения, ссылаясь на конституционные предложения Ж. Торина. В итоге, за проект Лаваля проголосовали все члены Совета министров кроме министра юстиции Фремикура, который 10 июля 1940 г. уйдет в отставку.

Лаваль опасался возможных новых поправок до обсуждения конституционного изменения, им инициированного. На «информационном собрании» депутатов во второй половине дня 8 июля он обрушился на парламентскую демократию, «втянутую в битву против нацизма и фашизма, которую она проиграла, а значит – обреченную на исчезновение». Лаваль призывал заменить ее «новым, отважным, авторитарным, социальным, национальным режимом». Фактически он признал, что французское государство порывает с представительной системой правления: все, что «было отмечено политикой, приравнивалось к коррупции, парламентским нравам, к “старому режиму”, т. е. к республике»[1796]. Выступление Лаваля бурно приветствовали правые и крайне правые политики Марке, Деа, Спинас, Беджери, Бонне. Ловко используя нараставшее давление справа, Лаваль заставил левоцентристов опасаться военного переворота в случае, если конституционный пересмотр не произойдет. Одновременно, подчеркивает В. П. Смирнов, заместитель председателя Совета министров запугивал депутатов угрозой революции.

По заверениям Лаваля, «для того, чтобы избежать насильственной революции, нужно проявить инициативу и реформировать наши учреждения законным порядком» [1797]. Лаваль применял и методы шантажа, замешанного на страхе депутатов и членов правительства. По словам французского историка Робера Арона, апологета правительства Виши, Лаваль требовал от них ликвидации прежних государственных структур: «Парламент должен быть распущен. Конституция должна быть переделана. Она будет равняться на конституции тоталитарных государств. Если парламент не согласится, тогда Германия навяжет нам все эти меры, да к тому же немедленно оккупирует всю Францию»[1798]. Лаваль успевал везде выступить и искусно руководил процедурой подготовки государственного переворота. От Петэна он получил полномочия «представлять его на заседаниях Национального собрания»[1799], чем активно пользовался.

Заседание Национального собрания в здании казино Виши, июль 1940 г. Источник: Wikimedia Commons

Настроения во французском обществе соответствовали атмосфере, царившей в парламентских палатах: уныние, подавленность, нерешительность. «“Война – это экзамен режиму”, – утверждали старые и новоиспеченные противники французского парламентаризма, собирающиеся свести с ним счеты, – Третья республика на экзамене провалилась. Следовательно, необходимо, если нация хочет жить, перестраиваться на новых началах, подражая победителю… В Виши уже давно встали на этот путь. Там энергично повел дело Лаваль… этот французский “реформатор”. Спешно, в суматохе военного разгрома созвав в Виши находившихся там сенаторов и депутатов палаты, трепещущих и испуганных, он объявил это сборище конституционным собранием и при общем молчании провел новую “конституцию”, которой старый режим заменялся новым, построенным по фашистскому образцу»[1800].

Правительство Петэна накануне рассмотрения и голосования Национальным собранием конституционного проекта Лаваля столкнулось (помимо критики текста проекта) и с другими трудностями, уже организационного характера. Во-первых, требовалось собрать парламентариев, разбросанных по всей стране. Кого-то вызывали письмами, к другим обращались по радио. В условиях «дезорганизации железнодорожного и автомобильного сообщения, вызванной массовыми потоками беженцев, – пишет П. П. Черкасов, – в заседании Национального собрания не смогли принять участие (или уклонились от этого) 176 депутатов и сенаторов»[1801]. В итоге в Виши прибыли 660 из 932 депутатов созыва 1936 г. Таким образом, вопрос о кворуме отпал, и голосование должно было пройти в рамках полного соответствия конституционным правилам Третьей республики[1802].

Во-вторых, не был решен вопрос, какое число депутатов следует рассматривать как большинство. 9 июля после полудня открылись так называемые «процедурные дебаты» по определению большинства: как его считать? Исходя из общего количества парламентариев (932, то есть 618 депутатов и 314 сенаторов), как это происходило во время предыдущих конституционных пересмотров в 1879, 1884 и 1926 гг.? Исходя из числа «действующих» парламентариев, что означало исключение из общего количества утративших свои депутатские мандаты коммунистов, или исходя из числа голосов присутствовавших в Виши парламентариев? Последняя формулировка, выгодная Лавалю как режиссеру готовившегося «спектакля» по ликвидации Третьей республики, и была взята за основу[1803].

Возникла и политико-юридическая проблема: было не совсем понятно, имело ли Национальное собрание право де-юре принимать решение об изменении политического строя. Согласно конституционной поправке 1884 г., закон не отказывал палатам в праве вносить изменения в конституционный текст. Но другая поправка того же года запрещала любой пересмотр республиканской формы правления. По мнению Ж.-Б. Дюрозеля, предлагаемая Лавалем поправка была несовместима с конституционными законами Третьей республики, так как «вела к установлению абсолютной диктатуры маршала»[1804]. Схожее мнение высказывает и П. П. Черкасов: «Действие конституции нельзя было ни приостанавливать, ни тем более отменять в условиях иностранного военного вторжения»[1805]. Менее категорично высказывается Р. Ремон: «Никто не отказывает Палатам в праве вносить изменения в конституционные тексты, их [Петэна и Лаваля – авт.] предшественники делали это в 1884 г., и ни один республиканец не нашел, что этому возразить.

Но именно поправка 1884 г. запретила касаться республиканской формы организации институтов. С точки зрения классического французского парламентаризма, голосование 10 июля будет мало отличаться от трех других вотумов, приведших к падению правительственных кабинетов в 1926, 1934 и 1938 гг. Но подобное сравнение не дает возможности увидеть главное: голосование 10 июля 1940 г., в отличие от вышеуказанных примеров, не касается состава правительственного большинства, ни даже его политической ориентации. Речь идет об институтах [Третьей республики – авт.]»[1806].

Таким образом, проблема легитимности власти маршала Петэна имела под собой серьезные основания, и ему предстояло справиться с ней. При этом, как подчеркивает Ж.-П. Азема, «он плохо переносил даже саму мысль о том, что он должен консультироваться с большим конформистом президентом Лебреном и защищаться от фронды обеих Палат» [1807]. Поэтому организацию парламентских слушаний по вопросу конституционных изменений он, как уже упоминалось, поручил Лавалю. 9 июля состоялись раздельные заседания Палаты депутатов и Сената: парламентариям следовало в ходе их работы ответить на вопрос, «имеется ли необходимость в пересмотре конституционных законов». Обстановка на заседаниях была зловещей. У дверей казино Виши, где решала судьбу Третьей республики французская политическая элита, собралась огромная толпа фашиствующих молодчиков, под антире-спубликанскими лозунгами требовавших безоговорочно проголосовать за проект Лаваля. В. П. Смирнов, изучив документы чрезвычайной сессии Палаты депутатов 9 июля, пишет, что «в начале заседания фашист и пораженец Тиксье-Виньянкур призвал немедленно наказать “тех, кто хотел продолжить бесполезную войну”. Другой депутат – Делонэ – также внес законопроект, предлагавший предать суду “президента республики и членов правительства, находившихся у власти 3 сентября 1939 г.” и объявивших войну Германии»[1808].

Лаваль, не желавший допускать какой-либо дискуссии по проекту, быстро «свернул» начавшиеся выступления под предлогом того, что «завтра все смогут спокойно высказать свое мнение»[1809]. Даже те парламентарии, которые намеревались поучаствовать в прениях, промолчали. Только трое депутатов и один сенатор отказались одобрить конституционный пересмотр, предложенный Лавалем; абсолютное большинство проголосовало «за». По свидетельству Эррио, после заседаний 9 июля он встретился с Лавалем и посоветовал ему включить в текст положение о «ратификации конституции самим французским народом», на чем настаивала группа сенаторов-ветеранов во главе с Торином и Поль-Бонкуром. Лаваль обещал подумать и 10 июля согласился изменить формулировку[1810].

Расстановка политических сил в Национальном собрании благоприятствовала «маневру» Лаваля: в нем отсутствовали депутаты-коммунисты; внушительное большинство радикалов склонялось к поддержке проекта Лаваля за исключением 13 парламентариев, «ведомых Венсаном Бади»[1811]; растерянные социалисты, известные сторонники пацифизма, но одновременно антифашисты и последовательные республиканцы, в своем большинстве так же, как и радикалы, демонстрировали готовность проголосовать за контрпроект сенаторов-ветеранов, принципиально не отличавшийся от конституционной реформы Лаваля в части наделения Петэна чрезвычайными полномочиями. Лидеры СФИО Венсан Ориоль и Леон Блюм в своих воспоминаниях признаются, что на собрании парламентской фракции социалистов было принято решение не противодействовать предложению Лаваля о пересмотре конституции[1812]. По словам Ж.-М. Мейера, Блюм, «учитывая настроения парламентариев-социалистов [в этом вопросе – авт.], махнул [на все – авт.] рукой» [1813]. А историк А. Садун утверждает, что «10 июля 1940 г. его [Блюма – авт.] авторитет больше не производил прежнего эффекта, и он превратился всего лишь в одного из тридцати шести социалистических депутатов, выступавших против предоставления неограниченных полномочий маршалу Петэну»[1814].

Настроения в правом лагере также не отличались единодушием: общего мнения в вопросе о том, по какому пути следует идти Франции после поражения, просто не существовало. По мнению исследовательницы М. Куэнте, только парламентские выборы, которые должны были состояться в 1940 г., показали бы, какая тенденция возобладала бы в среде правых – пацифистская (пораженческая) или «склонная к сопротивлению империалистическим действиям Гитлера»[1815]. М. Куэнте выделяет три разновидности правых течений летом 1940 г.: «национальную правую», оппозиционно настроенную к политике Третьего Рейха и готовую продолжить борьбу (ее представители группировались вокруг П. Рейно или Л. Марэна; некоторые из них входили в «Аксьон Франсез» и Социальную партию полковника де Ля Рокка); «пацифистскую правую», объединявшуюся вокруг П.-Э. Фландена и Демократического альянса и «близкую к радикальному крылу пацифистов» (Мистлер, Лямурье); и «меньшинство, соблазненное авторитарными, даже фашистскими решениями [проблем – авт.] (Жорж Клод, Барно, Жермен-Мартен)». В Бордо, а затем в Виши именно правая укрепилась под покровительством Петэна, которого многие из ее представителей считали республиканцем. Она «сочетала в себе идеи “Аксьон Франсез” и социального католицизма с налетом технократии и включала в себя большое количество административных кадров. Она почитала Государство, элиты и Родину, пусть даже национальное чувство было трудно выразить в условиях немецкой оккупации»[1816].

Утром 10 июля 1940 г. Сенат и Палата депутатов, объединенные в Национальное собрание под председательством Ж. Жанненэ, «противника подписания перемирия и благожелательно настроенного к переезду публичных властей в Северную Африку»[1817], собрались в главном зале Большого казино Виши. На этом закрытом предварительном заседании предполагалось выслушать мнения парламентариев по конституционному проекту Лаваля. Однако никакой конструктивной дискуссии не получилось: обстановка накалялась выкриками и оскорблениями со стороны депутатов-пораженцев, не дававших говорить противникам Лаваля. С обоснованием своего контрпроекта на заседании выступили сенаторы Ж. Торин и М. Дорман. Будучи сторонниками передачи парламентских полномочий Петэну, они поддержали конституционный проект, но вновь настаивали на «сохранении республиканского лица» Франции и ратификации конституции народом, с чем Лаваль, как уже упоминалось, согласился[1818]. От других изменений текста документа он решительно отказался.

Затем заместитель председателя Совета министров выступил перед собравшимися с длинной речью, в которой обрушился с критикой на политику последних правительств Третьей республики и поведение английского руководства. Он вновь доказывал правильность решения Петэна пойти на перемирие с противником, заявив, что «объявление войны [без должной подготовки к ней – авт.] было преступлением, самым большим из всех совершенных в нашей стране в последние годы», и обвинил предшествующее правительство во втягивании Франции в войне «в угоду англичанам». По словам Лаваля, «его проект осуждает не парламентский строй, а все то, что является нежизнеспособным». Он пообещал, что «парламент продолжит существовать вплоть до создания предусмотренных конституцией палат»[1819]. По мере выступления Лаваля, пишет Эррио в своих воспоминаниях, в зале стали раздаваться упреки в том, что он хочет расколоть страну. Однако Лаваль пообещал, что «новая конституция будто бы не будет реакционной, что банкам, страховым компаниям, капиталу никогда так хорошо не жилось, как в период демократии, и что нужно возродить семью и мораль»[1820]. Депутат Фланден, взявший слово после Лаваля, отказался начать дискуссию, которая ослабила бы позиции правительства, и присоединился к проекту Лаваля. В 11.45 прения уже прекратились.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, состоялось голосование членов Национального собрания по правительственному законопроекту. Сторонники Петэна вновь мешали говорить критикам конституционного предложения Лаваля, стремясь как можно быстрее закончить любые возможные дебаты. Слово пожелавшим принять участие в прениях просто не давали. Председатель Национального собрания Жанненэ строго за этим следил. Единственный попытавшийся пробраться на трибуну депутат В. Бади был силой с нее изгнан и, не сумев сказать ни единого слова, успел только прокричать: «Вопреки всему да здравствует Республика!». «У остальных депутатов, не одобрявших уничтожение республики, не хватило храбрости и на это», – подчеркивает В. П. Смирнов[1821]. После окончания войны Ж. Жанненэ обвинят в том, что он не предоставил слово депутату В. Бади, несогласному с конституционным проектом Лаваля. В воспоминаниях сенатор объяснил свое решение тем, что Бади не внес заблаговременно заявку на контрпредложение в бюро Национального собрания: он записался, как и другие депутаты, для участия в общей дискуссии, но принятое парламентариями решение ее отменить помешало Бади произнести свою речь [1822].

Как бы то ни было, настоящего парламентского обсуждения проекта Лаваля не произошло. Складывалось впечатление, что партии исчезли, а крупных политических деятелей попросту нет. Например, Блюм, собравшийся голосовать против предложения Лаваля о передаче всей полноты власти Петэну, сидел, «словно пригвожденный к скамье», и хранил молчание во время попыток обсуждения законопроекта. По словам М. Ферро, «вожди и ораторы Республики, парализованные разгромом, ведут себя подобно тенорам, внезапно потерявшим голос»[1823]. Нерешительность переходила от одного к другому. Если верить словам председателя Сената Ж. Жанненэ, то он твердо намеревался проголосовать против конституционной поправки Лаваля, но по настоянию Эррио, главы нижней палаты, и «следуя парламентской традиции, решил не принимать участия в голосовании» и добровольно воздержался[1824]. Сам же Эррио, считает его биограф Ж.-Л. Пино, «понял истинный смысл текста 10 июля уже после голосования»[1825]. В своих воспоминаниях политик написал: «11-го все стало ясно. Злоупотребление доверием – свершившийся факт. Состоялся грубый, циничный, ничем не прикрытый государственный переворот»[1826]. Ф. Бюрдо назовет события 10 июля «самоубийственным голосованием» парламентариев, которое «похоронило Третью Республику. На следующий день двумя первыми конституционными актами Петэн заменит её чем-то вроде режима безымянного регенства»[1827]. А сенатор Ж. Поль-Бонкур охарактеризует голосование членов Национального собрания как «коллективное харакири» [1828].

Заслуживает внимания и поведение Рейно на заседании Национального собрания 10 июля. Историк Т. Телье отмечает, что в «обстановке крайнего замешательства, которая царила в Бордо, Поль Рейно был убежден в [необходимости – авт.] продолжения борьбы в Северной Африке и решил отправиться на побережье в направлении Испании, чтобы оттуда отплыть в колонии». Однако серьезная автокатастрофа, в которой погибла его любовница Э. де Порт, подвела окончательную черту под его планами. «Глубоко потрясенный, он, тем не менее, отправился на заседание 10 июля в Виши; слишком утомленный, он не дождался голосования, оставив инструкцию [своим единомышленникам – авт.] голосовать против проекта Лаваля»[1829]. Остальные политики – «деморализованные, напуганные парламентарии»[1830] – выслушали в полном молчании доклад конституционной комиссии и так же молча проголосовали за предоставление неограниченных прав Петэну и за разработку им «новой конституции Французского государства», должной «гарантировать права Труда, Семьи и Отечества». Предполагалось, что «она будет ратифицирована Нацией и выполняться Палатами, созданными ею»[1831].

Проект конституционного закона получил одобрение 569 парламентариев против 80, отвергнувших его, и 20 воздержавшихся, среди которых были оба главы нижней и верхней палат французского парламента[1832]. Получается, что 85 % голосовавших ободобрили новый конституционный закон – «очень весомое большинство по сравнению с обычным большинством при голосовании “за”»[1833]. Почти все радикалы и независимые социалисты, а также часть депутатов СФИО (88 из 149) высказались за неограниченные полномочия Петэна. Подобный расклад, полагает Р. Ремон, интересен тем, что распределение голосов «за» и «против» выходит за рамки традиционного деления правые – левые.

Исключительный характер внутриполитической ситуации, серьезность ее последствий для страны и лично для каждого депутата «взорвали привычную систему партийно-политической принадлежности» [1834]. Некоторые депутаты из классических правых группировок проголосовали против предоставления чрезвычайных полномочий Петэну, а десятки народных избранников из левого лагеря, наоборот, поддержали новый конституционный закон. По словам М. Ферро, «из 560 голосов “за” большинство было подано социалистами, радикалами и особенно центром»[1835]. О «массовом одобрении» левоцентристами и левыми законопроекта о предоставлении чрезвычайных полномочий Петэну пишет и историк А. Руссо[1836]. Таким образом, «в противоположность распространяемой легенде, за Виши не голосовали лишь правые, – подчеркивает Р. Ремон, – так же как в Сопротивлении участвовали не только левые силы… абсолютно неверными являются и обобщения о патриотизме исключительно народных масс и предательстве господствующих классов: каждый класс имел своих патриотов и своих предателей, своих героев и своих подлецов»[1837].

А. Руссо, исследуя историю становления режима Виши, призывает не забывать, что принявшие в голосовании 10 июля парламентарии составляли только 2/3 от их реального числа в 1939 г. – 907 человек. На заседаниях, проходивших в Большом казино города Виши, отсутствовало 176 парламентариев: 17 умерли в период военных действий, 27 отплыли на корабле «Массилия» и не получили разрешения вернуться на голосование от вишистских властей, – так называемые «отсутсвующие Ма88Ша»; оставшиеся не захотели или не сумели приехать в Виши. Не смогли проголосовать 60 депутатов и один сенатор – члены ФКП, лишенные своих депутатских мандатов в январе 1940 г., когда они отказались осудить советско-германский пакт о ненападении, подписанный 23 августа 1939 г. Поэтому, подчеркивает А. Руссо, не совсем верно утверждать, что это «избирательный корпус Народного фронта потопил свое судно и положил конец Республике. Не все депутаты, избранные в 1936 г., присутствовали [на голосовании 10 июля – авт.], а роль противника Народного фронта – Сената, состав которого в 1940 г. не являлся результатом парламентских выборов 1936 г., была определяющей в голосовании 10 июля»[1838].

Большой интерес у современников происходивших событий вызывала судьба 80 «мятежных» парламентариев так называемой группы «Виши 80». «Оглушенные разгромом, хаосом отступления, кто были они, те французы, что не смирились с поражением?» – задается вопросом и М. Ферро, высоко оценивший их гражданский подвиг, «этот акт неповиновения республиканцев». По его убеждению, именно они, если не считать прозвучавшего из Лондона призыва де Голля продолжить борьбу, «заронили семена Сопротивления: 10 июля один из них, Жан Оден, сенатор-радикал от департамента Жиронда, выдвинул идею создания подпольной группы» [1839].

Интересные сведения о них содержатся в книге П. Микеля, изданной в 1995 г.[1840]. Среди 80 политиков преобладали парламентарии левой и левого центра. Из 29 оппозиционных депутатов СФИО выделялись Л. Блюм, Ф. Гуэн, Ж. Мок, А. Филип – все они после окончания Второй мировой войны войдут во французскую политическую элиту и займут важнейшие государственные посты. Против проекта Лаваля проголосовали 13 радикалов (В. Бади, Ж.-А. Жобер, Ж. Перро и др.); еще два «мятежных депутата» являлись членами правоцентристского Демократического альянса и парламентской фракции Народная демократия – П. Симон и П. Тремэнтен. Только один парламентарий – член правой организации Республиканская федерация Л. де Мустье оказался среди осудивших конституционный пересмотр.

Л. Блюм (крайний слева) с депутатами-социалистами в Виши, июль 1940 г. Источник: Wikimedia Commons

Из 23 сенаторов, проголосовавших против, семеро были социалистами, 14 принадлежали к группе Демократическая левая и двое являлись независимыми сенаторами. Среди них наиболее известными политиками считались М. Шомье, Ж. Поль-Бонкур, П. де Шамбрен, Ф. Лябрусс, Ж. Оден, Ж. Годар и др. Исследователи истории последних дней существования Третьей республики не устают повторять, что почти все эти парламентарии были готовы предоставить Петэну чрезвычайные полномочия, но никто из 80 политиков не одобрял конституционную реформу Лаваля, нацеленную на ликвидацию республики. По справедливому замечанию Ж. – М. Мейера, который в свою очередь ссылается на мнение известного французского историка и политика А. Зигфрида, «большинство парламентариев [речь идет о всех голосовавших 10 июля – авт.].не собиралось ни свергать [парламентский строй – авт.], ни становиться сообщниками нацизма. Растерявшиеся, они положились на “спасителя Франции”. Окружение последнего, напротив, использовало поражение, чтобы учредить новый контрреволюционный режим. Лаваль имел в виду авторитарный, социальный, национальный режим, который нашел бы свое [достойное Франции – авт.] место в гитлеровской Европе»[1841].

В итоге, отношение к перемирию и появлению авторитарного режима Виши, вещи, не связанные напрямую друг с другом, разделили партии, классы, интеллектуальные течения и даже семьи. Не было слышно голосов крупных политических деятелей или призывов влиятельных партий как-то защитить и отстоять Республику, «спасти достоинство республиканского парламента»[1842]. «Что касается защитников Республики, – пишет Ж.-Р. Азема, – то они смиренно замолчали»[1843]. К тому же, отмечает историк в своей другой работе «Виши: проклятое наследство», Петэну долгое время удавалось играть роль «республиканского маршала», многими он воспринимался как «не-клерикал» и автор оборонительной доктрины, «которая априори пользовалась расположением левых»[1844]. Глава Виши «сумел вынести смертельный приговор республиканскому режиму, который реформаторы тридцатых годов намеревались изменить, но не радикально уничтожить»[1845]. Прозрение произошло слишком поздно: по словам С. Берстайна и П. Мильза, на следующий день после 10 июля некоторые парламентарии пожалели о своем голосовании, вдруг осознав, что «они открыли путь для антиреспубликанской диктатуры». И хотя заседания обеих палат были «просто» отложены на неопределенный срок (их упразднят только в июле 1942 г.), «монархический характер режима… ни у кого не вызывал сомнения»[1846]. По словам Р. Ремона, во Франции установился режим «личной монархической власти»[1847].

Кажутся интересными уже упоминавшиеся оценки и рассуждения о голосовании 10 июля французского политолога и правоведа Ф. Бюрдо[1848]. Ученый отмечает, что «коллективная отставка» парламентариев, «спорная с конституционной точки зрения», значительно расширила «поле и свободу деятельности исполнительной власти». В подобном «сложении с себя законодательных полномочий… в немалой степени проявилось малодушие» французских парламентариев. Отставка избавила их от ответственности проводить непопулярные мероприятия. Она показала также, что осознание парламентариями собственного политического бессилия в осуществлении требуемых реформ «заставило их отказаться от одной из фундаментальных прерогатив» – законодательной инициативы – под предлогом возможной «пробуксовки» режима и непредвиденных последствий.

По убеждению Бюрдо, поведение французских парламентариев намного ярче высветило пороки Третьей республики, чем «пассивное согласие общественного мнения с ее ниспровержением». Оно продемонстрировало серьезный травматизм от поражения и тот высокий кредит доверия, которым пользовался среди правых и левых депутатов «победитель Вердена». Отсутствие в этот «скорбный час» людей, от которых можно было бы ожидать «некоего порыва» (sursaut) – Даладье, Манделя, Зея, Мендес Франса, также негативно повлияло на исход голосования. Поэтому недостаточно говорить исключительно об интригах и политической ловкости Лаваля или об особенностях внутриполитической конъюнктуры, чтобы объяснить широкую поддержку сенаторов и депутатов «конституционной поправки, приведшей к смерти демократии». Их голосование – «собственное полное уничтожение» – явилось, считает Ф. Бюрдо, признанием своей вины – неспособности издавать законы, прибегая все чаще к использованию практики декретов-законов, распространенной во второй половине 1930-х гг.[1849]

Исчезновение Третьей республики, спровоцированное поражением и одобренное подавляющим большинством французской политической элиты, та легкость, с которой Лаваль сумел создать необходимую для гибели Республики политическую мизансцену, вызвали негодование тех, кого вскоре будут называть «сопротивленцами». О. Вьевьорка, изучавший историческую память участников движения Сопротивления, отмечал их возмущение поведением политиков в трагические недели лета 1940 г.: «Ни одно учреждение в силу представленных ему полномочий не призвало к сопротивлению в 1940 г… поэтому неудивительно, что участники Сопротивления единодушно осуждали сдачу позиций политическими элитами, которые должны были, исходя из любой логики, просветить общественное мнение и сформировать руководящий состав движения Сопротивления» [1850].

Резко отрицательную позицию по отношению к результатам голосования 10 июля заняла только одна политическая партия – коммунистическая, запрещенная 26 сентября 1939 г. после того, как она одобрила вступление советских войск в Польшу. В подпольно издаваемой газете «Юманите» ФКП опубликовала Манифест, в котором призвала создать «Фронт свободы, независимости и возрождения Франции» для борьбы с оккупантами и предателями – “вишистскими авантюристами”», «кучкой лакеев, готовых на любое грязное дело», «правительством изменников и лакеев»[1851]. Однако летом 1940 г. голос ФКП не смог громко прозвучать. По словам известного критика сталинского режима и деятельности французских коммунистов, одного из ведущих историков ХХ в. Ф. Фюре, «разворот советской политики в августе 1939 г., усугубленный [его – авт.] интерпретацией, навязанной [коммунистическим – авт.] партиям Коминтерном в сентябре», явился «ударом грома среди ясного неба для демократического общественного мнения»[1852].

Многие во Франции считали коммунистов предателями, и партия не пользовалась тем влиянием, которое она приобретет позже, став самой активной силой внутреннего движения Сопротивления гитлеровской оккупации и коллаборационистскому правительству Виши. В вышедшей через 20 лет после военного поражения Третьей республики и переведенной в СССР книге «Сын народа» М. Торез заклеймил «клику, выдавшую Францию Гитлеру», и «раболепствующий парламент»[1853]. Другой руководитель ФКП Ф. Гренье писал в своих мемуарах, что французский народ, «народ фабрик и полей, который так много раз за ее долгую историю спасал Францию», пришел в Сопротивление, ощущая себя «выданным врагу собственными элитами», не пожелавшими спасать Родину[1854].

Шок от военной катастрофы временно парализовал способность французских политиков к протестным действиям, принятию четких и выверенных решений. Традиционные буржуазно-парламентские принципы оказались подорванными. Третья республика, оплот западной демократии, не смогла даже в союзе с другим флагманом буржуазно-демократических идей, Великобританией, противостоять «нацистскому варвару». Внутри страны в результате неожиданного, а потому еще более болезненного военного поражения «политическая система стала саморазрушаться, и ускорение этому процессу придала ранее [в годы Народного фронта – авт.] вынужденная молчать правая. Так бесследно исчез режим, рожденный в условиях разгрома [Второй – авт.] Империи, и которому победа в 1918 г. позволила временно объединить робкую правую и идеологически многообразную левую»[1855].

Население роптало в поисках политического лидера, сильной и решительной личности, способной поднять Францию из «бездны национального унижения». Таким человеком летом 1940 г. многим представлялся маршал Петэн. По словам Ж. Жанненэ, именно его французы воспринимали «как спасательный круг», как представителя законной власти, восстановителя порядка и гаранта национальной идентичности. Но, справедливо указывает Ж.-П. Азема, это «почитание несло в себе двойное заблуждение». Люди, восторгавшиеся Петэном, «не были готовы видеть, как он поддерживает и осуществляет политику коллаборационизма Государства с Рейхом». Они ожидали от маршала, что он «положит конец кризису национальной идентичности и восстановит социальную ткань общества», но «при этом не испытывали большого желания принимать [его – авт.] культурную революцию»[1856]. Ту же мысль высказывает американский историк С. Хоффман. По его мнению, французы никак не могли согласиться с тем, что растиражированная Петэном и его окружением политика «общенационального единения», направленная на «сплочение здоровой нации» и исправление «тех ошибок и слабостей, которые привели к разгрому Франции»[1857], установит в стране авторитарный режим фашистского типа.

Однако уже 11 июля маршал на основе новой конституционной поправки опубликовал первые три конституционных акта, предоставлявшие ему всю полноту власти. Петэн становился главой правительства, а Лаваль – заместителем председателя Совета министров; парламент прекратил свои заседания; партии больше не существовали; демократические свободы ликвидировались; слово «Республика» во всех официальных документах заменялось термином «Французское государство», чья деятельность, по заявлению Петэна, была нацелена на сотрудничество с Германией[1858]. Французские политики с удивительной легкостью и быстротой отказались от, казалось бы, прочно утвердившихся в Третьей республике буржуазно-парламентских ценностей. Почти все видные политические деятели довоенной Франции из правого и левоцентристского лагеря поддержали Петэна и осуществленный им государственный переворот. Часть из них успокаивала себя тем, что Петэн сумел сохранить «свою» Францию и обещал восстановить после окончания войны ее «величие», другие – тем, что бесчеловечная война закончилась и наступил мир.

В поисках виновного в сокрушительном поражении Франции окружение Петэна, впрочем, как и многие другие представители правобуржуазной мысли, обратились к правительственной практике второй половины 1930-х гг., когда у власти находились левоцентристские кабинеты Народного фронта, поддерживаемые коммунистической депутатской фракцией в парламенте. Левых упрекали в том, что они размывали основы конституционно-политической системы, допускали массовые стачки 1936–1938 гг., подтачивавшие французскую экономику, проводили «непродуманную политику» в области вооружений, мешали разработке современной военной доктрины и подготовке Франции к грядущей войне. Петэновцы утверждали, что определяющую роль в поражении Третьей республики сыграли значительные средства, выделенные на невиданные по масштабам социальные реформы, которые следовало потратить на укрепление национальной обороны и модернизацию армии. Как известно сегодня, социальная политика Народного фронта не истощала возможности военных укрепить обороноспособность страны, а «пауза» в реформах, объявленная главой правительства, социалистом Л. Блюмом летом 1937 г., объяснялась в значительной мере большими финансовыми тратами на оборону [1859].

Петэн и его сподвижники из лагеря пораженцев упрекали деятелей Третьей республики и в том, что они установили в стране так называемый «дух наслаждения», который развратил общество, ослабил страну перед лицом коварного врага. Обвиняя парламентский режим в этой «пагубной политической философии существования», Петэн не только оправдывал действия вишистов, направленные на уничтожение республиканского строя, но и полностью перекладывал «с военных на политиков ответственность за катастрофу»[1860]. Ж.-П. Азема приводит примеры того, как петэновский режим пытался вытравить из французской нации этот «дух наслаждения»: в южной зоне были запрещены балы; адюльтер сурово карался; женщин, делавших незаконные аборты, даже гильотинировали; власти пытались «установить традиционное распределение ролей мужчины и женщины» [1861].

В итоге, Третья республика без какой-либо борьбы за свое политическое существование тихо «скончалась», уступив место коллаборационистскому режиму Петэна. По словам К. К. Парчевского, она «была похоронена с такой быстротой, что ее граждане даже не успели опомниться, что, собственно, произошло»[1862]. Формально правительство Петэна сохраняло суверенитет над южной («свободной») зоной Франции и ее колониальной империей. Но фактически вишистский режим с самого начала действовал под жестким контролем Третьего Рейха, с которым вишисты наладили тесное сотрудничество. Преодолеть кризис национальной идентичности Петэну не удалось: «его» Франция стала все чаще противопоставляться постепенно крепнувшему движению антифашистов и антипетэнистов, сплачивавших ряды для освобождения и возрождения «своей» Франции.

Заключение

Военный разгром Франции, сопровождавшийся глубоким политическим кризисом, наглядно продемонстрировал всю глубину ошибок французской довоенной дипломатии, основанной на принципах «умиротворения агрессора» и «невмешательства». Франция до последнего надеялась, что «война всерьез» ее не коснется, а во французском общественном мнении укоренялась мысль, что военных действий вообще не будет. Французское внешнеполитическое ведомство и после начала Второй мировой войны следовало в фарватере английской политики, исходившей из тезиса премьер-министра Великобритании Н. Чемберлена о том, что «время работает на союзническую коалицию», а значит не стоит активизировать военные действия с Германией[1863]. Эта «стратегия выжидания» в духе политики «умиротворения» только ослабляла наступательный настрой армии и деморализовала страну в целом. По словам С. Хоффмана, именно «дипломатия [имеются в виду ее ошибки – авт.] привела к войне»[1864], и ее несостоятельность уже ни у кого не вызывала сомнения.

Военное поражение Франции явилось одним из важных рубежей в истории международных отношений ХХ в. Оно ознаменовало собой окончательное крушение того хрупкого, но реального баланса сил, который сложился в 1930-е гг. между франко-британскими союзниками и «державами Оси». Руководители «ревизионистских» государств, в первую очередь Германии и Италии, не будучи уверенными в военной и экономической мощи своих стран, долгое время «были вынуждены умерять свои аппетиты, лавировать, имитировать готовность к компромиссам»[1865]. Политика «умиротворения» западных либерально-буржуазных правительств позволила фашистскому блоку подготовиться к войне, склонить на свою сторону общественное мнение, попирая международное право и демократические свободы, утвердить свою власть. Поражение Франции окончательно развязало руки «державам Оси» для расширения агрессии как в Европе, так и в других частях мира.

Трудно не согласиться с мнением Ф. Фюре: «Сокрушительное поражение Франции поменяло [сложившееся ранее – авт.] равновесие в Европе»[1866], и это изменение расстановки сил играло на руку «державам Оси». В результате французской капитуляции летом 1940 г. произошло «разрастание войны до глобальных масштабов»[1867], теперь ничто не мешало Третьему Рейху бросить всю свою военную мощь против Великобритании или повернуть вектор завоевательной политики на восток. Советское правительство придерживалось договоренностей с Германией, при этом на фоне разгрома Франции в течение июля-августа 1940 г. Советский Союз, действуя в интересах собственной безопасности, присоединил к себе Бессарабию и Северную Буковину, а также три прибалтийских государства в качестве союзных республик. По словам Р. А. Сетова, Германия также стремилась с выгодой для себя осуществить «перекройку европейских границ»; ее руководство рассчитывало на отторжение от СССР по итогам будущей войны с ним территорий в стратегически важных для Третьего Рейха и его союзников регионах[1868].

Летом 1940 г. единственным противником Германии в Европе осталась Великобритания со своими доминионами и колониями. Подписание перемирия Франции с нацистским Рейхом привело к резкому охлаждению отношений между английским кабинетом и новым французским правительством. По мнению Ж. – П. Азема, произошел «настоящий разрыв альянса»[1869]. Уже 22 июня Лондон отозвал своего посла Р. Кемпбелла и остальных британских представителей из Бордо, и это при том, что, как указывают историки С. Берстайн и П. Мильза, «32 страны, включая СССР, США и Ватикан, сохранят с новым режимом дипломатические отношения и отправляет ему послов»[1870].

Великобритания столкнулась с угрожавшей ей действительностью: крупнейшая континентальная военная держава вышла из войны, и гегемония Германии в Европе становилась неоспоримой. Английскому правительству пришлось сосредоточить все свои усилия на обороне собственной территории с учетом таких неблагоприятных для нее факторов, как нежелание американской администрации ввязываться в мировой конфликт, наличие советско-германского военно-политического сотрудничества, отсутствие любых, даже в лице малых стран, союзников в Европе.

Военный кабинет Великобритании считал, что под давлением германских оккупационных властей петэновская Франция предоставит свои ресурсы Третьему Рейху для войны против Англии. Главной заботой и опасением британцев являлся французский флот, сосредоточенный в Тулоне, Мерс-эль-Кебире и Дакаре. На 22 июня 1940 г. два французских линкора, 12 эсминцев и несколько подводных лодок находились в английских портах Портсмута и Плимута. Так как по условиям перемирия военные корабли обязывались вернуться в порты их приписки в мирное время, две трети флота должны были встать на якорь в оккупированной зоне. У Черчилля не было уверенности в том, что Германия не захочет их захватить.

Лишившись своего основного союзника – Франции – и оставшись один на один в борьбе с «державами Оси», Англия оказалась в сверхкритическом положении: ее судьба во многом зависела от дальнейших действий Германии и, с другой стороны, от позиции двух ведущих держав, еще находившихся «над схваткой» – США и СССР. Черчилль не мог допустить в подобной неблагоприятной ситуации потери английского господства на море – главного условия сохранения безопасности Великобритании. Премьер-министр не хотел рисковать: проведя свой флот через воды доброжелательно настроенной к Третьему Рейху Испании и завладев французскими военными кораблями, ставшими на якорь в алжирской гавани Мерс-эль-Кебир, «Гитлер стал бы хозяином Средиземного моря, особенно после того, как в войну вступила Италия»[1871].

Чтобы предотвратить возможное изменение соотношения военно-морских сил в пользу Германии, английское правительство решилось на уничтожение французского флота. К тому же британский премьер-министр хотел «показать нейтральным странам, особенно США, что Англия будет бороться до конца»[1872]. В итоге 3 июля 1940 г. ВМФ Его Величества в ходе операции «Катапульта» атаковал средиземноморский флот Франции в бухте Мерс-эль-Кебир, где стояли на якоре ее лучшие корабли, и нанес ему большой урон[1873]. Одновременно англичане захватили или блокировали французские военно-морские силы в портах Англии и Египта. Вместе с тем вне досягаемости осталась довольно значительная часть военных кораблей, базировавшихся в Тулоне. В результате операции «Катапульта» неподготовленные к сражению и частично уже разоруженные французские корабли получили серьезные повреждения или затонули; за двадцать минут боля погибли 1297 моряков, 977 оказались в плену [1874].

По признанию Черчилля, этот шаг был необходим, но само решение о нем он назвал «крайне тяжелым, самым мучительным и ужасным из всех, которые я когда-либо принимал»[1875]. Правительство Виши тут же разорвало дипломатические отношения с Великобританией, а французские самолеты совершили демонстративный налет на Гибралтар. Маршал Петэн всячески охлаждал пыл адмирала Дарлана, намеревавшегося немедленно начать франко-итальянскую военно-морскую операцию против британцев. По утверждению Ж.-П. Азема, «если и было бы ошибкой говорить об “обрушении союзов” в целом, то уж страница франко-британского согласия точно была перевернута»[1876]. Этим «была поставлена жирная точка в истории Версальского миропорядка. С опозданием созданный и не вполне готовый к войне союз Лондона и Парижа рухнул, – отмечает Р. А. Сетов. – Летом 1940 г. Великобритания и “новая” Франция во главе с Петэном стали врагами»[1877].

Поведение английского руководства после подписания перемирия 22 июня еще более убедило Петэна в слабости позиции бывшего союзника, который «продержится несколько недель, в худшем случае – несколько месяцев», после чего Гитлер покончит с Великобританией, и начнутся переговоры о мире и возвращении пленных[1878]. Во Франции развернулась подготовка к сражениям с британскими войсками в колониях. Италия открыла боевые действия против англичан в Кении и Сомали. Мировая война охватывала все новые и новые регионы. Гитлер намеревался провести наступательную операцию «Морской лев» (высадку немецкого десанта на британские острова) для нанесения своему последнему и главному противнику в Европе сокрушительного финального удара.

Сложившаяся летом 1940 г. расстановка сил на европейском континенте заставила английское правительство изменить свои военно-политические приоритеты и «сосредоточиться на угрозах самой Великобритании».[1879] Оно по-прежнему отказывалось от любых немецких «мирных предложений», в основе которых лежало стремление Гитлера заключить выгодный для Третьего Рейха мир с Великобританией и вывести таким образом из войны ее морской флот и силы колониальной империи. В Берлине рассчитывали на поддержку со стороны английских «умиротворителей» во главе с министром иностранных дел Э. Галифаксом. Но постепенно сторонники мира с Германией были устранены из правительства и общественной жизни.

Великобритании пришлось спешно создавать собственную крупную сухопутную армию, резко увеличить производство вооружений, особенно танков, самолетов и кораблей. Летом и осенью 1940 г. немецкая авиация жестоко бомбила Лондон и другие города, а в английских колониях успешные наступательные операции развернули германские и итальянские вооруженные силы. Однако англичане сражались с необыкновенным упорством и уже в 1941 г. смогли добиться первых побед. В итоге, разгромить английскую авиацию и парализовать действия британского флота немцам не удалось. Английские корабли и самолеты сопровождали английские торговые суда, следовавшие в Великобританию; усовершенствование системы радиолокационных устройств позволяло им успешно топить подводные лодки противника на большой глубине, ликвидируя тем самым тяжелые последствия неограниченной подводной войны, развязанной немцами[1880].

Весной 1941 г. английские вооруженные силы освободили не только свои африканские колонии, но и оккупировали часть итальянских владений в Африке. Суэцкий канал по-прежнему оставался под английским контролем; захватив в нарушение всех международных правовых норм, принадлежавшую Дании территорию Исландии, Великобритания создала там крупную военную базу, позволявшую английской авиации и флоту контролировать морские пути через Атлантику.

Одновременно укреплялось англо-американское военно-техническое и политическое сотрудничество. После капитуляции Франции Рузвельт предпринял целый ряд мер, направленных на противодействие дальнейшей агрессии Германии в Европе[1881]. В сентябре 1940 г., когда Англия переживала самый тяжелый период военных действий и рисковала утратить свое господствующее положение на морях, американская администрация в обмен на военные базы на британских островах в Атлантике предоставила Лондону 50 устаревших эсминцев, которые использовались для конвоирования торговых судов[1882]. В марте 1941 г. по предложению Рузвельта Конгресс США принял закон о ленд-лизе, позволивший Великобритании и другим противникам Германии получать американское оружие и военные материалы. Фактически США превратились в невоюющего союзника Англии, что не соответствовало классическому понятию нейтралитета. Известный американский историк Ч. Бирд не без основания назвал этот закон «биллем о ведении необъявленной войны»[1883]. Процесс вовлечения США в войну набирал обороты.

Разгром Франции, который обеспечил Германии преобладание в Западной Европе, вызвал негативную реакцию и другой нейтральной страны – СССР, хотя Сталин в беседе 1 июля 1940 г. с британским послом С. Криппсом не согласился с опасениями Черчилля по поводу господства Третьего Рейха в Европе: «Разбить Францию – еще не значит господствовать в Европе. Для [этого – авт.]… надо иметь господство на морях, а такого господства у Германии нет, да и вряд ли будет»[1884]. Известный критик сталинской политики Ф. Фюре так объясняет разочарование Сталина исходом битвы за Францию: «Чем дольше будет длиться война, тем более благоприятными будут позиции [СССР – авт.], так как воюющие стороны будут друг друга взаимно истощать, в то время как СССР постарается все больше и больше укрепить свою мощь или для того, чтобы прямо вмешаться [в конфликт – авт.], или для того, чтобы путем устрашения разубедить европейскую буржуазию противодействовать коммунистической революции».[1885]

Конечно, определенное равновесие сил противостоявших друг другу в Европе «империалистических группировок» было выгодно СССР. Их соперничество советское руководство рассматривало «как важное условие внешней безопасности СССР. Более того, Советский Союз неоднократно пытался играть на их противоречиях»[1886], – подчеркивает российский историк А.В. Ревякин. К тому же, военные действия Германии в Европе в 1939–1940 гг. являлись «своеобразной гарантией того, что война еще не скоро доберется до границ СССР, если доберется вообще»[1887]. Советское руководство беспокоил и тот факт, что Францию, великую державу с многочисленной сухопутной армией и флотом, немцам удалось победить за считанные недели. Отныне нацистская Германия, по свидетельству маршала А. М. Василевского, приобрела доминирующее положение и «подчинила себе почти весь военно-промышленный комплекс Европы, ее военный потенциал значительно усилился, а ее агрессивные аппетиты возросли»[1888].

С выходом из войны Франции и эвакуацией британского экспедиционного корпуса перспектива скорой войны между СССР и Германией стала обретать все более реальные очертания: стремительное военное поражение летом 1940 г. Франции – «символа и столпа Версальского мира не оставляло [у советского руководства – авт.] никаких иллюзий о дальнейшем векторе нацистской агрессии»[1889]. Еще до завершения французской кампании Гитлер отдал приказ о подготовке плана нападения на СССР[1890]. Поэтому вопрос о готовности советских вооруженных сил к возможному конфликту с Третьим Рейхом приобрел новое, крайне актуальное звучание, особенно в свете проведенных чисток советского высшего военного командования в 1937–1939 гг.

Капитуляция Франции не только усилила позиции гитлеровской Германии и нацизма в целом, но и во многом способствовала созданию мифа о непобедимости Вермахта. Потери немецких войск в войне с Францией, как уже говорилось, были незначительными по сравнению с потерями самих французов. Экономика Франции так же, как экономика всей Западной и Центральной Европы, теперь работала на Третий Рейх. Военный потенциал нацистской Германии увеличился благодаря не только использованию промышленности и сельского хозяйства оккупированных стран, но и захвату в них, особенно во Франции, огромного количества военной техники всех видов, больших запасов горючего и других материальных ценностей.

Что же произошло? Как Франция, великая держава, обладавшая крупнейшей армией на континенте, обширной колониальной империей, развитой экономикой, гордившаяся своими военачальниками, которые покрыли ее славой в войне 1914–1918 гг., потерпела в начавшемся новом мировой конфликте такое быстрое и сокрушительное поражение? Первая и главная ошибка ее военно-политического руководства – это канонизация оборонительной доктрины, порожденной уроками сражений 1914–1918 гг. Идея того, что Германию в случае необходимости можно будет снова изолировать, истощить, обескровить в позиционных боях, не учитывала ни технических, ни стратегических реалий межвоенной эпохи. Ход мыслей французских политиков и военных можно понять: трудно пойти на пересмотр того опыта, который привел страну к победе в ситуации, когда общество не хочет слышать о новой войне и все глубже проникается пацифистскими настроениями. Однако задача государственного деятеля заключается именно в том, чтобы ясно видеть магистральную цель и находить пути ее достижения в самых неблагоприятных условиях. Такого государственного деятеля во Франции 1930-х гг. не оказалось.

Американский историк и философ Э. Люттвак справедливо отмечает, что политикам, действующим в условиях представительного демократического строя, как правило, трудно овладеть навыками стратегического планирования: «они не могут действовать парадоксально, чтобы застать врасплох внешних врагов: им нужно осведомить граждан и подготовить общественное мнение, прежде чем приступить к действию. Не могут они и отступить от условностей данного места и времени, не утратив авторитета. [Их – авт.] талант заключается именно в том, чтобы понимать общественное мнение и руководить им, а оно само привязано к обычной логике здравого смысла, весьма отличной от парадоксальной логики стратегии»[1891]. Стратегический взгляд невозможен без усвоения диалектики противоборства. Первое и второе поколения политических деятелей Третьей республики овладели ей, пройдя через череду острых политических конфликтов, сопровождавших формирование новой системы власти после краха Второй империи в 1870 г. Фактически они являлись порождением еще XIX в. – века революций, начавшегося с взятия Бастилии в 1789 г. Клемансо, возглавив Францию в 1917 г., органично выглядел в роли современного Робеспьера – республиканского диктатора, мобилизующего страну для отпора внешнему врагу. Попытки части общественного мнения в конце 1930-х гг. облачить Даладье в якобинские одежды смотрелись малоубедительно. Он являлся типичным носителем «логики здравого смысла», понятной простому буржуа. В предвоенное десятилетие французский политический класс зачастую предпочитал «плыть по течению», чем обрек страну на пассивное ожидание, оказавшееся смертельно опасным.

Вторая ошибка тесно связана с первой: с середины 1920-х гг. Париж отказался от активного сдерживания внешней угрозы. Политика коллективной безопасности, главным архитектором которой стал Бриан, оказалась «оружием слабого». Представление о том, что глобального вооруженного конфликта можно избежать, создав развитую систему международных институтов, что ситуация жизни «в тени войны»[1892] в принципе преодолима, также вытекало из тяжелого опыта 19141918 гг. и имело определенные перспективы в реалиях второй половины 1920-х гг. Однако кризис начала 1930-х гг. лишил его оснований, что показал уже провал переговоров на международной конференции по разоружению в Женеве. Изменившаяся в корне международная обстановка, главным фактором развития которой явился рост германского реваншизма, требовала возвращения к системе баланса сил, что в свою очередь предполагало создание эффективных военных союзов. Французская дипломатия провалила эту задачу. Сначала она рассчитывала на ренессанс коллективной безопасности, а затем поставила все на карту сотрудничества с Великобританией, сделав себя таким образом заложницей двусмысленной политики лондонского кабинета. Едва ли ни главной потерей для Франции стал провал проекта альянса с Советским Союзом.

Третий просчет французского руководства был связан с неудачной подготовкой экономики страны к войне. До середины 1930-х гг. вопрос мобилизации промышленности на военные нужды практически не ставился, а лейтмотивами финансово-экономической политики государства являлись накопление золотовалютных резервов и максимально возможное поддержание уровня жизни населения. В итоге в мировую гонку вооружений Франция вступила, имея плохие стартовые позиции. Большая программа перевооружения 1936 г. разворачивалась в условиях нехватки ресурсов и внутриполитической нестабильности, вследствие чего ее первые ощутимые результаты появились лишь к концу 1938 г. При этом перспектива милитаризации экономики неизменно оставалась табу для всех французских правительств. Ценой огромных усилий Франции удалось в 1939 г. серьезно модернизировать вооруженные силы, однако ее мобилизационные возможности по-прежнему серьезно уступали германским.

Четвертая группа причин катастрофы 1940 г. непосредственно вытекает из тех ошибок, которые допустило французское командование накануне Второй мировой войны и в первые ее месяцы. «В 1914 г. Генеральный штаб был готов к войне 1870 г., а в 1940 г. – к войне 1914 г.»[1893], – эти слова Г. Ла Шамбра точнее всего характеризуют то искаженное видение современного вооруженного конфликта, которое усвоили французские генералы. К весне 1940 г. благодаря детальному анализу хода Польской кампании все оперативно-тактические приемы блицкрига были уже известны французам, начиная от рассекающих ударов самостоятельных танковых соединений и заканчивая активным применением штурмовой авиации. Однако уверенность французских генералов в том, что армию великой державы не может постичь судьба вооруженных сил восточноевропейского лимитрофа, сыграла с ними злую шутку. Французы катастрофически затянули решение вопроса об организации самостоятельных бронетанковых дивизий. Четвертая из их числа, переданная под командование полковника де Голля, формировалась с 10 мая фактически на поле боя. Генерал Гамелен серьезно недооценил немцев, когда в конце 1939 – начале 1940 гг. разрабатывал основные параметры «плана Диль». Реализация его замысла привела к тому, что лучшие соединения французской армии сами зашли в ловушку, которую за ними захлопнули танки Гудериана.

Что лежало в основе всех этих заблуждений? Историки часто связывают их с системным кризисом французской Третьей республики. Во многом это отражает действительность: политическая организация, которая была эффективна в начале XX в., плохо соответствовала реалиям индустриального общества и эпохи господства идеологий. Важнейшим фактором являлась и Первая мировая война, подорвавшая жизненные силы французской нации[1894]. В то же время необходимо понимать, что катастрофа 1940 г. произошла, прежде всего, на поле боя. Под командованием генерала Гамелена находилась военная сила, ни количественно, ни качественно не уступавшая той мощи, которой на Западном фронте обладала Германия. Тот факт, что она потерпела сокрушительное поражение, объясняется конкретными ошибками людей, принимавших стратегические решения в 1939–1940 гг. За них несут полную меру ответственности как военные, так и политики Третьей республики.

Что стало с Францией после поражения 1940 г.? Оно лишило ее былого могущества, и, «хотя глава вишистского режима маршал Петэн гордился тем, что благодаря перемирию и политике коллаборационизма ему удалось сохранить французский флот и колонии, статус великой державы был безвозвратно утерян именно в 1940 г.»[1895]. Поражение Франции и установление в стране авторитарного режима власти, преследовавшего политическое инакомыслие и оказавшего пособничество гитлеровской расовой политике, привели к фактическому размыванию «мессианской роли» Франции; к утрате французским обществом чувства морального превосходства и образа страны как носительницы универсальных прав и свобод человека;[1896] к дискредитации политической элиты, не сумевшей противостоять лагерю пораженцев, легко согласившейся и даже санкционировавшей гибель республиканского строя; к ликвидации традиционных политических организаций; к исчезновению чувства державности и, в конечном счете, к принятию большей части французского населения летом 1940 г. коллаборационистской политики правительства Виши.

Франция не смогла противостоять мощи Германии, потеряла своих союзников в войне и была вынуждена, по словам Ж.-А. Суту, «расписаться в том, что она больше не является великой державой»[1897]. Вековой процесс постепенной утраты ею своей военной и экономической мощи, ослабления позиций культурного гегемона и законодателя политических практик завершился. Старая Франция, определявшая судьбы мира, погибла в мае-июне 1940 г. на берегах Мааса и под Дюнкерком. Та страна, которая возникла по итогам Второй мировой войны, выбрала принципиально иной путь развития, однако бесславная история конца Третьей республики до сих пор является для нее важным ориентиром внутреннего и внешнего развития.

Библиография

Источники

1. Российские государственные архивы

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ)

Фонд 05 (секретариат М.М. Литвинова)

Оп. 15. П. 110. Д. 95.

Оп. 18. П. 149. Д. 160.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Фонд 558 (личный фонд И.В. Сталина)

Оп. 11. Д. 432.

Российский государственный военный архив (РГВА)

Фонд 198к (Министерство вооружения Франции, г. Париж)

Оп. 2. Д. 292, 296.

Оп. 9а. Д. 13089.

Фонд 33987 (секретариат НКО)

Оп. 3. Д. 710.

Оп. 3а. Д. 740, 1027, 1146, 1242.

2. Французские государственные архивы

Service historique de l’ Armée de terre (SHAT)

Série 7N. Papiers de l’EMA – 2ème Bureau: 3006, 3185, 3186.

3. Опубликованные источники

Сборники документов

Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы: в 2 т. Т. 2. М., 1990.

Документы внешней политики СССР. Т.19. М., 1974.

Документы внешней политики СССР. Т. 21. М., 1977.

Документы внешней политики, 1939 год. Т. 22. Кн. 1. М., 1992.

Документы по истории Мюнхенского сговора. 1937–1939. М., 1979.

Локарнская конференция 1925 г. Документы. М., 1959.

СССР и германский вопрос. 1941–1949 гг. Документы из Архива внешней политики Российской Федерации в 4 тт. Т. 1: 22 июня 1941 – 8 мая 1945 г. М., 1996.

Франция с 1789 года до наших дней. Сборник документов (составитель Паскаль Коши). La France contemporaine, de 1789 à nos jours. Recueil de documents (par Pascal Cauchy). СПб., 2020.

Documents diplomatiques belges. 1920–1940: La politique de sécurité extérieure. T. 1: Période 1920–1924. Bruxelles, 1964.

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2e série (1936–1939). T. 1, 4, 6, 8, 12–13, 15, 18. Paris, 1963–1985.

Documents on British Foreign Policy, 1919–1939. Third Series. Vol. 1. London, 1949.

1941 год: В 2 кн. Под ред. В. П. Наумова. Кн. 1. М., 1998.

Официальные документы, речи и выступления

Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М., 1997.

Annales de la Chambres des députés. Débats parlementaires. 1940. Paris, 1940.

Compte-rendu sténographique de la séance privée des membres de la Chambre des Députés et du Sénat, tenue à Vichy le 10 juillet 1940. T. 2. Paris, 1940.

Gaulle Ch. de. Discours et messages. Vol. 1. Paris, 1970.

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des deputes (1920–1940).

Journal officiel de la République française. Lois et décrets. 1938.

Rapport fait au nom de la Commission chargée d’enquêter sur les événements survenus en France de 1933 à 1945. Vol. 1–4, 6. Paris, 1951.

Периодические издания

Военный зарубежник

Красная звезда

L’Action française

Le Figaro

La France militaire

L’Humanité

International Affairs

Le Matin

Le Populaire

Revue des deux mondes

Revue militaire française

Le Temps

Воспоминания, дневники, мемуары, издания тех лет

Армстронг Г. Падение Франции. М., 1941.

Арон Р. Мемуары. 50 лет размышлений о политике. М., 2002.

Бамм П. Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941–1945. М., 2011.

БлокМ. Странное поражение. Свидетельство, записанное в 1940 году. М., 1999.

Бунин И. А. Дневники (1881–1953) // Полное собрание сочинений. В 13 т. Т. 9. М., 2006.

Голль Ш. де. Профессиональная армия. М., 1935.

Голль Ш. де. Военные мемуары: Призыв 1940–1942. М., 2003.

Голль Ш. де. На острие шпаги. М., 2006.

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск, 1999.

Гуль Р. Б. Я унёс Россию. Т. 3. М., 2001.

Жеро А. (Пертинакс). Гамелен // О тех, кто предал Францию. Ред. Р. Гальперина. М., 1941.

Костицын В. А. Моё утраченное счастье. Воспоминания, дневники. Т. 1. М., 2017.

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата (1925–1945). Ташкент, 1980.

Майский И. М. Дневник дипломата. Лондон, 1934–1943. Кн. 1. М., 2006.

Моруа А. Трагедия Франции // О тех, кто предал Францию. Ред. Р. Гальперина. М., 1941.

Парчевский К. К. Французская катастрофа: война и перемирие в Париже. 1939–1941 // Вопросы истории. 1999, № 6–7.

Пуанкаре Р. На службе Франции 1914–1915. M., Минск, 2002.

Ремизов А. В розовом блеске. М., 1990.

РощинН. Парижский дневник. М., 2015.

Рубакин А. Н. В водовороте событий. М., 1960.

Сартр Ж.-П. Дневники странной войны, сентябрь 1939 – март 1940. СПб., 2002.

Симон А. «Я обвиняю!» Правда о тех, кто предал Францию // О тех, кто предал Францию. Ред. Р. Гальперина. М., 1941.

Типпельскирх К. фон. История Второй мировой войны, 1939–1945. СПб., 1999.

Торез М. Сын народа. М., 1960.

Уотерфилд Г. Что произошло во Франции // О тех, кто предал Францию. М., 1941.

Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента. М., 2002.

Эррио Э. Эпизоды 1940–1944. М., 1961.

ArmengaudP. Batailles politiques et militaires sur l’Europe, témoignages, 19321940. Paris, 1948.

Auriol V. Hier Demain. Paris, 1945.

Badie V. Vive la France, entretiens avec Jean Sagnes. Toulouse, 1987.

Bainville J. Les conséquences politiques de la paix. Paris, 1942.

Barthou L. La Politique. Paris, 1923.

Baudouin P. Neuf mois au gouvernement. Paris, 1948.

Beauffre A. Le Drame de 1940. Paris, 1965.

Blum L. A l’échelle humaine. Paris, 1945.

Blum L. L’Oeuvre. T. 2. Paris, 1955.

Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, 2. Boston, 1985.

Clemenceau G. Correspondance (1858–1929). Paris, 2008.

Colonel Rémy. Mémoire d’un agent secret de la France libre, juin 1940 – juin 1942. Paris, 1946.

Cot P. Triumph of Treason. Chicago, New York, 1944.

Culmann F. Tactique d’artillerie. Paris, 1937.

Daladier E. Journal de captivité (1940–1945). Paris, 1991.

Debeney M.-E. Sur la sécurité militaire de la France. Paris, 1930.

Debeney M.-E. La Guerre et les hommes: réflexions d’après-guerre. Paris, 1937.

Destrem M. L’été 39. Paris, 1969.

Estienne J.-B. Préface // Murray Wilson G. Les chars d’assaut au combat, 19161919. Paris, 1931.

Fabry J. De la place de la Concorde au cours de l’intendance (février 1934 – juin 1940). Paris, 1942.

Flandin P.-E. Politique française. 1919–1940. Paris, 1947.

For the President Personal & Secret: Correspondence Between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt. O. H. Bullitt (ed.). Boston, 1972.

GamelinM. Servir. Vol. 1–3. Paris, 1946.

Gauché M. Le deuxième bureau au travail (1935–1940). Paris, 1953.

Gaulle Ch. de. Vers l‘armée de métier. Paris: Berger-Levrault, 1934.

Gaulle Ch. de. Discours et messages. Vol. 2. Paris, 1970.

Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. Juin 1940 – juillet 1941. Compléments 1905 – juin 1940. Paris, 1981.

Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets, 1919–1940. Paris, 1983.

Grenier F. C‘était ainsi. Paris, 1978.

Guy C. En écoutant de Gaulle. Paris, 1996.

Herriot E. Episodes. 1940–1945. Paris, 1950.

Huyon A. Journal d’un réfugié sur l’exode de mai-juin 1940 // Revue historique des armées. L'année 1940, 2000, no. 2.

Jacomet R. L’Armement de la France: 1936–1939. Paris, 1945.

Jeanneney J. Journal politique: septembre 1939 – juillet 1942. Paris, 1972.

Le «Journal» du Général Weygand 1929–1935: édition commentée. F. Guelton (dir.). Montpellier, 1998.

Journal du Général Edmond Buat, 1914–1923. F. Guelton (dir.). Paris, 2015.

Lansing R. The Big Four and Others of the Peace Conference. Boston – New York, 1921.

Lebrun A. Témoignages. Paris, 1945.

Martet J. M. Clemenceau peint par lui-même. Paris, 1929.

Minart J. Vincennes. Secteur 4. Vol. 2. Paris, 1945.

Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, 15 juin – 15 juillet 1940.

Toute la vérité sur un mois dramatique de notre Histoire. Clermont-Ferrand, 1940.

MordacqH. Le ministère Clemenceau: journal d’un témoin. Vol. 3. Paris, 1931.

Notice provisoire sur l’emploi des chars D en liaison avec l’infanterie du 3 août 1935. Paris, 1935.

Odin J. Les Quatre-vingts. Paris, 1946.

Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres. Souvenirs de la III République. Vol. 3. Paris, 1946.

Pétain H.-P. La bataille de Verdun. Paris, 1941.

Pétain P. Actes et écrits. Paris, 1974.

Recouly R. Le mémorial de Foch: mes entretiens avec le maréchal. Paris, 1929.

Reynaud P. Au cœur de la mêlée. Paris, 1951.

Reynaud P. Mémoires. Vol. 2. Envers et contre tous. Paris, 1963.

Spears E. Assignment to catastrophe. London, 1954.

Tardieu A. La Paix. Paris, 1921.

Villelume P. de. Journal d’une défaite. Paris, 1976.

Weygand M. Mémoires. Vol. 2, Mirages et réalité. Paris, 1957.

Williams W. The Tiger of France: Conversations with Clemenceau. New York, 1949.

Литература

ХХ век: Основные проблемы и тенденции международных отношений. Под ред. Д. Г. Наджафова. М., 1992.

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне. 1975. М., 2015.

Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 19201939 годах и истоки Второй Мировой войны. М., 2020.

АрзаканянМ. Ц. Де Голль. М., 2007.

Арон Р. История ХХ века. Антология. М., 2007.

Ачкинази Б. А. Проблема безопасности Франции после окончания Первой мировой войны // Новая и новейшая история, 2020, № 3.

Белоусов Л. С. Муссолини: диктатура и демагогия. М., 1993.

Белоусова З. С. Франция и европейская безопасность, 1929–1939. М., 1976.

Борисенок Ю. А., Кузьмичева А. Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // Новая и новейшая история, 2018, № 2.

Бурлаков А. Н. Франция в годы Второй мировой войны: перемирие 1940 года – капитуляция или спасение? // Война и революция: социальные процессы и катастрофы: Материалы Всероссийской научной конференции; г. Москва, 19–20 мая 2016 г. М., 2016.

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1989.

Васильева Н. Ю. Глядя из Москвы: западный фронт европейской войны (апрель-июль 1940 г.) // СССР и Франция в годы Второй мировой войны. Под ред. М. М. Наринского. М., 2006.

Ватлин А. Ю. Германия в ХХ веке. М., 2005.

Вершинин А. А. Леон Блюм: штрихи к политическому портрету // Новая и новейшая история, 2013, № 4.

Вершинин А. А. Жорж Клемансо: штрихи к политическому портрету // Новая и новейшая история, 2015, № 1.

Вершинин А. А. Аристид Бриан. Политический портрет государственного деятеля и дипломата Франции // Новая и новейшая история, 2017, № 1.

Вершинин А. А. Дилемма Жореса: социалистический пацифизм во Франции в 1905–1940 годах // Франция и Европа в XX–XXI вв. К юбилею Натальи Николаевны Наумовой. Под ред. А. С. Медякова. М., 2018.

Вершинин А. А. Эдуард Даладье и политика «умиротворения агрессора» накануне Второй мировой войны // Новая и новейшая история, 2018, № 4.

Вершинин А. А. Генерал Морис Гамелен и французское военное строительство накануне Второй мировой войны // Новая и новейшая история, 2020, № 1.

Вершинин А. А. У истоков советско-французского военного сотрудничества: миссия Б. М. Симонова во Франции (1932–1933 гг.) // Российская история, 2020, № 3.

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина. Книга 2. Изд. 2-е, доп. М., 1990.

Враг, противник, союзник? Россия во внешней политике Франции в 1917–1924 гг. Отв. ред. А. Ю. Павлов. СПб., 2021.

Гадеев А. В. Франция во Второй мировой войне // Культура народов Причерноморья, 2014, № 274.

Горохов В. Н. История международных отношений. 1918–1939: Курс лекций. М., 2004.

Горохов В. Н. «Странная война»: планы сторон, основные события, перегруппировка сил на международной арене (сентябрь 1939 – май 1940 года) // Вторая мировая война и трансформация международных отношений. Он многополярности к биполярному миру. Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2020.

ДевлинМ. А. Невилл Чемберлен. Джентльмен с зонтиком. М., 2019.

Дубищев В. А. Военно-политическое поражение Франции в 1940 г. Дисс. на соис. уч. степ. к.и.н. Самара, 2002.

Дюллен С. Сталин и его дипломаты: Советский Союз и Европа, 19301939 гг. М., 2009.

Дюллен С. Была ли нужна Сталину Франция? // Россия – Франция: 300 лет особых отношений. Под ред Ю. И. Рубинского, М. Ц. Арзаканян. М., 2010.

Жиро Р. Франция. 1939 год // Новая и новейшая история, 1991, № 2.

Исаев А. В. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой. М., 2004 [Электронный ресурс] URL: http://militera.lib.ru/research/isaev_av2/02.html (дата обращения: (03.07.2021).

История Второй мировой войны. 1939–1945. Под ред. А. А. Гречко, Г. А. Арбатова, В. А. Виноградова и др. М., 1974.

История Франции. Под ред. А. З. Манфреда. Т. 3. М., 1973.

Капитонова Н. К., Романова Е. В. История внешней политики Великобритании. М., 2016.

Канинская Г. Н. Радикалы и радикализм в послевоенной Франции: Республиканская партия радикалов и радикал-социалистов в годы IV и V Республик. М., 1999.

Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории // Люди и тексты. Исторический альманах, № 6. М., 2014.

Карлей М. Д. 1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны. М., 2005.

Карлей М. Д. Только СССР имеет… чистые руки: Советский Союз, коллективная безопасность в Европе и судьба Чехословакии (1934–1938 годы) // Новая и новейшая история, 2012, № 1.

Кауфман Дж. Фортификация Второй мировой войны, 1939–1945. Европа. Крепости, доты, бункеры, блиндажи, линии обороны. М., 2006.

Клаузевиц К. О войне. М., 1934.

Кривопалов А. А. Армия, общество и государство в поисках оптимальной формы взаимодействия // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право, 2017. Т. 10, № 3.

Кузьмин Ю. В. Производство самолётов в 1931–1945 годах в странах – участниках Второй Мировой войны: кто к какой войне готовился? // Историческая информатика, 2018, № 2.

Кузьмичева А. Е. Варшава или Москва? Зондажный визит Луи Барту в Польшу в 1934 г. // Славянский альманах, 2016, № 1–2.

Лиддел Гарт Б. Г. Вторая мировая война. СПб., 1999.

Лиддел Гарт Б. Стратегия непрямых действий. СПб., 2008.

Люттвак Э. Стратегия: Логика войны и мира. М., 2012.

Магадеев И. Э. Оценка германской угрозы французскими военными в 1920-е годы // Военно-исторический журнал, 2011, № 8.

Магадеев И. Э. Фердинанд Фош: портрет на фоне эпохи // Преподавание истории и обществознания в школе, 2014, № 7.

Магадеев И. Э. В тени Первой мировой войны: Дилеммы европейской безопасности в 1920-е годы. М., 2021.

Магадеев И. Э. Первая мировая война и тренды европейской истории ХХ века. М., 2021.

Малафеев К. А. Луи Барту. Политик и дипломат. М., 1988.

Матвеев Г. Ф. Пилсудский. М., 2008.

Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации» // Польша в ХХ веке. Очерки политической истории. Под ред. А. Ф. Носковой. М., 2012.

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. М., 2000.

Молодяков В. Э. Риббентроп. Упрямый советник фюрера. М., 2008.

Молодяков В. Э. Против анархии и Гитлера: французский национализм и гражданская война в Испании // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право, 2019. Т. 12, № 4.

Молодяков В. Э. Шарль Моррас и «Action française» против Германии: от кайзера до Гитлера. М., 2019.

Молодяков В. Э. Шарль Моррас и «Action française» против Третьего Рейха. М., 2021.

Молчанов Н. Н. Неизвестный де Голль. Последний великий француз. М., 2011.

Намазова А. С. Германские планы в отношении Бельгии и их осуществление накануне Первой и Второй мировых войн // Феномен мировых войн в истории ХХ века: материалы Всероссийской научно-теоретической конференции (г. Воронеж, 11–12 мая 2017 г.). Отв. ред. А. А. Богдашкин. Воронеж, 2017.

Наумова Н. Н. «Исход»: проблема массового бегства гражданского населения Франции в мае-июне 1940 г. (в отражении современной историографии) // Очерки по истории стран европейского Средиземноморья. К юбилею заслуженного профессора МГУ имени М. В. Ломоносова Владислава Павловича Смирнова. Под общ. ред. Л.С. Белоусова. СПб., 2020.

Наумова Н. Н., Смирнов В. П. Европейское движение Сопротивления как фактор нарастания кризисных явлений в фашистском блоке // Вторая мировая война и трансформация международных отношений. От многополярности к биполярному миру. Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2020.

Наумова Н. Н. Крах Франции: расплата за политику умиротворения // Вторая мировая война и трансформация международных отношений. От многополярности к биполярному миру. Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2020.

Новоженова И. С. Национальная идентичность в эру глобализации // Франция в поисках новых путей. Под ред. Ю. И. Рубинского. М., 2007.

ОбичкинаЕ. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг.: от «умиротворения» к «сдерживанию», или политика гарантий // Вестник МГИМО университета, 2009, специальный выпуск к 70-летию начала Второй мировой войны.

Обичкина Е. О. «Свободная Франция» в поисках легитимности (19401945) // Великая Отечественная война: происхождение, основные события, исход: документальные очерки. Сост. А. А. Ахтамзян. М., 2010.

Обичкина Е. О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози (1940–2012). М., 2012.

Обичкина Е. О. Мюнхенская политика: Франция в поисках безопасности в период чехословацкого кризиса (сентябрь 1938 г. – март 1939 г.) // Электронный научно-образовательный журнал «История», 2019, т. 10, № 6 (80).

ПаллюЖ.-П. План «Гельб». Блицкриг на Западе 1940. М., 2008.

Пантелеев М. М. Марсель Деа и его «революционная эволюция» // Вопросы истории, 2012, № 9.

Патрушев А. И. Германская история: через тернии двух тысячелетий. М., 2007.

Печатнов В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2012.

Проэктор Д. М. Блицкриг в Европе: Война на Западе. M., СПб., 2004.

Проэктор Д. М. Война в Европе // Блицкриг в Европе, 1939–1941: Польша. M., СПб., 2004.

Ратиани Г. М. Конец Третьей республики. М., 1964.

Ревякин А. В. СССР и поражение Франции // СССР и Франция в годы Второй мировой войны. Под ред. М. М. Наринского. М., 2006.

Ревякин А. В. Советско-французский договор о ненападении 1932 года // Россия-Франция: 300 лет особых отношений. Под ред. Ю. И. Рубинского, М. Ц. Арзаканян. М., 2010.

Рео Э. дю. Внешняя политика Франции и франко-советские отношения в первые месяцы «Странной войны» (сентябрь 1939 – март 1940) // Вестник МГИМО университета, 2009, специальный выпуск к 70-летию начала Второй мировой войны.

Рубинский Ю. И. Тревожные годы Франции. М., 1973.

Свечин А. А. Стратегия. М., 1926.

Сетов Р. А. Тектоника войны. 1939 год. М., 2019.

Сидоров А. Ю., Клейменова Н. Е. История международных отношений 1918–1939 гг. М., 2008.

Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне второй мировой войны. М., 1979.

Системная история международных отношений в четырех томах. События и документы. 1918–2000. Под ред. А. Д. Богатурова. Т. 1. События. 19181945. М., 2000.

Смирнов В. П. «Странная война» и поражение Франции. (Сентябрь 1939 г. – июнь 1940 г.). М., 1963.

Смирнов В. П. Две войны – одна победа. М., 2015.

Туз А. Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М., 2019.

Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М., 2019.

Уильямс Ч. Последний великий француз. Жизнь генерала де Голля. М., 2003.

Уткин А. И. Дипломатия Франклина Рузвельта. М., 1990.

ФерроМ. История Франции. М., 2015.

Фест И. Гитлер. Биография. Путь наверх. М., 2009.

Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну. М., 2009.

Хорошева А. О. Бельгия и Версальский мир: от нейтралитета к политике независимости // Итоги и последствия Первой мировой войны: взгляд через столетие: сборник статей Всероссийской научно-теоретической конференции (г. Воронеж, 16–17 мая 2018 г.). Отв. ред. А. А. Богдашкин. Воронеж, 2018.

Черкасов П. П. Распад колониальной империи Франции. М., 1985.

Черкасов П. П. Маршал Петен // Новая и новейшая история, 2019, № 3.

Черкасов П. П. Движение Сопротивления во Франции в период Второй мировой войны // Избранное. Статьи, очерки, заметки по истории Франции и России. М., 2021.

Шадо Э. Луи Рено, 1877–1944: Биография. М., 2000.

Аdamthwaite A. P. Le facteur militaire dans la décision franco-britannique avant Munich // Revue des etudes slaves, 1979, no. 52.

Alexander M. S. The Fall of France, 1940 // Journal of Strategic Studies, 1990, vol. 13, issue 1.

Alexander M. S. The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1935–1940. Cambridge, 1992.

Alexander M. S. In defence of the Maginot line. Security policy, domestic politics and the economic depression in France // French Foreign and Defense Policy. 1918–1940. The decline and fall of a great power. R. Boyce (ed.). London, 1998.

Alexander M. S. Le général Maurice Gamelin, chef d’état-major général de l’armée, et les gouvernements (1935–1940) // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999.

Alexander M. S., Philpott W. J. Introduction: Choppy Channel Waters – the Crests and Troughs of Anglo-French Defence Relations between the Wars // Anglo-French Defence Relations between the Wars. M. S. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Basingstoke, 2002.

Allain C., AutrandF., Bély L., Contamine P., Guillen P., Lentz T., Soutou О.-H., Theis L., VaïsseM. Histoire de la diplomatie française. Paris, 2005

Amouroux H. La grande histoire des français sous l’occupation. Quarante millions de pétainistes. Juin 1940 – juin 1941. Paris, 1977.

André M. Dans l’ombre de Charles de Gaulle: pionniers des chars et autres «prêcheurs» militaires français oubliés de l’arme blindée dans l’entre-deux-guerres // Stratégique, 2015, vol. 2, no 109.

Aron R. Histoire de Vichy. 1940–1944. Paris, 1954.

Aron R. Paix et guerre entre les nations. Paris, 1984.

Azéma J.-P. 1940, L’Année terrible. Paris, 1990.

Azéma J.-P. Vichy: l’heritage maudit // La droite depuis 1789. Les hommes, les idées, les réseaux. M. Winock (dir.). Paris, 1995.

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000.

Azéma J.-P. Le régime de Vichy // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000.

Bachelier Ch. L’armeé française entre la victoire et la défaite // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000.

Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations in modern France. Cambridge MA, 1967.

BankwitzP. C. F. Maxime Weygand and the Fall of France: A Study in Civil-Military Relations // The Journal of Modern History, 1959, vol. 31, no. 3.

Bard C. Les Filles de Marianne: histoire des féminismes, 1914–1940. Paris, 1995.

Bariéty J. France and the politics of steel, from the treaty of Versailles to the international steel entente, 1919–1926 // French Foreign and Defense Policy, 19181940. The decline and fall of a great power. R. Boyce (ed.). London, 1998.

Becker J.-J. Pétain Philippe // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Bédarida F. Gouvernante anglaise // Edouard Daladier, chef de gouvernement. Avril 1938 – septembre 1939. J. Bourdin, R. Rémond (dir.). Paris, 1977.

Bédarida F. Huit mois d’attente et d’illusion: la «drôle de guerre» // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000.

Berl E. La fin de la III République. Paris, 1968.

Berstein G. Jeanneney Jules // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Berstein S. La France des années 30. Paris, 1988.

Berstein S. Léon Blum. Paris, 2006.

Berstein S. etMilza P. Histoire de la France au XXe siècle. Paris, 1995.

Bingham J. Chars Hotchkiss, H 35, H 39 and Somua S 35. Windsor, 1971.

Bingham J. French Infantry Tanks. Part I (Chars 2C, D and B). Windsor, 1973.

Blond G. Pétain. Paris, 1964.

Bond B., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle: The Doctrines of Limited Liability and Mobile Defense // Makers of Modern Strategy from Machiavelli to the Nuclear Age. P. Paret (ed.). Princeton, 1986.

Bonnefous E. La course vers l’abîme: la fin de la III République (1938–1949). Paris, 1967.

Bonnet G. De Munich à la guerre. Paris, 1967.

Bourgeois-Pichat J. Evolution générale de la population française depuis le XVIIIe siècle // Population, 1951, no. 4.

Boyce R. The Great Interwar Crisis and the Collapse of Globalization. Basingstoke, 2009.

Buffotot P. The French high command and the Franco-Soviet alliance 19331939 // Journal of Strategic Studies, 1982, vol. 5, issue 4.

Burdeau F. La troisième République. Paris, 1996.

Calderon L. La droite française. Formation et projet. Paris, 1985.

Cameron WattD. Francis Herbert King: A Soviet Source in the Foreign Office // Intelligence and National Security, 1988, vol. 3, no. 4.

Carley M. J. A Soviet Eye on France from the rue de Grenelle in Paris, 19241940 // Diplomacy & Statecraft, 2006, vol. 17, no. 2.

Carrier R. Réflexions sur l’efficacité militaire de l’armée des Alpes, 10–25 juin 1940 // Revue historique des armées, 2008, no. 250.

Catros S. Le général Gamelin et l’Etat-major de l’Armée dans le processus décisionnel en politique étrangère (1935–1938). Mémoire de master. Université de Paris-Sorbonne (Paris IV). UFR d’histoire. 2009.

Catros S. Du Haut Comité Militaire au comité permanent de la défense nationale: les apories du dialogue politico-militaire en France (1935–1937) // Matériaux pour l’histoire de notre temps, 2013, no. 1–2.

Catros S. La stratégie générale et opérationnelle du général Gamelin en 1938: nouvelles sources, nouvelle approche // Stratégique, vol. 3, no. 110.

Chagnon L. 1916 ou l’année de rupture en matière d’utilisation de l’arme aérienne // Revue historique des armées, 2006, no. 242.

Challener R. D. The Third Republic and the Generals: The Gravediggers Revisited // Total War and Cold War: Problems in Civilian Control of the Military. H. Coles (ed.). Columbus, 1962.

Chevenement J.-P. France – Allemagne: parlons franc. Paris, 1996.

Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937: A Case Study // The Journal of Modern History, 1977, vol. 49, no. 3.

Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre. Septembre 1939 – mai 1940. Paris, 2014.

Cochet F. Déconstruire/Reconstruire l’Armée française après la victoire. 19181928 // Les conséquences de la Grande Guerre, 1919–1923. J.-P. Bled., J.-P. Deschodt (dir.). Paris, 2020.

Cochet F. La Grande Guerre. Paris, 2018.

Cœuré S. La Grande lueur à l’Est. Les Français et l’Union soviétique, 19171939. Paris, 2017.

Cointet J.-P. Pierre Laval. Paris, 1993.

CointetM. Londres – Alger – Paris: les racines d’une haine (1940–1946) // Les droites et le Général de Gaulle. Ch. Bidégaray, P. Isoart (dir.). Paris, 1991.

Connors J. D. Paul Reynaud and French National Defense, 1933–1939. A Dissertation Submitted to the Faculty of the Graduate School of Loyola University of Chicago in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy, 1977.

Corum J. S. The Roots of Blitzkrieg: Hans von Seeckt and German Military Reform. Lawrence, 1994.

Corvisier A. Histoire militaire de la France: de 1871 à 1940. Paris, 1992.

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1–2. Paris, 1990.

Davion I. Comment exister au centre de l’Europe? Les relations stratégiques franco-polonaises entre 1918 et 1939 // Revue historique des armées, 2010, no. 260.

Delmas J. La campagne en France // La seconde guerre mondiale: campagnes et batailles. Ph. Masson (dir.). Paris, 1992.

Demey E. Paul Reynand, mon père. Paris, 1980.

Doise J. et Vaïsse M. Politique étrangère de la France: diplomatie et outil militaire. 1871–1991. Paris, 1992.

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire. 1871–2015. Paris, 2015.

Doughty R. The Seeds of Disaster: The Development of French Army Doctrine, 1919–1939. Hamden, Conn., 1985.

Doughty R. The Breaking Point: Sedan and the Fall of France, 1940. Hamden, Connecticut, 1990.

Doughty R. French Operational Art: 1888–1940 // Historical Perspectives of the Operational Art. M.D. Krause, R.C. Phillips (ed.). Washington, 2005.

Duroselle J.-B. Histoire diplomatique de 1919 à nos jours. Paris, 1978.

Duroselle J.-B. La Décadence, 1932–1939. Paris, 1979.

Duroselle J.-B. L’Abîme. La politique étrangère de la France. 1939–1944. Paris, 1982.

Ferro M. De Gaulle expliqué aujourd’hui. Paris, 2010.

Frank R. Le Front populaire a-t-il perdu la guerre? // L’Histoire, juillet – août 1983.

Frankenstein R. A propos des aspects financiers du réarmement français (1935–1939) // Revue d’histoire de la Deuxième Guerre mondiale, 1976, no. 10.

Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, 1935–1939 // Revue économique, 1980, vol. 31, no 4.

Fridenson P. Histoire des usines Renault. T. 1. Paris, 1972.

Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend: The 194 °Campaign in the West. Annapolis, 2005.

Furet F. Le passé d’une illusion. Essai sur l’idée communiste au XX siècle. Paris, 1995.

Garraud P. La politique de fortification des frontières de 1925 à 1940: logiques, contraintes et usages de la «ligne Maginot» // Guerres mondiales et conflits contemporains, 2007, no. 226.

Garraud P. La construction de la ligne Maginot alpine et son emploi en 1940: un système défensif novateur et efficace // Guerres mondiales et conflits contemporains, 2015, no. 259.

Girault R. La décision gouvernementale en politique extérieure // Edouard Daladier, chef de gouvernement. Avril 1938 – septembre 1939. J. Bourdin,

R. Rémond (dir.). Paris, 1977.

Gomis C. Les troupes coloniales françaises et l’occupation de la Rhénanie (1918–1930) // Cahiers Sens public, 2009, no. 10.

La Gorce P.-M. de. La République et son armée. Paris, 1963.

Goya M. L’armée française et la révolution militaire de la Première guerre mondiale // Politique étrangère, 2014, no. 1.

Le Goyet P. Le mystère Gamelin. Paris, 1975.

Le Goyet P. La Défaite. 10 mai-25 juin 1940. Paris, 1990.

Greenhalgh E. Foch in Command. The Forging of a First World War General. New York, 2011.

Le Groignac J. Petain et de Gaulle. Paris, 1998.

Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale sous la Troisième république // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999.

Guelton F. La bataille des Alpes // La Campagne de 1940. C. Lévisse-Touzé (dir.). Paris, 2001.

Guelton F. Penser la guerre après 1919 // Les conséquences de la Grande Guerre, 1919–1923. J.-P. Bled, J.-P. Deschodt (dir.). Paris, 2020.

La guerre de 1940: se battre, subir, se souvenir. S. Martens, S. Prauser (dir.). Villeneuve d’Ascq, 2014.

Histoire militaire de la France. T. III (de 1871 à 1940). G. Pedroncini (dir.). Paris, 1992.

Histoire militaire de la France. H. Drévillon, O. Wieviorka (dir.). Vol. 2. Paris, 2018.

Histoire du vingtiéme siècle. T. 1. La Guerre et la Réconstruction 1939–1953.

S. Berstein et P. Milza (dir.). Paris, 1985.

Hoffmann S. Le trauma de 1940 // La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000.

Hughes J. M. To the Maginot Line. The Politics of French Military Preparation in the 1920s. Cambridge MA, 1971.

Imlay T. The Making of the Anglo-French Alliance, 1938–1939 // Anglo-French Defence Relations between the Wars. M. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Basingstoke, 2002.

Imlay T. France and the Phoney War, 1939–1940 // French Foreign and Defense Policy. 1918–1940. The decline and fall of a great power. R. Boyce (ed.). London, 1998.

Imlay T. Facing the Second World War. Strategy, Politics, and Economics in Britain and France 1938–1940. Oxford, 2003.

Jackson J. The Politics of Depression in France, 1932–1936. Cambridge, 2002.

Jackson J. The Fall of France. The Nazi Invasion of 1940. New York, 2003.

Jackson P. Beyond the Balance of Power. France and the Politics of National Security in the Era of the First World War. Cambridge, 2013.

Jackson P. The failure of diplomacy, 1933–1940 // The Cambridge History of the Second World War: Volume 2, Politics and Ideology. R. J. B. Bosworth, J. Maiolo (ed.). Cambridge, 2015.

Jackson P. Foch et la politique de sécurité française, 1919–1924 // Ferdinand Foch (1851–1929): apprenez à penser. F. Cochet, R. Porte (dir.). Paris, 2010.

Jackson P. France and the Nazi Menace. Intelligence and Policy Making, 1933–1939. New York, 2000.

Jackson P. Naval policy and national strategy in France, 1933–1937 // Journal of Strategic Studies, 2000, vol. 23, no 4.

Jeannesson S. Pourquoi la France a-t-elle occupé la Ruhr? // Vingtième Siècle, revue d’histoire, 1996, no. 51.

Jsorni J. Philippe Pétain. T. I–III.Paris, 1972–1973.

Kaufmann J. E., Kaufmann H. W. Fortress France. The Maginot Line and French Defenses in World War II. Westport, Conn., 2006.

Keiger J. F. V. Raymond Poincaré. Cambridge, 1997.

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill. La mésentente cordiale. Paris, 2010.

Kiesling E. C. Arming against Hitler: France and the Limits of Military Planning. Lawrence, 1996.

Kiesling E. C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’: French Military Doctrine Between the World Wars // War in History, April 1996, vol. 3, no. 2.

King J. C. Foch versus Clemenceau: France and German Dismemberment, 1918–1919. Cambridge MA, 1960.

Knapp A. Les Français sous les bombes alliées 1940–1945. Paris, 2014.

Lacouture J. Charles de Gaulle: Le rebelle, 1890–1944. Paris, 1984.

Lacaze Y. Daladier, Bonnet and the Decision-Making Process during the Munich Crisis, 1938 // French Foreign and Defense Policy. 1918–1940. The decline and fall of a great power. R. Boyce (ed.). London, 1998.

Lacaze Y. L’Opinion publique française et la crise de Munich. Berne, 1991.

Lacouture J. Pierre Mendes France. Paris, 1981.

Laurent P. H. The Reversal of Belgian Foreign Policy, 1936–1937 // The Review of Politics, 1969, vol. 31, no. 3.

Levisse-Touzé Ch. L’Afrique du Nord dans la guerre: 1939–1945. Paris, 1998.

Levisse-Touzé Ch. Les chefs militaires face à la défaite (16 juin 1940 -10 juillet 1940) // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999.

Loizeau L. Une mission militaire en URSS // Revue des deux mondes, 8, 15 sept. 1955.

Maiolo J. Cry Havoc: How the Arms Race Drove the World to War, 19311941. New York, 2012.

Maliszewski L. Louis Faury (1874–1947): entre gloire et oubli // Revue historique des armées, 2010, no. 260.

Malroux A. Ceux du 10 juillet 1940, le vote des quatre-vingts. Paris, 2006.

MarinL. Contribution à l’étude des problèmes de l’armistice // Révue d’histoire de la deuxième guerre mondiale, juin 1951, no. 3.

Marseille J. L’Empire // La France des années noires. T. 1. De la défaite à Vichy. J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). Paris, 2000.

Masson P. La marine française et la crise de mars 1936 // La France et l’Allemagne (1932–1936). Communications présentées au Colloque franco-allemand tenu à Paris (Palais du Luxembourg, salle Médicis) du 10 au 12 mars 1977. Paris, 1980.

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République 1870–1940. Paris, 1990.

Merlio G. Le pacifisme en Allemagne et en France entre les deux guerres mondiales // Les cahiers Irice, 2011, no. 8.

Miquel P. Les quatre-vingts. Paris, 1995.

Mommsen H. The Rise and Fall of Weimar Democracy. Chapel Hill and London, 1996.

Monaque R. Une histoire de la marine de guerre française. Paris, 2016.

Monnet F. Refaire la République. André Tardieu, une dérive réactionnaire (1876–1945) Paris, 1993.

Mouré K. «Une Eventualité Absolument Exclue»: French Reluctance to Devalue, 1933–1936 // French Historical Studies, 1988, vol. 15, no. 3.

Nadaud E. Paul-Boncour Joseph // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Nieuwazny A. Ferdinand Foch et la Pologne // Ferdinand Foch (1851–1929): apprenez à penser. F. Cochet, R. Porte (dir.). Paris, 2010.

Nobécourt J. Une histoire politique de l’armée. Vol. 1: De Pétain à Pétain, 19191942. Paris, 1967.

Notin J.-C. Foch. Paris, 2008.

Ory P., Sirinelli J.-F. Les intellectuels en France de l’affaire Dreyfus à nos jours. Paris, 1992.

Paxton R. La France de Vichy. Paris, 1973.

Paoli F.-A. L’Armée Française de 1919 à 1939. Vol. 4. Vincennes, 1977.

Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre (9 février – 8 novembre 1934) // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999.

Peyrefitte C. Les premiers sondages d’opinion // Edouard Daladier, chef du governement. R. Rémond, J. Bourdin (dir.). Paris, 1977.

Philpott W. J. The Benefit of Experience? The Supreme War Council and the Higher Management of Coalition War, 1939–1940 // Anglo-French Defence Relations between the Wars. M. S. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Basingstoke, 2002.

Pigeaud M.-C. L’arme de la sûreté // Revue militaire française, mars 1923, vol. 7.

Pinot J.-L. Herriot Edouard // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Porte R. Le général d’armée Doumenc, logisticien et précurseur de l’arme blindée // Cahiers du CESAT, mars 2010, no. 19.

Prost A. Les Anciens Combattants, 1914–1940. Paris, 1977.

Prost A. Zay Jean // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Puyaubert J. Georges Bonnet (1889–1973). Les combats d’un pacifiste. Rennes, 2007.

Puyaubert J. «L’apaisement» selon Georges Bonnet (Quai d’Orsay 19381939) // Synergies Royaume-Uni et Irlande, 2011, no. 4.

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the Coming of World War II. New York, 2004.

Réau E. du. Édouard Daladier, 1884–1970. Paris, 1993.

Réau E. du. Gouvernement, haut commandement et politique de défense: les choix français des années trente // Militaires en république, 1870–1962. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999.

Réau E. du. Du plan Briand au traité de non-agression franco-soviétique. Les relations franco-soviétiques au début des années trente: vers un rapprochement des deux Etats (1930–1933) // L’URSS et l’Europe dans les années 20. M. Narinskiy, E. du Réau, G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.). Paris, 2000.

Rémond R. Les Droites en France. Paris, 1982.

Rémond R. Le siècle dernier, 1918–2002. Paris, 2003.

Rénouvin P. Les crises du XXe siécle du 1929 à 1945 // Le Monde diplomatique, février 1959.

Rimbaud Ch. L’affaire de Massilia. Paris, 1984.

Rioux J.-P. Mendes France Pierre // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Rioux J.-R. La France de la IV République. T. 1. Paris, 1980.

Ristuccia C. A., Tooze A. Machine tools and mass production in the armaments boom: Germany and the United States, 1929–1944 // Economic History Review, 2013, vol. 66, issue 4.

Rochat G. La campagne italienne de juin 1940 dans les Alpes occidentales // Revue historique des armées, 2008, no. 250.

Roussel E. De Gaulle. Paris, 2002.

Roussellier N. Le Parlement de l’éloquence. La souveraineté de la délibération au lendemain de la Grande Guerre. Paris, 1997.

Rousso H. Vichy // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Sadoun M. Blum Léon // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Sanson R. Flandin Pierre-Etienne // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle Paris, 2004.

Sanson R. Lebrun Albert // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Santamaria Y. Le pacifisme, une passion française. Paris, 2005.

Sarmant T. Prélude à juin 1940. Le commandement français et les enseignements de la champagne de Pologne de septembre 1939 // Guerres mondiales et conflits contemporains, décembre 1998, no. 192.

Sarmant T. Les plans d’opération français en Europe centrale (1938–1939) // Revue historique des armées, 1999, no. 4.

Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement au déclin de la IlIe République. Edition critiquée des procès-verbaux du Comite de guerre, 19391940. Paris, 2009.

Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres. Vol. 2: de Pierre Laval à Paul Reynaud. Paris, 1967.

Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle. Un économiste face aux hommes politiques, 1934–1967. Paris, 1972.

SchiavonM. Gamelin. La tragédie de l’ambition. Paris, 2021.

Schramm T., Bulhak H. La France et la Pologne 1920–1922: Relations bilatérales ou partie d’un système européen de sécurité? // Guerres mondiales et conflits contemporains, 1999, no. 193.

Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936 // French Historical Studies, 1986, vol. 14, no. 3.

Shirer W. L. The collapse of the Third Republic: an inquiry into the fall of France in 1940. New York, 1971.

Siegel M. L. The Moral Disarmament of France: Education, Pacifism, and Patriotism, 1914–1940. New York, 2004.

Siegfried A. De la IIIe à la IV e République. Paris, 1956.

Sorlot M. Les entourages militaires d’André Maginot dans les années 1920 // Militaires en république, 1870–1962: les officiers, le pouvoir et la vie politique en France. O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Paris, 1999.

Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno, 1924–1929 // L’URSS et l’Europe dans les années 20. M. Narinskiy, E. du Réau E., G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.) Paris, 2000.

Soutou G.-H. Les relations franco-soviétiques, 1932–1935 // La France et l’URSS dans l’Europe des années 30. M. Narinskiy, E. du Réau E., G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.). Paris, 2005.

Soutou G.-H. Réflexions sur l’échec de la sécurité collective et ses raisons // Transversalités, 2011, vol. 3, no. 119.

Soutou G.-H. La grande illusion. Quand la France perdait la paix, 1914–1920. Paris, 2015.

Steiner Z. The Lights that Failed. European International History, 1919–1933. New York, 2005.

Steiner Z. The Triumph of the Dark. European International History, 19331939. New York, 2011.

Tellier T. Paul Reynaud et la réforme de l’État en 1933–1934 // Vingtième Siècle. Revue d’histoire, 2003, vol. 2, no. 78.

Tellier T. Paul Reynaud: Un indépendant en politique (1878–1966). Paris, 2005.

Temperley H. A. History of the Peace Conference of Paris. Vol. 1. London, 1920.

Tenzer N. La face cachée du gaullisme. Paris, 1998.

Thomas M. At the Heart of Things? French Imperial Defense Planning in the Late 1930s // French Historical Studies, 1998, vol. 21, no. 2.

ThomasM. L’Empire français en 1940: un atout vital? // Mai-juin 1940. Défaite française, victoire allemande, sous l’œil des historiens étrangers. M. Vaïsse (dir.). Paris, 2010.

Tilly C. Shorter E. Les vagues de grèves en France, 1890–1968 // Annales. Economies, sociétés, civilisations, 1973, no. 4.

Tournoux J.-R. Pétain et la France. Paris, 1981.

Tournoux P.-E. Défense des Frontières. Haut Commandement-Gouvemement, 1919–1939. Paris, 1960.

TruchetA. L’Armistice de 1940 et l’Afrique du Nord. Paris, 1955.

Unger G. Aristide Briand. Le ferme conciliateur. Paris, 2005.

Vaïsse M. Les militaires français et l’alliance franco-soviétique au cours des années 1930 // Forces armées et systèmes d’alliances: colloque international d’histoire militaire et d’études de défense nationale. Vol. 2. Montpellier, 1981.

VaïsseM. Sécurité d’abord. La politique française en matière de désarmement (9 décembre 1930 – 17 avril 1934). Paris, 1981.

Vaïsse M. Weygand Maxime // Dictonnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Vaïsse M. Éditorial: de l’étrange défaite à l’étrange victoire // Mai-juin 1940. Défaite française, victoire allemande, sous l’œil des historiens étrangers. M. Vaïsse (dir.). Paris, 2010.

Vaïsse M. La défaite de 1940 était inéluctable // Les mythes de la Seconde Guerre mondiale. K. Lopez, O. Wieviorka (dir.). T. 1. Paris, 2018.

Vavasseur-Desperriers J. Laval Pierre // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Vavasseur-Desperriers J. Mandel Georges // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle. Paris, 2004.

Vergez-Chaignon B. Pétain. Paris, 2018.

Vidalenc J. L‘Exode de mai-juin 1940. Paris, 1957.

WandyczP. S. France and her Eastern Allies, 1919–1925: French-Czechoslovak-Polish relations from the Paris Peace Conference to Locarno. Minneapolis, 1962.

Wandycz P. The Twilight of French Eastern Alliances, 1926–1936: French-Czechoslovak-Polish Relations from Locarno to the Remilitarization of the Rhineland. Princeton, 1988.

Weinberg G. L. A World at Arms. A global History of World War II. New York, 2005.

Wieviorka A. Allemagne – France. Paris, 1995.

Wieviorka O. Du bon usage du passé. Résistance, politique, mémoire // Mots. Les languages du politique, septembre 1992, no. 32.

Willard G. La drôle de guerre et la trahison de Vichy. Paris, 1960.

Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939 // La République recommencée.

De 1914 à nos jours. S. Berstein, M. Winock (dir.). Paris, 2008.

Winock M. La droite hier et aujourd’hui. Paris, 2013.

Young R. J. The Strategic Dream: French Air Doctrine in the Inter-War Period, 1919–1939 // Journal of Contemporary History, 1974, vol. 9, no. 4.

Young R. J. In Command of France. French Foreign Policy and Military Planning, 1933–1940. Cambridge MA, 1978.

Young R. J. “L’Attaque Brusquée” and Its Use as Myth in Interwar France // Historical Reflections/Réflexions Historiques, 1981, vol. 8, no. 1.

Young R. J. Power and Pleasure: Louis Barthou and the Third French Republic. Buffalo, New York, 1991.

Young R. J. France and the Origins of the Second World War. New York, 1996.

Zéraffa-Dray D. D’une République à l’autre, 1918–1958. Paris, 1992.

Приложения

Карта 1. Французский проект территориального переустройства Германии (ноябрь 1916 г.).

Источник: Soutou G.-H. La grande illusion. Quand la France perdait la paix 1914–1920. Paris, 2015.

Карта 2. Территориальное переустройство Западной Германии по условиям Версальского мирного договора 1919 г.

Источник: Putzger F. W. Historischer Weltatlas, Jubilaumsausgabe 89.

Auflage. Bielefeld, 1965

Карта 3. Линия Мажино. Источник: wikimaginot.eu

Карта 4. Реализация французского плана «Диль» и германского плана «Гельб» 10–31 мая 1940 г.

Источник: Department of History, United States Military Academy

Карта 5. Продвижение германских танковых частей 4-24 июня 1940 г. Падение Франции.

Источник: История Второй Мировой войны 1939–1945.

В 12 т. Т. 3. М., 1974

Карта 6. Оккупация Франции (1940–1944 гг.).

Источник: Britannica

Примечания

1

Наиболее наглядно этот подход отражен в работах французского историка Ж.-Б. Дюрозеля: Duroselle J.-B. La Décadence, 1932–1939. Paris, 1979; Durosel-le J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, 1939–1944. Paris, 1986.

2

VaïsseM. Éditorial: de l’étrange défaite à l’étrange victoire // M. Vaïsse (dir.) Mai-juin 1940. Défaite française, victoire allemande, sous l’œil des historiens étrangers. Paris, 2010, p. 10.

3

Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории // Люди и тексты. Исторический альманах, № 6. М., 2014, с. 366–373.

4

Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement au déclin de la IlIe République. Edition critiquée des procès-verbaux du Comite de guerre, 1939–1940. Paris, 2009, p. XI.

5

Голль Ш. де. Военные мемуары: Призыв 1940–1942. М., 2003, с. 23–43.

6

Gamelin M. Servir. Vol. 1–3. Paris, 1946.

7

Сиполс В. Я. Дипломатическая борьба накануне второй мировой войны. М., 1979; Проэктор Д. М. Блицкриг в Европе: Война на Западе. M., СПб., 2004.

8

Rémond R. Le siècle dernier, 1918–2002. Paris, 2003, p. 298.

9

Лиддел Гарт Б. Стратегия непрямых действий. СПб., 2008, с. 415.

10

Клаузевиц К. О войне. М., 1934, с. 2–6.

11

Именно так официально называлась должность главы правительства французской Третьей республики. В русскоязычной историографии используется и термин «премьер-министр».

12

Winock M. Clemenceau. Paris, 2007, p. 480.

13

Becker A. Du 14 juillet 1919 au 11 novembre 1920 mort, où est ta victoire? // Vingtième Siècle. Revue d’histoire. 1996, no. 49, p. 31–34.

14

Цит. по: Feraud F. V. Realités politiques, de 1789 à nos jours. Paris, 1968, p. 31.

15

Steiner Z. The Lights that Failed. European International History, 1919–1933. New York, 2005, p. 20.

16

А. З. Манфред (ред.). История Франции. Т. 3. М., 1973, с. 6.

17

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, 1918–1945 // H. Drévillon, O. Wieviorka (dir.) Histoire militaire de la France. Vol. 2. Paris, 2018, p. 324.

18

Le Temps. 1919. 28 fév.

19

Пуанкаре Р. На службе Франции 1914–1915. M., Минск, 2002, с. 252–253.

20

Soutou G.-H. La grande illusion. Quand la France perdait la paix, 1914–1920. Paris, 2015, p. 163.

21

Ачкинази Б. А. Проблема безопасности Франции после окончания Первой мировой войны // Новая и новейшая история, 2020, № 3, с. 115.

22

Bariéty J. France and the politics of steel, from the treaty of Versailles to the international steel entente, 1919–1926 // R. Boyce (ed). French Foreign and Defense Policy, 1918–1940. The Decline and Fall of a Great Power. London, 1998, p. 30–31.

23

Soutou G.-H. La grande illusion, p. 106, 164.

24

Duroselle J.-B. La Grande Guerre des Français, p. 410.

25

Temperley H. A History of the Peace Conference of Paris. Vol. 1. London, 1920, p. 320–322.

26

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 326.

27

Bourgeois-Pichat J. Evolution générale de la population française depuis le XVIIIe siècle // Population, 1951, no. 4, p. 654.

28

T. Tahlf (hg.) Deutschland in Daten. Zeitreihen zur Historischen Statistik, Bundeszentrale für politische Bildung. Bonn, 2015, s. 34.

29

Cœuré S. La grande lueur à l’Est. Les Français et l’Union soviétique, 1917–1939. Paris, 2017, p. 36–41.

30

См. подробнее: Вершинин А. А. Жорж Клемансо: штрихи к политическому портрету // Новая и новейшая история, 2015, № 1, с. 197–218.

31

Williams W. The Tiger of France: Conversations with Clemenceau. New York, 1949, p. 246.

32

Lansing R. The Big Four and Others of the Peace Conference. Boston – New York, 1921, p. 33.

33

Mordacq H. Le ministère Clemenceau: journal d’un témoin. Vol. 3. Paris, 1931, p. 5.

34

См. подробнее: King J. C. Foch versus Clemenceau: France and German Dismemberment, 1918–1919. Cambridge MA, 1960.

35

Soutou G.-H. La grande illusion, p. 305–312.

36

Туз А. Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка, 1916–1931 годы. М., 2019, с. 328.

37

Recouly R. Le Mémorial de Foch, p. 40.

38

Ibid., p. 216.

39

Горохов В. Н. История международных отношений. 1918–1939: Курс лекций. М., 2004, с. 53.

40

Soutou G.-H. La grande illusion, p. 308.

41

Tardieu A. La Paix. Paris, 1921, p. 177–178.

42

Bainville J. Les conséquences politiques de la paix. Paris, 1942, p. 38.

43

Greenhalgh E. Foch in Command. The Forging of a First World War General. New York, 2011, p. 516.

44

См. подробнее: Магадеев И. Э. Фердинанд Фош: портрет на фоне эпохи // Преподавание истории и обществознания в школе, 2014, № 7, с. 3–13.

45

Цит. по: Notin J.-C. Foch. Paris, 2008, p. 56.

46

Jackson P. Foch et la politique de sécurité française, 1919–1924 // F. Cochet, R. Porte (dir.). Ferdinand Foch (1851–1929): apprenez à penser. Paris, 2010, p. 334–338.

47

Young R. J. In Command of France. French Foreign Policy and Military Planning, 1933–1940. Cambridge MA, 1978, p. 18.

48

Ibid., p. 20.

49

Young R. J. “L’Attaque Brusquée” and Its Use as Myth in Interwar France // Historical Reflections/Réflexions Historiques, 1981, vol. 8, no. 1, p. 97–98.

50

F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, 1914–1923. Paris, 2015, p. 747748.

51

WandyczP. S. France and her Eastern Allies, 1919–1925: French-Czechoslovak-Polish Relations from the Paris Peace Conference to Locarno. Minneapolis, 1962, p. 135–147.

52

Матвеев Г. Ф. Пилсудский. М., 2008, с. 297–298.

53

WandyczP. S. France and her Eastern Allies, 1919–1925, p. 71–72.

54

Doise J., VaïsseM. Diplomatie et outil militaire. 1871–2015. Paris, 2015, p. 339.

55

Sorlot M. Les entourages militaires d’André Maginot dans les années 1920 // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Militaires en république, 1870–1962: les officiers, le pouvoir et la vie politique en France. Paris, 1999, p. 145–146.

56

Guelton F. Penser la guerre après 1919 // J.-P. Bled., J.-P. Deschodt (dir.). Les conséquences de la Grande Guerre, 1919–1923. Paris, 2020, p. 126–128.

57

Corvisier A. Histoire militaire de la France: de 1871 à 1940. Paris, 1992, p. 354.

58

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 327.

59

Ibid., p. 326.

60

Gomis C. Les troupes coloniales françaises et l’occupation de la Rhénanie (19181930) // Cahiers Sens public, 2009, no. 10, p. 69.

61

Hughes J. M. To the Maginot Line. The Politics of French Military Preparation in the 1920s. Cambridge MA, 1971, p. 131.

62

Tournoux P.-E. Défense des Frontières. Haut Commandement-Gouvemement, 19191939. Paris, 1960, p. 333.

63

Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 340.

64

Documents diplomatiques belges. 1920–1940: La politique de sécurité extérieure. T. 1: Période 1920–1924. Bruxelles, 1964, p. 368–370.

65

Цит. по: Vergez-Chaignon B. Pétain. Paris, 2018, p. 215.

66

См. подробнее: Jeannesson S. Pourquoi la France a-t-elle occupé la Ruhr? // Vingtième Siècle, revue d’histoire, 1996, no. 51, p. 56–67.

67

Цит. по: Sarmant T. Les plans d’opération français en Europe centrale (1938–1939) // Revue historique des armées, 1999, no. 4, p. 14.

68

Цит. по: Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 337.

69

Boniface IX. De la défaite militaire de 1870–1871 à la nation armée de 1914 // H. Drévillon, O. Wieviorka (dir.). Histoire militaire de la France, p. 60.

70

Голль Ш. де. Профессиональная армия. М., 1935, с. 33–34.

71

Mordacq H. Le ministère Clemenceau: journal d’un témoin, p. 44–45.

72

Debeney M.-E. Sur la sécurité militaire de la France. Paris, 1930, p. 32.

73

Цит. по: Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 337.

74

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1920. 23 déc.

75

Ibidem.

76

Doughty R.A. The Seeds of Disaster: The Development of French Army Doctrine, 1919–1939. Hamden, Conn., 1985, p. 19.

77

Цит. по: Ibid., p. 21.

78

F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, p. 713.

79

Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 123.

80

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 331.

81

Cochet F. Déconstruire/Reconstruire l’Armée française après la victoire. 1918–1928 // J.-P. Bled., J.-P. Deschodt (dir.). Les conséquences de la Grande Guerre, p. 140.

82

F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, p. 953.

83

Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 123.

84

Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 216.

85

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 23.

86

Debeney M.-E. Sur la sécurité militaire de la France, p. 28.

87

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 23.

88

Цит. по: Kiesling E. C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’: French Military Doctrine Between the World Wars // War in History, April 1996, vol. 3, no. 2, p. 211.

89

Магадеев И. Э. Оценка германской угрозы французскими военными в 1920-е годы // Военно-исторический журнал, 2011, № 8, с. 57–58.

90

KieslingE. C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’: French Military Doctrine Between the World Wars, p. 214.

91

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 351.

92

Weygand M. How France is Defended // International Affairs, 1939, vol. 18, no. 4, p. 460–461.

93

Цит. по: Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 17.

94

La France militaire. 1929. 5 fév.

95

Kaufmann J. E., Kaufmann H. W. Fortress France. The Maginot Line and French Defenses in World War II. Westport, Conn., 2006, p. 3.

96

Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 193.

97

Pétain P. La sécurité de la France au cours des années creuses // Revue des deux mondes, 1935, 1 mars.

98

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1922. 2 mars.

99

От фр. Chambre bleu-horizon. Шинели серо-голубого цвета являлись частью обмундирования французской армии.

100

Guelton F. Penser la guerre après 1919, p. 124.

101

Roussellier N. Le Parlement de l’éloquence. La souveraineté de la délibération au lendemain de la Grande Guerre. Paris, 1997, p. 98.

102

Арон Р. История ХХ века. Антология. М., 2007, с. 92.

103

Prost A. Les Anciens Combattants, 1914–1940. Paris, 1977, p. 66.

104

Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres. Vol. 2: de Pierre Laval à Paul Reynaud. Paris, 1967, p. 322.

105

Bard C. Les Filles de Marianne: histoire des féminismes, 1914–1940. Paris, 1995, p. 135–141.

106

Siegel M. L. The Moral Disarmament of France: Education, Pacifism, and Patriotism, 1914–1940. New York, 2004.

107

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1: La guerre, oui ou non? Paris, 1990, p. 90.

108

Фр. Section française de l’internationale Ouvrière (SFIO).

109

Арон Р. Мемуары. 50 лет размышлений о политике. М., 2002, с. 68–69.

110

Голль Ш. де. На острие шпаги. М., 2006, с. 16–17.

111

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1924. 17 juin.

112

Unger G. Aristide Briand. Le ferme conciliateur. Paris, 2005, p. 349–352.

113

Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 94.

114

Троцкий Л. Д. Э. Эррио, политик золотой середины // http://lib.ru/TROCKU/

Arhiv_Trotskogo__t8.txt#20

115

Clemenceau G. Correspondance (1858–1929). Paris, 2008, p. 943.

116

Jackson P. Beyond the Balance of Power. France and the Politics of National Security in the Era of the First World War. Cambridge, 2013, p. 362.

117

Вершинин А. А. Аристид Бриан. Политический портрет государственного деятеля и дипломата Франции // Новая и новейшая история, 2017, № 1, с. 193.

118

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 84.

119

Le Temps. 1925. 21 oct.

120

Цит. по: Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 343.

121

Цит. по: Jackson P. Beyond the Balance of Power, p. 487.

122

Weygand M. Mémoires. Vol. 2, Mirages et réalité. Paris, 1957, p. 329.

123

Вершинин А. А. Аристид Бриан, с. 195.

124

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 364.

125

Горохов В. Н. История международных отношений, с. 123.

126

Jackson P. The failure of diplomacy, 1933–1940 // R.J.B. Bosworth, J. Maiolo (ed.). The Cambridge History of the Second World War: Volume 2, Politics and Ideology. Cambridge, 2015, p. 221.

127

Jackson P. Beyond the Balance of Power, p. 514.

128

Soutou G.-H. Réflexions sur l’échec de la sécurité collective et ses raisons // Transversalités, 2011, vol. 3, no. 119, p. 179–180.

129

Магадеев И. Э. Первая мировая война и тренды европейской истории ХХ века. М., 2021, с. 67–68.

130

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-série (1936–1939). T. 13. Paris, 1979, p. 456.

131

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 116.

132

Цит. по: МагадеевИ. Э. Фердинанд Фош, с. 11.

133

Guelton F. Penser la guerre après 1919, p. 125.

134

Hughes J. M. To the Maginot Line, p. 86–87.

135

Цит. по: Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 217.

136

Debeney M.-E. La Guerre et les hommes: réflexions d’après-guerre. Paris, 1937, p. 205.

137

Alexander M. S. In defence of the Maginot line. Security policy, domestic politics and the economic depression in France // R. Boyce (ed.). French Foreign and Defense Policy, p. 168.

138

Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 218.

139

Цит. по: Doise J., VaïsseM. Diplomatie et outil militaire, p. 342–343.

140

F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, p. 1266.

141

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 51.

142

Цит. по: Sarmant T. Les plans d’opération français en Europe centrale, p. 14.

143

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 54.

144

Garraud P. La politique de fortification des frontières de 1925 à 1940: logiques, contraintes et usages de la «ligne Maginot» // Guerres mondiales et conflits contemporains, 2007, no. 226, p. 6–7.

145

Цит. по: Sarmant T. Les plans d’opération français en Europe centrale, p. 14.

146

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 52–53.

147

Weygand M. Mémoires, p. 320.

148

F. Guelton (dir.). Journal du Général Edmond Buat, p. 1266.

149

Garraud P. La politique de fortification des frontières de 1925 à 1940, p. 8.

150

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 61.

151

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1929. 10 déc.

152

Имеется в виду Международная конференция по разоружению, открывшаяся в 1932 г. в Женеве

153

Alexander M. S. In defence of the Maginot line, p. 177.

154

Sorlot M. Les entourages militaires d’André Maginot dans les années 1920, p. 148.

155

Fabry J. De la place de la Concorde au cours de l’intendance (février 1934 – juin 1940). Paris, 1942, p. 29.

156

Weygand M. Mémoires, p. 320–321.

157

Debeney M.-E. La Guerre et les hommes, p. 205–206.

158

Culmann F. Tactique d’artillerie. Paris, 1937, p. 365–366.

159

Debeney M.-E. La Guerre et les hommes, p. 152.

160

Cochet F. La Grande Guerre: quatre années d’une révolution militaire, 1914–1918 // H. Drévillon, O. Wieviorka (dir.). Histoire militaire de la France, p. 201.

161

Doughty R. A. French Operational Art: 1888–1940 // M. D. Krause, R. C. Phillips (ed.). Historical Perspectives of the Operational Art. Washington, 2005, p. 88.

162

Pétain H.-P. La bataille de Verdun. Paris, 1941, p. 143–154.

163

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 341–342.

164

Doughty R. A. French Operational Art, p. 91.

165

Guelton F. Penser la guerre après 1919, p. 132.

166

Cochet F. La Grande Guerre. Paris, 2018, p. 472.

167

Cochet F. La Grande Guerre: quatre années d’une révolution militaire, p. 234.

168

Young R. J. The Strategic Dream: French Air Doctrine in the Inter-War Period, 19191939 // Journal of Contemporary History, 1974, vol. 9, no. 4, p. 56.

169

Chagnon L. 1916 ou l’année de rupture en matière d’utilisation de l’arme aérienne // Revue historique des armées, 2006, no. 242, p. 5.

170

Cochet F. La Grande Guerre: quatre années d’une révolution militaire, p. 241.

171

Cochet F. La Grande Guerre, p. 472–473.

172

Bond B., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle: The Doctrines of Limited Liability and Mobile Defense // P. Paret (ed.). Makers of Modern Strategy from Machiavelli to the Nuclear Age. Princeton, 1986, p. 603.

173

Estienne J.-B. Préface // Murray Wilson G. Les chars d’assaut au combat, 1916–1919. Paris, 1931, p. 14–15.

174

Pigeaud M.-C. L’arme de la sûreté // Revue militaire française, mars 1923, vol. 7, p. 403–404.

175

André M. Dans l’ombre de Charles de Gaulle: pionniers des chars et autres «prêcheurs» militaires français oubliés de l’arme blindée dans l’entre-deux-guerres // Stratégique, 2015, vol. 2, no 109, p. 219.

176

Российским историкам генерал Думенк больше известен как глава французской военной миссии на трехсторонних военных англо-франко-советских переговорах в Москве в августе 1939 г.

177

Porte R. Le général d’armée Doumenc, logisticien et précurseur de l’arme blindée // Cahiers du CESAT, mars 2010, no. 19, p. 7.

178

Doumenc J.-A. La défense des frontières: leçons des maîtres disparus // Revue militaire française, vol. 37, oct. 1930, p. 27–28.

179

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France. T. III (de 1871 à 1940). Paris, 1992, p. 407.

180

Young R. J. The Strategic Dream: French Air Doctrine in the Inter-War Period, p. 60–61.

181

Guelton F. Penser la guerre après 1919, p. 125.

182

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 327–339.

183

Rapport fait au nom de la Commission chargée d’enquêter sur les événements survenus en France de 1933 à 1945. Vol. 1. Paris, 1951, p. 192.

184

Jacomet R. L’Armement de la France: 1936–1939. Paris, 1945, p. 92–93.

185

Ibid., p. 89.

186

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 408.

187

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 327.

188

Dutailly H. Les illusions de la victoire, 1918–1930 // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 331.

189

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 61.

190

BondB., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle: The Doctrines of Limited Liability and Mobile Defense, p. 604.

191

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 327.

192

Gamelin M. Servir. Vol.2. Paris, 1946, p. 10.

193

Weygand M. How France is Defended, p. 474.

194

См. подробнее: Corum J. S. The Roots of Blitzkrieg: Hans von Seeckt and German Military Reform. Lawrence, 1994.

195

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 339.

196

Цит. по: Le Groignec J. Pétain et De Gaulle. Paris, 1998, p. 72.

197

Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 219.

198

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 339.

199

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 346.

200

Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale sous la Troisième république // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (ed.). Militaires en république, 1870–1962, p. 59.

201

Nobécourt J. Une histoire politique de l’armée. Vol. 1: De Pétain à Pétain, 1919–1942. Paris, 1967, p. 183–184.

202

Свечин А. А. Стратегия. М., 1926, с. 158.

203

Jackson P. Beyond the Balance of Power, p. 472.

204

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 337.

205

Магадеев И. Э. В тени Первой мировой войны: Дилеммы европейской безопасности в 1920-е годы. М., 2021, с. 508–511.

206

Schramm T., BulhakH. La France et la Pologne 1920–1922: Relations bilatérales ou partie d’un système européen de sécurité? // Guerres mondiales et conflits contemporains, 1999, no. 193, p. 44–45; Nieuwazny A. Ferdinand Foch et la Pologne // F. Cochet, R. Porte (dir.). Ferdinand Foch (1851–1929): apprenez à penser, p. 408–411.

207

Арон Р. История ХХ века, с. 89.

208

Голль Ш. де. На острие шпаги, с. 17–18.

209

Сидоров А. Ю. Клейменова Н. Е. История международных отношений 19181939 гг. М., 2008, с. 161–166.

210

Mommsen H. The Rise and Fall of Weimar Democracy. Chapel Hill and London, 1996, p. 221.

211

Патрушев А. И. Германская история: через тернии двух тысячелетий. М., 2007, с. 396.

212

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XXe siècle. T. 1: 1900–1930. Paris, 2004, p. 372.

213

См. подробнее: Corum J. S. The Roots of Blitzkrieg, p. 74.

214

Ватлин А. Ю. Германия в ХХ веке. М., 2005, с. 408.

215

Фест И. Гитлер. Биография. Путь наверх. М., 2009, с. 473.

216

Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М., 2019, с. 46.

217

Патрушев А. И. Германская история, с. 413.

218

Mommsen H. The Rise and Fall of Weimar Democracy, p. 393.

219

Le Temps. 1930. 12 sept.

220

Jackson P. The failure of diplomacy, 1933–1940, p. 242.

221

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 56.

222

Локарнская конференция 1925 г. Документы. М., 1959, с. 298.

223

А.З. Манфред (ред.). История Франции, с. 138–139.

224

Santamaria Y. Le pacifisme, une passion française. Paris, 2005.

225

Merlio G. Le pacifisme en Allemagne et en France entre les deux guerres mondiales // Les cahiers Irice, 2011, no. 8, p. 52–53.

226

Doise J., VaïsseM. Diplomatie et outil militaire, p. 353. Задача сокращения военных расходов по итогам реформ 1927–1928 гг. так и не была выполнена. Напротив, реорганизация управления армией, привлечение дополнительных контингентов профессиональных военных привели к росту затрат за сухопутные силы на 2,6 миллиарда франков между 1927 и 1931 гг. (см. Ibidem.).

227

Maiolo J. Cry Havoc: How the Arms Race Drove the World to War, 1931–1941. New York, 2012, p. 87.

228

Jackson P. France and the Nazi Menace. Intelligence and Policy Making, 1933–1939. New York, 2000, p. 47–49.

229

Weygand M. Mémoires, p. 379.

230

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 38–40.

231

Ibid., p. 43.

232

Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations in modern France. Cambridge MA, 1967, p. 12.

233

Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and the Fall of France: A Study in Civil-Military Relations // The Journal of Modern History, 1959, vol. 31, no. 3, p. 226.

234

Голль Ш. де. Военные мемуары: Призыв 1940–1942. М., 2003, с. 71.

235

Martet J. M. Clemenceau peint par lui-même. Paris, 1929, p. 73.

236

Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations, p. 9.

237

Nobécourt J. Une histoire politique de l’armée, p. 198–200.

238

Le Goyet P. Le mystère Gamelin. Paris: Presses de la Cité, 1975, p. 22–65.

239

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger: General Maurice Gamelin and the Politics of French Defence, 1935–1940. Cambridge, 1992, p. 16.

240

SchiavonM. Gamelin. La tragédie de l’ambition. Paris, 2021, p. 70–75.

241

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 110.

242

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 17.

243

Nobécourt J. Une histoire politique de l’armée, p. 199–200.

244

Weygand M. Mémoires, p. 350.

245

Garraud P. La politique de fortification des frontières de 1925 à 1940, p. 14.

246

Garraud P. La construction de la ligne Maginot alpine et son emploi en 1940: un système défensif novateur et efficace // Guerres mondiales et conflits contemporains, 2015, no. 259, p. 98–104.

247

Кауфман Дж. Фортификация Второй мировой войны, 1939–1945. Европа. Крепости, доты, бункеры, блиндажи, линии обороны. М., 2006, с. 25–27.

248

Исаев А. В. Антисуворов. Десять мифов Второй мировой. М., 2004 // http:// militera.lib.ru/research/isaev_av2/02.html

249

Dutailly H. L’architecture militaire // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 367.

250

Ibid., p. 371.

251

Kaufmann J. E., Kaufmann H. W. Fortress France, p. 27–34.

252

Ibid., p. 34–44.

253

Vaïsse M. Ligne Maginot // J.-F. Sirinelli (dir.) Dictionnaire historique de la vie politique française au XXe siècle. Paris, 2004, p. 706.

254

Weygand M. Mémoires, p. 359.

255

Weygand M. How France is Defended, p. 464.

256

Alexander M. S. In defence of the Maginot line, p. 181.

257

По данным генерального секретаря военного министерства Р. Жакомэ: Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 192.

258

Цит. по: Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre (9 février -8 novembre 1934) // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Militaires en république, 1870–1962, p. 248.

259

GueltonF. Comprendre la défaite: “Les forêts des Ardennes sont impénétrables.” // S. Martens, S. Prauser (dir.). La guerre de 1940: Se battre, subir, se souvenir. Villeneuve d’Ascq, p. 77–86.

260

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 688.

261

GoyaM. L’armée française et la révolution militaire de la Première guerre mondiale // Politique étrangère, 2014, no. 1, p. 93.

262

KieslingE. C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’, p. 216.

263

Weygand M. Mémoires, p. 354–355.

264

Ibid., p. 354.

265

Paoli F.-A. L’Armée Française de 1919 à 1939. Vol. 4. Vincennes, 1977, p. 78–83.

266

Шадо Э. Луи Рено, 1877–1944: Биография. М., 2000, с. 66–67.

267

GamelinM. Servir. Vol. 2, p. 19.

268

Bingham J. French Infantry Tanks. Part I (Chars 2C, D and B). Windsor, 1973, p. 9–12.

269

Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend: The 194 °Campaign in the West. Annapolis, 2005, p. 39.

270

Основные вопросы иностранной военной мысли // Военный зарубежник, 1932, № 7, с. 158.

271

Там же.

272

Лустано-Лако Ж. Возврат к маневренности // Военный зарубежник, 1932, № 3, 4.

273

ШаллеаЖ. Тактика и вооружения // Военный зарубежник, 1932, № 5; ШаллеаЖ. Тактика и материальные средства // Военный зарубежник, 1932, № 6.

274

André M. Dans l’ombre de Charles de Gaulle: pionniers des chars et autres «prêcheurs» militaires français oubliés de l’arme blindée dans l’entre-deux-guerres // Stratégique, 2015, vol. 2, no. 109, p. 226.

275

Цит. по: Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre, p. 252.

276

Weygand M. Mémoires, p. 407.

277

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 150.

278

GamelinM. Servir. Vol.2, p. 83; Kiesling E.C. ‘If It Ain’t Broke, Don’t Fix It’, p. 217.

279

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 154.

280

Weygand M. Mémoires, p. 352.

281

Bingham J. Chars Hotchkiss, H 35, H 39 and Somua S 35. Windsor, 1971, p. 7.

282

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 177.

283

Rapport fait au nom de la Commission, vol. 1, p. 241.

284

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 146.

285

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 385–386.

286

Цит. по: Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 70.

287

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 414.

288

Ibidem.

289

Corum J. S. The Roots of Blitzkrieg, p. 155.

290

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 372.

291

Young R. J. In Command of France, p. 19.

292

Masson P. La “belle marine” de 1939 // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 444.

293

Monaque R. Une histoire de la marine de guerre française. Paris, 2016, p. 391.

294

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 358.

295

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 89.

296

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 346.

297

Jackson P. Naval policy and national strategy in France, 1933–1937 // Journal of Strategic Studies, 2000, vol. 23, no 4, p. 151.

298

Сетов Р. А. Тектоника войны. 1939 год. М., 2019, с. 83–85.

299

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 53.

300

Vaïsse M. Sécurité d’abord. La politique française en matière de désarmement (9 décembre 1930-17 avril 1934). Paris, 1981, p. 375–376.

301

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 190–191.

302

Weygand M. Mémoires, p. 385.

303

Maiolo J. Cry Havoc, p. 88.

304

Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1. Boston, 1985, p. 40.

305

Weygand M. Mémoires, p. 350–351.

306

Maiolo J. Cry Havoc, p. 84; Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 22–23.

307

Кривопалов А. А. Армия, общество и государство в поисках оптимальной формы взаимодействия // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право, 2017, т. 10, № 3, с. 20.

308

BankwitzP. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations, p. 45–46.

309

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 237.

310

Weygand M. Mémoires, p. 379.

311

Maiolo J. Cry Havoc, p. 85.

312

Blum L. A l’échelle humaine. Paris, 1945.

313

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 27–28.

314

Weygand M. Mémoires, p. 392.

315

Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale, p. 55.

316

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 347.

317

Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 64.

318

Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939 // S. Berstein, M. Winock (dir.) La République recommencée. De 1914 à nos jours. Paris, 2008, p. 114.

319

Цит. по: Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre, p. 245.

320

Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 280–285.

321

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 178.

322

Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations, p. 58.

323

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 786.

324

Weygand M. Mémoires, p. 391.

325

См. подробнее: VaïsseM. Sécurité d’abord, p. 248–323.

326

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 41.

327

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 239.

328

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 62.

329

Weygand M. Mémoires, p. 387.

330

Цит. по: Maiolo J. Cry Havoc, p. 86–87.

331

Цит. по: Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 64.

332

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 348.

333

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 59.

334

Documents diplomatiques français (1932–1939). 2-e série (1936–1939). T. 4. Paris, 1967, p. 309.

335

Gauché M. Le deuxième bureau au travail (1935–1940). Paris, 1953, p. 32.

336

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 11.

337

Weygand M. Mémoires, p. 405.

338

Young R. J. In Command of France, p. 38.

339

Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 81.

340

Weygand M. Mémoires, p. 399.

341

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 97.

342

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 67–75.

343

Горохов В. Н. История международных отношений, с. 200.

344

Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 215.

345

Bankwitz P. C. F. Maxime Weygand and civil-military relations, p. 73.

346

Wandycz P. The Twilight of French Eastern Alliances, 1926–1936: French-Czechoslovak-Polish Relations from Locarno to the Remilitarization of the Rhineland. Princeton, 1988, p. 242.

347

Soutou G.-H. La France, l’URSS et l’ère de Locarno, 1924–1929 // M. Narinskiy, E. du Réau E., G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.) L’URSS et l’Europe dans les années 20. Paris, 2000, p. 67–70; А. Ю. Павлов (ред.). Враг, противник, союзник? Россия во внешней политике Франции в 1917–1924 гг. Т.2. СПб.: Издательство РХГА, 2021, с. 368–576.

348

Дюллен С. Была ли нужна Сталину Франция? // Ю. И. Рубинский, М. Ц. Арзаканян (ред.). Россия – Франция: 300 лет особых отношений. М.: РОСИЗО, 2010, с. 225–235; Ревякин А. В. Советско-французский договор о ненападении 1932 года // Там же, с. 216–224; Du Réau E. Du plan Briand au traité de non-agression franco-soviétique. Les relations franco-soviétiques au début des années trente: vers un rapprochement des deux Etats (1930–1933) // M. Narinskiy, E. du Réau, G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.). L’URSS et l’Europe dans les années 20, p. 173–176.

349

Вершинин А. А. У истоков советско-французского военного сотрудничества: миссия Б. М. Симонова во Франции (1932–1933 гг.) // Российская история, 2020, № 3, с. 57.

350

F. Guelton (dir.). Le «Journal» du général Weygand, 1929–1935: édition commentée. Montpellier, 1998, p. 128.

351

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 432. Л. 136.

352

F. Guelton (dir.). Le «Journal» du Général Weygand, p. 129.

353

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 365.

354

Цит. по: Maiolo J. Cry Havoc, p. 90.

355

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 52.

356

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 348.

357

YoungR. Power and Pleasure: Louis Barthou and the Third French Republic. Buffalo, New York, 1991, p. 38–141.

358

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 89.

359

Barthou L. La Politique. Paris, 1923, p. 15–16.

360

Малафеев К. А. Луи Барту. Политик и дипломат. М., 1988, с. 52–55.

361

Keiger J. F. V. Raymond Poincaré. Cambridge, 1997, p. 288–290.

362

Young R. Power and Pleasure, p. 209

363

Цит. по: Ibid., p. 220.

364

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 126.

365

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 91.

366

Young R. Power and Pleasure, p. 220.

367

Цит. по: Perrier-Cornet J. Le maréchal Pétain, ministre de la Guerre, p. 246.

368

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 94–95.

369

Documents diplomatiques français (1932–1939). 1er série (1932–1935). T. 6. Paris, 1972, p. 272.

370

Young R. Power and Pleasure, p. 215.

371

Weygand M. Mémoires, p. 421.

372

Ibid., p. 422–423.

373

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 14.

374

Vergez-Chaignon B. Pétain, p. 266–267.

375

Fabry J. De la place de la Concorde au cours de l’intendance, p. 82.

376

Weygand M. Mémoires, p. 424.

377

Белоусов Л. С. Муссолини: диктатура и демагогия. М., 1993, с. 219.

378

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 111.

379

О характере внешней политики Б. Муссолини см.: Белоусов Л. С. Муссолини, с. 203–204.

380

Малафеев К. А. Луи Барту, с. 66–74.

381

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 92.

382

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 100.

383

Young R. Power and Pleasure, p. 222.

384

Soutou G.-H. Les relations franco-soviétiques, 1932–1935 // M. Narinskiy, E. du Réau E., G.-H. Soutou, A. Tchoubatian (dir.). La France et l’URSS dans l’Europe des années 30. Paris, 2005, p. 40–42.

385

Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации» // А. Ф. Носкова (ред.). Польша в ХХ веке. Очерки политической истории. М., 2012, с. 214.

386

Кузьмичева А. Е. Варшава или Москва? Зондажный визит Луи Барту в Польшу в 1934 г. // Славянский альманах, 2016, № 1–2, с. 132.

387

Maiolo J. Cry Havoc, p. 90.

388

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 346.

389

Так в тексте документа.

390

Речь идет о замене Вейгана в качестве заместителя председателя Высшего военного совета.

391

П. Э. Фланден и П. Лаваль – председатели Совета министров Франции в середине 1930-х гг.

392

АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 110. Д. 95. Л. 20.

393

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 57–58.

394

Weygand M. Mémoires, p. 397.

395

Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale, p. 61.

396

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск, 1999, с. 41.

397

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 44.

398

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 155.

399

А. Д. Богатуров (ред.). Системная история международных отношений в четырех томах. События и документы. 1918–2000. Т. 1. События. 1918–1945. М., 2000, с. 283–284.

400

Steiner Z. The Triumph of the Dark. European International History, 1933–1939. New York, 2011, p. 408.

401

Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 96.

402

Kupferman F. Laval. Paris, 2015, p. 232.

403

Цит. по: Ibid., p. 152.

404

Kupferman F. Pierre Laval diplomate // Politique étrangère, 1986, vol. 51, no. 1, p. 59.

405

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 125.

406

Цит. по: Duroselle J.-B. Histoire diplomatique de 1919 à nos jours. Paris, 1978, p. 177.

407

Kupferman F. Laval, p. 138.

408

Белоусов Л. С. Муссолини, с. 205.

409

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 132–134.

410

Белоусова З. С. Франция и европейская безопасность, 1929–1939. М., 1976, с. 200–210.

411

Soutou G.-H. Les relations franco-soviétiques, 1932–1935, p. 48–52.

412

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 455456.

413

Kupferman F. Laval, p. 138, 142.

414

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 123–125.

415

А. Д. Богатуров (ред.). Системная история международных отношений, с. 281.

416

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 109.

417

Капитонова Н. К., Романова Е. В. История внешней политики Великобритании. М., 2016, с. 358–360.

418

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 161.

419

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 52.

420

Catros S. Le général Gamelin et l’Etat-major de l’Armée dans le processus décisionnel en politique étrangère (1935–1938). Mémoire de master. Université de Paris-Sorbonne (Paris IV). UFR d’histoire. 2009, p. 46.

421

LoizeauL. Une mission militaire en URSS // Revue des deux mondes, 8, 15 sept. 1955, p. 276.

422

Цит. по: Alexander M. The Republic in Danger, p. 299.

423

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 740. Л. 116.

424

Цит. по Buffotot P. The French high command and the Franco-Soviet alliance 19331939 // Journal of Strategic Studies, 1982, vol. 5, issue 4, p. 549.

425

Alexander M. The Republic in Danger, p. 295.

426

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 196.

427

Ibid., p. 132.

428

Alexander M. The Republic in Danger, p. 215.

429

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 368.

430

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 152–153.

431

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 36.

432

Gaulle Ch. de. Vers l’armée de métier. Paris: Berger-Levrault, 1934. Работа была быстро переведена на русский язык: Голль Ш. де. Профессиональная армия.

433

Голль Ш. де. Профессиональная армия, с. 24.

434

Там же, с. 28.

435

Арзаканян М. Ц. Де Голль. М., 2007, с. 40–42, 45–46.

436

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 375–376.

437

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 37.

438

Tellier T. Paul Reynaud: Un indépendant en politique (1878–1966). Paris, 2005.

439

Tellier T. Paul Reynaud et la réforme de l’État en 1933–1934 // Vingtième Siècle. Revue d’histoire, 2003, vol. 2, no. 78, p. 60.

440

Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle. Un économiste face aux hommes politiques, 1934–1967. Paris, 1972, p. 14.

441

Tellier T. Reynaud Paul // J.-F. Sirinelli (dir.). Dictionnaire historique de la vie politique française, p. 1095.

442

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 38–39.

443

Lacouture J. Charles de Gaulle: Le rebelle, 1890–1944. Paris, 1984, p. 251.

444

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 39.

445

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1935. 16 mars.

446

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 385.

447

Bond B., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle, p. 613–618.

448

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 39.

449

Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 376.

450

Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 263–264.

451

Connors J. D. Paul Reynaud and French National Defense, 1933–1939. A Dissertation Submitted to the Faculty of the Graduate School of Loyola University of Chicago in Partial Fulfillment of the Requirements for the Degree of Doctor of Philosophy, 1977, p. 15–16.

452

Jackson J. The Politics of Depression in France, 1932–1936. Cambridge, 2002, p. 100.

453

Цит. по: Kupferman F. Laval, p. 160.

454

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 183.

455

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 111.

456

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 155.

457

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 57.

458

Ibid., p. 59–60.

459

Вершинин А. А. Дилемма Жореса: социалистический пацифизм во Франции в 1905–1940 годах // А. С. Медяков (ред.). Франция и Европа в XX–XXI вв. К юбилею Натальи Николаевны Наумовой. М., 2018, с. 36.

460

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 50.

461

Ristuccia C. A., Tooze A. Machine tools and mass production in the armaments boom: Germany and the United States, 1929–1944 // Economic History Review, 2013, vol. 66, issue 4, p. 960.

462

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 17.

463

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 52.

464

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 18.

465

Ibid., p. 225.

466

Ibid., p. 192, 196.

467

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 112–113.

468

Шадо Э. Луи Рено, с. 92–93.

469

Там же, с. 70.

470

Fridenson P. Histoire des usines Renault. T. 1. Paris, 1972, p. 196–203, 213–230.

471

Maiolo J. Cry Havoc, p. 166.

472

Cochet F. La Grande Guerre, p. 209–210.

473

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 60.

474

Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 190.

475

Young R. J. In Command of France, p. 189.

476

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 4, p. 1460, 1463.

477

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 119.

478

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 361.

479

Young R. J. In Command of France, p. 187.

480

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 197.

481

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 64.

482

Туз А. Цена разрушения, с. 91–92.

483

Патрушев А. И. Германская история, с. 463.

484

Там же, с. 467.

485

Туз А. Цена разрушения, с. 226.

486

Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle. p. 80–81.

487

Jackson J. The Politics of Depression in France, p. 25.

488

Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres, p. 325.

489

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 698–699.

490

Maiolo J. Cry Havoc, p. 165–166.

491

Туз А. Цена разрушения, с. 380–381.

492

Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 196.

493

Serrigny B. L’organisation de la nation pour le temps de guerre // Revue des Deux Mondes, 1923, vol. 18, no. 3, p. 597–598.

494

Maiolo J. Cry Havoc, p. 165.

495

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 62.

496

Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939 // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 352.

497

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 79.

498

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 187.

499

Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937: A Case Study // The Journal of Modern History, 1977, vol. 49, no. 3, p. 414–416.

500

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 69.

501

Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937, p. 416–422.

502

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 66–68.

503

Цит. по: Ibid., p. 70.

504

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 79.

505

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 69–70.

506

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 417.

507

Weygand M. How France is Defended, p. 471.

508

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 351.

509

Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, 1935–1939 // Revue économique, 1980, vol. 31, no 4, p. 753–754.

510

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 347.

511

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 180.

512

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 76.

513

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 178, 181.

514

Ibid., p. 183.

515

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 180.

516

Ibid., p. 188.

517

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 16.

518

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 167.

519

Notice provisoire sur l’emploi des chars D en liaison avec l’infanterie du 3 août 1935. Paris, 1935, p. 4.

520

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 169.

521

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 97.

522

Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939, p. 360.

523

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 149.

524

В 1934–1936 гг. генерал В. Денэн занимал пост министра авиации.

525

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3. Д. 710. Л. 123–124, 214.

526

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 148–149.

527

Catros S. Du Haut Comité Militaire au comité permanent de la défense nationale: les apories du dialogue politico-militaire en France (1935–1937) // Matériaux pour l’histoire de notre temps, 2013, no. 1–2, p. 47.

528

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 16.

529

Дюллен С. Сталин и его дипломаты: Советский Союз и Европа, 1930–1939 гг. М., 2009, p. 118.

530

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 137.

531

КапитоноваН. К., РомановаЕ. В. История внешней политики Великобритании, с. 359.

532

Laurent P. H. The Reversal of Belgian Foreign Policy, 1936–1937 // The Review of Politics, 1969, vol. 31, no. 3, p. 371.

533

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 151.

534

Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936 // French Historical Studies, 1986, vol. 14, no. 3, p. 322.

535

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 170.

536

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 195.

537

GauchéM. Le deuxième bureau au travail, p. 41–45.

538

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 193.

539

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 172.

540

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 138.

541

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 199.

542

Цит. по: Réau E. du. Gouvernement, haut commandement et politique de défense: les choix français des années trente // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Militaires en république, 1870–1962, p. 75.

543

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 201.

544

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939. T. 1. Paris, 1963, p. 444.

545

Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 208–210.

546

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 172–173.

547

СССР и германский вопрос. 1941–1949 гг. Документы из Архива внешней политики Российской Федерации в 4 тт. Т. 1: 22 июня 1941 – 8 мая 1945 г. М., 1996, с. 309.

548

Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936, p. 303.

549

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 214.

550

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 172.

551

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 213.

552

Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939, p. 354.

553

Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936, p. 338.

554

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 149.

555

Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну. М., 2009, с. 182.

556

Белоусов Л. С. Муссолини, с. 222–223.

557

Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 119.

558

Хорошева А. О. Бельгия и Версальский мир: от нейтралитета к политике независимости // А. А. Богдашкин (ред.). Итоги и последствия Первой мировой войны: взгляд через столетие: сборник статей Всероссийской научно-теоретической конференции (г. Воронеж, 16–17 мая 2018 г.). Воронеж, 2018, с. 193–194; Laurent P. H. The Reversal of Belgian Foreign Policy, p. 370.

559

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 223–224.

560

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 42.

561

Le Populaire. 1936. 11 mars.

562

Le Populaire. 1935. 5 mai.

563

Zéraffa-Dray D. D’une République à l’autre, 1918–1958. Paris, 1992. P. 83.

564

Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 155.

565

Цит. по: Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 103.

566

Вершинин А. А. Леон Блюм: штрихи к политическому портрету // Новая и новейшая история, 2013, № 4, с. 148.

567

Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 162.

568

Le Temps. 1936. 15 juin.

569

Jeanneney J. Journal politique: septembre 1939-juillet 1942. Paris, 1972, p. 19.

570

Даладье был уроженцем департамента Воклюз на юге Франции.

571

Вершинин А. А. Эдуард Даладье и политика “умиротворения агрессора” накануне Второй мировой войны // Новая и новейшая история, 2018, № 4, с. 54.

572

Réau E. du. Édouard Daladier, 1884–1970. Paris, 1993, p. 178.

573

Guelton F. Les hautes instances de la Défense nationale, p. 57.

574

Maiolo J. Cry Havoc, p. 179.

575

См. подробнее: Jansen S. Pierre Cot. Un antifasciste radical. Paris, 2002.

576

Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 88.

577

DaladierE. Journal de captivité (1940–1945). Paris, 1991, p. 33.

578

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 92.

579

Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939, p. 354.

580

Schuker S. A. France and the Remilitarization of the Rhineland, 1936, p. 320.

581

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 110.

582

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 381, 383.

583

Masson P. La marine française et la crise de mars 1936 // La France et l’Allemagne (1932–1936). Communications présentées au Colloque franco-allemand tenu à Paris (Palais du Luxembourg, salle Médicis) du 10 au 12 mars 1977. Paris, 1980, p. 334–336.

584

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 185.

585

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 14.

586

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 181.

587

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 17.

588

DaladierE. Journal de captivité, p. 44.

589

Ibid., p. 34.

590

Maiolo J. Cry Havoc, p. 182.

591

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 17.

592

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 400.

593

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 124–125.

594

Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets, 1919–1940. Paris, 1983, p. 411.

595

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 419.

596

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 152.

597

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 399.

598

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 139.

599

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 350.

600

Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 181.

601

Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 219.

602

L’Action française. 1936. 23 sept.

603

Цит. по: Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 104.

604

Цит. по: Réau E. du. Édouard Daladier, p. 184.

605

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 124.

606

Патрушев А. И. Германская история, с. 465–466.

607

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 18.

608

Jacomet R. L’Armement de la France: 1936–1939, p. 193.

609

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 418.

610

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 187.

611

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 195.

612

Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 212–213.

613

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 114; Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 418.

614

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 193.

615

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 194.

616

Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937, p. 426.

617

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 208.

618

Cot P. Triumph of Treason. Chicago, New York, 1944, p. 322.

619

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 153–154.

620

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 211.

621

Clarke J. J. The Nationalization of War Industries in France, 1936–1937, p. 426.

622

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 188.

623

Цит. по: Шадо Э. Луи Рено, с. 124.

624

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 116.

625

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 20.

626

Tilly C. Shorter E. Les vagues de grèves en France, 1890–1968 // Annales. Economies, sociétés, civilisations, 1973, no. 4, p. 862.

627

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 117.

628

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 203.

629

Ibid., p. 20.

630

Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, p. 752.

631

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 126–127.

632

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 260.

633

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 190.

634

Имеется в виду Всеобщая конфедерация труда (Confédération générale du travail, CGT) – общенациональное объединение французских профсоюзов.

635

АВП РФ. Ф. 05. Оп. 18. П. 149. Д. 160. Л. 40.

636

DaladierE. Journal de captivité, p. 40.

637

Fridenson P. Histoire des usines Renault, p. 291–292.

638

Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres, p. 198–200.

639

Jackson J. The Politics of Depression in France, p. 208.

640

Mouré K. “Une Eventualité Absolument Exclue”: French Reluctance to Devalue, 1933–1936 // French Historical Studies, 1988, vol. 15, no. 3, p. 502.

641

Maiolo J. Cry Havoc, p. 182.

642

См. подробнее: Ватлин А. Ю. Германия в ХХ веке, с. 104–105.

643

Туз А. Цена разрушения, с. 295–297.

644

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 107.

645

Maiolo J. Cry Havoc, p. 183–184.

646

Вершинин А. А. Леон Блюм: штрихи к политическому портрету, с. 151.

647

Jackson J. The Politics of Depression in France, p. 207.

648

Maiolo J. Cry Havoc, p. 184.

649

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 276.

650

Frankenstein R. A propos des aspects financiers du réarmement français (1935–1939) // Revue d’histoire de la Deuxième Guerre mondiale, 1976, no. 10, p. 11.

651

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 130.

652

Maiolo J. Cry Havoc, p. 233–234.

653

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 158.

654

Ibid., p. 158–168.

655

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 289.

656

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 172.

657

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 289.

658

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 172.

659

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 225.

660

Цит. по: Ibid., p. 232.

661

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 134.

662

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 361.

663

Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 174.

664

Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres, p. 325.

665

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 136.

666

Sauvy A. Histoire économique de la France entre les deux guerres, p. 289, 338, 341343.

667

Цит. по: Maiolo J. Cry Havoc, p. 254.

668

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 136–137.

669

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 197.

670

Frankenstein R. A propos des aspects financiers du réarmement français, p. 11.

671

Mitchell B. R. European Historical Statistics 1750–1970. London and Basingstoke, 1975, p. 386–389, 421–422, 426, 502–503.

672

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 194–195.

673

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 418.

674

Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, p. 761.

675

Cot P. Triumph of Treason, p. 326–327.

676

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 226.

677

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 155–156.

678

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 419–420.

679

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 163.

680

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 401.

681

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 422.

682

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 141.

683

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 281.

684

Cot P. Triumph of Treason, p. 327.

685

Frankenstein R. Intervention étatique et réarmement en France, p. 761.

686

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 401.

687

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 424.

688

Ibid., p. 423–424.

689

Maiolo J. Cry Havoc, p. 256.

690

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 402.

691

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 425.

692

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 333.

693

Туз А. Цена разрушения, с. 182.

694

Кузьмин Ю. В. Производство самолётов в 1931–1945 годах в странах – участниках Второй Мировой войны: кто к какой войне готовился? // Историческая информатика, 2018, № 2, с. 27–57.

695

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 403.

696

Jackson P. Naval policy and national strategy in France, 1933–1937, p. 145.

697

Jacomet R. L’Armement de la France, p. 142.

698

Masson P. La “belle marine” de 1939, p. 450–454.

699

Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 244–245.

700

Ibid. Vol.1, p. 263.

701

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 122.

702

Ibid., p. 140.

703

Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 265.

704

Ibid., p. 194.

705

Ibid., p. 269–270.

706

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 123.

707

Арзаканян М. Ц. Де Голль, с. 47–48.

708

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 171.

709

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 23.

710

La Gorce P.-M. de. La République et son armée. Paris, 1963, p. 376.

711

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 172–173.

712

Ibid., p. 175.

713

Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 264.

714

Гудериан Г. Воспоминания солдата, с. 44–46.

715

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 178.

716

Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 276–277.

717

РГАСПИ. Ф.558. Оп. 11. Д. 432. Л. 137.

718

Carlier C. Le destin manqué de l’aéronautique française, p. 420.

719

Catros S. Du Haut Comité Militaire au comité permanent de la défense nationale, p. 48.

720

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 408.

721

Gamelin M. Servir. Vol.2, p. 308–309.

722

Alexander M. S. Le général Maurice Gamelin, chef d’état-major général de l’armée, et les gouvernements (1935–1940) // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (dir.). Militaires en république, 1870–1962, p. 69.

723

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 63.

724

Journal officiel de la République française. Lois et décrets. 1938. 13 juil.

725

Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 175.

726

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 133.

727

Ibid., p. 140.

728

Berstein S. Léon Blum. Paris, 2006, p. 510.

729

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 47.

730

Berstein S. Léon Blum, p. 513.

731

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 284.

732

Dutailly H. Une puissance militaire illusoire, 1930–1939, p. 355.

733

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 412–413.

734

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 226.

735

Berstein S. Léon Blum, p. 511–512.

736

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 258–259.

737

Белоусов Л. С. Муссолини, с. 223–224.

738

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 282–283.

739

Le Figaro, 25.VII.1936; Le Temps, 27.VII.1936; Молодяков В. Э. Против анархии и Гитлера: французский национализм и гражданская война в Испании // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право, 2019, т. 12, № 4, с. 166–182.

740

Documents diplomatiques français (1932–1939). 2-e série (1936–1939). T. 8. Paris, 1973, p. 829–830.

741

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 195–196.

742

Cot P. Triumph of Treason, p. 337.

743

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 183–186.

744

Laurent P. H. The Reversal of Belgian Foreign Policy, p. 380.

745

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 131.

746

Намазова А. С. Германские планы в отношении Бельгии и их осуществление накануне Первой и Второй мировых войн // А. А. Богдашкин (отв. ред.) Феномен мировых войн в истории ХХ века: материалы Всероссийской научно-теоретической конференции (г. Воронеж, 11–12 мая 2017 г.). Воронеж, 2017, с. 53.

747

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 203.

748

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 322.

749

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 227.

750

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 129.

751

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 284–285.

752

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 128.

753

Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 236.

754

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 229–232.

755

Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 236.

756

Davion I. Comment exister au centre de l’Europe? Les relations stratégiques francopolonaises entre 1918 et 1939 // Revue historique des armées, 2010, no. 260, p. 7.

757

Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 242.

758

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 229

759

Vaïsse M. Les militaires français et l’alliance franco-soviétique au cours des années 1930 // Forces armées et systèmes d’alliances: colloque international d’histoire militaire et d’études de défense nationale. Vol. 2. Montpellier, 1981, p. 692.

760

СиполсВ. Я. Дипломатическая борьба накануне второй мировой войны, с. 75.

761

Письмо Лаваля в 1947 г. перед парламентской комиссией зачитал П.-Э. Фланден, в мае 1935 г. занимавший пост премьер-министра: Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 142–143.

762

АВП РФ. Ф. 05. Оп. 15. П. 110. Д. 95. Л. 187.

763

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 132.

764

Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 122.

765

Vaïsse M. Les militaires français et l’alliance franco-soviétique, p. 693.

766

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 128.

767

Документы внешней политики СССР. Т. 19. М., 1974, с. 305.

768

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 201.

769

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1027. Л. 94.

770

Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 121.

771

Цит. по: Carley M.J. A Soviet Eye on France from the rue de Grenelle in Paris, 1924–1940 // Diplomacy & Statecraft, 2006, vol. 17, no. 2, p. 323.

772

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1027. Л. 19.

773

Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 136.

774

Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне. 1915. М., 2015, с. 438–439.

775

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 411–412.

776

Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939 годах и истоки Второй Мировой войны. М., 2020, с. 269–272.

777

Jackson P. The failure of diplomacy, 1933–1940, p. 241–242.

778

Bédarida F. Gouvernante anglaise // J. Bourdin, R. Rémond (dir.). Edouard Daladier, chef de gouvernement. Avril 1938 – septembre 1939. Paris, 1977.

779

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 243.

780

Арон Р. История ХХ века, с. 95.

781

Jackson P. Beyond the Balance of Power, p. 467–468.

782

Цит. по: Alexander M. S., Philpott W. J. Introduction: Choppy Channel Waters – the Crests and Troughs of Anglo-French Defence Relations between the Wars // M. S. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Anglo-French Defence Relations between the Wars. Basingstoke, 2002, p. 4.

783

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 245.

784

Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 85.

785

МагадеевИ. Э. В тени Первой мировой войны, с. 508–511.

786

Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 68.

787

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 254–260.

788

Bond B., Alexander M. Liddel Hart and De Gaulle, p. 612–613.

789

Alexander M. S., Philpott W. J. Introduction: Choppy Channel Waters – the Crests and Troughs of Anglo-French Defence Relations between the Wars, p. 6–8.

790

Maiolo J. Cry Havoc, p. 230–232.

791

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 223.

792

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 317.

793

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 314–315.

794

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 210–215.

795

Туз А. Цена разрушения, с. 318–323.

796

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 315.

797

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 26.

798

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 209.

799

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 254.

800

Catros S. La stratégie générale et opérationnelle du général Gamelin en 1938: nouvelles sources, nouvelle approche // Stratégique, vol. 3, no. 110, p. 33–35.

801

Le Populaire. 1938, 13 avr.

802

Puyaubert J. Georges Bonnet (1889–1973). Les combats d’un pacifiste. Rennes, 2007, p. 151.

803

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 106.

804

Puyaubert J. «L’apaisement» selon Georges Bonnet (Quai d’Orsay 1938–1939) // Synergies Royaume-Uni et Irlande, 2011, no. 4, p. 119.

805

Maiolo J. Cry Havoc, p. 254.

806

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 106.

807

Puyaubert J. «L’apaisement» selon Georges Bonnet, p. 119.

808

Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 182.

809

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 106.

810

Duroselle J.-B. La Décadence, p. 334.

811

Lacaze Y. Daladier, Bonnet and the Decision-Making Process during the Munich Crisis, 1938 // R. Boyce (ed.). French Foreign and Defense Policy, p. 223.

812

Rémond R. Les Droites en France. Paris, 1982, p. 228.

813

Цит. по: Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 90.

814

Lacaze Y. L’Opinion publique française et la crise de Munich. Berne, 1991, p. 452501.

815

Арон Р. Мемуары, с. 165.

816

Winock M. La droite hier et aujourd’hui. Paris, 2013, p. 103.

817

Вершинин А. А. Дилемма Жореса: социалистический пацифизм во Франции, с. 45–46.

818

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 29.

819

Documents on British Foreign Policy, 1919–1939. Third Series. Vol. 1. London, 1949, p. 217–218.

820

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 30–31.

821

Цит. по: Réau E. du. Édouard Daladier, p. 235.

822

Catros S. La stratégie générale et opérationnelle du général Gamelin en 1938, p. 38–39.

823

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 334.

824

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 285.

825

Ibid., p. 259–262.

826

Ibid., p. 283.

827

Adamthwaite A. P. Le facteur militaire dans la décision franco-britannique avant Munich // Revue des études slaves, 1979, no. 52, p. 60.

828

Цит. по: Lacaze Y. Daladier, Bonnet and the Decision-Making Process during the Munich Crisis, p. 217.

829

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 254.

830

Вершинин А. А. Эдуард Даладье и политика «умиротворения агрессора», с. 63–64.

831

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 342.

832

Catros S. La stratégie générale et opérationnelle du général Gamelin en 1938, p. 39–40.

833

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 345–349.

834

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 313.

835

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 251–253.

836

Young R. J. In Command of France, p. 208–209.

837

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 264–265.

838

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 393.

839

O. H. Bullitt (ed.). For the President Personal & Secret: Correspondence Between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt. Boston, 1972, p. 290–291.

840

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 351–352.

841

Adamthwaite A. P. Le facteur militaire dans la décision franco-britannique avant Munich, p. 65.

842

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 393.

843

Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 420.

844

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939. T. 12. Paris, 1978, p. 154–155.

845

Документы внешней политики СССР. Т. 21. М., 1977, с. 263.

846

КарлейМ. Д. Только СССР имеет… чистые руки: Советский Союз, коллективная безопасность в Европе и судьба Чехословакии (1934–1938 годы) // Новая и новейшая история, 2012, № 1, с. 69.

847

Документы по истории Мюнхенского сговора. 1937–1939. М., 1979, с. 293.

848

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1146. Л. 160.

849

Там же. Л. 161.

850

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 348.

851

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 394.

852

Ragsdale H. The Soviets, the Munich Crisis, and the Coming of World War II. New York, 2004.

853

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 35.

854

Майский И. М. Дневник дипломата. Лондон, 1934–1943. Кн. 1. М., 2006, с. 272.

855

DaladierE. Journal de captivité, p. 88.

856

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 279.

857

Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну, с 294–295.

858

Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики, с. 378.

859

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 685.

860

Daladier E. Journal de captivité, p. 15.

861

Цит. по: Maiolo J. Cry Havoc, p. 281.

862

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1938. 4 oct.

863

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 145.

864

Белоусов Л. С. Муссолини, с. 247.

865

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 313.

866

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 380.

867

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 148149.

868

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 299–300.

869

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 250254.

870

Ibid., p. 366.

871

Jackson J. The Politics of Depression in France, p. 318–319.

872

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 301; Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 803–806.

873

Обичкина Е. О. Мюнхенская политика: Франция в поисках безопасности в период чехословацкого кризиса (сентябрь 1938 г. – март 1939 г.) // Электронный научно-образовательный журнал «История», 2019, т. 10, № 6 (80).

874

Bonnet G. De Munich à la guerre. Paris, 1967, p. 209.

875

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 8889.

876

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 647–651.

877

Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 225.

878

МолодяковВ. Э. Риббентроп. Упрямый советник фюрера. М., 2008, с. 129–130.

879

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 307.

880

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 714.

881

Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 226.

882

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 380.

883

Обичкина Е. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг.: от «умиротворения» к «сдерживанию», или политика гарантий // Вестник МГИМО университета, 2009, специальный выпуск к 70-летию начала Второй мировой войны, с. 103.

884

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 12, p. 740.

885

2Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 712

886

Девлин М. А. Невилл Чемберлен. Джентльмен с зонтиком. М., 2019, с. 215.

887

Imlay T. The Making of the Anglo-French Alliance, 1938–1939 // M. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Anglo-French Defence Relations, p. 101.

888

Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 226.

889

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 740.

890

Цит. по: Réau E. du. Édouard Daladier, p. 312.

891

Jackson P. France and Nazi Menace, p. 319.

892

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 425.

893

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 279.

894

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 329–330.

895

Белоусов Л. С. Муссолини, с. 247.

896

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 293294.

897

Ibid., p. 266.

898

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 380–381.

899

Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 291.

900

Imlay T. The Making of the Anglo-French Alliance, 1938-39, p. 103–104.

901

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 721.

902

Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 180.

903

Maiolo J. Cry Havoc, p. 263.

904

Young R. J. In Command of France, p. 225.

905

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 821823.

906

Ibid., p. 807.

907

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 326.

908

Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 180.

909

Young R. J. In Command of France, p. 223.

910

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 13, p. 819821.

911

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 723.

912

Imlay T. The Making of the Anglo-French Alliance, 1938–1939, p. 106.

913

Boyce R. The Great Interwar Crisis and the Collapse of Globalization. Basingstoke, 2009, p. 103–104.

914

Young R. J. In Command of France, p. 226.

915

Цит. по: Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 328.

916

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 40.

917

Горохов В. Н. История международных отношений, с. 267.

918

Л/1 WzCl О ЛЛ1

919

Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 240–242.

920

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 735.

921

Арон Р. История ХХ века, с. 91.

922

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина. Советский Союз и борьба за Европу: 1939–1941. М., 2000, с. 63.

923

См. подробнее: Борисенок Ю. А., Кузьмичева А. Е. Министр иностранных дел межвоенной Польши Юзеф Бек // Новая и новейшая история, 2018, № 2.

924

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 42.

925

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 342.

926

Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну, с. 310.

927

Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 243.

928

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 395.

929

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 413.

930

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 42.

931

Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 183.

932

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 15. Paris, 1981, p. 464.

933

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 62.

934

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 402–407.

935

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 311.

936

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 407.

937

Матвеев Г. Ф. Политическая система режима «санации», с. 243.

938

Дюллен С. Сталин и его дипломаты, с. 247.

939

Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М., 1997, с. 296–297, 301.

940

Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 465.

941

Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1. М., 1992, с. 252–253.

942

Там же, с. 268.

943

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 750.

944

ОбичкинаЕ. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг., с. 105.

945

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 406.

946

Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 339.

947

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 15, p. 721.

948

Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1, с. 262.

949

Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, и приближение Второй мировой войны. М., 2005, с. 175.

950

Горохов В. Н. История международных отношений, с. 273; Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1, с. 284.

951

Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 343.

952

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 880–881.

953

Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1, с. 316.

954

Жан Пайяр – в 1938–1939 гг. поверенный в делах Франции в СССР.

955

ОбичкинаЕ. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг., с. 108.

956

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 53.

957

SHAT. 7N3186. Etat-Major de l’Armée. 2e bureau. Politique extérieure de l’URSS. 1 mai 1939.

958

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 53.

959

SHAT. 7N3186. Etat-Major de l’Armée. 2-e bureau. Note au sujet des contacts entre états-majors français et soviétique. Sans date.

960

SHAT. 7N3186. Le Président du Conseil à Monsieur le Ministre des Affaires Etrangères. Collaboration éventuelle de l’URSS à l’organisation de la résistance en Europe Orientale. 22 avril 1939.

961

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 43.

962

ОбичкинаЕ. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг., с. 107.

963

Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, с. 179.

964

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 43.

965

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 406.

966

Ibid., p. 415.

967

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 305–306.

968

РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 296. Л. 184.

969

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 417–419.

970

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 307.

971

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 423.

972

Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 389.

973

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 311.

974

РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Л. 63.

975

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 311.

976

РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Л. 62–63, 89.

977

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 68.

978

Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, с. 193.

979

SHAT. 7N3186. Etat-Major de l’Armée. 2-e bureau. Politique extérieure de l’URSS (semaine du 1e au 7 mai 1939).

980

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 373–374.

981

Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, с. 201.

982

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 349.

983

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 896.

984

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 75–78.

985

SHAT. 7N3186. L’Attaché militaire à Moscou. Note sur la situation stratégique sur le front oriental de l’Europe. Sa répercussion probable sur l’attitude de gouvernement soviétique dans les pourparlers relatifs à la conclusion d’un pacte tripartite entre l’Angleterre, la France et l’URSS. 13 juillet 1939.

986

Cameron Watt D. Francis Herbert King: A Soviet Source in the Foreign Office // Intelligence and National Security, 1988, vol. 3, no. 4, p. 77.

987

Цит. по: Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 901.

988

Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 498.

989

Там же, с. 499.

990

SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939.

991

Цит. по: Réau E. du. Édouard Daladier, p. 351.

992

SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939.

993

Горохов В. Н. История международных отношений, с. 276.

994

SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939.

995

Волкогонов Д. А. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина. Книга 2. Изд. 2-е, доп. М., 1990, с. 19.

996

Карлей М. Дж. 1939. Альянс, который не состоялся, с. 247.

997

Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы в 2 т. Т. 2. М., 1990, с. 194–195.

998

SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939.

999

Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы, с. 190.

1000

Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 505.

1001

Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы, с. 214.

1002

Там же, с. 219–220.

1003

SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939.

1004

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 352.

1005

РГВА. Ф. 198к. Оп. 2. Д. 292. Л. 155.

1006

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 18. Paris, 1985, p. 191.

1007

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 47.

1008

Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы, с. 279.

1009

Там же, с. 305–306.

1010

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 47.

1011

Год кризиса. 1938–1939: Документы и материалы, с. 311.

1012

Там же, с. 316.

1013

Beauffre A. Le Drame de 1940. Paris, 1965, p. 154.

1014

Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 1, с. 669.

1015

Beauffre A. Le Drame de 1940, p. 160–161.

1016

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 18, p. 408.

1017

Айрапетов О. Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939, с. 514.

1018

SHAT. 7N3185. Général Doumenc. Souvenirs de la mission en Russie. Août 1939.

1019

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 47.

1020

Beauffre A. Le Drame de 1940, p. 181.

1021

ОбичкинаЕ. О. Французская дипломатия 1938–1939 гг., с. 112.

1022

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 86.

1023

SHAT. 7N3185. Le Lieutenant-Colonel Luguet, Attaché de l’Air près de l’Ambassade de France à Moscou à M. Guy La Chambre, Ministre de l’Air, Etat-major de l’Armée de l’Air, 2e Bureau, Moscou, 29 août 1939.

1024

Ibidem.

1025

Рео Э. дю. Внешняя политика Франции и франко-советские отношения в первые месяцы «Странной войны» (сентябрь 1939 – март 1940) // Вестник МГИМО университета, 2009, № S4, с. 205.

1026

Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 447.

1027

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 444–445.

1028

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 357–358.

1029

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 996.

1030

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 88.

1031

Bonnet G. De Munich à la guerre, p. 449.

1032

Ibid., p. 450–451.

1033

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 18, p. 383.

1034

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 359.

1035

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 445.

1036

Марсель Деа – французский политик и государственный деятель. Видный деятель французской соцпартии, идеолог неосоциализма. С конца 1930-х – сторонник сближения Франции с гитлеровской Германией, в 1940-х – коллаборационист (см. подробнее: Пантелеев М. М. Марсель Деа и его «революционная эволюция» // Вопросы истории, 2012, № 9, с. 123–136).

1037

Peyrefitte C. Les premiers sondages d’opinion // R. Rémond, J. Bourdin (dir.). Edouard Daladier, chef du governement. Paris, 1977, p. 270–271.

1038

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 798.

1039

Le Temps. 1939. 4 juil.

1040

Weygand M. How France is Defended, p. 469.

1041

Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 341–342.

1042

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 769.

1043

Destrem M. L’été 39. Paris, 1969, p. 95.

1044

Documents diplomatiques français, 1932–1939. 2-e série (1936–1939). T. 18, p. 384.

1045

Weygand M. How France is Defended, p. 470.

1046

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 55.

1047

Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 35.

1048

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 55.

1049

Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 33–34.

1050

Philpott W. J. The Benefit of Experience? The Supreme War Council and the Higher Management of Coalition War, 1939–1940 // M. S. Alexander, W. J. Philpott (eds.). Anglo-French Defence Relations, p. 213–217.

1051

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 359–360.

1052

DaladierE. Journal de captivité, p. 134.

1053

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 313.

1054

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 383–384.

1055

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 448.

1056

Так в тексте. Вероятно, имеется в виду период в 8 дней с 23 августа до 1 сентября.

1057

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 59.

1058

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 997.

1059

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 87–88.

1060

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 363.

1061

Цит. по: Duroselle J.-B. La Décadence, p. 481.

1062

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 1010–1013.

1063

Gamelin M. Servir. Vol. 2, p. 456.

1064

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 1939. 2 sept.

1065

Steiner Z. The Triumph of the Dark, p. 1016–1017.

1066

Jackson P. France and the Nazi Menace, p. 402.

1067

Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle, p. 97.

1068

Смирнов В. П. «Странная война» и поражение Франции. (Сентябрь 1939 г. – июнь 1940 г.). М., 1963, с. 80–83.

1069

Документы внешней политики. Т. 22. Кн. 2. М., 1992, с. 78.

1070

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2091. Л. 84.

1071

Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre. Septembre 1939 – mai 1940. Paris, 2014, p. 43.

1072

ФерроМ. История Франции. М., 2015, с. 440.

1073

Young R. J. France and the Origins of the Second World War. New York, 1996, p. 7–8.

1074

СартрЖ.-П. Дневники странной войны, сентябрь 1939 – март 1940. СПб., 2002, с. 516.

1075

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 375.

1076

L’Humanité. 1939. 26 août.

1077

См. подробнее: Réau E. du. Édouard Daladier, p. 374–377.

1078

Арон Р. Мемуары, с. 178.

1079

Girault R. La décision gouvernementale en politique extérieure // J. Bourdin, R. Rémond (dir.). Edouard Daladier, chef de gouvernement. Avril 1938 – septembre 1939. Paris, 1977, p. 221.

1080

Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement au déclin de la IlIe République. Edition critiquée des procès-verbaux du Comite de guerre, 1939–1940. Paris, 2009, p. 9.

1081

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, 1939–1944. Paris, 1986, p. 57.

1082

ArmengaudP. Batailles politiques et militaires sur l’Europe, témoignages, 1932–1940. Paris, 1948, p. 201.

1083

Jeanneney J. Journal politique, p. 20.

1084

Challener R. D. The Third Republic and the Generals: The Gravediggers Revisited // H. Coles (ed.). Total War and Cold War: Problems in Civilian Control of the Military. Columbus, 1962, p. 99.

1085

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 388.

1086

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 73.

1087

Maiolo J. Cry Havoc, p. 321.

1088

Ibid., p. 319.

1089

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 2: Ouvriers et soldats. Paris, 1990, p. 114.

1090

Imlay T. Facing the Second World War. Strategy, Politics, and Economics in Britain and France 1938–1940. Oxford, 2003, p. 286.

1091

Цит. по: Ibid., p. 243.

1092

Maiolo J. Cry Havoc, p. 320.

1093

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 387.

1094

Minart J. P. C. Vincennes. Secteur 4. Vol. 2. Paris, 1945, p. 70–75.

1095

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 389.

1096

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 398.

1097

Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 2–3.

1098

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 331.

1099

Ibid., p. 333.

1100

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 419–420.

1101

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 363.

1102

Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 141.

1103

Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 36–37.

1104

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 417.

1105

Ibid., p. 417–418.

1106

Dutailly H. L’effondrement // G. Pedroncini (dir.). Histoire militaire de la France, p. 381–382.

1107

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 363.

1108

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 418.

1109

Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 31.

1110

Dutailly H. L’effondrement, p. 382.

1111

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 363.

1112

Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 267.

1113

Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 141.

1114

Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 282.

1115

Горохов В. Н. «Странная война»: планы сторон, основные события, перегруппировка сил на международной арене (сентябрь 1939 – май 1940 года) // Л. С. Белоусов, А. С. Маныкин (ред.). Вторая мировая война и трансформация международных отношений. Он многополярности к биполярному миру. М., 2020, с. 116.

1116

Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 287.

1117

Weinberg G. L. A World at Arms. A global History of World War II. New York, p. 108.

1118

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 103.

1119

Горохов В. Н. «Странная война», с. 119–120.

1120

Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 34–37.

1121

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 422.

1122

Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 26–27.

1123

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 350–351.

1124

Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 23, 26.

1125

Reynaud P. Mémoires. Vol. 2. Envers et contre tous. Paris, 1963, p. 259.

1126

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 388–395.

1127

Горохов В. Н. «Странная война», с. 135.

1128

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 316.

1129

Проэктор Д. М. Война в Европе // Блицкриг в Европе, 1939–1941: Польша. M., СПб., 2004, с. 99–100.

1130

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 317.

1131

Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 26.

1132

Ibidem.

1133

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 389.

1134

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 365.

1135

Цит. по: Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 421.

1136

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 415.

1137

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 102.

1138

Горохов В. Н. «Странная война», с. 118–119.

1139

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 416.

1140

DutaillyH. L’effondrement, p. 387.

1141

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 102.

1142

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2091. Л. 47.

1143

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 105.

1144

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 416.

1145

Maliszewski L. Louis Faury (1874–1947): entre gloire et oubli // Revue historique des armées, 2010, no. 260, p. 39.

1146

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 316.

1147

Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 31–32.

1148

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 318.

1149

Maliszewski L. Louis Faury, p. 40.

1150

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 102.

1151

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 65–66.

1152

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 38.

1153

Так в тексте документа. Правильно «Лукасевича».

1154

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2091. Л. 90.

1155

Цит. по: Рео Э. дю. Внешняя политика Франции и франко-советские отношения, с. 206.

1156

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 129.

1157

Цит. по: Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 38.

1158

АВП РФ. Ф. 059. Оп. 1. П. 302. Д. 2091. Л. 81.

1159

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 89–91.

1160

Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 403.

1161

Шарль Моррас – французский общественно-политический деятель, журналист, публицист, поэт, теоретик интегрального национализма. Основатель монархической организации «Аксьон Франсез» (см. подробнее: Молодяков В. Э. Шарль Моррас и «Action française» против Германии: от кайзера до Гитлера. М., 2019).

1162

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 123.

1163

Imlay T. France and the Phoney War, 1939–1940 // R. Boyce (ed.). French Foreign and Defense Policy, p. 268–269.

1164

Kupferman F. Laval, p. 236–237.

1165

Ibid., p. 237–239.

1166

Белоусов Л. С. Муссолини, с. 257.

1167

Горохов В. Н. «Странная война», с. 127.

1168

Фест И. Гитлер, с. 377.

1169

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 45.

1170

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 153.

1171

Kupferman F. Laval, p. 240.

1172

Смирнов В. П. «Странная война», с. 111.

1173

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 57.

1174

Cochet F. La Grande Guerre, p. 120.

1175

Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 63.

1176

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 414.

1177

Ibid. Vol. 3, p. 642.

1178

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 63.

1179

Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 74.

1180

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 425.

1181

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 56.

1182

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 425.

1183

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 150.

1184

FrieserK.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 326.

1185

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 56.

1186

РГВА. Ф. 198к. Оп. 9а. Д. 13089. Л. 12–23.

1187

Цит. по: Sarmant T. Prélude à juin 1940. Le commandement français et les enseignements de la campagne de Pologne de septembre 1939 // Guerres mondiales et conflits contemporains, décembre 1998, no. 192, p. 114.

1188

SHAT. 7N3006. Rôle joué par les grandes unités blindées dans la campagne de Pologne – leur action combinée avec l’aviation. 23 septembre 1939.

1189

Armengaud P. Batailles politiques et militaires sur l’Europe, p. 311–316.

1190

SHAT. 7N3006. Rapport du général Faury au général Gamelin, Bucarest, 9 octobre 1939.

1191

Цит. по: Sarmant T. Prélude à juin 1940, p. 118–119.

1192

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 375.

1193

Lacouture J. Charles de Gaulle, p. 301.

1194

Арзаканян М. Ц. Де Голль, с. 52.

1195

Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 278.

1196

Doughty R. A. The Seeds of Disaster, p. 173.

1197

Jackson J. The Fall of France. The Nazi Invasion of 1940. New York, 2003, p. 24.

1198

Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 267.

1199

Rémond R. Le siècle dernier, p. 270.

1200

Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle, p. 102.

1201

Journal officiel de la République française. Lois et décrets. 1938. 13 juil.

1202

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1719.

1203

Debeney M.-E. La Guerre et les hommes, p. 55.

1204

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1980, 1999.

1205

Цит. по: Réau E. du. Édouard Daladier, p. 372–373.

1206

Imlay T. Facing the Second World War, p. 287.

1207

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1751.

1208

Шадо Э. Луи Рено, с. 164–165.

1209

Там же.

1210

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1954.

1211

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 380.

1212

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 364.

1213

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1734–1750.

1214

Ibid., p. 1954–1955.

1215

Gamelin M. Servir. Vol.1, p. 217.

1216

Imlay T. Facing the Second World War, p. 288.

1217

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 364.

1218

GamelinM. Servir. Vol. 3, p. 224–225.

1219

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1955.

1220

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 381.

1221

Sauvy A. De Paul Reynaud à Charles De Gaulle, p. 100.

1222

Imlay T. Facing the Second World War, p. 290.

1223

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 387.

1224

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 358–359.

1225

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 375–380.

1226

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 2, p. 23–34.

1227

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 366–369.

1228

Imlay T. Facing the Second World War, p. 288.

1229

Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 217.

1230

Ibid. Vol. 3, p. 226.

1231

Imlay T. Facing the Second World War, p. 288.

1232

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 382.

1233

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1957.

1234

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 2, p. 105–114, 132–164.

1235

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1958–1959.

1236

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 364.

1237

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1750.

1238

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 420.

1239

Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 227.

1240

Ibid. Vol.1, p. 217–218.

1241

СартрЖ.-П. Дневники странной войны, с. 102.

1242

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 6, p. 1957.

1243

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 210.

1244

Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 44–45.

1245

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 354.

1246

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 416.

1247

Цит. по: Alexander M. S. The Fall of France, 1940 // Journal of Strategic Studies, 1990, vol. 13, issue 1, p. 19.

1248

Цит. по: Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 67.

1249

Ibid., p. 64.

1250

Gaulle Ch., de. L’avènement de la force mécanique // https://www.charles-de-gaulle. org/blog/2020/05/01/lettre-dinformation-n8-chronologie-de-gaulle-dans-la-guerre-septembre-1939-avril-1940/

1251

СартрЖ.-П. Дневники странной войны, с. 416–417.

1252

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 368.

1253

Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 124–126.

1254

СартрЖ.-П. Дневники странной войны, с. 430.

1255

Цит. по: Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 127.

1256

Reynaud P. Mémoires, p. 296.

1257

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 367.

1258

Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 93.

1259

Ibid., p. 158.

1260

Cochet F. La Grande Guerre, p. 226.

1261

СартрЖ.-П. Дневники странной войны, с. 430.

1262

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 412–416.

1263

Jackson J. The Fall of France, p. 123.

1264

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 432–436.

1265

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 83–85.

1266

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 2, p. 444.

1267

Цит. по: Cochet F. Les soldats de la drôle de guerre, p. 119–120.

1268

Ibidem.

1269

Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну, с. 381.

1270

Цит. по: Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 328.

1271

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 72.

1272

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 60–61.

1273

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 3, p. 685.

1274

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 57.

1275

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 120–121.

1276

Maiolo J. Cry Havoc, p. 330–331.

1277

Alexander M. S. The Republic in Danger, p. 232.

1278

Туз А. Цена разрушения, с. 420, 492.

1279

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 285.

1280

Цит. по: Imlay T. France and the Phoney War, p. 266.

1281

Цит. по: Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 448.

1282

Kupferman F. Laval, p. 241.

1283

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 448.

1284

Berstein S. Léon Blum, p. 623.

1285

Imlay T. France and the Phoney War, p. 270.

1286

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 365.

1287

Горохов В. Н. «Странная война», с. 146.

1288

Цит. по: Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 112.

1289

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 417.

1290

Цит. по: Imlay T. France and the Phoney War, p. 266.

1291

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 133.

1292

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 403.

1293

Смирнов В. П. «Странная война», с. 121.

1294

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 404.

1295

Цит. по: Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 366.

1296

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 112.

1297

Горохов В. Н. «Странная война», с. 147–148.

1298

РГВА. Ф. 33987. Оп. 3а. Д. 1242. Л. 142.

1299

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 2, p. 417.

1300

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 114.

1301

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 366.

1302

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 404.

1303

Горохов В. Н. «Странная война», с. 146–147.

1304

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 409.

1305

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX-e siècle. Paris, 1995, p. 592–593.

1306

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 74.

1307

ФерроМ. История Франции, с. 443.

1308

Berstein S., Milza P. Histoire de la France, p. 593.

1309

Alexander M. S. The Fall of France, p. 24.

1310

Reynaud P. Mémoires, p. 309.

1311

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 53.

1312

Berstein S. Léon Blum, p. 624.

1313

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 411.

1314

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 131.

1315

Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 290.

1316

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 55.

1317

Reynaud P. Mémoires, p. 314.

1318

Alexander M. S. The Fall of France, p. 24.

1319

Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 300–311.

1320

Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 456–457.

1321

Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 42–46.

1322

Цит. по: Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 25.

1323

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 262.

1324

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 149.

1325

Reynaud P. Mémoires, p. 314–315.

1326

Churchill W. S. The Second World War. Vol. 1, p. 517–518.

1327

Rémond R. Le siècle dernier, p. 254.

1328

Ibid., p. 279.

1329

Мельтюхов М. И. Упущенный шанс Сталина, с. 158–168.

1330

Sarmant T., Garçon S. Gouvernement et haut commandement, p. 58–60.

1331

Смирнов В. П. «Странная война», с. 160.

1332

Патянин С. В. «Везерюбунг»: Норвежская кампания 1940 г. // http://militera.lib. ru/h/patyanin_sv/10.html

1333

Rapport fait au nom de la Commission. Vol. 1, p. 111.

1334

Gamelin M. Servir. Vol. 3, p. 312–314.

1335

Alexander M. S. The Fall of France, p. 26.

1336

Reynaud P. Mémoires, p. 331.

1337

Цит. по: Réau E. du. Édouard Daladier, p. 417.

1338

Alexander M. S. The Fall of France, p. 28.

1339

Réau E. du. Édouard Daladier, p. 417.

1340

Alexander M. S. The Fall of France, p. 30.

1341

Reynaud P. Mémoires, p. 338.

1342

Kupferman F. Laval, p. 242.

1343

Цит. по: Réau E. du. Édouard Daladier, p. 418.

1344

Duroselle J.-B. Politique étrangère de la France: L’Abîme, p. 156–157.

1345

Белоусов Л. С. Муссолини, с. 260–261.

1346

Gamelin M. Servir. Vol. 1, p. 179.

1347

Doise J., Vaïsse M. Diplomatie et outil militaire, p. 418–419.

1348

Цит. по: Lacouture J. Charles de Gaulle, p. 308.

1349

Reynaud P. Mémoires, p. 338.

1350

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 57.

1351

См., напр., Azéma J.-P. 1940, L’Année terrible. Paris, 1990; Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1–2; Le Goyet P. La Défaite. 10 mai-25 juin 1940. Paris, 1990 и др.

1352

Rémond R. Le siècle dernier, p. 279.

1353

Duroselle J.-B. L’Abîme. La politique étrangère de la France. 1939–1944. Paris, 1982, p. 135.

1354

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 143–144.

1355

Симон А. «Я обвиняю!» Правда о тех, кто предал Францию // О тех, кто предал Францию. Ред. Р. Гальперина. М., 1941, с. 194.

1356

Jackson J. The Fall of France, p. 37–38.

1357

Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 100.

1358

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 131–132.

1359

Caisse M. La défaite de 1940 était inéluctable // K. Lopez, O. Wieviorka (dir.). Les mythes de la Seconde Guerre mondiale. T. 1. Paris, 2018, p. 42.

1360

Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 139–140.

1361

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 598; Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 139–140.

1362

Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 158.

1363

Цит. по: Ibid., p. 159.

1364

Minart J. P. C. Vincennes, p. 138.

1365

Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 199–200.

1366

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 184.

1367

FrieserK.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 201–204, 206–214, 241–243.

1368

Ibid., p. 248.

1369

Кауфман Дж. Фортификация Второй мировой войны, с. 36.

1370

Исаев А. В. Антисуворов // http://militera.lib.ru/research/isaev_av2/01.html

1371

FrieserK.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 205.

1372

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 60–63.

1373

Jackson J. The Fall of France, p. 48.

1374

Лиддел Гарт Б. Г. Вторая мировая война. СПб., 1999. С. 88.

1375

Rémond R. Le siècle dernier, p. 279.

1376

Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. Juin 1940-Juillet 1941. Compléments 190-Juin 1940. Paris, 1981, p. 474.

1377

Красная звезда. 1940. 28 мая.

1378

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата (1925–1945). Ташкент, 1980, с. 427–428.

1379

БлокМ. Странное поражение. Свидетельство, записанное в 1940 году. М., 1999, с. 60.

1380

Симон А. «Я обвиняю!», с. 173.

1381

Beaufre A. Le Drame de 1940, p. 233.

1382

Villelume P. de. Journal d’une défaite. Paris, 1976, p. 337.

1383

Цит. по: Kersaudy F. De Gaulle et Churchill. La mésentente cordiale. Paris, 2010, p. 41.

1384

Churchill W. Second World War. Vol. 2. London, 1948, p. 42.

1385

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 206.

1386

Doughty R. The Breaking Point: Sedan and the Fall of France, 1940. Hamden, Conn., 1990, p. 328–329.

1387

Симон А. «Я обвиняю!», с. 16.

1388

Rémond R. Le siècle dernier, p. 281.

1389

Симон А. «Я обвиняю!», с. 17.

1390

Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 89–91; Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1. De la défaite à Vichy. Paris, 2000, p. 107–108.

1391

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 377.

1392

Цит. по: Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 148.

1393

Reynaud P. Au cœur de la mêlée. Paris, 1951, p. 570.

1394

См: Смирнов В. П. Две войны – одна победа. М., 2015, с. 233.

1395

См., например: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 107. Хронология основных периодов военных действий в ходе «битвы за Францию» не совпадает в работах различных историков. В. П Смирнов в своей монографии (1963 г.) выделяет две фазы майско-июньских военных операций – до 5 июня и после, когда, «завершив ликвидацию окруженной группировки англо-французских войск [в районе Дюнкерка – авт.], немецко-фашистская армия возобновила наступление на Париж». См.: Смирнов В. П. «Странная война», с. 334. Ж.-Б. Дюрозель предлагает читателю 4 этапа военных действий: 10–18 мая (военная катастрофа); 18–27 мая (неудачи операции по соединению двух больших групп войск союзников, оказавшихся оторванными друг от друга в предыдущие дни); 28 мая – 10 июня (прорыв «сплошного» фронта); 10–18 июня (крах). См.: Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 137–202.

1396

См. подр.: Типпельскирх К. фон. История Второй мировой войны, 1939–1945. СПб., 1999, с. 116–118.

1397

Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 155.

1398

Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 24.

1399

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 377.

1400

Смирнов В. П. Падение Франции 1940 года // Эхо Москвы. 5 июня 2010 г. https:// echo.msk.ru/programs/netak/684872-echo/

1401

Алексей Исаев. Блицкриг 1940 года. Бросок к Ла-Маншу. 2 Часть // https://www.youtube.com/watch?v=wZpw1Nd2AdM&t=1577s

1402

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 438.

1403

Frieser K.-H. The Blitzkrieg Legend, p. 315–316.

1404

Проэктор Д. М. Война в Европе, с. 252–253.

1405

См. подр.: Bachelier Ch. L’armeé française entre la victoire et la défaite // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1, p. 80.

1406

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 73.

1407

Там же, с. 74–75.

1408

Там же, с. 78.

1409

Там же.

1410

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 49.

1411

Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 128.

1412

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 80.

1413

OryP., Sirinelli J-F. Les intellectuels en France de l’affaire Dreyfus à nos jours. Paris, 1992, p. 122.

1414

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 438. См. также: Ратиани Г. М. Конец Третьей республики. М., 1964, с. 171.

1415

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 54.

1416

Villelume P. de. Journal d’une défaite, p. 407.

1417

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 84.

1418

См.: Villelume P. de. Journal d’une défaite, p. 411; Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 137.

1419

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 85.

1420

Там же, с. 81.

1421

См. подр.: TruchetA. L’Armistice de 1940 et l’Afrique du Nord. Paris, 1955.

1422

Смирнов В. П. «Странная война», с. 341.

1423

Цит. по: Levisse-Touzé Ch. Les chefs militaires face à la défaite (16 juin 194010 juillet 1940) // O. Forcade, E. Duhamel, P. Vial (ed.). Militaires en république, 18701962, p. 648. См. также: Levisse-Touzé Ch. L’Afrique du Nord dans la guerre: 19391945. Paris, 1998, p. 64–75.

1424

Цит. по: Spears E. Assignment to catastrophe. London, 1954, p. 207.

1425

Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 770.

1426

См.: Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 158.

1427

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 122.

1428

Цит. по: Симон А. «Я обвиняю!», с. 10.

1429

Там же.

1430

См.: Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 90.

1431

Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 161.

1432

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 65.

1433

Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 162.

1434

Rémond R. Le siècle dernier, p. 287.

1435

Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 176.

1436

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 438–439.

1437

Цит. по: Белоусов Л. С. Муссолини, с. 264.

1438

Wieviorka O. Démobilisation, effondrement, renaissance, p. 378.

1439

Carrier R. Réflexions sur l’efficacité militaire de l’armée des Alpes, 10–25 juin 1940 // Revue historique des armées, 2008, no. 250, p. 87–88.

1440

Rochat G. La campagne italienne de juin 1940 dans les Alpes occidentales // Revue historique des armées, 2008, no. 250, p. 82–83.

1441

Carrier R. Réflexions sur l’efficacité militaire de l’armée des Alpes, p. 89.

1442

Guelton F. La bataille des Alpes // C. Lévisse-Touzé (dir.). La Campagne de 1940. Paris, 2001, p. 266.

1443

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 121–122.

1444

Rémond R. Le siècle dernier, p. 287.

1445

См подробнее: Ibid, p. 284.

1446

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 90.

1447

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 440.

1448

Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 181.

1449

См. подр.: Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 68–72; Обичкина Е. О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози (1940–2012). М., 2012, с. 7–8.

1450

ФерроМ. История Франции, с. 454.

1451

Уильямс Ч. Последний великий француз. Жизнь генерала де Голля. М., 2003, с. 127.

1452

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 94.

1453

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 74.

1454

Симон А. «Я обвиняю!», с. 13.

1455

Там же, с. 14.

1456

Эррио Э. Эпизоды. 1940–1945. М., 1961, с. 84.

1457

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 98.

1458

См. подробнее: Уильямс Ч. Последний великий француз, с. 130; Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 107.

1459

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 99.

1460

См.: Rémond R. Le siècle dernier, p. 288.

1461

Обичкина Е. О. «Свободная Франция» в поисках легитимности (1940–1945) // А. А. Ахтамзян (сост.). Великая Отечественная война: происхождение, основные события, исход: документальные очерки. М., 2010, с. 420–421.

1462

Парчевский К. К. Французская катастрофа: война и перемирие в Париже. 19391941 // Вопросы истории. 1999, № 6, с. 110–111.

1463

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 439.

1464

Цит. по: ФерроМ. История Франции, с. 454.

1465

Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 831.

1466

ФерроМ. История Франции, с. 455.

1467

Marin L. Contribution à l’étude des problèmes de l’armistice // Révue d’histoire de la deuxième guerre mondiale, juin 1951, no. 3, p. 17.

1468

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 75.

1469

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 122.

1470

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 92.

1471

Berstein S. La France des années 30. Paris, 1988, p. 169.

1472

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 123.

1473

Rémond R. Le siècle dernier, p. 289.

1474

Смирнов В. П. «Странная война», с. 353.

1475

О деятельности П. Лаваля и его роли в событиях лета 1940 г. см. подробнее: Cointet J.-P. Pierre Laval. Paris, 1993.

1476

Rémond R. Le siècle dernier, p. 302.

1477

Смирнов В. П. «Странная война», с. 353.

1478

Цит. по: Франция с 1789 года до наших дней. Сборник документов (составитель Паскаль Коши). La France contemporaine, de 1789 à nos jours. Recueil de documents (par Pascal Cauchy). СПб., 2020, с. 123–124.

1479

Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 770.

1480

См.: Обичкина Е. О. «Свободная Франция», с. 421.

1481

Цит. по: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 235.

1482

Там же.

1483

А. А. Гречко, Г. А. Арбатов, В. А. Виноградов и др. (ред.). История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 3. М., 1974, с. 112.

1484

Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 185–186.

1485

Crémieux-Brilhac J.-P. Les Français de l’an 40. Vol. 2, p. 620.

1486

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 110.

1487

ДубищевВ. А. Военно-политическое поражение Франции в 1940 г. Дисс. на соис. уч. степ. к.и.н. Самара, 2002, с. 178.

1488

Рубакин А. Н. В водовороте событий. М., 1960, с. 25.

1489

Thomas M. At the Heart of Things? French Imperial Defense Planning in the Late 1930s // French Historical Studies, 1998. Vol. 21, no. 2, p. 334.

1490

Цит. по: Thomas M. L’Empire français en 1940: un atout vital? // M. Vaïsse (dir.) Mai-juin 1940, p. 164.

1491

Rémond R. Le siècle dernier, p. 288.

1492

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 126.

1493

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, p. 434.

1494

ПаллюЖ.-П. План «Гельб». Блицкриг на Западе 1940. М., 2008, с. 416.

1495

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 128.

1496

Ibid., p. 125.

1497

Hoffmann S. Le trauma de 1940 // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1, p. 139.

1498

Текст документа см. по: https://mjp.univ-perp.fr/france/1940armistice.htm

1499

Bachelier Ch. L’armeé française entre la victoire et la défaite, p. 81.

1500

Например, Ж. Дельмас и В. А. Дубищев называют 120 тыс. погибших (См.: Delmas J. La campagne еп France // Ph. Masson (dir.). La seconde guerre mondiale: campagnes et batailles. Paris, 1992), а Ю.И. Рубинский – 300 тыс. (Рубинский Ю. И. Почему Франция была разгромлена летом 1940 года? // Эхо Москвы. 12 мая 2018 г. https://echo.msk.ru/programs/victory/2200568-echo/). К. К. Парчевский указывает цифру в 2 млн. французских военнопленных.

1501

Jackson J. The Fall of France, p. 179–180.

1502

Berstein S. La France des années 30, p. 169.

1503

Wieviorka O. Du bon usage du passé. Résistance, politique, mémoire // Mots. Les languages du politique, Septembre 1992, no. 32, p. 68.

1504

Colonel Rémy. Mémoire d’un agent secret de la France libre, juin 1940 – juin 1942. Paris, 1946, p. 42.

1505

Doise J., Caisse M. Diplomatie et outil militaire, р. 434.

1506

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 112.

1507

Симон А. «Я обвиняю!», с. 17–18.

1508

Текст документа см. по: http://pages.livresdeguerre.net/pages/sujet.php?id= docddp&su=47&np=95

1509

Marseille J. L’Empire // // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1, p. 287.

1510

Le Temps. 1940, 25 juin.

1511

Marseille J. L’Empire, p. 287.

1512

См.: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 237.

1513

Черкасов П. П. Распад колониальной империи Франции. М., 1985, с. 14.

1514

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 125.

1515

Rémond R. Le siècle dernier, p. 285.

1516

Ibidem.

1517

Черкасов П. П. Маршал Петен // Новая и новейшая история, 2019, № 3, с. 215.

1518

См. подробнее: Le Groignac J. Petain et de Gaulle. Paris, 1998; Молчанов Н. Н. Неизвестный де Голль. Последний великий француз. М., 2011; Арзаканян М. Ц. Де Голль.

1519

Ж.-П. Азема пишет о «действительно подавляющем большинстве французов и француженок, которые в первое время являлись маршалистами», то есть сторонниками маршала Петэна (Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 136–137). Другие французские исследователи, чтобы подчеркнуть практически всеобщее доверие общества к личности Петэна, способного «вытащить Францию из пропасти, куда ее низвергло поражение (Rémond R. Le siècle dernier, p. 300), называют цифру в 40 млн. человек летом 1940 г. (Amouroux H. La grande histoire des français sous l’occupation. Quarante millions de pétainistes. Juin 1940 – Juin 1941. Paris, 1977).

1520

Tenzer N. La face cachée du gaullisme. Paris, 1998, p. 33.

1521

Gaulle Ch. de. Discours et messages. Vol. 2. Paris, 1970, p. 182.

1522

Tenzer N. La face cachée du gaullisme, p. 36.

1523

Цит. по: Rémond R. Le siècle dernier, p. 286.

1524

Наумова Н. Н., Смирнов В. П. Европейское движение Сопротивления как фактор нарастания кризисных явлений в фашистском блоке // Л. С. Белоусов, А. С. Маныкин (ред.). Вторая мировая война и трансформация международных отношений, с. 322.

1525

Новоженова И. С. Национальная идентичность в эру глобализации // Ю. И. Рубинский (ред.). Франция в поисках новых путей. М., 2007, с. 51.

1526

Guy C. En écoutant de Gaulle. Paris, 1996, p. 91.

1527

См. подробнее: Молодяков В. Э. Шарль Моррас и «Action française» против Третьего Рейха. М., 2021.

1528

Rémond R. Le siècle dernier, p. 286.

1529

Tenzer N. La face cachée du gaullisme, p. 27.

1530

Цит. по: Ibid., p. 21.

1531

Rémond R. Le siècle dernier, p. 286.

1532

Ibid., p. 289.

1533

Calderon L. La droite française. Formation et projet. Paris, 1985, p. 42.

1534

Дубищев В. А. Военно-политическое поражение Франции, с. 177.

1535

Vidalenc J. L’Exode de mai-juin 1940. Paris, 1957.

1536

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle. Paris, 1995, p. 596.

1537

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 103.

1538

ФерроМ. История Франции, с. 453.

1539

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 83.

1540

Уотерфилд Г. Что произошло во Франции // О тех, кто предал Францию. М., 1941, с. 211.

1541

Жеро А. (Пертинакс) Гамелен // Там же, с. 339.

1542

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 19–20.

1543

Арон Р. Мемуары, с. 180.

1544

Черкасов П. П. Движение Сопротивления во Франции в период Второй мировой войны // Избранное. Статьи, очерки, заметки по истории Франции и России. М., 2021, с. 226.

1545

О бельгийском «исходе» см. подробнее: Gotovitch J. L’exode de Belgique // S. Martens, S. Prauser (dir.) La guerre de 1940: se battre, subir, se souvenir, p. 103–110.

1546

Симон А. «Я обвиняю!», с. 187.

1547

Костицын В. А. Мое утраченное счастье. Воспоминания, дневники. Т. 1. М., 2017, с. 244, 245.

1548

См.: Костицын В. А. Мое утраченное счатье., с. 250–251; Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 98–104; Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 35–40; Huyon A. Journal d’un réfugié sur l’exode de mai-juin 1940 // Revue historique des armées. L’annéе 1940, 2000, no. 2, p. 118–124.

1549

Симон А. «Я обвиняю!», с. 9.

1550

Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 261.

1551

Бамм П. Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941–1945. М., 2011.

1552

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 69.

1553

Grenier F. C’était ainsi. Paris, 1978, p. 13, 14.

1554

См.: Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 105.

1555

Azéma. J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 118.

1556

Арон Р. Мемуары, с. 180.

1557

Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 119.

1558

Ibid., p. 121.

1559

См. подробнее: Ibid., p. 122–123.

1560

Grenier F. C’était ainsi., p. 13–14.

1561

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 37.

1562

Моруа А. Трагедия Франции // О тех, кто предал Францию. М., 1941, с. 299.

1563

Состояние людей ночью после бомбежки Парижа ярко описали в своих литературных произведениях русские писатели-эмигранты А. Ремизов (роман «В розовом блеске». М., 1990) и Н. Рощин (Федоров) в своем знаменитом «Парижском дневнике». М., 2015.

1564

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 102.

1565

Костицын В. А. Мое утраченное счастье., с. 250.

1566

Ширер У. Берлинский дневник. Европа накануне Второй мировой войны глазами американского корреспондента. М., 2002, с. 345–346.

1567

Там же, с. 346–347.

1568

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 42, 58.

1569

Rémond R. Le siècle dernier, p. 282.

1570

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 102, 103.

1571

Rémond R. Le siècle dernier, p. 282. Ж.-П. Азема утверждает, что по крайней мере четверть населения Парижа осталась в городе, особенно в народных кварталах. См.: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 119.

1572

См.: Willard G. La drôle de guerre et la trahison de Vichy. Paris, 1960.

1573

Смирнов В. П. «Странная война», с. 340.

1574

Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 233.

1575

Knapp A. Les Français sous les bombes alliées 1940–1945. Paris, 2014, p. 19.

1576

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 118.

1577

Rémond R. Le siècle dernier, p. 282.

1578

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 118.

1579

ПарчевскийК. К. Французская катастрофа, с.103.

1580

Там же.

1581

Там же, с. 102–103.

1582

Моруа А. Трагедия Франции, с. 299–300.

1583

Эренбург И. Г. Падение Парижа // http://militera.lib.ru/prose/russian/erenburg_ig5/ index.html

1584

Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 123.

1585

Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 222.

1586

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 62.

1587

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 118.

1588

Майский И. М. Воспоминания советского дипломата, с. 136.

1589

Костицын В. А. Мое утраченное счастье., с. 252.

1590

Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 224.

1591

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 64.

1592

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 108.

1593

Арон Р. Мемуары, с. 180.

1594

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 108.

1595

Там же.

1596

Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 119.

1597

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 48.

1598

Костицын В. А. Мое утраченное счастье., с. 253.

1599

См. подробнее: Huyon A. Journal d’un réfugié; Knapp A. Les Français sous les bombes alliées.

1600

Костицын В. А. Мое утраченное счастье., с. 252–253.

1601

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 47.

1602

См. подробнее: Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 119–120.

1603

Ibid., p. 120.

1604

Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 221.

1605

Knapp A. Les Français sous les bombes alliées, p. 275–276.

1606

Цит. по: Ibid., р. 276–277.

1607

Ibid., p. 276.

1608

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 99.

1609

Там же, с. 102.

1610

Костицын В. А. Мое утраченное счастье., с. 246.

1611

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 47.

1612

Там же, с. 40.

1613

Ширер У. Берлинский дневник, с. 347.

1614

Sauvy A. De Paul Reynaud à Churles de Gaulle, p. 116.

1615

Ibidem.

1616

Костицын В. А. Мое утраченное счастье., с. 247.

1617

Симон А. «Я обвиняю!», с. 191, 18.

1618

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 103.

1619

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 98.

1620

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 47.

1621

Уотерфилд Г. Что произошло во Франции, с. 221–222.

1622

Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 122.

1623

Rémond R. Le siècle dernier, p. 283.

1624

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 117.

1625

Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 215.

1626

Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol. 1, p. 714.

1627

Burdeau F. La troisième République. Paris, 1996, р. 112.

1628

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 132.

1629

Рубакин А. Н. В водовороте событий, с. 64.

1630

Там же, с. 66–67.

1631

Арон Р. Мемуары, с. 180.

1632

Ширер У. Берлинский дневник, с. 347–348.

1633

Бунин И. А. Дневники (1881–1953) // Полное собрание сочинений. В 13 т. Т. 9. М., 2006, с. 336.

1634

Grenier F. C’était ainsi., p. 15.

1635

См.: RénouvinP. Les crises du XX-e siècle du 1929 à 1945 // Le Monde diplomatique, février 1959.

1636

Kiesling E. C. Arming against Hitler: France and the Limits of Military Planning. Lawrence, 1996, р. 12.

1637

Alexander M. S. The Republic in Danger, р. 118.

1638

Azéma J.-P. Vichv: l’heritage maudit // M. Winock (dir.). La droite depuis 1789. Les hommes, les idées, les réseaux. Paris, 1995, p. 247.

1639

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 136.

1640

Иногда в отечественной литературе это переводится как «состояние вседозволенности». См.: Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 364.

1641

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 601–602.

1642

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 111.

1643

Там же.

1644

Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 363.

1645

Le Temps. 1940. 14 juin.

1646

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République 1870–1940. Paris, 1990, p. 393.

1647

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 114–115.

1648

Дубищев В. А. Военно-политическое поражение Франции, с. 178, 180.

1649

Grenier F. C’était ainsi., p. 16.

1650

Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 370.

1651

Черкасов П. П. Движение Сопротивления во Франции, с. 226.

1652

Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 140.

1653

Ibid., p. 141.

1654

Gaulle Ch. de. Mémoires de guerre. T. 1. L’Appel. Paris, 1954.

1655

Bloch M. L’Étrange Défaite. Témoignage écrit en 1940. Paris, 1946.

1656

Blum L. A l’échelle humaine. Paris, 1945.

1657

Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 140–144.

1658

Рубинский Ю. И. Почему Франция была разгромлена летом 1940 года? // Эхо Москвы. 12 мая 2018 г. https://echo.msk.ru/programs/victory/2200568-echo/

1659

Knapp A. Les Français sous les bombes alliées, p. 277.

1660

Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 144.

1661

Huyon A. Journal d’un réfugié, p. 120.

1662

Черкасов П. П. Движение Сопротивления во Франции, с. 226.

1663

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 114.

1664

Костицын В. А. Мое утраченное счастье., с. 252, 253.

1665

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 114.

1666

Там же, с. 104.

1667

Под «пятой колонной» в данном случае подразумевается сеть тайных немецких агентов и людей, сочувствовавших режиму Третьего Рейха.

1668

См., например: Сетов Р. А. Тектоника войны; Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. Vol 1.

1669

Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 144–145.

1670

J.– F. Sirinelli (dir.). Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle.

1671

См. речь де Голля 18 июня 1940 г. по: Gaulle Ch. de. Discours et messages. Vol. 1. Paris, 1970, p. 3–4.

1672

Knapp A. Les Français sous les bombes alliées, p. 277.

1673

Rioux J.-R. La France de la IV République. T. 1. Paris, 1980, p. 264.

1674

Frank R. Le Front populaire a-t-il perdu la guerre? // L’Histoire, juillet – août 1983, p. 377.

1675

Monnet F. Refaire la République. André Таrdieu, une dérive геасйоппаие (18761945) Paris, 1993, р. 503.

1676

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 388.

1677

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 55.

1678

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 388–389.

1679

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 55.

1680

Там же.

1681

Симон А. «Я обвиняю!», с. 183.

1682

Армстронг Г. Падение Франции. М., 1941, с. 177.

1683

Burdeau F. La troisième République. р. 112.

1684

Becker J.-J. Pétain Philippe // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 933.

1685

Tellier T. Reynaud Paul // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 925.

1686

Rémond R. Le siècle dernier, p. 287.

1687

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 79–80.

1688

Там же, с. 80.

1689

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 121.

1690

См. подробнее: Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 389390.

1691

См. подр.: Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 181.

1692

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 52.

1693

Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 770.

1694

Ibid, p. 772.

1695

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 89. О переговорах Рейно с Черчиллем см. подр.: Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 63–67.

1696

См.: Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 783.

1697

Caisse M. Weygand Maxime // Dictonnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 1251–1252.

1698

Burdeau F. La troisième République, р. 111.

1699

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 390.

1700

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 70–71.

1701

Там же, с. 71.

1702

Там же, с. 72.

1703

Смирнов В. П. «Странная война», с. 346.

1704

Reynaud P. Au cœur de la mêlée, p. 789–790.

1705

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 89.

1706

Эррио Э. Эпизоды, с. 75.

1707

См.: Смирнов В. П. «Странная война», с. 347.

1708

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 70.

1709

Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 163.

1710

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 390.

1711

Армстронг Г. Падение Франции, с. 89. По подсчету автора в состав правительство 5 июня входили 24 министра.

1712

См. подр.: Tellier T. Reynaud Paul; Demey E. Paul Reynand, mon père. Paris, 1980.

1713

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 391.

1714

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 99.

1715

Там же.

1716

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 124.

1717

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 98.

1718

Уильямс Ч. Последний великий француз, с. 118.

1719

Симон А. «Я обвиняю!», с. 184.

1720

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 124–125.

1721

См. подр.: Bonnefous E. Histoire politique de la Troisième République. T. VII. La course vers l’abîme: la fin de la III République (1938–1949). Рaris, 1967; Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, р. 393.

1722

См.: Sanson R. Lebrun Albert // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 687.

1723

Becker J.-J. Pétain Philippe, // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 933.

1724

См. подробнее о Петэне: Симон А. «Я обвиняю!», с. 16.

1725

Becker J.-J. Pétain Philippe, p. 933–934.

1726

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 391.

1727

См.: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 133.

1728

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 392.

1729

Симон А. «Я обвиняю!», с. 12.

1730

Le Temps. 1940. 21 juin. См. также: Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 392.

1731

Le Temps. 1940. 26 juin.

1732

Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 364.

1733

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 137.

1734

Цит. по: Ратиани Г. М. Конец Третьей республики, с. 211.

1735

Цит. по: Baudouin P. Neuf mois au gouvernement. Paris, 1948, p. 224–225.

1736

Berstein S. La France des années 30, p. 170.

1737

Vavasseur-Desperriers J. Laval Pierre // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 680.

1738

Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, 15 juin – 15 juillet 1940. Toute la vérité sur un mois dramatique de notre Histoire. Clermont-Ferrand, 1940, p. 54.

1739

См.: Rémond R. Le siècle dernier, p. 301.

1740

Симон А. «Я обвиняю!», с. 12.

1741

См.: Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 599.

1742

ФерроМ. История Франции, с. 452–453.

1743

Смирнов В. П. «Странная война», с. 370.

1744

Rémond R. Le siècle dernier, p. 299–300.

1745

См. подробнее: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 133–134.

1746

Rémond R. Le siècle dernier, p. 296.

1747

Ibid., p. 297.

1748

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 393.

1749

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 116.

1750

Ory P., Sirinelli J.-F. Les intellectuels en France de l’affaire Dreyfus à nos jours, p. 117, 118, 122.

1751

Ibid., p. 122.

1752

Bédarida F. Huit mois d’attente et d’illusion: la «drôle de guerre» // J.-P. Azéma et F. Bédarida (dir.). La France des années noires. Vol. 1, p. 61.

1753

См. подробнее: Арзаканян М. Ц. Де Голль.

1754

См. подробнее: Наумова Н. Н., Смирнов В. П. Европейское движение Сопротивления.

1755

Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, p. 17–18.

1756

С Лебреном оба политика увиделись 18 июня в 17.00 и «решительно заявили ему, что он не должен допустить, чтобы в его лице государство попало в плен» (Эррио Э. Эпизоды, с. 93).

1757

Эррио Э. Эпизоды, с. 93–94.

1758

Там же, с. 107, 108.

1759

Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 363.

1760

Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, p. 26–27. (М. Лонэ),

1761

Sanson R. Lebrun Albert, p. 687.

1762

Berstein S. La France des années 30, p. 170.

1763

Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, p. 28–29. См. также: Эррио Э. Эпизоды, с. 117.

1764

Ферро М. История Франции, с. 452.

1765

Г. Н. Канинская пишет об их нарушении запрета, содержащегося в законе от 20 июня. В воспоминаниях Э. Эррио говорится о получении парламентариями разрешения на отъезд из Бордо. На заседании Национального собрания 10 июля он горячо поддержал правомочность их действий: «Они были снабжены официальными посадочными талонами. Впрочем, достаточно обладать здравым смыслом, чтобы доказать, что если они отправились в путь на таком крупном судне, как «Массилия», то это значит, что оно было снаряжено и предоставлено в их распоряжение правительтвом. (Эррио Э. Эпизоды, с. 57–62).

1766

Le Matin. 1940. 30 nov.

1767

Канинская Г. Н. Две войны в зеркале французской истории, с. 364.

1768

См. подр.: Rimbaud Ch. L’affaire de Massilia. Paris, 1984.

1769

Vavasseur-Desperriers J. Mandel Georges // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 735.

1770

Голль Ш. де. Военные мемуары, с. 90.

1771

Эррио Э. Эпизоды, с. 75.

1772

Prost A. Zay Jean // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 1254.

1773

Rioux J.-P. Mendes France Pierre // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 775.

1774

Ibidem.

1775

См. подробнее: Lacouture J. Pierre Mendes France. Paris, 1981.

1776

Эррио Э. Эпизоды, с. 73.

1777

Цит. по: Смирнов В. П. «Странная война», с. 368.

1778

См. подр.: Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 133; Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 393.

1779

Aron R. Histoire de Vichy. 1940–1944. Paris, 1954, p. 98.

1780

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 393.

1781

Burdeau F. La troisième République, р. 112.

1782

Marseille J. L’Empire, p. 288.

1783

Эррио Э. Эпизоды, с. 145–146.

1784

Речь идёт о сенаторе, бывшем лидере партии Демократический альянс, покинувшем её после того, как председатель депутатской группы правоцентристов П.-Э. Фланден отправил поздравительную телеграмму Гитлеру в связи с подписанием Мюнхенского соглашения 30 сентября 1938 г.

1785

См. подробнее: Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres. Souvenirs de la III République. Vol. 3. Paris, 1946, p. 264.

1786

Эррио Э. Эпизоды, с. 146–147.

1787

NadaudE. Paul-Boncour Joseph // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 913.

1788

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 394.

1789

См. подробнее: Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres, p. 263–264.

1790

Ibid., p. 264; Эррио Э. Эпизоды, с. 147.

1791

Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres, p. 267.

1792

Ibidem.

1793

Sanson R. Flandin Pierre-Etienne // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 478.

1794

См. подр.: Miquel P. Les quatre-vingts. Paris, 1995; Malroux A. Ceux du 10 juillet 1940, le vote des quatre-vingts. Paris, 2006.

1795

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 394.

1796

Ibid., p. 395; Calderon D. La droite française, p. 42, 43.

1797

Цит. по: Montigny J. De l’armistice à l’Assemblée nationale, p. 54; см. также: Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres; Эррио Э. Эпизоды, с. 147.

1798

Aron R. Histoire de Vichy, p. 112–113.

1799

Эррио Э. Эпизоды, с. 138.

1800

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 115, 116.

1801

Черкасов П. П. Маршал Петен, с. 211.

1802

Rémond R. Le siècle dernier, p. 302.

1803

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 395.

1804

Duroselle J.-B. L’Abîme, p. 215.

1805

Черкасов П. П. Маршал Петен, с. 211.

1806

Rémond R. Le siècle dernier, p. 304.

1807

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 133.

1808

Смирнов В. П. «Странная война», с. 372.

1809

Annales de la Chambres des députés. Débats parlementaires. 1940. Paris, 1940, p. 814.

1810

Эррио Э. Эпизоды, с. 136–137.

1811

См.: Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 396.

1812

См. подр.: Blum L. L’Oeuvre. T. 2. Paris, 1955, p. 79–80; Auriol V. Hier… Demain. Paris, 1945, p. 115.

1813

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 395.

1814

Sadoun M. Blum Léon // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 148.

1815

Cointet M. Londres – Alger – Paris: les racines d’une haine (1940–1946) // Ch. Bidégaray, P. Isoart (dir.). Les droites et le Général de Gaulle. Paris, 1991, p. 5.

1816

Ibid., p. 5–6.

1817

Berstein G. Jeanneney Jules // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 531. Это не помешало председателю Сената 9 июля, на последнем заседении верхней палаты парламента, высказать дань уважения маршалу Петэну, с чьим именем он связал возрождение Франции, «появление у нашей страны новой души», «созидательной силы», «веры». Жанненэ призвал «восстановить наконец [во Франции – авт.] на основе моральных ценностей власть как таковую». (Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Sénat. 9 Juillet 1940).

1818

См. подробнее: Jeanneney J. Journal politique (septembre 1939 – juillet 1942). Paris, 1972; Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres; Эррио Э. Эпизоды.

1819

Речь Лаваля см.: Compte-rendu sténographique de la séance privée des membres de la Chambre des Députés et du Sénat, tenue à Vichy le 10 juillet 1940. T. 2. Paris, 1940, p. 482–491.

1820

Эррио Э. Эпизоды, с. 138–139.

1821

Смирнов В. П. «Странная война», с. 375.

1822

О «резолюции Бади» см.: Jeanneney J. Journal politique, p. 326–344.

1823

Ферро М. История Франции, с. 450.

1824

Jeanneney J. Journal politique, p. 96.

1825

См.: Pinot J.-L. Herriot Edouard // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 597.

1826

Эррио Э. Эпизоды, с. 145.

1827

Burdeau F. La troisième République, р. 104, 105.

1828

Paul-Boncour J. Entre-deux-guerres, р. 285.

1829

Tellier T. Reynaud Paul, p. 1097.

1830

Черкасов П. П. Маршал Петен, с. 117.

1831

Текст документа см.: Journal оШые1 de la République française. Lоis et décrets 11 juillet 1940, р. 352.

1832

Канинская Г. Н. Радикалы и радикализм в послевоенной Франции: Республиканская партия радикалов и радикал-социалистов в годы IV и V Республик. М., 1999, с. 12–14.

1833

Rémond R. Le siècle dernier, p. 302–303.

1834

Ibid., p. 303.

1835

Ферро М. История Франции, с. 450.

1836

Rousso H. Vichy // Dictionnaire historique de la vie politique française au XX siècle, p. 1238–1239.

1837

Rémond R. Le siècle dernier, p. 302–303.

1838

Rousso H. Vichy, p. 1238–1239.

1839

ФерроМ. История Франции, с. 453.

1840

См. также: Odin J. Les Quatre-vingts. Paris, 1946; Badie V. Vive la France, entretiens avec Jean Sagnes. Toulouse, 1987.

1841

Mayeur J.-M. La vie politique sous la Troisième République, p. 397.

1842

См. подробнее: Berl E. La fin de la III République. Paris, 1968.

1843

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 137.

1844

Azéma J.-P. Vichy: l’héritage maudit, p. 246–247.

1845

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 601.

1846

Ibid., p. 600, 601.

1847

Rémond R. Le siècle dernier, p. 305.

1848

Burdeau F. La troisième République, р. 111–113.

1849

Бюрдо пишет: «С 1934 по 1940 гг. не проходило и года, когда правительство не было бы уполномочено издавать законы. Мы можем подсчитать, что в течение этого периода Франция прожила более 31 месяца из 76 в режиме декретов-законов». (Ibid., р. 111.).

1850

Wieviorka O. Du bon usage du passé, p. 70.

1851

L’Humanité. 1940. 10 juillet.

1852

Furet F. Le passé d’une illusion. Essai sur l’idée communiste au XX siècle. Paris, 1995, p. 536.

1853

ТорезМ. Сын народа. М., 1960, с. 162.

1854

Grenier F. C’était ainsi., p. 268.

1855

CointetM. Londres – Alger – Paris, p. 5.

1856

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 137.

1857

Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 151.

1858

См. подробнее: Rémond R. Le siècle dernier; Berstein S. et Milza P. Histoire de la France au XX siècle; Azéma J.-P. Le régime de Vichy // La France des années noires. Vol. 1, p. 159–190.

1859

Вершинин А. А. Генерал Морис Гамелен и французское военное строительство накануне Второй мировой войны // Новая и новейшая история, 2020, № 1, с. 84–85.

1860

Rémond R. Le siècle dernier, p. 299.

1861

Azéma J.-P. Le régime de Vichy, p. 176.

1862

Парчевский К. К. Французская катастрофа, с. 116.

1863

Bédarida F. Huit mois d’attente et d’illusion, p. 49.

1864

Hoffmann S. Le trauma de 1940, p. 140.

1865

Ревякин А. В. СССР и поражение Франции // М. М. Наринский (ред.). СССР и Франция в годы Второй мировой войны. М., 2006, с. 44.

1866

Furet F. Le passé d’une illusion, p. 542.

1867

Д. Г. Наджафов (ред.). ХХ век: Основные проблемы и тенденции международных отношений. М., 1992, с. 74.

1868

См. подробнее: Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 318–320.

1869

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 130.

1870

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 602.

1871

ФерроМ. История Франции, с. 458.

1872

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 130.

1873

См. подробнее: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 237.

1874

См.: Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle, p. 601; Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 131.

1875

Churchill W. Second World War. Vol. 2, p. 206.

1876

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades, p. 131.

1877

Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 316.

1878

Rémond R. Le siècle dernier, p. 300.

1879

Kersaudy F. De Gaulle et Churchill, p. 70.

1880

О «битве за Англию» см. подробнее: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 240–243.

1881

См. подробнее: Уткин А. И. Дипломатия Франклина Рузвельта. М., 1990.

1882

См.: Смирнов В. П. Две войны – одна победа, с. 245.

1883

Печатное В. О., Маныкин А. С. История внешней политики США. М., 2012, с. 246.

1884

Цит. по: Сетов Р. А. Тектоника войны, с. 318.

1885

Furet F. Le passé d’une illusion, p. 542.

1886

Ревякин А. В. СССР и поражение Франции, с. 44.

1887

Васильева Н. Ю. Глядя из Москвы: западный фронт европейской войны (апрель-июль 1940 г.) // М. М. Наринский (ред.). СССР и Франция в годы Второй мировой войны, с. 21.

1888

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1989, с. 106.

1889

Ревякин А. В. СССР и поражение Франции, с. 47.

1890

В. П. Наумов (ред.). 1941 год: В 2 кн. Т. 1. М., 1998, с. 18–19.

1891

Люттвак Э. Стратегия: Логика войны и мира. М., 2012, с. 75.

1892

Aron R. Paix et guerre entre les nations. Paris, 1984, p. 17.

1893

Цит. по: Shirer W. L. The collapse of the Third Republic: an inquiry into the fall of France in 1940. New York, 1971, p. XVII.

1894

Winock M. La rupture des équilibres, 1919–1939, p. 179–181.

1895

Обичкина Е. О. «Свободная Франция», с. 433.

1896

См. Wieviorka A. Allemagne – France. Paris, 1995, p. 199. Chevenement J.-P. France – Allemagne: parlons franc. Paris, 1996, p. 94.

1897

Allain C., AutrandF., Bély L., Contamine P., Guillen P., Lentz T., Soutou G.-H., Theis L., Vaïsse M. Histoire de la diplomatie française. Paris, 2005, p. 795.

Content

Александр Вершинин, Наталья Наумова
От триумфа к катастрофе: военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки

Введение

Часть I Истоки катастрофы

Глава I «Неприкосновенность территории» во главе угла: у истоков французской стратегии межвоенного периода (1918–1930 гг.)

Глава II Кризис французской стратегии в начале 1930-х гг

Глава III Тупики французского военного строительства(1935 г.)

Глава IV Франция готовится к войне: большая программа перевооружения и ее результаты (1936–1939 гг.)

Глава V Франция теряет союзников: военное измерение политики умиротворения (1936–1939 гг.)

Глава VI Возрождение франко-британского союза (1939 г.)

Часть II «Странная война» и военно-политическое поражение 1940 г

Глава VII Вступление Франции в войну

Глава VIII Ловушка «странной войны»

Глава IX Военные действия в мае-июне 1940 года и поражение Франции

Глава X «Исход»: проблема массового бегства гражданского населения в мае-июне 1940 г. и его последствия

Глава XI Обострение политического кризиса и падение Третьей республики (июнь-июль 1940 г.)

Заключение

Библиография

Источники

1. Российские государственные архивы

Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ)

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Российский государственный военный архив (РГВА)

2. Французские государственные архивы Service historique de l’ Armée de terre (SHAT)

3. Опубликованные источники

Сборники документов

Официальные документы, речи и выступления

Периодические издания

Воспоминания, дневники, мемуары, издания тех лет

Литература

Приложения

Примечания