Ольга Агансон

В поисках равновесия. Великобритания и «балканский лабиринт», 1903–1914 гг

МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

имени М. В. Ломоносова

ИСТОРИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

[204]

ТРУДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ

СЕРИЯ II

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ (135)

Редакционный совет:

академик РАО, д.и.н., проф. Л. С. Белоусов (сопредседатель);

академик РАН, д.и.н., проф. С.П. Карпов (сопредседатель);

д. и.н., проф. Н.С. Борисов;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Л. И. Бородкин;

д. и.н., проф. А. Г. Голиков; д.и.н., проф. С. В. Девятов;

д. и.н. О. Е. Казьмина; д.и.н. А.Р. Канторович;

гл.н.с., д.и.н. Л. В. Кошман; Н.В. Литвина; д.и.н., проф. Г. Ф. Матвеев;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. С. В. Мироненко; к.э.н. С. В. Орлов; член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Е.И. Пивовар;

д. и.н. А. В. Подосинов; д. филол.н., проф. О. В. Раевская; к.и.н. Ю.Н. Рогулев; д.и.н. С. Ю. Сапрыкин;

член-корреспондент РАН, д. иск., проф. В. В. Седов;

д. э.н., проф. В. В. Симонов; к.и.н. О. В. Солопова;

к. и.н. А.А. Талызина

Монография подготовлена в рамках проекта, получившего финансовую поддержку РФФИ и Национального научного фонда Болгарии № 20-59-18007 Междисциплинарная научно-образовательная школа Московского университета «Сохранение мирового культурно-исторического наследия»

Печатается по решению Ученого совета исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова от 29.09.2021 г. (протокол № 5)

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор А. С. Маныкин (МГУ имени М. В. Ломоносова)

кандидат исторических наук Н. С. Гусев (Институт славяноведения РАН)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© О. И. Агансон, 2022

© Исторический факультет МГУ, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Благодарности

Это исследование неразрывно связано с моей работой и жизнью на кафедре новой и новейшей истории исторического факультета МГУ: сначала как студента и аспиранта, а затем сотрудника. Мне хотелось бы выразить самую глубокую благодарность коллегам по кафедре и ее заведующему, и.о. декана исторического факультета МГУ, академику РАО, профессору Льву Сергеевичу Белоусову за доброжелательную атмосферу, которая царит в коллективе и вдохновляет совершенствоваться в любимой профессии. Моя огромная признательность за поддержку профессору Александру Серафимовичу Маныкину, создавшему на истфаке целую научную школу по изучению истории международных отношений, к которой я имею радость принадлежать. Отдельные слова благодарности я хочу адресовать моему научному руководителю – доценту Екатерине Владимировне Романовой за ее внимание, ценные замечания и интересные идеи, которыми она щедро делится как со студентами, так и с коллегами. Я искренне благодарю доцента Александра Михайловича Фомина, который на протяжении долгого времени вдумчиво читал многие мои тексты и всегда высказывал полезные и дельные соображения, эта рукопись не стала исключением. Я выражаю признательность старшему научному сотруднику, ученому секретарю Института славяноведения РАН Никите Сергеевичу Гусеву, который любезно согласился выступить рецензентом этой книги и взял на себя труд ее внимательно прочитать и сделать ряд важных замечаний, которые я постаралась учесть на заключительном этапе работы над рукописью.

И last, but not least я от всей души благодарю моих родителей – Елену Валерьевну и Игоря Маратовича Агансон – за их терпение, неизменную поддержку и веру.

Введение

У входа в «лабиринт» (к постановке проблемы)

Череда памятных дат, пришедшихся на 2010-е годы: 100-летие Первой мировой войны (ее начало, ключевые кампании, окончание), Русская революция 1917 г., подписание Версальского мирного договора и т. д. – породила огромное количество новых исследований, актуализировавших события, ставшие прологом «некалендарного» XX века. К разряду «фаустовских» вопросов мировой историографии относится вопрос о происхождении Великой войны. Ибо невозможно выявить принципы, которые закладывались в основание новой системы международных отношений без понимания причин разрушения прежней. Любая новая система, как проницательно указывал советский историк Б.Ф. Поршнев, не может быть какой угодно, а может быть лишь такой, какую возможно построить из предыдущей посредством ее преобразования[1], а потому вопрос о соотношении элементов преемственности и изменчивости в чередовавшихся системных моделях являет собой фундаментальную проблему международных отношений[2].

Изучение истоков Первой мировой войны, казалось бы, дает нам ключ к постижению механизма возникновения глобальных конфликтов: нарастание нестабильности в условиях перегруппировки сил на международной арене, обусловленной ослаблением мощи одних великих держав и увеличением других; взаимодействие и взаимовлияние регионального и глобального уровней мировой политики; алгоритмы смены миропорядков; фактор общественного мнения в процессе принятия внешнеполитических решений и т. д. В этой череде серьезных теоретических вопросов выделяются два сюжета, между которыми, на первый взгляд, нет очевидной взаимосвязи. Первый – это форма глобального лидерства великой державы (в реалиях начала XX в. в роли таковой выступала Великобритания) и сложности его удержания в условиях трансформации многополярной модели международных отношений. Второй сюжет – накопление конфликтного потенциала в рамках регионального порядка вследствие заката многонациональных империй и постепенного возрастания удельного веса малых стран в международных отношениях, наглядной иллюстрацией чего являлись события на Балканах. Пересечение этих двух плоскостей, региональной и общесистемной, представляет собой интереснейшую тему для исследования.

К 1900 г. Британская империя являлась крупнейшей колониальной державой, владея 31 млн км^2 суши, на которых проживала четверть населения планеты, причем 11 млн км^2 этих территорий была присоединена в предшествующее тридцатилетие[3]. Созданная будто «по рассеянности»[4], как писал апологет британского империализма Дж. Сили, Британская империя являлась сложным, причудливым организмом, включавшим территории различного политико-административного и правого статуса, управление которыми было в значительной степени децентрализовано. Империализм в его различных ипостасях воспринимался почти всеми слоями британского общества как платформа, способная генерировать новые экономические возможности как для метрополии, так и для зависимых территорий[5]. Если отбросить неудовольствие сторонников дальнейшей консолидации Британской империи относительно того, что она «не являлась политическим фактом, а была подобна фразе, влиянию, ощущению»[6], обеспечение безопасности империи и, соответственно, морских коммуникаций представляло собой краеугольный камень внешней политики Лондона. Мощнейший военно-морской флот, превосходивший по тоннажу и техническим характеристикам флоты всех остальных великих держав вместе взятых, позволял англичанам успешно справляться с этой задачей.

Лондонский Сити по-прежнему оставался важнейшим финансовым центром мира: Англия сохраняла ведущие позиции в сфере инвестиций, банковского дела, страхования и международной торговли[7]. Вместе с тем Великобритания начала уступать в темпах промышленного роста США и Германии. Даже несмотря на последнее обстоятельство, казалось бы, сочетание всех вышеупомянутых факторов давало основание говорить о существовании Pax Britannica.

Однако на протяжении большей части XIX в. британское лидерство имело свои типологические особенности. По справедливому замечанию профессора Чикагского университета П. Шрёдера, будучи мировой державой, Великобритания не стремилась принимать на себя «бремя» лидерства и сопутствовавшие ему международные обязательства: она вмешивалась в события на европейском континенте только лишь в случае возникновения угрозы нарушения сложившегося баланса сил[8]. Лукавством будут рассуждения о том, что Англии удалось достичь гегемонии и на региональном уровне (мы не берем в расчет подконтрольные Лондону территории): Ближний и Средний Восток, Африка, Дальний Восток – британские интересы периодически сталкивались с устремлениями других великих держав на глобальной периферии. Поддержание эластичного равновесия, в том числе и за счет управления конфликтами, способствовало созданию благоприятной, комфортной для Великобритании международно-политической среды, в пространстве которой и реализовывался проект Pax Britannica. В свою очередь, такое положение дел достигалось во многом за счет внешнеполитических преимуществ, сопряженных с экономическим и военно-морским потенциалом Великобритании. Таким образом, сохранение «азиатской империи» и поддержание баланса сил на европейском континенте являлись двумя «китами», на которых базировалась внешнеполитическая стратегия Англии.

Перераспределение мощи на международной арене, обусловленное модификацией состава «европейского концерта» после объединения Италии и Германии, нарастание англо-германского соперничества на фоне усиления экономических позиций рейха и инициирования его руководством амбициозной морской программы, с одной стороны, и развернувшиеся процессы на региональным уровне, прежде всего на Балканах, обусловленные ослаблением многонациональных империй – с другой, свидетельствовали о начавшейся трансформации международных отношений.

В последней трети XIX – начале XX века в Юго-Восточной Европе происходила фундаментальная перестройка прежней политической конструкции вследствие кризиса двух полиэтничных империй (Османской империи и Австро-Венгрии), на границах которых усиливались малые национальные государства. Это вело к усложнению международных взаимодействий в регионе, их большей нюансированности за счет расширения числа участников. Закат Османской империи и монархии Габсбургов – мультисубрегиональных держав, сопрягавших несколько геополитических пространств и, соответственно, являвшихся важными элементами глобального баланса сил, оказал воздействие на функционирование всего системного комплекса, одновременно обозначив новую стадию в развитии Восточного вопроса – осевой проблемы международных отношений того времени. Неразрывно связанный с судьбой Османской империи, статусом ее европейских и азиатских владений, Восточный вопрос представлял для британской дипломатии дилемму военно-стратегического порядка, ибо речь шла о контроле над ключевыми коммуникационными узлами Восточного Средиземноморья: Черноморскими проливами Босфор и Дарданеллы и подступами к Суэцкому каналу.

Об историко-политологическом, нежели географическом, восприятии Восточного вопроса британскими экспертами свидетельствовал тот факт, что они рассматривали балканские земли, находившиеся под властью султана, как часть Ближневосточного региона (the Nearer East)[9]. По мере того как балканские провинции откалывались от Турции, они, на уровне делопроизводства Форин Оффис, меняли свою политико-географическую принадлежность, будучи переданными из департамента, ведавшего ближневосточными делами, департаменту, курировавшему работу со странами Юго-Восточной Европы[10]. Этот сдвиг от ближневосточных «врат» к «европейской периферии» нашел отражение и в трудах британских военных аналитиков, указывавших на Балканский полуостров как на естественный мост между Европой и Азией, который мог быть использован враждебными державами[11]. Стратегические императивы, таким образом, задавали общее направление вектора британской политики на Балканах, тогда как ее внутреннее «наполнение» зависело от существовавшей расстановки сил на мировой арене и от событий в самом регионе.

Если переводить международные отношения начала XX в. на язык образов, то Балканы можно уподобить лабиринту. Стены его запутанных ходов формировали, с одной стороны, взаимоотношения местных стран, отягощённые исторической «наследственностью» и национальными идеалами, с другой – противостояние этих стран с полиэтничными империями, в основе которого опять же лежали этноконфесси-ональные мотивы. Великие державы, стремившиеся заполнить своим влиянием этот соединявший восток и запад «лабиринт» были обречены блуждать по его коридорам, в которых происходило неминуемое столкновение их интересов. Не избежала этой участи и Великобритания, пытавшаяся скорректировать траектории движения своих соперников и партнеров.

Каково же было отношение Лондона к «балканскому лабиринту»? Было ли совместимо его существование с британскими попытками вернуть утраченное равновесие, сохранив благоприятную для себя международно-политическую среду? Иными словами, в чем состояли базовые установки английской политики на Балканах в условиях дестабилизации ситуации в регионе и перегруппировки сил в мире?

Рассматриваемый период был насыщен драматическими событиями, разыгравшимися в Юго-Восточной Европе: международно-политическими кризисами (восстание 1903 г. в Македонии, Боснийский кризис 1908–1909 гг., Июльский кризис 1914 г.) и локальными конфликтами (Балканские войны 1912–1913 гг.), дипломатическими многоходовками, соперничеством военно-политических группировок великих держав, созданием и распадом союзов малых стран, внутриполитическими коллизиями, имевшими общеевропейский резонанс (как, например, обострение национального вопроса в Австро-Венгрии), гонкой вооружений и др. Для того чтобы ответить на поставленные вопросы и самим не затеряться в «балканском лабиринте», нам потребуются «нити Ариадны» – сквозные проблемы, вокруг которых будет выстраиваться повествование.

Во-первых, в фокусе внимания автора окажутся сюжеты, связанные с эрозией многонациональных Османской империи и Австро-Венгрии, а также реакция на этот процесс Великобритании, которая традиционно считала их своими союзниками на Балканах и, соответственно, ключевыми факторами регионального баланса сил. Угасание этих двух буферных империй было сопряжено с перспективой образования вакуума силы в регионе и последующим изменением геополитического рисунка Юго-Восточной Европы и Ближнего Востока.

Во-вторых, вопрос о кризисе Османской империи и Дунайской монархии побуждает нас исследовать модели взаимодействия Великобритании с независимыми балканскими государствами, прежде всего с Болгарией и Сербией. С одной стороны, эти славянские страны выступали как потенциальные наследники полиэтничных империй, с другой – пользовались особым покровительством России, которая в этот период превратилась из принципиального противника Великобритании на международной арене во внешнеполитического партнера по Антанте.

Тема внутриполитической дестабилизации Османской империи и Австро-Венгрии в результате роста национально-освободительных движений, а также активизации на этом направлении политики малых стран выводит нас на третий проблемный блок, включающий методы и механизмы проведения британского влияния в регионе.

И, наконец, четвертая «нить», которая будет струиться через все повествование – это взаимоотношения Великобритании с другими великими державами в процессе трансформации регионального порядка на Балканах.

Спектр исследовательских проблем определил и хронологические рамки работы. 1903 год был выбран в качестве нижней временной планки ввиду того, что он был отмечен рядом важных событий и решений как для внешнеполитической стратегии Великобритании, так и для истории Балканского региона. В феврале 1903 г. на заседании Комитета имперской обороны (КИО)[12] был сделан вывод о нецелесообразности для Англии защищать Константинополь: производилась ревизия одного из фундаментальных принципов ее ближневосточной политики[13]. Месяц спустя Порта даровала германским финансистам окончательную концессию на строительство Багдадской железной дороги, которая в будущем могла угрожать британскому доминированию в Азии. В мае того же года произошла смена правящей династии в Сербии, что в итоге спровоцировало обострение австро-сербских отношений и их вступление в кризисную фазу, а двумя месяцами позже, в августе, вспыхнуло мощное восстание в балканских вилайетах Турции (Македонии и Фракии), ознаменовавшее собой новый виток в развитии Восточного вопроса.

Верхний временной рубеж исследования – 28 июля 1914 г. – начало австро-сербской локальной войны, вылившейся в мировой конфликт, который поставил как перед Великобританией, так и другими государствами (и великими державами, и малыми странами) качественно новые задачи.

Некоторые методологические ориентиры

Для того чтобы начать движение по балканскому «лабиринту», нам необходимо нанести на воображаемую карту методологические координаты, что побуждает нас обратиться к некоторым подходам и концепциям из области теории международных отношений.

Анализ балканской политики Великобритании будет разворачиваться на трех уровнях: системы международных отношений, региона и внешней политики отдельного государства. Такой подход позволит нам создать относительно объемное представление о внешнеполитических целях Великобритании как мировой державы, их взаимосвязи с общесистемными процессами, роли Балканского региона в достижении этих целей и корреляции ситуации в Юго-Восточной Европе и международной обстановки.

Согласимся с профессором исторического факультета МГУ А.С. Маныкиным, который полагает, что Венская модель международных отношений, сложившаяся по итогам Наполеоновских войн, в модифицированной форме просуществовала до 1914 г. Ее структурная организация продолжала оставаться многополярной, а вектор развития по-прежнему определялся характером взаимодействия между великими державами. Несмотря на расширение их пула в связи с вхождением в него объединенных Италии и Германии (вместо Пруссии), не произошло радикального переформатирования системы. Кроме того, «правила игры», заложенные на Венском конгрессе 1815 г., продолжали действовать и в начале XX в.: «европейский концерт» и баланс сил оставались базовыми принципами во взаимоотношениях великих держав, стремившихся не допустить масштабного военного конфликта в Европе.

Наличие нескольких центров силы и, как правило, неравномерное распределение мощи между ними обусловливали подвижность многополюсных конструкций. Степень этой волатильности и, соответственно, ее деструктивный потенциал зависели от склонности ключевых игроков к использованию силовых методов для реализации своих программно-целевых установок. На фоне Венской многополярности уникальной выглядела позиция Великобритании, которая, если следовать парадигме структурного реализма, мир-системного анализа и теории «длинных волн», на протяжении XIX века частично исполняла функции лидера системы, внося вклад в организацию мирохозяйственных связей, но, как мы знаем, в начале XX века макроэкономическая ситуация изменилась[14].

Для Великобритании, как уже отмечалось, были благоприятными такая конфигурация многополярной системы и такое соотношение мощи между ее центрами, которые позволяли бы ей достигать внешнеполитических целей, прежде всего обеспечения безопасности империи и морских коммуникаций без чрезмерных затрат экономических и военно-политических ресурсов. В свете этого «лидерство» скорее воспринималось Лондоном как способность влиять на международные процессы в нужном для себя ключе без принятия излишних обязательств и вовлеченности в конфликты. В этом смысле для Англии «лидерство» было в чем-то созвучно равновесию многополярной системы. Перегруппировка сил на международной арене неизбежно нарушала это равновесие и поднимала вопрос об инструментах его восстановления: традиционной политике баланса сил, вкраплениях «концертного» регулирования, попытках сближения с другими великими державами с перспективой коалиционного взаимодействия.

Вообще понятие баланса сил было одной из самых сложных и многослойных категорий международно-дипломатической практики эпохи Венского порядка, породившей жаркие споры среди историков и теоретиков-международников. С некоторыми оговорками можно выделить три подхода к его определению.

Первый подход, условно обозначим его «историко-эмпирический», в принципе не предполагает каких-то жестких, застывших формулировок, ибо баланс сил выступает в качестве активного действующего лица, как, например, это происходит на страницах классического труда британского историка А.Дж. П. Тэйлора «Борьба за господство в Европе»[15]. У Тэйлора, по словам П. Шрёдера, баланс сил наделен чертами субъекта: это что-то реальное, активное, осязаемое и производящее значимые результаты[16]. Базовым посылом Тэйлора является тезис о том, что все великие державы осознавали свою неспособность поглотить другие государства, а их взаимное соперничество гарантировало независимость малых стран, которые сами были не в состоянии ее обеспечить. Таким образом, в представлениях британского специалиста система международных отношений была подобна капитализму свободной конкуренции, а баланс сил – «невидимой руке» рынка А. Смита. Безусловно, это весьма смелое утверждение, но оно подводит нас к другому важному выводу: баланс сил запускал процесс саморегуляции многополярной системы международных отношений, что свидетельствовало о ее адаптивном потенциале, снижавшем риск обрушения всего системного комплекса и начала крупного военного конфликта.

Второй подход отчасти созвучен первому, т. к. тоже покоится на фундаменте «политического реализма». Британский исследователь Р. Литтл именует его «позицией соперничества»[17]. В соответствии с ним, баланс сил порожден чувством уязвимости, которое государства испытывают в анархической международной среде. Это негативное самоощущение и обусловливает их поведение на мировой арене: поиск путей создания противовеса своему реальному или потенциальному противнику (формирование союзов, наращивание вооружений и т. п.)[18]. Эта (нео)реалистская парадигма, казалось бы, объясняет внешнеполитические интенции как великих держав, так и малых балканских стран накануне Первой мировой войны и, таким образом, выявляет истоки континентального конфликта на уровне перераспределения мощи на глобальном и региональном уровне международной системы.

И, наконец, третий подход – это «ассоциативное видение баланса сил», уходящее корнями в «английскую школу» изучения международных отношений. Представители этого направления полагают, что на функционирование международного сообщества, помимо материальных факторов, оказывают влияние и нематериальные факторы, среди которых – признание великими державами своей коллективной ответственности в вопросах обеспечения международного порядка, а это, в свою очередь, накладывает на них обязательства по установлению и поддержанию баланса сил[19].

П. Шрёдер, близкий по своим научным воззрениям к «английской школе», обращаясь к мирополитическим реалиям XIX – начала XX в., указывал на то, что в основе баланса сил лежали институты, нормы и международно-правовые практики. Он выделял три условия, при которых баланс сил успешно работал на разных этапах развития Венской системы: гегемония (размежевание сфер влияния великих держав на региональном уровне), «европейский концерт» (общее понимание великими державами принципов международного взаимодействия) и союзы великих держав как инструмент сдерживания и управления[20]. Примечательно, что в своих более ранних работах Шрёдер противопоставлял понятия баланса сил и европейского равновесия[21]. Исследовав дипломатические документы той эпохи, американский историк пришел к выводу, что руководители европейской дипломатии мыслили, прежде всего, категориями политического равновесия, в понимании которого отразились все грани международной жизни: равное распределение мощи между различными центрами сил, стабильность и мир, борьба за власть и влияние в соответствии с государственными интересами, верховенство закона и гарантия прав. Более того, по мнению Шрёдера, перерождение политического равновесия в баланс сил вело к расшатыванию международной системы и возникновению большой войны. Ведь демонстрируемая великими державами озабоченность проблемой достижения военно-политического превосходства как способа удержания выгодного для себя баланса сил начинала превалировать над институциональными тенденциями к компромиссам и сотрудничеству.

Столь различное видение баланса сил, на первый взгляд, является иллюстрацией того, что английский исследователь Я. Кларк именовал противостоянием «кантианской традиции оптимизма» и «руссоистской традиции отчаяния» в представлениях о факторах трансформации международных отношений[22]. Но думается, эти подходы не столь антагонистичны, а скорее следует говорить об их дихотомии: они фиксируют разнонаправленные тенденции, которые формировали международно-политический ландшафт в начале XX в.

Обозначенные теоретические дискуссии позволяют сформулировать ряд рабочих методологических положений относительно понятий «баланс сил» и «политическое равновесие», которыми мы будем оперировать по ходу исследования. Так, политики и дипломаты рубежа XIX–XX вв. действительно воспринимали международные отношения как саморегулирующуюся систему, дающую пространство для внешнеполитического маневрирования, а значит, обладающую определенным запасом жизнеустойчивости. Баланс сил выступал как механизм этой саморегуляции. Что касается европейского равновесия, то оно являлось некой идеальной моделью, которая опиралась на предшествовавший положительный опыт взаимодействия великих держав и их готовность урегулировать существующие противоречия. Подтверждение тому – в целом «мирный» раздел колониальной периферии европейскими державами, а также довольно успешная практика созыва международных конференций, призванных решать наиболее острые вопросы международной повестки дня: достаточно вспомнить Берлинский конгресс 1878 г., не говоря уже о более ранних примерах – Венском конгрессе 1815 г. и последовавших за ним саммитах. Позже мы увидим стремление великих держав реанимировать этот опыт в контексте балканских перипетий начала XX в.: попытка выработки македонской программы реформ, проведение совещания послов в Лондоне для решения территориально-политических вопросов, поставленных Первой балканской войной. Однако у каждой из великих держав было свое представление о равновесии как наиболее оптимальном состоянии международной среды для реализации своего внешнеполитического курса или же необходимости «адаптации» равновесия для этих целей.

Еще одна важная теоретическая проблема, которая возникает в контексте взаимоотношений великих держав на Балканах, – это региональное измерение функционирования военно-политических союзов.

В связи со столетней годовщиной Первой мировой войны увидел свет ряд статей, в которых американские политологи экстраполировали конфликтное взаимодействие Афин и Спарты в V в. до н. э. на реалии начала XX в.[23] Эти дискуссии и излишняя схематизация событий американскими коллегами (Г. Эллисон, Ч. Мэйер) побудили нас на конкретно-историческом материале поэкспериментировать с концептом «Фукидидовой ловушки», чтобы понять его теоретический и исследовательский потенциал.

Описанный Фукидидом более 2,5 тыс. лет назад алгоритм возникновения большой войны между великими державами не теряет своей актуальности и по сей день. Локальное противостояние Коринфа и Керкиры из-за статуса Эпидамна (каждая из сторон считала его своей колонией) сопровождалось вмешательством двух лидеров эллинского мира – Афин и Спарты. Фукидид, за которым закрепилась слава не только первого профессионального историка, но и предтечи политического реализма, в своем труде по истории Пелопонесской войны обозначил такие базовые категории международных отношений, как соперничество великих держав (полисов) за гегемонию и проблема перераспределения мощи на международной арене, военно-политические союзы и механизмы их функционирования, трансформация регионального конфликта в мировой (в случае с Грецией V в. до н. э. общеэллинский)[24]. Таким образом, вражда между Афинами и Спартой, находившимися во главе соответствующих союзов полисов, кажется универсальной аналитической матрицей, которая может быть применима к разным историческим эпохам.

Военно-политические объединения Древней Эллады классического периода – Пелопоннесский союз и Делосский морской союз, трансформировавшийся к 454 г. до н. э. в Афинскую морскую державу, – скорее служили прообразом НАТО и ОВД (блоков, сложившихся после Второй мировой войны), нежели Тройственного союза и Антанты. Возникшие как ответ на угрозу, исходившую от могущественной Персидской империи, древнегреческие симмахии (союзы) постепенно эволюционировали, превратившись в доминанту межэллинских взаимодействий. Полисы увязывали достижение своих внешнеполитических целей с поддержкой того или иного союза, частью которого они являлись. Спарта и Афины были безусловными гегемонами, «полюсами» силы греческого мира: именно они определяли структуру симмахий и принципы военно-политического и экономического сотрудничества между его членами, что коренным образом отличалось от роли Германии и Великобритании в рамках Драйбунда и Антанты. Две последние группировки держав сформировались в эпоху, не испытавшую общеевропейских потрясений[25], и скорее являли собой новый механизм поддержания баланса сил на континенте вместо отходившего в прошлое «европейского концерта». Австро-германо-итальянский союз и франко-русский альянс носили оборонительный характер и уравновешивали мощь друг друга на европейской политической сцене. В этом контексте принципиальным фактором, от которого зависел баланс сил, была Великобритания, последовательно проводившая политику «блестящей изоляции». Взятый Германией курс на завоевание «своего места под солнцем» при Вильгельме II привел к деформации существовавшей международной системы, которая не могла в себе одновременно совмещать Pax Britannica и Weltmacht Германии. Стремясь вернуться к «эластичному» равновесию XIX в., британские правящие круги сочли целесообразным упорядочить свои противоречия на колониальной периферии с Францией и Россией, заключив с ними соответствующие соглашения в 1904 и 1907 гг., ознаменовавшие окончание многолетней вражды и открывшие эру «Сердечного согласия» (Антанта). Поскольку жизненно важные интересы участников Тройственного союза (Австро-Венгрия) и Антанты (Россия) концентрировались на Балканах, то их межблоковое противостояние проецировалось на этот региональный уровень.

Таким образом, в начале XX в. система международных отношений приняла вид структурированной многополярности: функционирование двух военно-политических блоков не исключало наличия нескольких центров силы на мировой арене. Современники событий, политики, дипломаты, эксперты, мыслившие категориями традиционного баланса сил, не воспринимали появление соперничавших группировок держав как сугубо негативное явление международной жизни. В этом русле известный британский журналист Дж. Гарвин рассматривал становление «Сердечного согласия» как «дипломатическую реконструкцию», в основе которой лежала система гарантий, направленная против слома европейского статус-кво[26]. И все же реальность оказалась более одноцветной и прозаичной, чем теоретические выкладки публицистов. Размежевание великих держав на военно-политические группировки сопровождалось обострением гонки наземных и морских вооружений и ростом численности армий, которые, как справедливо отмечают американский историк Д. Херманн и его английский коллега Д. Стивенсон, оказывали существенное воздействие на дипломатию начала XX в.[27]

* * *

«Лабиринт» как рукотворное явление олицетворял собой мучительные поиски равновесия, к которому так стремились великие державы, а балканский контекст создавал причудливые коридоры, придававшие их движению неожиданные изгибы. Вопрос состоял в том, отвечало ли существование балканского «лабиринта» чьим-то замыслам, как это было в случае с Кносским лабиринтом (удержание чудовища); видели ли ключевые игроки выход из «лабиринта» или же, зайдя в тупик, предпочитали его разрушить?

Поскольку «балканский лабиринт» – это скорее метафора, которая помогает нам визуализировать международные процессы в Юго-Восточной Европе, то для их описания в категориях теории международных отношений мы будем оперировать понятием региональной подсистемы.

Термин «региональная» или «международная подсистема» начал фигурировать в аналитических работах по международным отношениям с конца 1950-х гг., что было связано с развернувшимся после Второй мировой войны масштабным процессом деколонизации, который обозначил перед правящими кругами бывших метрополий несколько важных вопросов. Во-первых, какова будет политическая организация того или иного региона? Ведь получение колониями независимости не означало автоматического разрешения всех жизненно важных проблем: в частности, между новоявленными государствами оставались неурегулированными территориальные противоречия. Во-вторых, перед великими державами вставал вопрос поиска модуса взаимодействия с новыми региональными игроками. В-третьих, в условиях существовавшей биполярности происходило смещение противоречий двух сверхдержав на периферию системы международных отношений, что неизбежно заставляло аналитиков задаваться вопросом о взаимодействии/взаимосвязи глобального и регионального измерений противостояния между СССР и США. В связи с этим специалисты-международники указывали на необходимость выделения нового уровня анализа, помимо существовавших страноведческого и общесистемного. Например, исследователь в области международных отношений П. Бертон предложил использовать так называемый «региональный подход» («submacro approach»), который позволил бы вписать обширный и разнообразный фактический материал по специфике развития государств региона и их взаимоотношениям в канву глобальной политики, избегая при этом чрезмерной концентрации внимания на роли сверхдержав[28]. Для нас, прежде всего, важно то, что данный подход предполагает использование «подсистемы» в качестве аналитической модели, позволяющей рассматривать регион (в нашем случае Балканы) как автономную единицу, которая, будучи частью системы, функционирует по общим с ней законам, но вместе с тем уникальна и наделена присущими только ей параметрами.

В англоязычной литературе существует эквивалент термина «подсистема» («subsystem»), получивший широкое распространение в конце 1950-1960-х гг.: «зависимая» или «подчиненная система» («subordinate system»)[29]. Его употребление обусловливалось стремлением авторов показать, что динамика развития региона определялась магистральным трендом конфликтного взаимодействия сверхдержав[30]. Использование термина «подчиненная система» имеет как свои «плюсы», так и «минусы». С одной стороны, он подчеркивает высокую степень воздействия великих держав на межрегиональные взаимоотношения, с другой – в должной мере не учитывает важности непосредственно региональных процессов.

Плодотворной представляется разработанная Б. Бьюзаном и О. Уэвером концепция «комплекса региональной безопасности». По мнению исследователей, «на региональном уровне государства настолько тесно взаимосвязаны, что их безопасность нельзя рассматривать отдельно друг от друга»[31]. Этот тезис отчасти справедлив и для балканских государств начала XX в. (например, демонстрируемое ими, но далеко не всегда реализуемое на практике стремление к формированию региональных комбинаций или же их восприятие усиления соседа по региону как удара по собственным позициям). Примечательно, что сами Б. Бьюзан и О. Уэвер определяют Балканы первой четверти XX в. как «самостоятельный комплекс региональной безопасности»[32].

Основы Балканской подсистемы были заложены в результате постановлений Берлинского конгресса 1878 г., подведшего черту под Восточным кризисом 1875–1878 гг. Эта подсистема отличалась эклектичностью. Помимо Греции, получившей самостоятельность еще в 1830 г., в регионе появилось три новых независимых государства – Румыния, Сербия, Черногория, а также Болгария, де-юре находившаяся в вассальной зависимости от Турции, но де-факто проводившая внутреннюю и внешнюю политику свободного государства. Кроме того, в Берлинском трактате 1878 г. было зафиксировано присутствие в регионе двух полиэтничных империй – Турции, в состав которой возвращались Македония и Фракия, и Австро-Венгрии, оккупировавшей Боснию и Герцеговину и вводившей свой гарнизон в Нови-Пазарский санджак. Англия в лице Б. Дизраэли и Р. Солсбери, принимавшая непосредственное участие в разработке Берлинского трактата, исходила из того, чтобы свести к минимуму влияние в регионе России, которая оценивалась британским истеблишментом как главный внешнеполитический противник. В расчетах Лондона Османская империя и Дунайская монархия являлись столпами нового регионального порядка, сложившегося на Балканах вследствие решений Берлинского конгресса.

В Берлинском трактате изначально были заложены противоречия, обусловившие быстрое накопление конфликтного потенциала в подсистеме. Незавершенность процесса национального освобождения балканских народов и отсутствие в данном документе четких формулировок относительно обязательств Порты в вопросе проведения реформ в европейских вилайетах являлись источником постоянной политической нестабильности в регионе. Однако до 90-х гг. XIX в. Лондон игнорировал эти факторы. В условиях нарастания англо-германского антагонизма на международной арене и проникновения Германии на Балканы и Ближний Восток представления Уайтхолла о потенциальной угрозе британским позициям в Азии изменились. Кайзер Вильгельм II и германские финансовые круги, по мнению отечественного исследователя Б.М. Туполева, воспринимали установление тесной связи Германии и Австро-Венгрии с Турцией как возможность «испортить жизнь англичанам в Индии». Соответственно, достижение гегемонии на Балканах являлось необходимой предпосылкой для «обеспечения и расширения германской сферы эксплуатации в азиатских владениях Турции»[33]. В новых реалиях Англии пришлось не просто пересмотреть свою политику в отношении Балкан, но и «всмотреться» в то, что происходило непосредственно в регионе (т. е. на уровне подсистемы).

Каковы же были основные черты Балканской подсистемы международных отношении!

Во-первых, элементы Балканской подсистемы осознавали свою принадлежность к региону, а также связывавшее их историческое прошлое. На протяжении 500 лет территории Балканского полуострова находились под властью Османской империи, что, разумеется, наложило общий отпечаток на формирование местных обществ. Кроме того, перипетии исторического развития региона породили целый комплекс трудно разрешимых проблем, наиболее вопиющей из которых являлся македонский вопрос. Турция, продолжавшая ощущать себя великой исламской империей, не собиралась отказываться от своих европейских владений. Между тем недавно получившие независимость балканские государства мечтали воссоздать свои средневековые державы, аннексировав македонские территории. Как отмечал известный ученый, специалист по Ближнему Востоку того времени У. Миллер, историческая память нигде не была так чутка и долговечна, как на Балканах[34].

Во-вторых, правомерно говорить о существовании подсистемы в том случае, когда регион рассматривается другими (внешними) игроками как отдельный сегмент глобальной системы[35]. Тот факт, что в 1878 г. на Берлинском конгрессе великие державы разработали документ, заложивший основы регионального порядка, свидетельствует о признании с их стороны Балкан как части системы международных отношений.

В-третьих, Балканская подсистема была полифонична. Этот термин мы позаимствовали из работы известного литературоведа М.М. Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского», для того чтобы показать множественность позиций всех игроков, взаимодействовавших в рамках балканского политического пространства, их субъектность, вне зависимости от того, являлись ли они великими державами или малыми странами[36]. Это многоголосье рождало поток внешнеполитических устремлений, создававших «балканский лабиринт».

В начале XX в. развитие Балканской подсистемы вступило в кризисную фазу, что обусловливалось переходом системоразрушающих факторов (национализма и экспансионизма) из латентного состояния в активное. Это предопределило выбор региональных игроков в пользу силового способа осуществления их национальных программ как единственно возможного[37].

В качестве основных параметров кризиса Балканской подсистемы выделим следующие аспекты:

1. Внутренний кризис Османской империи, вызванный ее прогрессирующим ослаблением и активизацией национально-освободительных движений в европейских провинциях султана. Турция была ключевым региональным игроком, а потому дезинтеграционные процессы на ее балканских территориях отразились на функционировании всей подсистемы.

2. Непримиримое соперничество балканских государств за европейское «наследство» султана на фоне обострения этноконфессиональных конфликтов в Македонии и Фракии.

3. Австро-сербский конфликт, выступивший на авансцену после прихода к власти в Сербии династии Карагеоргиевичей и чреватый перспективой упадка влияния Дунайской монархии на Балканах (что отразилось бы и на ее статусе великой державы).

4. Следует особо выделить внешний параметр кризиса Балканской подсистемы: столкновение в регионе интересов великих держав.

Безусловно, скептики могут возразить: любая теория упрощает историческую реальность, особенно на Балканах, где, подобно одноименному фильму Э. Кустурицы, «жизнь как чудо». Но методологические выкладки, словно маленькие фонарики, помогут нам не затеряться в этом вихре фактов и событий, подсвечивая наш исследовательский маршрут: подсистема как «лабиринт», то есть та самая ловушка, в которую попалась европейская дипломатия, пытаясь балансировать.

Говорят источники

Выработка и реализация внешнеполитического курса являются многомерным процессом, форму и направление которому придают личности, оказавшиеся у руля дипломатии в определенный исторический период. Безусловно, деятельность министерств иностранных дел носила и носит закрытый характер, и лишь узкая группа лиц принимает непосредственное участие в выработке и принятии внешнеполитических решений. Однако существующие в стране политическая система, традиции общественных дискуссий по тем или иным международным сюжетам, а также относительная самостоятельность такого института, как пресса, влияют (если не прямо, то косвенно) на формулирование внешнеполитической повестки дня государства, что хорошо иллюстрирует пример Великобритании. Соответственно, комплексный анализ политики Лондона на Балканах предполагает привлечение разнообразного круга источников: дипломатических документов (архивных и опубликованных), парламентских дебатов, материалов прессы и публицистики, литературы личного происхождения (мемуары, дневники, письма).

Значительная часть настоящего исследования строится на изучении внутриведомственной переписки Форин Оффис. Она включает в себя депеши и телеграммы британских дипломатических представителей за рубежом и высылаемые им из Лондона инструкции, ежегодные отчеты по странам мира, меморандумы и аналитические записки. Причем эти документы имели разный уровень конфиденциальности. С конца 1820-х гг. наиболее важные документы с точки зрения государственных интересов и безопасности Великобритании специально отбирались и отпечатывались для ознакомления с их содержанием сотрудников Форин Оффис, членов кабинета, а также служащих британских миссий за границей.

Вряд ли можно составить целостное представление о процессе принятия решений британской дипломатией, в том числе по балканскому вопросу, хотя бы вкратце не упомянув о том, как функционировал Форин Оффис в начале XX в. В 1906 г. был модернизирован аппарат делопроизводства британского внешнеполитического ведомства, в результате чего «дипломатический истеблишмент» освободился от канцелярской работы и смог сконцентрироваться непосредственно на политических вопросах. Высокопоставленные чиновники Форин Оффис приступили к исполнению своих обязанностей советников статс-секретаря по иностранным делам. Изменение в системе регистрации, а также практика изложения основных пунктов того или иного документа на специально прилагаемом листе позволили сотрудникам каждого из политических департаментов[38] выражать свои взгляды в форме меморандумов или заметок, которые затем просматривались вышестоящим начальством. Поощрение младших сотрудников к составлению меморандумов по наиболее злободневным вопросам позволяло им проявить инициативу и в определенной степени разделить ответственность с высокопоставленными коллегами. Несомненно, это повышало качество работы дипломатической службы.

Одним из нововведений той поры являлось включение в обязанности глав посольств и дипломатических миссий подготовки ежегодных отчетов о стране их аккредитации. Эти отчеты, как правило, были разбиты на несколько больших секций (и множество малых подсекций), в каждой из которых освещались изменения, произошедшие за год в разных сферах государственной жизни: во внешней политике, административном аппарате, экономике, торговле, армии, образовании, печати и т. д. Эти сведения позволяли составить всеохватное представление об уровне развития государства и влиянии различных факторов на его поведение на международной арене. Подготавливая ежегодные отчеты, посол (или посланник) в значительной степени опирался на информацию, предоставленную ему военным атташе и другими служащими посольства (или миссии), отвечавшими за конкретные вопросы в отношениях со страной пребывания. Предполагалось, что подобные меры помогут систематизировать информацию, стекающуюся из разных уголков мира от британских дипломатов и официальных лиц. В распоряжении статс-секретаря по иностранным делам, таким образом, оказался бы доступ к базе данных, содержащей сведения о связях Великобритании с иностранными державами, а также о межгосударственных отношениях других стран[39].

В монографии были использованы интересные и ценные материалы британского внешнеполитического ведомства, хранящиеся в Национальном архиве Великобритании в Кью. Среди них – «документы кабинета» (коллекция фотографических копий меморандумов за 1880–1916 гг., аккумулированных из официальных и частных источников и циркулировавших внутри кабинета[40] и писем-отчетов премьер-министра монарху о ходе обсуждения тех или иных вопросов на заседании кабинета министров[41]); материалы Комитета имперской обороны (КИО)[42]; проекты международных договоров и соглашений, заключенных Великобританией с другими государствами[43].

Чрезвычайно важным источником оказалась общая корреспонденция из балканских государств (Болгарии и Сербии) и Австро-Венгрии: отчеты о беседах британских представителей с политическим и военным руководством, а также религиозными деятелями страны пребывания, обзоры прессы, сообщения «по горячим следам» о важнейших внутриполитических событиях и внешнеполитических решениях, доклады британских военных атташе о состоянии вооруженных сил и проводившихся маневрах[44]. Интересные обобщения содержатся в ежегодных отчетах по балканским странам и Австро-Венгрии[45]. На основании этих сведений в Лондоне делались выводы об их внешнеполитических приоритетах и региональной стратегии.

Безусловно, важную роль в выработке внешнеполитического курса Туманного Альбиона играл личностный фактор. В рассматриваемый период ключевые позиции в британском внешнеполитическом ведомстве заняла плеяда талантливых дипломатов. Э. Грею, возглавившему Форин Оффис в декабре 1905 г., в отличие от его предшественников лорда Р. Солсбери и лорда Г. Лэнсдауна, приходилось уделять много времени заседаниям в палате общин. Отчасти по этой причине сильно возросла роль аппарата министерства. Особую важность приобрела позиция постоянного заместителя статс-секретаря по иностранным делам, к которому стекалась информация из наиболее «значимых» для британских интересов стран и который координировал деятельность британских представителей в этих странах[46]. С 1905 по 1910 гг. должность постоянного заместителя занимал Чарльз Гардинг, которого сменил на этом посту Артур Никольсон (1910–1916). К слову, в Уайтхолле за Никольсоном закрепилась репутация убежденного сторонника прорусской ориентации: он являлся одним из главных творцов англо-русской Антанты 1907 г. Его личная корреспонденция содержала не просто конфиденциальную информацию, но важные оценки и прогнозы относительно развития общемировой ситуации в целом и англ о-русского взаимодействия в частности[47].

Среди других наиболее авторитетных чиновников Форин Оффис, оказывавших заметное влияние на формирование балканской и ближневосточной политики Англии, следует выделить Луи Малле, помощника заместителя статс-секретаря по иностранным делам и главу Восточного департамента (1907–1912), Уильяма Тиррелла, личного секретаря Грея, а также Эйра Кроу, главного клерка Форин Оффис, ас 1912 г. заместителя помощника статс-секретаря по иностранным делам, возглавившего помимо руководимого им прежде Западного департамента еще и Восточный. Несмотря на тактические расхождения, ключевых функционеров Форин Оффис объединял общий взгляд на британскую глобальную стратегию: противодействие германской угрозе на международной арене посредством поддержания Антант с Россией и Францией[48]. Эта линия четко прослеживается в их переписке, меморандумах, заметках.

Наряду с британскими архивными материалами в монографии присутствуют ссылки на документы из Архива внешней политики Российской империи (АВПРИ)[49], Российского военно-исторического архива[50], Государственного архива Российской Федерации[51]. Порой русские дипломаты в силу конфессиональной и лингвистической близости с балканскими народами (в первую очередь со славянскими) более тонко чувствовали и понимали, в отличие от своих британских и других западных коллег, национальные программы и внешнеполитические установки местных обществ, а потому их анализ ситуации в регионе отличался большей точностью.

При написании работы нами активно привлекались сборники опубликованных дипломатических документов. В первую очередь речь идет об официальном издании «Британские документы о происхождении мировой войны», увидевшем свет в период с 1928 по 1938 гг.[52]Поскольку в десятилетие накануне Великой войны Балканский полуостров неоднократно становился ареной серьезных международных кризисов, где в конце концов произошли события, послужившие отправной точкой глобального конфликта, составители серии Дж. П. Гуч и Г. Темперли значительное внимание уделяли сюжетам, связанным с развитием международных отношений в данном регионе. Им полностью посвящены тома 5, 9 и 10. Отметим высокое качество и полноту британской публикации по балканскому вопросу, что являлось заслугой Дж. П. Гуча и Г. Темперли – известных экспертов по данной проблематике. Гуч стоял у истоков Балканского комитета и, по его собственному признанию, располагал обширной информацией относительно хитросплетений ближневосточной политики[53]. Темперли в 1917 г. подготовил фундаментальный труд по истории Сербии[54]. Таким образом, Гуч и Темперли, будучи посвященными сторонами, а также непосредственными очевидцами событий тех лет, осуществляли публикацию архивных материалов, которые наиболее ярко и комплексно отражали узловые пункты международных отношений на Балканах – македонскую проблему, Боснийский кризис, австро-сербские противоречия, формирование блока местных государств, войны 1912–1913 гг., албанскую проблему.

Особых слов заслуживает масштабный издательский проект «Британские документы по международным делам», осуществленный ассоциацией американских университетов. Это многотомная публикация, разбитая по сериям (странам и регионам) и хронологии, включает в себя репринтное воспроизведение части конфиденциальной переписки Форин Оффис. Автором были задействованы тома из серии А (Россия)[55] и В (Ближний и Средний Восток) за период до 1914 г.[56]

Британия проводила свой внешнеполитический курс не в вакууме, а в конкретном регионе, в котором поразительную дипломатическую и политическую активность развили местные игроки и который представлял немалый, а подчас и жизненно важный интерес для других великих держав. Поэтому в ходе исследования мы были вынуждены неоднократно обращаться к опубликованным дипломатическим документам других великих держав и балканских государств, чтобы выявить мотивы их поведения и понять, как они коррелировали с задачами британской политики в регионе.

В ходе написания работы автором использовалась советская публикация «Международные отношения в эпоху империализма»[57] и изданные в Титограде (Подгорице) документы из АВПРИ (тогда АВ ПР), освещающие события Боснийского кризиса 1908–1909 гг.[58]

Определенного внимания заслуживают сборники документов из государственных архивов Австрии. Прежде всего надо назвать официальную австрийскую публикацию «Внешняя политика Австро-Венгрии от Боснийского кризиса 1908 г. до начала войны в 1914 г.»[59]Любопытные сведения содержатся в австро-венгерских документах, изданных Македонской академией наук и искусств в Скопье[60] и Историческим институтом Сербской академии науки и искусств в Белграде (САНУ)[61]. Эти источники позволили нам оценить ситуацию на Балканах с позиций политики Дунайской монархии – одного из ключевых игроков в регионе.

Для более полного анализа роли балканского фактора во взаимоотношениях великих держав автором привлекались дипломатические документы Германии[62] и Франции[63], издававшиеся по распоряжению министерств иностранных дел соответствующих государств. Кроме того, нами были задействованы официальные французские публикации, освещающие македонский вопрос[64] и события Балканских войн[65].

Поскольку одним из параметров кризиса балканской подсистемы являлось стремление местных акторов разрушить существовавший региональный порядок, то в работе невозможно было обойтись без использования дипломатических документов балканских государств – Болгарии и Сербии. Во-первых, следует упомянуть секретные документы из личного архива князя (с 1908 г. царя) Фердинанда Кобургского[66]. В них запечатлена внутри– и внешнеполитическая подоплека провозглашения независимости Болгарии. Во-вторых, речь идет о фундаментальной публикации Отделения исторических наук САНУ: «Документы по внешней политике королевства Сербии»[67]. Издание этой серии, начатое еще в 1980-х гг., было практически прекращено в 1990-х гг., однако в 2000-х гг. выпуск дипломатических документов, хранящихся в Архиве Югославии, был вновь продолжен. В некоторых случаях автор обращался к материалам из сборника «Внешняя политика Сербии, 1903–1914», составленного М. Богичевичем, бывшим посланником королевства в Германии[68]. Однако, как подчеркивает известный отечественный сербист Ю.А. Писарев, необходимо критически подходить к использованию данной публикации, поскольку она составлена из похищенных во время Первой мировой войны сербских архивных документов, которые были «тенденциозно препарированы, переведены с приблизительной точностью, произвольно датированы и снабжены как купюрами, так и авторскими дополнениями»[69].

Нельзя не отметить разную интерпретацию одних и тех же событий в «европейских» и балканских документах. Зачастую болгарские и сербские политические деятели воспринимали слова западных дипломатов в выгодном для себя свете или же адаптировали вырванные из контекста фразы в соответствии с внешнеполитическими установками своих правительств. Естественно, это вносило некоторую неопределенность и путаницу в международные отношения в регионе.

Новые штрихи исследованию, на наш взгляд, придает введение в научный оборот дипломатических документов Османской империи. Нами использовались сборники документов, относящихся к событиям Боснийского кризиса[70], провозглашения независимости Болгарии[71]и Балканских войн[72]. Эти тома являются частью масштабного проекта

по публикации материалов министерства иностранных дел Османской империи, инкорпорированных в центральный Оттоманский архив в Стамбуле. Документы представляют собой политическую корреспонденцию между внешнеполитическим ведомством Турции и османскими миссиями за границей. Рабочим языком османской дипломатической службы, как правило, был французский. Многие османские дипломаты, аккредитованные при европейских правительствах, принадлежали к христианским общинам империи.

Особый интерес представляют собранные в отдельный сборник донесения Александра Мавройени-бея, турецкого посла в Вене в 1911–1912 гг. Мавройени, принадлежавший к старинной фанариотской семье, был последним христианином, занимавшим пост посла Османской империи за границей[73]. Донесения Мавройени в Константинополь отличает концептуальное осмысление сложившейся к тому моменту расстановки сил в Европе и на Балканах.

Ценность турецких дипломатических документов как источника состоит в том, что они позволяют взглянуть на Османскую империю не как на «жертву» европейского империализма или страну, находившуюся в процессе полураспада, от которой ее балканские соседи только и жаждали оторвать «лакомый кусочек», а как на государство, пусть и сильно ослабленное, но не намеренное отказываться от защиты своей территориальной целостности. Именно этой целью, как видно из документов, руководствовалась Порта, вырабатывая свой внешнеполитический курс.

Следующий класс источников, который позволяет составить более нюансированное представление о процессе выработки балканской политики, – дебаты в британском парламенте[74]. В политической жизни Великобритании парламент играл огромную роль, однако его отношения с Форин Оффис были далеко не безоблачными. С одной стороны, члены парламента большую часть времени уделяли обсуждению внутриполитических сюжетов, с другой – функционеры Форин Оффис были убеждены в том, что внешняя политика страны – это исключительно сфера ответственности профессиональных дипломатов[75]. Тем не менее в начале XX в., особенно в период пребывания на посту статс-секретаря по иностранным делам Лэнсдауна, балканские «темы» и, в первую очередь македонский вопрос, не раз становились предметом продолжительных дискуссий как в палате лордов, так и палате общин. Подавляющее число выступлений по проблемам региона принадлежало представителям радикального крыла Либеральной партии, которыми была сформирована «группа давления» – Балканский комитет. Что касается Грея, то он скептически относился как к инициативам Балканского комитета, так и к вмешательству общественности в вопросы дипломатии в целом[76]. В парламенте же главу Форин Оффис упрекали за то, что «Синие книги» (официальная подборка дипломатической корреспонденции) издавались крайне нерегулярно: в период с апреля 1908 по декабрь 1911 гг. не вышло ни одной[77].

Зачастую информация, содержащаяся в официальных документах, представлена с иного ракурса в источниках личного происхождения – воспоминаниях и дневниках. Политики, дипломаты, военные, общественные деятели, профессиональная активность которых пришлась на начало XX в., были весьма продуктивными мемуаристами, стремясь транслировать современникам и будущим поколениям свою версию драматических событий того времени. Прежде всего отметим воспоминания Э. Грея[78] и британских послов в ключевых европейских столицах: Эдварда Гошена[79] в Вене (1905–1908), а затем в Берлине (1908–1914), и Джорджа Бьюкенена в Петербурге (1910–1918)[80].

Информацию о ситуации в Османской империи, как в ее европейских провинциях, так и в Константинополе, мы можем почерпнуть из воспоминаний и дневников британских дипломатов и резидентов в Турции[81]. Из этой группы источников несколько выделяются дружеские письма, адресованные Джеральдом Фицморисом, главным драгоманом британского посольства в Константинополе (с 1907 г.), Джорджу Ллойду, дипломату-востоковеду, а затем члену парламента от Консервативной партии и губернатору Бомбея[82]. Письма Фицмориса, обычно написанные в сильной спешке, но живые, ироничные и пестрящие турецкими цитатами, отражают колорит политической и повседневной жизни Османской империи, менталитет турецких политиков и чиновников, а также особенности ведения ими дел с иностранцами. К слову, сам Фицморис был довольно критично настроен по отношению к стране своего пребывания.

Важные сведения об Австро-Венгрии содержатся, помимо дневников Э. Гошена, в воспоминаниях корреспондента «Таймс» в Вене Г.У. Стида[83] и второго секретаря британского посольства в Вене Дж. Д. Грегори[84]. Они приподнимают завесу над внутриполитической борьбой австро-венгерской элиты и острыми межнациональными противоречиями, скрывавшимися за блестящим фасадом Дунайской монархии.

Для воссоздания более целостной картины политической обстановки на Балканах нами также привлекались мемуары и дневники дипломатов и государственных деятелей России[85], Австро-Венгрии[86], Франции[87], Сербии[88], Болгарии[89], Османской империи[90], а также македонских революционеров[91].

Важным источником по исследованию внешней политики Англии, в том числе ее балканского направления, является пресса. В британском внешнеполитическом ведомстве не существовало отдела, координировавшего ее деятельность. Тем не менее функционеры Форин Оффис и представители Флит-стрит постоянно контактировали. Уайтхолл рассчитывал на страницах печатных изданий довести до сведения публики те или иные внешнеполитические решения и разъяснить их необходимость[92]. Поскольку свобода слова и плюрализм мнений в целом являлись нормой для Великобритании, то в прессе нашли отражения различные оттенки общественной реакции на актуальные международные вопросы и внешнюю политику правящего кабинета.

В ходе исследования широко привлекались публикации ежедневной газеты «Таймс», самого авторитетного периодического издания в Великобритании. За границей газета воспринималась в качестве полуофициального органа Уайтхолла. У «Таймс», как отмечал британский исследователь О. Хэйл, была лучшая иностранная служба новостей, а редакционный отдел не имел себе равных среди других изданий. На корреспондентов газеты в европейских столицах распространялись привилегии, подобающие дипломатам. Взаимоотношения между сотрудниками британских посольств и представителями «Таймс» характеризовались высокой степенью взаимодействия[93]. Яркой иллюстрацией этого тезиса можно считать деятельность Г.У. Стида. Нередко благодаря своим разносторонним контактам в Австро-Венгрии, в частности с силами, оппозиционными Габсбургской монархии, он получал весьма ценную информацию, которая затем передавалась в Форин Оффис[94]. Стид поддерживал дружеские отношения с Э. Гошеном, которого он часто снабжал важными сведениями, а также, по мнению английского историка Ф. Бриджа, помогал составлять ему донесения в Лондон. Корреспондент «Таймс» был действительно влиятельной фигурой и не раз приходил в столкновение с Ф. Картрайтом, сменившим Гошена на посту посла в Вене, по вопросу британской политики в отношении Австро-Венгрии. Показательно, что Форин Оффис в споре Картрайт-Стид отдавал предпочтение последнему и предоставлял ему свободу рук[95]. Вместе с тем независимость действий Стида и его анти-австрийские взгляды не раз доставляли неприятности Форин Оффис. Так, австро-венгерский посол в Лондоне граф А. Менсдорф жаловался Грею, что венский корреспондент «Таймс» активно собирал неблагоприятную для Монархии информацию[96].

С целью представить более насыщенную палитру мнений общественно-политических кругов Великобритании относительно задач и методов политики Лондона на Балканах мы использовали статьи из влиятельных британских журналов – «Фортнайтли ревью», «Контем-пэрэри ревью», «Вестминстер ревью», «Найнтинс сенчери энд афтер», «Индепендент ревью», «Экономист», на страницах которых присутствовали экспертные суждения о ситуации в регионе[97]. Подчеркнем, что все перечисленные издания были в основном либерально, а некоторые из них даже радикально ориентированными. Однако это не означает, что там доминировала какая-то одна точка зрения. Напротив, они служили своеобразной трибуной, с которой озвучивались разные позиции. Кроме того, мы обращались к материалам из ежегодного обозрения «Эньюэл реджистер»[98], в котором была представлена панорама событий как в Британской империи, так и за рубежом.

Разработка некоторых сюжетов потребовала от нас использования периодических изданий других, помимо Англии, стран. Информация из авторитетной французской газеты «Тан», а также публикации в общественно-политическом и литературном журнале «Ревю де Дё Монд» помогли дополнить международный контекст ситуации на Балканах[99]. «Местный» взгляд на события в регионе и взаимоотношения между великими державами прекрасно отражен в сербоязычных газетах: в белградской «Политике»[100], связанной с министерством иностранных дел Сербии, и в издававшемся в Константинополе «Цариградском гласнике»[101]. Определенного внимания заслуживает газета «Л’Орьен»[102], выпускавшаяся в ряде европейских столиц Н. Николаиде, греком-подданным Османской империи. Газета позиционировалась редакцией как орган греческих и турецких интересов.

И, наконец, упомянем массив источников, представленный литературой публицистического характера. Поскольку ее тематический охват пространен и велико число авторов, писавших по балканским сюжетам, то мы будем обращаться к конкретным работам по ходу повествования.

Безусловно, источниковая база по исследуемому периоду неисчерпаема, однако смеем надеяться, что привлеченных нами материалов будет достаточно для движения по «балканскому лабиринту» в заданном направлении.

Балканские истоки Первой мировой войны в зеркале историографии

По подсчетам двадцатилетней давности количество работ по происхождению Первой мировой войны составляло 25 тыс. библиографических единиц[103]. В преддверии ее 100-летней годовщины этот список значительно пополнился[104]. Морально-этические воззрения, политические пристрастия, интеллектуальный климат эпохи – все эти переменные так или иначе влияют на ремесло историка, особенно если речь идет об изучении истоков столь масштабного военного конфликта, как Первая мировая война, доказательством чего и является существование обширнейшей историографии по данной теме. На первый взгляд, настоящий историографический очерк может показаться несколько несбалансированным: с явным акцентом на трудах современных британских и американских историков. Сразу же подчеркнем, что эта диспропорциональность проистекает из методологического ракурса работы, а не из-за поверхностного отношения автора к отечественной историографии, высоким достижениям которой можно посвятить отдельное монографическое исследование.

Советской исторической наукой был заложен основательный фундамент изучения предпосылок войны 1914–1918 гг. В трудах Н.П. Полетики, А.А. Могилевича и М.Э. Айрапетяна, В.М. Хвостова, Г.Л. Бондаревского, А.И. Звавича, К.Б. Виноградова, Л.Г. Истягина, Б.М. Туполева, А.Ф. Остальцевой анализируется широкий спектр причин возникновения Первой мировой войны: империалистические противоречия великих держав, динамика развития международных отношений в начале XX в., коалиционная политика европейских кабинетов[105].

После распада СССР наблюдался устойчивый рост интереса академического сообщества России к различным аспектам истории Великой войны[106]. Ярким проявлением этой тенденции стала активная и разносторонняя деятельность Российской Ассоциации историков Первой мировой войны (РАИПМВ), созданной в 1992 г. и координирующей научные и просветительские мероприятия в этой области. В рамках РАИПМВ балканская тематика продуктивно разрабатывается к.и.н. Г.Д. Шкундиным[107].

За последние двадцать лет был опубликован ряд интересных, хорошо фундированных работ, в которых внешняя политика великих держав, в том числе Великобритании, исследовалась во взаимосвязи с происхождением Первой мировой войны. Так, в монографиях д.и.н., г.н.с. ИВИ РАН Е.Ю. Сергеева представлено региональное измерение «большой стратегии» Англии[108]. Особенно хочется отметить научную школу, которая сложилась при кафедре новой и новейшей истории исторического факультета МГУ. Ее представители подготовили весьма обстоятельные монографические и диссертационные исследования, в которых рассматриваются основные направления и движущие силы британской внешней политики в начале XX в.: борьба Англии за «османское наследство» (А.М. Фомин), трансформация англо-франко-русской Антанты в военно-политический союз (А.Г. Сенокосов), колониальное измерение блоковой политики Лондона (А.А. Айвазян), влияние общественного мнения на процесс принятия внешнеполитических решений (Н.В. Юдин)[109]. Заметным явлением отечественной историографии стала монография Е.В. Романовой, которая на примере развития англо-германского конфликта проследила «особенности функционирования системы международных отношений и специфику формирования внешней политики великих держав накануне Первой мировой войны»[110]. Отдельного упоминания заслуживает фундаментальное научное исследование «Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации», написанное сотрудниками кафедры новой и новейшей истории истфака МГУ в соавторстве с коллегами из других научных центров России. Ее авторы поставили перед собой амбициозную задачу: показать трансформирующее воздействие Великой войны на различные сферы жизнедеятельности европейского общества – политику, международные отношения, военное дело, культуру[111].

Время от времени в фокусе внимания историков также оказывалась политика Великобритании в Балканском регионе. В ставших классикой трудах И.С. Галкина и Ю.А. Писарева позиция Англии по балканскому вопросу была вплетена в многоцветное полотно соперничества великих держав[112]. Деятельности английской дипломатии на Балканах целиком посвящены диссертации В.В. Зайцева и А.Г. Рагунштейна[113]. Работы обоих авторов, которые в основном опирались на опубликованные британские документы, отличает хорошее знание дипломатической истории, однако их выводы кажутся несколько тенденциозными. В.В. Зайцев в русле господствовавшей в 1960-х гг. марксистско-ленинской методологии полагал, что конечной целью британской политики на Балканах являлось развязывание войны с Германией в выгодной для нее обстановке. А.Г. Рагунштейн, напротив, пытался раскрыть миролюбивость британской дипломатии на Балканах на протяжении 1907–1914 гг. и главной причиной начала Первой мировой войны называл отказ австро-венгерского руководства согласиться с «конструктивными» предложениями Грея.

Анализ международных отношений на Балканах в начале XX в. был бы неполным без учета позиции Российской империи, которая традиционно считала данный регион приоритетным направлением своей внешней политики. Многофакторный анализ стратегии и тактики Петербурга на Ближнем Востоке и Балканском полуострове представлен в коллективной монографии «Восточный вопрос во внешней политике России (конец XVIII – начало XX в.)», изданной под редакцией Н.С. Киняпиной[114], а также в исследованиях В.И. Шеремета, О.Р. Айрапетова, О.А. Чернова, Ю.В. Луневой, Е.Г. Костриковой[115].

Деятельности российской военной разведки на Балканах посвящены информативные, опирающиеся на богатую источниковую базу труды Е.Ю. Сергеева и А.А. Улуняна, В.Б. Каширина[116]. Новаторская постановка проблемы и широта Источниковой базы отличает монографию д-ра Д.В. Вовченко, ныне живущего и преподающего в США: он пытается показать роль России в преодолении этнонационализма балканских народов на основе всеправославного единства[117].

Большой вклад в изучение российско-балканских связей и международно-политической ситуации, сложившейся в регионе накануне Первой мировой войны, был внесен сотрудниками Института славяноведения РАН, под грифом которого увидели свет обобщающие коллективные монографии[118]. Среди индивидуальных трудов, принадлежащих специалистам из Инслава, упомянем книгу П.А. Искендерова, посвященную сербо-албанским противоречиям в начале XX в., а также книгу Л.Ю. Пахомовой, исследующей боснийский вопрос в контексте русско-австрийских отношений[119]. Весьма неожиданные, но прекрасно аргументированные выводы относительно того, как русским обществом воспринимались Балканские войны 1912–1913 гг., содержатся в монографии Н.С. Гусева[120].

Труды отечественных историков-балканистов позволяют реконструировать внутреннюю подоплеку внешней политики малых стран, трансформировавших регион в «пороховой погреб Европы». Коллизии внутриполитического развития Сербии получили глубокое освещение в работах А.Л. Шемякина, С.И. Данчеко, Я.В. Вишнякова, Л.В. Кузьмичевой, Болгарии-Р.П. Гришиной, В.И. Косика, О.А. Дубовик, Румынии – В.Н. Виноградова, Греции – Т.В. Никитиной, О.В. Соколовской, О.Е. Петруниной, Черногории – В.Б. Хлебниковой[121]. Отдельного упоминания заслуживают усилия российских специалистов (О.Н. Исаева, М.Л. Ямбаев, Д.О. Лабаури и А.Н. Сквозников), направленные на изучение геополитических и этноконфессиональных аспектов такой сложнейшей проблемы, как македонский вопрос[122].

Трудно не согласиться с высказыванием британского историка П. Кеннеди о том, что «Первая мировая война дает нам такое количество самой разнообразной информации и сведений, что они позволяют сделать выводы, которые априори будут соответствовать любой гипотезе и концепции, которую в данный момент активно продвигают современные политики»[123]. Этот тезис особенно хорошо иллюстрирует ситуацию, существующую в новейшей (последние 15 лет) английской и американской историографии происхождения Первой мировой войны, в том числе ее балканских предпосылок. Развитие международных отношений на современном этапе: сложности и противоречия, сопряженные со становлением постбиполярного мирового порядка, рост конфликтогенного потенциала на региональном уровне, формирование представлений о Европе как об унифицированном культурно-политическом и идеологическом пространстве – все это актуализировало дискуссии об истоках Первой мировой войны в начале XXI в. Однако, помимо чисто экстерналистских факторов, работы по истории дипломатии и международных отношений «эпохи империализма» не обошла стороной и общая эволюция гуманитарного знания, его тяготение к междисциплинарности: в частности, зарубежные авторы активно используют методологический инструментарий политологии, конфликтологии, стратегических исследований.

Далее будут обозначены и проанализированы основные направления, тенденции и подходы, которые характеризуют современные исследования британских и американских историков и политологов, рассматривающих балканские сюжеты в контексте изучения причин возникновения Великой войны. Необходимо подчеркнуть, что данные работы появились не на пустом месте, а базируются на массивном историографическом фундаменте трудов предшествующих поколений историков, выводы которых принимаются, синтезируются или, напротив, отвергаются нашими современниками, но в любом случае не остаются не учтенными. Это побудило нас также обратиться к книгам и статьям более раннего периода, чтобы показать современное состояние изученности заявленной темы в более широком историографическом ключе.

Самые первые исследования, в которых анализировались причины возникновения Великой войны, начали появляться на Западе еще в ходе самого конфликта и сразу же после его завершения. То обстоятельство, что на протяжении первого десятилетия XX в. Балканы являлись зоной политической турбулентности, а роковой выстрел в Сараево в итоге погрузил Европу во мрак мировой войны, предопределило повышенный интерес историков-очевидцев событий к балканским перипетиям. Пожалуй, наиболее яркой фигурой среди британских исследователей этого периода был известный историк-славист, прекрасный знаток балкано-дунайского региона Р.У. Сетон-Уотсон, лично контактировавший со многими местными политическими деятелями и представителями интеллектуальных кругов. Нельзя отрицать, что работы Сетон-Уотсона, увидевшие свет в суровые военные годы, по большей части носили либо просветительский[124], либо пропагандистский характер[125]. Знакомя широкую общественность с историей становления национальных государств на Балканах, британский историк обосновывал тезис о том, что фундаментальным вопросом мировой войны была борьба за свободу малых стран и народов, их право на независимое существование и гармоничное развитие в новом, безопасном и справедливом мире[126].

Издание мемуарной литературы и многотомных сборников дипломатических документов после окончания мировой войны стимулировало дальнейшие дебаты по вопросу об ответственности за ее развязывание. Принадлежность Великобритании и США к стану победителей не влекла за собой автоматического складывания в этих странах антантофильской историографии. Напротив, со второй половины 1920-х гг., по мере реинтеграции Веймарской Германии в западное сообщество, начала набирать обороты ревизионистская тенденция в истолковании предпосылок Великой войны. В этом ключе американский историк Г. Барнс, призывая своих коллег «по цеху» прекратить клеймить Германию как главного разжигателя мировой войны, сместил «центр тяжести» с геостратегических планов Драйбунда на политику франко-русского союза. Париж и Петербург, по утверждению Барнса, опасаясь перспективы ослабления связей Великобритании с Антантой и ее постепенного сближения с Германией, рассматривали балканские события лета 1914 г. как благоприятный момент для нанесения упреждающего удара против Центральных держав[127].

Мысль о невиновности Берлина получила еще более конкретное оформление в ставшем классическим труде американского историка С. Фея «Происхождение мировой войны». Фей указывал на сербский национализм и, следовательно, на австро-сербский антагонизм как на источник всех зол. Ведь, по его мнению, ни одна из великих держав, в том числе Австро-Венгрия, рассчитывавшая на локализацию конфликта с Сербией, не стремилась спровоцировать континентальную войну[128]. Этот вывод Фея, как мы увидим далее, был охотно взят на вооружение современными авторами.

Такой подход к трактовке балканской подоплеки Великой войны последовательно оспаривался Р.У. Сетон-Уотсоном. Анализируя соотношение противоречий великих держав и роль югославянского вопроса в нарастании напряженности на Балканах, он пытался показать, опираясь на доступный круг источников, что сараевское убийство не являлось результатом заговора тайной организации сербских офицеров «Черная рука», и тем более покушение на Франца Фердинанда не было спланировано и поддержано сербским правительством, а было естественным итогом развития югославянского движения на территории самой Австро-Венгрии, власти которой проводили недальновидную национальную политику[129]. Подталкивание Германией своей союзницы к проведению силовой акции против Сербии и декларирование германским руководством безоговорочной поддержки Австро-Венгрии, на взгляд Сетон-Уотсона, способствовали перерастанию Июльского кризиса в общеевропейскую войну[130].

Установление биполярной модели международных отношений после 1945 г. и сопутствовавшее этому проецирование соперничества сверхдержав на региональный уровень, подогрели интерес историков к темам, связанным с взаимодействием великих держав. В исследованиях по предыстории Первой мировой войны Балканский полуостров стал фигурировать как конфликтное поле, в границах которого сталкивались их геополитические амбиции[131]. Такая постановка проблемы привлекла внимание ученых к процессу интеграции Балканского региона в блоковое противостояние великих держав (этот аспект получил детальное освещение в работе Дж. Джолла «Происхождение Первой мировой войны»)[132]. В 1970-1980-е гг. в Англии и США появилась целая серия хорошо фундированных, базировавшихся на архивных изысканиях монографий, в которых балканские кризисы, не будучи сами по себе объектами исследования, упоминались в рамках сложного, многоуровневого процесса выработки и реализации внешнеполитического курса той или иной великой державой – Россией, Великобританией, Францией, Германией, Австро-Венгрией и Италией[133].

В 1980 – начале 1990-х гг. в Великобритании и США исследователи, занимавшиеся проблемами происхождения мировых войн, в частности Первой мировой, стали активнее использовать методологический инструментарий теории международных отношений, которая в условиях «холодной войны» институализировалась в качестве самостоятельной научной дисциплины. Точнее даже сами политологи посчитали, что морфология международно-политических кризисов начала XX в. давала им богатый фактический материал для интеллектуальных экспериментов и апробации аналитических моделей. Приходится, конечно, констатировать, что балканский фактор интересовал этих ученых не сам по себе, а с точки зрения конструирования у руководства великих держав представления о Балканах как о нестабильном сегменте мировой политики. Течение и исход Июльского кризиса 1914 г. казались политологам идеальным объектом для анализа и интерпретаций. Во-первых, на этом примере поднимался вопрос перерастания локального конфликта в континентальный, что было весьма актуально для эпохи «холодной войны», когда происходило смещение соперничества сверхдержав на периферию международной системы[134]. Во-вторых, логика поведения великих держав в период балканских кризисов (Боснийского кризиса 1908–1909 гг., Балканских войн 1912–1913 гг. и Июльского кризиса 1914 г.) позволяла раскрыть важные теоретические проблемы, а именно: «культ наступательной политики» (доминирование в военной мысли того времени концепции «упреждающего удара»), отсутствие склонности к компромиссам как один из методов реализации политики «сдерживания» (решительная поддержка, оказанная Германией Австро-Венгрии в период Июльского кризиса)[135], возможности и ограниченность политики «разрядки» (на примере англо-германского сотрудничества в 1911–1914 гг., в частности по балканским вопросам)[136], принципы функционирования военно-политических союзов, в том числе в региональном, балканском измерении[137]. В настоящее время исследователи продолжают разрабатывать некоторые аспекты генезиса Первой мировой войны, внедряя в свои работы политологические подходы.

Распад биполярной системы в начале 1990-х гг., сопровождавшийся крахом многонациональных государств и появлением на их осколках новых субъектов международного процесса, оформление единого европейского пространства, а также произошедшая в 2000-х гг. корректировка постбиполярного порядка (размывание однополярности в виде американской гегемонии и становление новых центров силы на мировой арене) – все эти изменения опосредованно, но в той или иной степени все же сказались на исследованиях истоков Первой мировой войны, некоторым образом подтолкнули специалистов к иному прочтению и истолкованию казалось бы уже известных сюжетов.

В последние годы среди британских и американских историков наблюдается тенденция к некоторому ретушированию остроты международных противоречий накануне Великой войны, неизбежность которой теперь не рассматривается как историческая аксиома. Квинтэссенцией таких исследований стала работа профессора Гарвардского университета М. Ниберга «Пляски фурий: Европа и начало Первой мировой войны». Отмечая культурную и цивилизационную гомогенность Западной и Центральной Европы, он проводит идею о том, что существовавшая в начале XX в. система международных отношений, выстроенная великими державами, была резистентна к возникавшим кризисам, в том числе балканским. Европейцы не желали войны, а убийство эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги Софии Хотек в провинциальном Сараево, на окраине Австро-Венгерской империи не воспринималось современниками как предвестник общеевропейской катастрофы. Нагнетание международной обстановки в период Июльского кризиса и его перерастание в войну являлись, на взгляд Ниберга, классическим образчиком работы «кабинетной дипломатии»[138].

Сложность и многомерность военно-политических, дипломатических и социально-экономических процессов, приведших к Первой мировой войне, корреляция долгосрочных и краткосрочных факторов, обилие игроков, а также наличие обширной историографии по данной проблематике – все это делает крайне сложным формулирование универсального ответа на вопрос, почему началась Первая мировая война и в какой степени события на Балканах предопределили ее неизбежность. Отдавая себе отчет в трудностях, связанных с генерализацией и концептуализацией материала, ряд историков, пишущих о предпосылках Великой войны, сознательно прибегают к позитивистской методологии, сосредотачиваясь, главным образом, на описании событийной канвы. Прежде всего, это относится к попыткам реконструировать международно-политическую атмосферу Июльского кризиса 1914 г., в условиях которой вырабатывались и осуществлялись судьбоносные для европейской цивилизации решения. В своих объемных монографиях, посвященных «последнему мирному лету Европы», британские историки Д. Отт и Г. Мартелл, а также их американские коллеги У. Джэннен, Д. Фромкин и Ш. Макмикин пытаются показать процесс эскалации кризиса, спровоцированного убийством австро-венгерского эрцгерцога, и понять, как происходил переход от состояния мирного времени к войне[139]. В силу профессиональной специализации (в сфере их научных интересов находится политика великих держав), упомянутые исследователи воссоздают панораму Июльского кризиса, преимущественно фокусируясь на многочисленных консультациях, совещаниях, встречах, проводившихся военным и политическим руководством в Вене и Берлине, Санкт-Петербурге, Париже и Лондоне, а также интенсивной дипломатической переписке между этими столицами в жаркие летние дни 1914 г.

Заметным явлением в новейшей историографии Первой мировой войны стали исследования, в которых авторы стремятся к концептуальному осмыслению событий и тенденций, сопровождавших эволюцию различных сфер жизнедеятельности европейского общества в конце XIX – начале XX в., включая и международные отношения. Здесь следует упомянуть работы ирландского историка У. Маллигана и профессора Кембриджского университета М. Макмиллан[140]. Оригинальность и новаторство их подхода состоит в том, что они трактуют взаимодействия великих держав в рамках существовавшей системы международных отношений, в том числе и на Балканах, не как прямолинейное, безальтернативное движение к войне, а, напротив, как попытки ее предотвратить, пусть и до конца не удавшиеся[141]. У. Маллигана, рассуждая о запасе прочности международной системы начала XX в., указывает на существование союзов и Антант как на сдерживающий фактор, который до поры до времени не позволял великим державам, запутавшимся во взаимных обязательствах, скатиться в общеевропейскую войну, что, собственно, и продемонстрировала динамика их взаимоотношений в период Балканских войн. Однако, продолжает свою мысль ирландский историк, именно перегруппировка сил на Балканах по итогам войн 1912–1913 г. ослабила европейскую систему. Во-первых, великие державы, прежде диктовавшие свои условия Османской империи, не могли в такой же степени контролировать поведение ее «наследников» – малых балканских государств, что вносило определенный элемент непредсказуемости в международную жизнь. Во-вторых, одна из великих держав, Австро-Венгрия, боясь повторить судьбу Турции и стать новым «больным человеком Европы», решила силовыми методами пресечь политические тенденции, губительные для ее национальных интересов на Балканах[142].

Более консервативная трактовка развития международных отношений накануне Великой войны отличает работы профессора Оксфордского университета X. Стрэчена, написанные в духе политического реализма. На взгляд британского историка, утверждения о том, что международная система начала XX в. саморегулировалась, благополучно справляясь с возникавшими кризисами, звучат слишком оптимистично, поскольку не была устранена ни одна из причин, являвшихся источником международных осложнений того времени. В качестве аргумента он ссылается на Бухарестский мирный договор (август 1913 г.), который, хотя и подвел черту под периодом Балканских войн 1912–1913 гг., по сути, являлся всего лишь перемирием[143]. Анализируя факторы, обусловившие превращение Балканского полуострова, этой «отдаленной европейской периферии, сотрясаемой братоубийственной враждой местных народов», в эпицентр международно-политического и дипломатического противостояния великих держав, Стрэчен заключает, что на Балканах произошло наложение конфликта военно-политических группировок в духе «холодной войны» на империалистическое соперничество отдельных великих держав. Геополитическая значимость Балкан проявилась также и в том, что именно там перед тремя империями (Османской, Австро-Венгерской и Российской) обозначилась реальная перспектива заката их мощи и утери ими статуса великой державы[144].

Балканские сюжеты, представленные как в региональном, так и в глобальном измерении стали композиционным и смысловым стержнем нашумевшей монографии австралийского историка, профессора Кембриджского университета К. Кларка «Лунатики. Как Европа вступала в войну в 1914 г.». Принципиальной методологической установкой работы Кларка является отказ от формулирования вопроса «Почему началась Первая мировая война?», ибо такой исследовательский ракурс, как ему кажется, подразумевает сознательную подгонку конкретно-исторического материала под концептуальные лекала, что обусловливает предзаданность, априорность выводов. Руководствуясь целью «собрать мозаику из кусочков разрозненных фактов, причин и следствий»[145], т. е. проиллюстрировать множественность путей, которые вели Европу к войне, разновекторность политики великих держав, сложность механизма выработки и принятия внешнеполитических решений, стремление малых балканских стран материализовать свои «ментальные карты», кембриджский профессор придает ключевое значение «балканскому фону» происхождения Первой мировой войны, показывая, как этот фон, словно «оживая», становился одним из главный действующих лиц в июльской драме 1914 г. Сопоставляя Июльский кризис с последующими международными кризисами XX–XXI вв., Кларк отмечает его беспрецедентную комплексность, многоуровневость и многопараметрность. Ведь коллизии балканской политики и вовлеченность в них великих держав способствовали расшатыванию и без того хрупкой и неустойчивой полицентричной системы международных отношений, которая не смогла интегрировать в себя перманентный очаг международной нестабильности в виде Балканского региона, претендовавшего на собственное место в существовавшем тогда мировом, а точнее европейском, порядке. Кларк подчеркивает, что взаимодействие краткосрочных факторов на Балканах, как то: рождение независимого Албанского государства, переориентация внешней политики России в регионе с Болгарии на Сербию – «замутняло» систему, нарушало привычный алгоритм ее развития[146].

Одной из наиболее дискуссионных тем современной британской и американской историографии является «вклад» России и Австро-Венгрии, стремившихся установить свое влияние на Балканах, в развязывание Первой мировой войны. Историков, помимо собственно стратегии Петербурга и Вены на Балканах, интересовало то, как она сопрягалась с функционированием запутанной системы союзов и Антант, а если точнее, как балканский фактор вписывался в коалиционное взаимодействие России и Австро-Венгрии с их партнерами по блокам – Францией и Германией соответственно. В случае с российской политикой на Балканах, как мы увидим далее, в историографии нередко превалируют стереотипы и штампы, что во многом обусловливается современной политической конъюнктурой, а также субъективностью оценочных суждений самих авторов.

Красноречивым (и к слову, довольно тривиальным) примером демонизации позднеимперской политики России является книга американского историка Ш. Макмикина «Русские истоки Первой мировой войны». Претендуя на историографический прорыв, подобный тому, который в начале 1960-х гг. совершил в своей работе «Рывок Германии к мировому господству» немецкий историк Ф. Фишер[147], Макмикин представляет Россию главной виновницей начала Первой мировой войны[148]. Лейтмотивом его монографии является мысль о том, что вся внешняя политика Петербурга, идет ли речь о ближневосточном, балканском или европейском направлении, была подчинена стремлению овладеть Проливами. Для России, ощущавшей свою уязвимость (протяженные незащищенные границы, враждебное окружение), преследуемой кошмаром европейской коалиции еще со времен Крымской войны и страдавшей «Берлинским синдромом», захват Босфора и Дарданелл был военно-стратегическим и экономическим императивом. По безапелляционному утверждению Макмикина, модернизация турецкого флота, страх перед ростом османской военно-морской мощи, а не защита «маленькой героической Сербии» подвигли Россию к вступлению в войну. Он заключает, что российские правящие круги «эксплуатировали» панславизм как вывеску, а на самом деле были равнодушны к судьбам сербов и болгар и были готовы в любой момент пожертвовать их интересами, что с легкостью и сделали в период Боснийского кризиса 1908–1909 гг., Балканских войн 1912–1913 гг., кризиса из-за сербо-албанской границы в октябре 1913 г.[149] Характеризуя позицию России во время Июльских событий 1914 г., американский историк всячески пытается подчеркнуть агрессивность ее замыслов, заявляя, что Петербург, в отличие от Берлина и Вены, рассчитывавших поставить Европу перед свершившимся фактом австро-сербской локальной войны, преследовал куда более амбициозные цели, планируя войну европейскую, которую Россия должна выиграть в составе наиболее сильной коалиции[150].

Однако надо признать, что далеко не все современные западные авторы, специализирующиеся по истории России, склонны к такой заведомой подмене понятий и стигматизации ее политики. Так, американские историки Р. Боброфф, Д.А. Рич и их британский коллега М. Рейнолдс в своих исследованиях стараются дать взвешенную, сбалансированную оценку внешнеполитического курса России, который, как ими подчеркивается, формировался в определенных международных реалиях и под воздействием объективных факторов. Р. Боброфф в своей работе, посвященной российской политике в отношении Черноморских проливов, констатирует, что, хотя установление контроля над Константинополем и являлось стратегической целью России, реализовать ее она планировала в среднесрочной или даже дальнесрочной перспективе, а не летом 1914 г., будучи не подготовленной к большой европейской войне[151]. О сдержанности и прагматизме политики Петербурга на Балканах в период войн 1912–1913 гг., о его незаинтересованности в преждевременной перекройке балканскими союзниками карты полуострова и о намечавшейся тенденции к потеплению русско-турецких отношений накануне Первой мировой войны повествует М. Рейнолдс[152]. В свою очередь, Д. Рич указывает на оборонительность позиций русской дипломатии в период Июльского кризиса, констатируя, что поддержка, оказанная Россией Сербии, носила вынужденный характер и была продиктована соображениями престижа, необходимостью подтвердить статус великой державы перед лицом мощнейшего давления со стороны австро-германского блока[153].

В настоящее время все большую популярность в литературе набирает концепция «балканизации» франко-русского альянса. В частности, Т. Отт, профессор Университета Восточной Англии, и американский историк С. Уилльямсон, выдвигают тезис о том, что в представлениях французской элиты стабилизация внутриполитического положения в России и, как следствие, упрочнение ее внешнеполитических позиций могли ослабить зависимость Петербурга от Парижа и в перспективе привести к его отколу от Антанты[154]. В свете этого Франция, по мнению английского и американского специалистов, скорее стремилась к приближению европейской войны, а балканский сценарий ее начала гарантировал участие в конфликте России. Кларк доводит мысль о «балканизации» франко-русского союза до логической крайности, говоря о том, что Париж и Петербург сознательно конструировали геополитический спусковой механизм вдоль австро-сербской границы[155]. В какой-то степени эти идеи являются отзвуком выводов, сделанных Г. Барнсом еще в середине 1920-х гг.

Учитывая политико-географическую локализацию Июльского кризиса 1914 г., ученые не перестают обращаться к сюжетам, связанным со стратегией и тактикой Австро-Венгрии на Балканах. Насыщенный и разноплановый материал по данной тематике позволяет сформулировать ряд общетеоретических проблем, а именно: механизм выработки внешней политики многонациональным государством в условиях усиления на его территории центробежных тенденций (в частности, подъем югославянского движения), корреляция региональной гегемонии и поддержания великодержавного статуса (будучи балканской державой, Австро-Венгрия являлась членом «европейского концерта»), сращивание внутренней и внешней политики, стремление урегулировать принципиальные вопросы внутреннего развития посредством внешнеполитических акций. Обозначенная проблематика нашла отражение в работах С. Уилльямсона[156].

Ряд современных исследователей разделяет мнение о том, что логика поведения Австро-Венгрии в период Июльского кризиса была обусловлена соображениями сугубо регионального порядка[157]. Австро-венгерское руководство, не просчитав все риски и недооценив возможные международные последствия ультиматума, направленного им Сербии 23 июля, планировало, по выражению американского историка Дж. Танстолла, устроить «маленькую локальную войну к югу от Савы и Дуная»[158], т. е. начать Третью балканскую войну.

Вообще же концепция Первой мировой войны как «Третьей Балканской войны» породила серьезные споры в историческом сообществе. Впервые она была сформулирована в начале 1970-х гг. американским исследователем И. Римаком. Он ставил Великую войну в один ряд с Балканскими войнами 1912–1913 гг., в ходе которых местные государства боролись за «турецкое наследство». В 1914 г. сербы, воодушевленные идеей присоединения югославянских провинций Австро-Венгрии, как отмечал И. Римак, готовились к войне с последней. Отдавая себе отчет во вмешательстве России в конфликт на Балканах и, как следствие, автоматическом запуске системы европейских союзов, сербское правительство, по словам американского историка, намеренно провоцировало военное столкновение с Дунайской монархией[159].

Одним из принципиальных критиков построений И. Римака выступил его соотечественник П. Шрёдер. События июля 1914 г. явились, на взгляд последнего, естественным результатом предшествовавшего развития международных отношений, в том числе взятого Великобританией курса на укрепление Тройственного согласия. Англия, как предположил П. Шрёдер, проводила свою «политику Антант», в частности, выстраивала отношения с Россией за счет Австро-Венгрии. Лондон не воспринимал Двуединую монархию как противника, а скорее ставил ее в один ряд с «недееспособными» Китаем и Персией. Отказ Британии от поддержки Австро-Венгрии означал, что она складывала с себя свои европейские обязательства. Распад Дунайской монархии, который повлек бы за собой образование вакуума силы в «сердце» Европы, по мнению американского историка, с математической точностью предопределил войну за господство на европейском континенте[160].

Эти взгляды были развиты и модернизированы П. Шрёдером в более поздних работах. Так, он пришел к заключению о том, что агрессивная балканская политика Австро-Венгрии явилась вынужденной реакцией на деформацию «европейской системы». Старая система взаимоотношений между великими державами базировалась на признании ими неких норм поведения и правил игры, одним из которых было существование Австро-Венгрии в качестве великой державы, гарантированное всеми членами «европейского концерта». Перенесение принципов империалистического соперничества на почву европейской политики привело к изменению правил игры, что вылилось в обострение борьбы между великими державами на Балканах. Австро-Венгрия перестала вписываться в новые реалии европейской и мировой политики. Таким образом, в 1914 г., по метафоричному замечанию П. Шрёдера, Дунайская монархия выбрала для себя наиболее «предпочтительный» способ ухода из жизни: самоубийство, которое было совершенно не из-за боязни смерти, а из-за страха перед палачом, в обличии которого выступала сама система международных отношений[161].

Среди значимых факторов, определявших как расстановку сил на мировой арене, так и динамику взаимодействия великих держав на Балканах, следует упомянуть австро-германское сотрудничество в рамках Тройственного союза. В новейших исследованиях, затрагивающих австро-германские отношения в период Июльского кризиса, основная дискуссия разворачивается вокруг двух принципиальных моментов: первый – это желание/нежелание Германии локализовать австро-сербский конфликт на Балканах летом 1914 г., второй – начало «превентивной войны» как наиболее желательный исход Июльского кризиса для Центральных держав.

Так, в общем-то почти все исследователи сходятся во мнении, что обусловленный Балканскими войнами подрыв позиций Австро-Венгрии в регионе, перспектива распада этой многонациональной империи, вкупе с постепенным восстановлением военной мощи России на Востоке обнаружили, как полагало германское руководство, стратегическую уязвимость австро-германского союза в Европе. А потому Берлин склонялся к силовому варианту разрешения кризиса на Балканах, спровоцированного убийством австро-венгерского эрцгерцога[162]. Но тут-то и начинаются основные концептуальные расхождения у исследователей. Приведем два наиболее четко артикулированных подхода. Первый из них представлен работами крупного американского специалиста в области теории международных отношений Дж. Леви, утверждающего, что германская стратегия разрешения так называемой «дилеммы безопасности» заключалась не в развязывании «превентивной войны» в общеевропейском масштабе, а в провоцировании локализованного австро-сербского столкновения на Балканах. Ведь, с одной стороны, успешная реализация этого сценария вызвала бы перегруппировку сил в Юго-Восточной Европе, что облегчило бы положение Австро-Венгрии в регионе; с другой – локализованная австро-сербская война способствовала бы расколу Антанты, что сняло бы проблему «окружения» Германии[163].

Данному подходу, заключающемуся в «балканизации» германской «Weltpolitik», противопоставляется концепция «глобализации» Третьей Балканской войны. К ее приверженцам можно причислить американских политологов С. Ван Эверу и Д. Коуплэнда. Так, на взгляд этих ученых, Вена и Берлин, рассчитывавшие переломить негативные для них политические тенденции на Балканском полуострове и в Европе, склонялись к возможности начала «превентивной войны», которая по своим масштабам распространилась бы далеко за границы Юго-Восточной Европы. С. ван Эвера справедливо отмечает, что стремление Центральных держав нанести упреждающий удар вполне соотносилось с господствовавшим в то время «культом наступательной политики». Руководствуясь так называемой логикой «окон возможности», стратеги в Берлине полагали, что в период Июльского кризиса 1914 г. как раз-таки и открылось одно из таких «окон», т. е. выдался момент, когда благоприятное стечение обстоятельств позволяло австро-германскому блоку сместить баланс сил в Европе в свою сторону. Балканский кризис 1914 г., по меткому замечанию Ван Эверы, давал шанс Германии спроектировать «идеальное» начало войны[164]. Коуплэнд, в свою очередь, констатирует, что в восприятии германского политического и военного руководства только тотальная война, а не победа Австро-Венгрии в локальном конфликте на Балканах помогла бы Германии разрешить «дилемму безопасности», устранив французскую угрозу с Запада и русскую – с Востока[165].

Абстрагируясь от теоретических выкладок и переходя к конкретно-историческому материалу, отметим, что в историографии происхождения Первой мировой войны особое место занимают сюжеты, связанные с Балканскими войнами 1912–1913 гг., за которыми закрепилась красноречивая характеристика «пролога» и «прелюдии» общеевропейской катастрофы 1914 г.[166] В современных исследованиях Балканские войны фигурируют в трех основных ипостасях: как конфликт внутрирегиональный, как военно-политический феномен начала XX в., как один из ключевых этапов милитаризации европейской дипломатии и виток «гонки вооружений», вылившейся в Первую мировую войну.

Известный американский историк-балканист, профессор Государ-ственного университета Миннесоты Р. Холл в своей монографии «Балканские войны, 1912–1913 гг. – прелюдия Первой мировой войны» детально исследует этапы формирования Балканского союза, ход и характер боевых действий, попытки великих держав повлиять на процесс послевоенного урегулирования, акцентируя внимание на остроте национальных противоречий местных государств, на проблеме несовпадения их территориально-политических и этнических границ. Он делает заключение о наличии мощного деструктивного элемента в национальных аспирациях балканских государств и в их территориальных притязаниях. Инкорпорируя Балканские войны в более широкий международно-политический контекст первой половины XX в., Холл предлагает рассматривать их, с одной стороны, как начальную фазу Первой мировой войны[167], с другой как часть общеевропейского конфликта, продлившегося (с перерывом в 20 лет) до 1945 г.[168]

Большинство авторов единодушны в том, что непосредственная преемственность между Балканскими войнами и Первой мировой войной проявилась прежде всего в военной сфере. На взгляд британского военного историка и журналиста Э. Хутона, Балканские войны стали своеобразным водоразделом между военным искусством образца Наполеоновских войн и современным способом ведения боевых действий. Ибо в их ходе сочеталась характерная для XIX в. практика дислоцирования войск и организации боевых операций с применением новейших видов вооружений (скорострельная артиллерия, авиация), без которых немыслимо военное дело XX столетия[169]. Холл идет еще дальше в своих выводах, говоря о том, что Балканские войны ознаменовали начало эпохи современных вооруженных конфликтов. Так, в военных действиях, развернувшихся в 1912–1913 гг. на юго-восточной оконечности Европы, участвовали армии, сформированные на базе обязательной воинской повинности и оснащенные современными технологиями; солдаты, испытывавшие мощный патриотический подъем, были готовы воевать до морального и физического истощения; кроме того, в общебалканский конфликт кануна Первой мировой войны оказались вовлеченными массы гражданского населения[170].

Исследователи также пишут о «рубежности» Балканских войн в контексте раскручивания великими державами спирали вооружений. Американский историк Д. Херманн и его британский коллега Д. Стивенсон в своих работах показывают, как после 1912 г. расчеты руководства великих держав, основанные на оценке военной силы и соотношении военных преимуществ, превратились в доминирующий фактор, влиявший на выработку внешнеполитических решений во всех без исключений европейских столицах. Балканские войны, как констатирует Д. Стивенсон, дали импульс принятию новых военных законов в Германии, Франции и России (1913), а также в Австро-Венгрии (1914)[171]. Коллизии международных кризисов, гонка вооружений, конфликт в Юго-Восточной Европе, повлекший минимизацию влияния Австро-Венгрии в регионе – все это, как пишет Д. Херманн, заставило многих современников событий поверить в то, что к концу 1913 г. война была неизбежна[172].

И, наконец, последний аспект, на котором хотелось бы остановиться, – это то, как современные английские и американские авторы оценивают политику самих балканских государств, а именно Сербии. Не требует объяснений тот факт, что внимание исследователей по большей части сфокусировано на австро-сербском противостоянии, а значит, на поведении Сербии, в частности ее самопозиционировании в качестве «югославянского Пьемонта». Наблюдается устойчивая тенденция перекладывания ответственности за развязывание Первой мировой войны на Сербское королевство. В общем-то эта даже не тенденция, а скорее традиция англо-американской историографии, ибо подобные суждения мы можем встретить в трудах маститых историков, таких как С. Фей и И. Римак. Сейчас в тренде писать о подрывной деятельности в Боснии и Герцеговине сербских «террористов», спонсируемых из Белграда. На подобные пассажи можно натолкнуться в работах К. Кларка и С. Уилльямсон[173]. Утверждения вроде того, что «Молодая Босния» – филиал «Черной руки», являются общим местом. Появление столь жестких и безапелляционных формулировок, как представляется, помимо историографической традиции, обязано воздействию информационного поля.

Между тем профессиональные историки-балканисты (Р. Холл, Д. Маккензи), стараются избегать подобных упрощений, отмечая множество неясностей в организации сараевского убийства[174]. Признавая наличие связи между «Черной рукой» и участниками «Молодой Боснии», Р. Холл и Д. Маккензи пытаются показать неоднородность проектов создания единого Югославянского государства, сложную палитру цветов и оттенков внутриполитической жизни Сербского королевства и сопряженные с этим трудности проведения им внешнеполитического курса.

Подводя итоги данному историографическому обзору, мы можем заключить, что при наличии весьма широкого спектра подходов к изучению причин возникновения Первой мировой войны и многообразии вариантов их интерпретаций балканские сюжеты рассматриваются учеными преимущественно в контексте кризиса системы международных отношений, обусловленного изменением политической конфигурации великих держав в начале XX в. Нестабильность на Балканах, являясь сама по себе признанным фактом, на взгляд исследователей, имела второстепенное значение по сравнению с противоречиями, существовавшими между великими державами на глобальном уровне. Так, австро-сербский антагонизм, будучи вопросом регионального порядка, приобретал общеевропейское звучание, поскольку был интегрирован в межблоковое противостояние великих держав. Что касается «деструктивной» роли балканского фактора в развитии предвоенной системы международных отношений, то о ней в основном упоминается в связи с неспособностью великих держав контролировать процессы в Юго-Восточной Европе, порожденные национальными устремлениями местных игроков. Самостоятельные шаги балканских акторов, как отмечается, провоцировали флуктации в рамках системы и в этом смысле ее расшатывали.

И все же приходится констатировать, что в современной англо-американской и отечественной историографии в недостаточной мере освещается взаимовлияние глобального и регионального (балканского) уровней международной системы кануна Первой мировой войны. В качестве позитивной тенденции можно выделить междисциплинарность ряда новых работ, попытки использовать аналитический инструментарий в исследовании фактологического материала, несмотря на опасность излишней схематизации многих сложных явлений. Ведь, как когда-то заметил А. Эйнштейн, обращаясь к концептуализации, мы апостериори пытаемся реконструировать реальность[175]. В любом случае не одно поколение историков еще сломает копья, стремясь ответить на вопрос: почему Первая мировая война началась на Балканах?

Глава I

Закат «эпохи империй»: политическая дестабилизация на Балканах и реакция Великобритании

§ 1. «Восточный вопрос больше, чем любая другая проблема современности, будоражил чувства страны»[176]: факторы становления балканской политики Великобритании (последняя треть XIX– начало XX в.)

В последней трети XIX – начале XX в. Восточный вопрос являлся одной из самых обсуждаемых тем в британском медиапространстве. Традиционно политические круги и представители гуманитарной общественности Туманного Альбиона рассматривали обстановку на Балканах как составную часть этого гордиева узла международных отношений. Политика Лондона в регионе, по сути, была результирующей взаимодействия и взаимовлияния множества факторов: внутриполитической ситуации в Османской империи, роста национально-освободительных движений, геополитических устремлений России и связанной с ними проблемы Черноморских проливов, гегемонистских амбиций Австро-Венгрии на Балканах, общего соотношения сил на мировой арене. Таким образом, Восточный вопрос в его балканской ипостаси был плотно вплетен в ткань европейского равновесия[177], тогда как его многокомпонентность порождала дискуссии в британском истеблишменте о приоритетах политики Лондона на европейском Востоке: будь то Б. Дизраэли с его военно-стратегическими императивами, либералы, предводительствуемые У. Гладстоном, с их акцентом на вопросах морали и распространении ценностей европейской цивилизации или же Р. Солсбери с его модернизированным вариантом Realpolitik, учитывающим новые веяния эпохи. Наша задача состоит в том, чтобы понять, как различные подходы и международный контекст влияли на формулирование политики Англии в Юго-Восточной Европе.

На протяжении всего XIX века Великобритания выстраивала свой внешнеполитический курс на Балканах в зависимости от существовавшей расстановки сил на Ближнем Востоке, т. е. от усиления там влияния другой великой державы и ее возможного преобладания в Азии. В условиях, когда британские правящие круги воспринимали Россию в качестве главного стратегического соперника на Востоке, поддержание целостности Османской империи являлось краеугольным камнем политики Лондона. Эти внешнеполитические представления были реализованы на практике лордом Г. Пальмерстоном в период Крымской войны 1853–1856 гг. и Б. Дизраэли во время Восточного кризиса 1875–1878 гг. Их ближневосточная стратегия была нацелена на то, чтобы не позволить империи Романовых утвердиться на берегах Босфора. Ведь такой поворот событий имел бы для Британии отрицательные последствия: занятие другой великой державой Константинополя автоматически означало ее доминирование в Восточном Средиземноморье, что было сопряжено с прямой угрозой британскому пути в Индию[178]. Именно Константинополь Дизраэли считал ключом к Индии, а не Египет и Суэцкий канал: в случае захвата Россией турецкой столицы, ее войска, по убеждению британского премьер-министра, имели все шансы беспрепятственно дойти до Сирии, далее к устью Нила, и тогда отпала бы всякая необходимость в оккупации Египта[179].

События, разыгравшиеся в середине 1870-х гг. на Балканах: волнения в Боснии и Герцеговине, восстание в Болгарии, вступление Сербии и Черногории в войну против Османской империи – словно морская волна вынесли на повестку дня Восточный вопрос[180]. Этот всплеск пассионарности балканских народов вызывал ярое недовольство туркофила Дизраэли, который не мог уяснить, как волнения в отдаленной балканской провинции – явление, распространенное в этих землях, – могли взбудоражить всю Османскую империю и превратиться в головоломку европейской дипломатии. Угроза европейскому равновесию, т. е. антитурецкое восстание, как цинично писал Дизраэли леди Честерфильд, могло быть ликвидировано за неделю![181]

Воспринимавшиеся как деструктивный фактор международной жизни восстания местных славян привели к тому, что европейские кабинеты начали терять контроль над действиями балканских игроков, в том числе переживавших пору своего государственного становления княжеств Сербии и Черногории. Балканские лидеры не могли себе позволить проводить политику, диссонировавшую с многовековыми чаяниями своих подданных. По справедливому замечанию видного британского слависта Р.У. Сетон-Уотсона, по мере эскалации Восточного кризиса инициатива в Восточном вопросе начинала переходить от правительств великих держав к менее значимым личностям в Белграде, Цетине и далеких боснийских горах. Например, опасавшийся лишиться трона сербский князь Милан Обренович был вынужден объявить войну Порте: из-за своей нерешительности он быстро терял популярность, тогда как активизировались его соперники – Николай Черногорский и Петр Карагеоргиевич[182].

Мощный национально-освободительный порыв балканских христиан был спроецирован на политическую карту Юго-Восточной Европы при помощи военного участия России. Произошло уникальное совпадение внешнеполитических интересов великой державы и стремления балканских народов к национальной независимости и самостоятельной государственной жизни. После Крымской войны Россия испытывала не только метафизическое чувство исторического одиночества и международной уязвимости, о чем писал Н.Я. Данилевский, но ей было необходимо решать практические задачи внешней политики в балканско-ближневосточном регионе. В сложившихся мирополитических реалиях Российской империи требовалось взрастить себе потенциальных союзников. А это предполагало создание благоприятных международных условий для их внутриполитического развития, формирования их национального самосознания и государственности. Как писал С.М. Соловьев: «Итак, у России по отношению к Восточному вопросу есть своя историческая, национальная политика, которой она должна остаться верною… Россия не может желать распространения своей государственной области, и без того громадной… Пусть живут свободно и независимо родные по вере и крови народы; пусть умножают запас новых деятелей на поприще европейской цивилизации, которое требует именно деятелей самостоятельных, своеобразных»[183]. Собственно, русско-турецкая война отчасти и стала воплощением этой внешнеполитической стратегии.

Лондон выступал против образования независимых государств на национальных окраинах Османской империи, даже если для этого существовали объективные предпосылки. Стараниями британской дипломатии власть султана (несмотря на поражение Турции в войне с Россией 1877–1878 гг.) сохранялась над обширными территориями на Балканском полуострове. Под давлением Лондона были аннулированы основные постановления Сан-Стефанского прелиминарного договора. Так, наиболее негативную реакцию английского правительства вызвал пункт, по которому территория автономного Болгарского княжества должна была простираться от Дуная на севере до Эгейского моря на юге и от Черного моря на востоке до гор Албании на западе[184]. По оценкам британских дипломатов, создание большого славянского государства радикально сместило бы баланс сил на Балканском полуострове в пользу России и позволило бы ей политически и экономически доминировать в регионе[185]. В результате по решению Берлинского конгресса 1878 г. Болгария была разделена по Балканскому хребту на две части: на севере от него образовывалось самоуправляющееся Болгарское княжество, на юге – провинция Восточная Румелия, оставшаяся «под непосредственной политической и военной властью» турецкого султана[186]. В состав Османской империи возвращались Македония и Фракия, для которых не предусматривалось «особого административного устройства». Но даже такое территориальное урегулирование в отношении Болгарии вызывало критическую реакцию ряда британских дипломатов: по словам британского посла в Константинополе O. Лэйарда, отдать Болгарскому княжеству Софийский округ значило «открыть ему дверь в Македонию»[187].

Несмотря на дипломатическую победу, одержанную Англией на Берлинском конгрессе, и сохранение турецкого присутствия на Балканах, все же нельзя говорить о том, что Лондон безоговорочно солидаризировался с Портой. Скорее поддержка Турции рассматривалась Уайтхоллом в качестве вынужденной меры. Как отмечал британский посол в Константинополе Ч. Стрэтфорд-Каннинг, «из двух зол (утверждение России на Босфоре или опора на Османскую империю с ее административным произволом – О. А.) надо выбирать меньшее»[188]. Британский истеблишмент прекрасно понимал, что Турция находилась в состоянии глубокого упадка. Модернизация Османской империи, в частности ее финансовой системы и аппарата управления, на взгляд Лондона, являлась обязательным условием английской поддержки. Еще Пальмерстон говорил о том, что Англия не собиралась воевать за «мертвое тело»[189]. Так, способность Порты содержать армию и флот, т. е. эффективно противостоять России, напрямую зависела от успешной реорганизации имперской финансовой системы[190]. Но все попытки проведения реформ в Османской империи в середине XIX в., известные в истории как Танзимат (1839 – нач. 1870-х гг.), по большей части оказались безрезультатными.

Маркиз Солсбери, руководивший британской дипломатией на протяжении 20 лет, имел, в отличие от своего однопартийца Б. Дизраэли, с которым они заняли консолидированную позицию на Берлинском конгрессе, более сложный и нюансированный взгляд на Восточный вопрос[191]. Солсбери вообще считал Крымскую войну ошибкой и сожалел о том, что западные державы отвергли предложение Николая I о разделе Османской империи. Ее исчезновение, по мнению лидера тори, являлось наиболее приемлемым вариантом урегулирования Восточного вопроса, поскольку Турция, оказавшись в зависимости от какой-либо великой державы, представляла бы серьезную угрозу для британских интересов в Азии[192].

Солсбери, внешнеполитический кругозор которого сформировался под влиянием опыта, полученного им в бытность министром по делам Индии, преимущественно волновала судьба владений султана в Малой Азии. На этом фоне проблема Балкан отходила на второй план. Он предсказывал дальнейшую потерю Турцией европейских провинций: Фракии, Македонии, Албании, Фессалии и Эпира, – однако, по его разумению, эти земли представляли лишь временную стратегическую ценность, поэтому Порте следовало бы сосредоточиться на поддержании своей империи в Азии. Ведь занятие русской армии Карса с высокой долей вероятности могло породить среди населения Малой Азии, Месопотамии и Сирии ощущение перемен: по прогнозам Солсбери, арабы и в целом азиаты взирали бы на Россию взглядом, исполненным надежды на лучшую жизнь. Из этого делалось логическое заключение о том, что Турции было жизненно необходимо заключить союз с могущественной державой, и этой державой могла быть только Великобритания, которая, в свою очередь, стремилась ликвидировать всякую угрозу коммуникациям с Индией[193]. Таким образом, в условиях, когда проблемы европейских и азиатских провинций Османской империи составляли единый комплекс противоречий, балканская политика Англии формировалась под воздействием отношения Лондона к ситуации в азиатских владениях султана.

Декларируя принцип поддержания территориальной целостности Османской империи, но вместе с тем отдавая себе отчет в существовавшем там положении дел, руководители Форин Оффис были вынуждены искать иные способы сохранения своего влияния на Ближнем Востоке.

Одним из таких средств являлась оккупация тех турецких территорий, которые в стратегическом отношении представляли жизненно важное значение для Британской империи. С этой целью в 1878 г. Англия заставила Порту заключить с ней так называемую Кипрскую конвенцию, в соответствии с которой Лондон обязывался оказать Турции поддержку, в том числе военную, в случае приобретения Россией новых территорий в Азии. В обмен на это султан соглашался на занятие Британией Кипра[194] для обеспечения оптимальных условий базирования британского флота и войск[195]. Подобными соображениями, возможно, иначе сформулированными, была вызвана британская оккупация Египта в 1882 г., которая упрочила контроль Англии над Суэцким каналом.

Другой способ, к которому обращалась Британия для реализации своих интересов на Ближнем Востоке, – налаживание партнерских отношений с Австро-Венгрией, стремившейся к гегемонии на Балканах. Перед Веной и Лондоном стояла общая задача – не допустить преобладания в регионе России. Они исходили из того, что Турция не располагала достаточными ресурсами для энергичного отпора своей могущественной северной соседке и в конце концов могла или уступить ей, или с ней договориться[196]. С целью предотвратить подобный вариант развития событий Англией и Австро-Венгрией в 1887 г. были заключены соглашения о поддержании статус-кво на Востоке и сохранении территориальной целостности Османской империи – Средиземноморская Антанта[197]. Державы заявили о своем намерении оказать Турции содействие в случае ее сопротивления иностранному вторжению[198]. Если же Порта поддастся внешнему давлению, то они оговаривали за собой право временно оккупировать части османской территории[199]. Причем Вена была склонна трактовать этот пункт как санкцию на занятие ряда балканских провинций (при одновременной отправке эскадры в Дарданеллы)[200]. Британское правительство в лице Солсбери высказывалось за распространение Средиземноморских соглашений на малоазиатские провинции султана. Ведь угроза Проливам, как отмечал британский премьер-министр, могла исходить не только с запада, но и с востока[201]. Фактически Англия и Австро-Венгрия очертили свои «сферы ответственности» в отношении территорий Османской империи.

Поддержка Порты и взаимодействие с Австро-Венгрией являлись традиционными инструментами в арсенале британской дипломатии, когда речь шла о противодействии России на Ближнем Востоке. Однако Форин Оффис не ограничивался исключительно этими методами. Внешнеполитический курс Лондона на Балканах отличался известной гибкостью. В этом, несомненно, присутствовала заслуга и Р. Солсбери – талантливого и дальновидного дипломата. Будучи прагматиком, маркиз адаптировал некоторые внешнеполитические идеи Гладстона и его последователей: он исходил из того, что христианские государства полуострова имели гораздо больше возможностей для динамичного развития, чем вступившая в пору своего заката Османская империя[202]. Непосредственно участвуя в разработке Берлинского трактата, постановления которого оказались столь неблагоприятными для Болгарии, Солсбери под воздействием событий 1885–1886 гг. переоценил ее значение для расстановки сил в регионе и балканской политики Лондона. Внутреннее, не спровоцированное внешним вмешательством, движение за объединение Болгарии и Восточной Румелии, ссора болгарского князя Александра Баттенберга с Петербургом, убедительная победа над сербами в войне 1885 г. продемонстрировали Европе, что правящие круги княжества были способны принимать самостоятельные внешнеполитические решения. Расширившаяся Болгария, стремившаяся избавиться от опеки России, вызывала благосклонное отношение Англии[203]. Британский посол в Константинополе сэр Уильям Уайт довольно красноречиво выразил английское видение болгарской проблемы: «эти недавно освободившиеся народы (т. е. болгары – О. А.) хотят вздохнуть полной грудью, а не через ноздри России»[204]. При содействии британской дипломатии было заключено турецко-болгарское соглашение, в соответствии с которым султан назначал болгарского князя губернатором Восточной Румелии. Таким образом, Болгария, на взгляд Форин Оффис, превратилась из сателлита России на Балканах в преграду на пути ее продвижения в Восточное Средиземноморье.

Обозначенные выше методы британской политики на Ближнем Востоке оказались эффективными только в условиях благоприятной международной обстановки, но в последнее десятилетие XIX в. ситуация изменилась. Во-первых, это было связано с событиями, разворачивавшимися в самой Турции: преследование армянского населения в Константинополе и Малой Азии в 1894–1896 гг., восстание на Крите 1896 г. и последовавшая за ним греко-турецкая война 1897 г. спровоцировали на Ближнем Востоке серьезнейший международный кризис. Официальный Лондон (сначала в лице либерального кабинета Розбери, затем консервативного – Солсбери), побуждаемый общественным мнением, был вынужден задуматься о целесообразности поддержки Османской империи. Ведь меры, к которым прибегал султан для усмирения национальных окраин империи, будь то Балканы или Армения, свидетельствовали о том, что Порта реально теряла власть над своими владениями, т. е. была близка к состоянию коллапса.

Во-вторых, на региональную политику Лондона оказывала влияние перегруппировка сил на международной арене: политическое равновесие, зиждившееся на британском лидерстве, начало размываться. В 1891–1893 гг. был оформлен военно-политический союз между Францией и Россией, имевший, помимо антигерманской, также и антибританскую направленность. Новым вызовом для Лондона явилась амбициозная внешнеполитическая стратегия Германии – Weltpolitik. Сигналами, предупреждавшими Англию об опасности замыслов рейха, стали его программа строительства военно-морского флота и стремительное проникновение на Ближний Восток.

К концу XIX в. германское влияние сделалось преобладающим в Константинополе. В качестве основных слагаемых успеха политики Берлина в Османской империи можно выделить три момента: реорганизацию турецкой армии, масштабные финансовые проекты, политическую поддержку Порты.

Прежде всего немцы сосредоточили свое внимание на оздоровлении и модернизации вооруженных сил Османской империи. С этой целью в Константинополь была направлена военная миссия генерала К. фон дер Гольца. Как отмечает советский историк А.С. Силин, длительное руководство фон дер Гольца и других немецких офицеров турецкими военными школами, а также практиковавшаяся с 1882 г. посылка турецких офицеров в Германию привели к образованию среди них большой группы приверженцев ориентации на рейх. Воспитанные в духе прусской дисциплины и военных уставов, а также под непосредственным влиянием немецких офицеров, они впоследствии составили весьма значительную прогермански настроенную прослойку в высшем командном составе турецкой армии: многие лидеры младотурецкой партии были учениками фон дер Гольца и выпускниками руководимых им прежде военных школ (например, Махмуд Шевкет-паша, Иззет-паша, Махмуд Мухтар-паша)[205]. Довольно быстрыми темпами проходило перевооружение османских войск. Для фирм Круппа, Маузера Турция превратилась в один из главных рынков сбыта их продукции[206]. Германские военно-промышленные и политические круги задались целью создать дееспособную и в достаточной мере эффективную турецкую армию, чтобы она могла противостоять центробежным тенденциям внутри самой империи, давать отпор соседним балканским государствам, стремившимся отвоевать у нее территории, населенные их собратьями по крови и вере, и обороняться от посягательства великих держав, намеревавшихся поделить наследство «больного человека Европы».

Происходило интенсивное экономическое «освоение» Османской империи германскими промышленниками и финансистами. По словам американского историка Э. Эрла, Турция была «обречена» попасть в орбиту влияния индустриально высокоразвитой Германии: за Босфором лежали земли, богатые нефтью и металлами, способные обеспечить германскую текстильную промышленность милями хлопковой ткани отменного качества, земли, которые в древности давали баснословный урожай[207]. Особой масштабностью отличались германские железнодорожные проекты. Так, к 1914 г. немцы владели 48 % строившихся или находившихся в эксплуатации турецких железных дорог, обогнав своих основных соперников французов и оставив далеко позади англичан[208].

Олицетворением возросшего влияния Германии на Ближнем Востоке явилось дарование в 1899 г. султаном Абдул-Хамидом II «Дойче банк» предварительной концессии на строительство Багдадской железной дороги, которая, по точному определению американского историка Б. Шмитт, «должна была стать нервом турецкого экономического развития, предоставив Германии мощные рычаги воздействия на политику османского правительства»[209].

Естественно, что, сделав Османскую империю форпостом своей восточной политики, Германия выступала однозначно против каких-либо преобразований, которые ущемляли бы суверенную власть султана. На Вильгельмштрассе рассматривали целостность и неприкосновенность Османской империи в качестве залога успешного осуществления германских замыслов на Ближнем Востоке. Именно такими мотивами руководствовались немецкие дипломаты во время ближневосточного кризиса 1895–1897 гг. Уже в самом начале разыгравшихся событий германское правительство заняло позицию подчеркнутого невмешательства в турецко-армянские дела[210]. Кайзер и его чиновники перекладывали всю ответственность за резню армян на англичан, которые, по их уверениям, внушили турецким христианам ложные надежды, а султану опасения за свою власть[211]. Маршалль фон Биберштейн, возглавлявший в то время внешнеполитическое ведомство Германии, заявил о том, что Берлин одобрит только такую схему реформ, разработанную «европейским концертом», которая будет ограничиваться лишь «моральными средствами воздействия» на султана[212]. В глазах Абдул-Хамида Германия ассоциировалась с главным защитником интересов Османской империи, тогда как политика Англии, по контрасту, приобретала враждебный характер. Столь невыгодное для Британии изменение соотношения сил в Турции наглядно продемонстрировало Форин Оффис, что бессмысленно строить свой внешнеполитический курс на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Европе, ориентируясь на Порту, все больше и больше утрачивающую контроль над своими территориями и подверженную сильному германскому влиянию.

Ближневосточная политика Берлина вызывала особую обеспокоенность у тех представителей британского бизнеса, чьи интересы были сконцентрированы вокруг северной части Персидского залива, территорий, прилегающих к Адену, Центральной и Южной Аравии, бассейна Красного моря. По мнению советского историка Г.Л. Бондаревского, данное обстоятельство в сочетании с «падением заинтересованности британского капитала в Малой Азии»[213], предопределило выбор британского истеблишмента в пользу расчленения Османской империи[214]. Вряд ли можно с уверенностью утверждать, что на данном этапе Лондон стремился к дезинтеграции азиатской Турции. Но очевидно, что британское правительство искало различные пути преодоления сложившейся ситуации, не исключая крайних мер.

Положение Великобритании осложнялось еще и тем, что Австро-Венгрия – традиционно дружественная к ней держава в Восточном вопросе – практически всецело действовала в фарватере политики своего партнера по Тройственному союзу – Германской империи. Английские общественно-политические круги начали воспринимать Австро-Венгрию как инструмент проведения германского влияния в регионе. Таким образом, был нарушен тот хрупкий баланс сил, который существовал на Балканах со времен Берлинского конгресса. Отказ правительств двух держав продлить Средиземноморскую Антанту в 1895–1896 гг. во многом явился знаковым событием и свидетельствовал об охлаждении англ о-австрийских отношений. В историографии ведутся дискуссии по поводу того, было ли это продуманной политикой Балльплатц и Форин Оффис или же на самом деле являлось чередой недоразумений и недопонимания, возникшего между внешнеполитическими ведомствами двух стран. На взгляд английского историка Дж. Грэнвилла, главная причина невозобновления Средиземноморской Антанты крылась в неверном анализе ситуации, сделанном австро-венгерским министром иностранных дел графом А. Голуховским. Глава австро-венгерской дипломатии видел свою цель в том, чтобы поддерживать существующий статус-кво и не допустить захвата Россией Константинополя, поскольку это восстановило бы ее пошатнувшийся после Берлинского конгресса авторитет на Балканах. Активизация политики Петербурга спровоцировала бы волнения среди православных славян, подданных Габсбургской короны, что могло обернуться роковыми последствиями для судеб Двуединой монархии. Следуя подобной логике, Голуховский обусловил продление Средиземноморских соглашений их последующей модификацией в сторону более четкой фиксации английских обязательств по отношению к Австро-Венгрии и Италии. Если по договору 1887 г. Лондон оставлял за собой право только провести консультацию с Веной и Римом в случае попрания другой державой принципа территориальной целостности и независимости Османской империи, то в соответствии с новой статьей, предлагаемой Голуховским, Англия должна была начать военные действия против страны, напавшей на Константинополь и Проливы[215].

В разговоре с Ф. Деймом, австро-венгерским послом в Лондоне, Солсбери подчеркнул, что для Британии такая формулировка в договоре была неприемлемой, указав на две причины: 1) мнение общества, которое не согласилось бы на защиту кровавого режима Абдул-Хами-да; 2) позицию адмиралтейства, считавшего стратегической ловушкой прохождение английского флота через Дарданеллы[216]. Голуховский же расценил слова британского премьер-министра как его отход от традиционной политики в Восточном вопросе.

Весьма убедительной кажется версия академика В.М. Хвостова, который объяснял отказ Лондона продлить Средиземноморскую Антанту тем фактом, что для Британии конфликт из-за Проливов, в противоположность более раннему периоду, был преувеличенным, искусственно разжигаемым английским кабинетом. Ведь центр экономических интересов Англии из Леванта и Малой Азии переместился в Индию и на Дальний Восток[217].

При таком раскладе австро-венгерский министр иностранных дел предпочел откликнуться на предложение российского правительства, внимание которого в 1890-е гг. было сосредоточено преимущественно на Дальнем Востоке, прийти к взаимопониманию относительно событий на Балканах. В итоге в 1897 г. министром иностранных дел России М.Н. Муравьевым и А. Голуховским было заключено соглашение, в котором устанавливался полный отказ обеих держав от каких-либо завоевательных намерений в случае изменения статус-кво и их решимость заставить другие державы уважать данный принцип, при этом вопрос о Константинополе и Проливах, будучи проблемой европейского масштаба, выносился на обсуждение «европейского концерта»[218]. Таким образом, Англия, отказавшись продлить Средиземноморские соглашения на условиях, выдвинутых Голуховским, лишилась своего главного стратегического партнера в регионе: ее политика на Балканах оказалась в изоляции. Думается, британское правительство вряд ли бы решилось на подписание документа, столь жестко регламентирующего его обязательства по отношению к державе, состоящей в Тройственном Союзе и гипотетически связывающей ее с этим блоком, ведущая участница которого – Германия – выказала столь агрессивный настрой к Англии, заявив о своей поддержке буров[219].

Ослабление позиций Британии на Ближнем Востоке сопровождалось ухудшением для нее международной ситуации: на фоне возрастания англ о-германского антагонизма и укрепления франко-русского альянса экспедиция англичан в Судан способствовала дальнейшему обострению отношений с Францией, а в Южную Африку – с Германией[220]. Для того чтобы преодолеть неблагоприятные тенденции, британское правительство предприняло попытки прийти к соглашению с Петербургом по вопросу о Проливах. Инициатива Лондона, по мнению В.М. Хвостова, была вызвана боязнью того, что Россия могла получить Босфор и Дарданеллы «из рук Германии»[221].

Следует сразу подчеркнуть, что у Форин Оффис не было четкого плана действий, и на протяжении 1895–1898 гг. подходы лорда Солсбери к Восточному вопросу эволюционировали. Первоначально во время встречи с Николаем II в Балморале в сентябре 1896 г. он предложил сместить Абдул-Хамида и на его место поставить кандидатуру, одобренную правительствами шести великих держав[222]. Что касается Проливов, то, признавая наименьшую заинтересованность его страны в этом деле, британский премьер-министр выражал свое согласие на пересмотр их статуса в случае, если бы данный шаг был санкционирован «европейским концертом» и прежде всего Австро-Венгрией – государством, дальнейшее существование которого, по мнению Солсбери, зависело от изменения статус-кво на Балканах[223]. Царь ясно дал понять лидеру тори, что главное условие тесного сотрудничества Англии и России в урегулировании ближневосточного кризиса – передача России контроля над Проливами[224].

В начале 1898 г. Солсбери прямо заговорил о необходимости заблаговременно прийти к соглашению о разделе Османской империи. С этой целью по его поручению британский посол в Петербурге Н. О’Конор предпринял зондаж позиции русского правительства по вопросу об изменении статус-кво в Османской и Китайской империях. Как, в частности, заметил О’Конор в своем конфиденциальном послании М.Н. Муравьеву, Турция настолько слаба, что нуждалась в руководстве великих держав. Англия и Россия, по словам посла, противодействовали друг другу в гораздо большей степени, чем это на самом деле предполагал существовавший между ними антагонизм: обе державы только выиграли бы от достигнутого взаимопонимания[225]. О’Конор в довольно завуалированной форме предложил Муравьеву поделить Турцию на сферы преобладания, при этом не покушаясь на ее территориальную целостность и соблюдая существующие международные договоренности. По замыслам Солсбери, в зону русского влияния должны были войти земли, прилегающие к Черному морю, вместе с территориями, находящимися в долине Евфрата севернее от Багдада, Англию же интересовали преимущественно турецкая Африка, Аравия и области, расположенные вдоль Евфрата южнее Багдада[226]. Хотя переговоры о возможном англо-русском сотрудничестве на Ближнем Востоке и разделе Османской империи на сферы влияния велись на самом высоком уровне, они носили сугубо конфиденциальный характер и являлись скорее пробным камнем, чем продуманным внешнеполитическим курсом. Как отмечает греческий историк Г. Пападополус, тогда англо-русское взаимодействие на Балканах и Ближнем Востоке (например, по Критскому вопросу) приняло ограниченную форму, что во многом было обусловлено противоречиями, существовавшими между двумя державами на Дальнем Востоке[227].

В британской прессе циркулировали различные проекты англо-русского сближения и изменения статус-кво в Восточном Средиземноморье. На страницах ряда изданий приводились доказательства того, что Англия, в отличие от других держав, в наименьшей степени была заинтересована в данном регионе, а потому могла со стороны наблюдать за тем, как Россия, Германия, Австрия и Италия боролись за влияние в Восточном Средиземноморье, ослабляя друг друга[228]. Кроме того, поддержка Турции слишком дорого обходилась британской казне: 100 тыс. фунтов в год, не говоря уже о моральном аспекте проблемы[229]. Английские публицисты (например, капитан Гэмбьер) считали, что правительство прилагало тщетные усилия, пытаясь отсрочить распад Османской империи: практически все эксперты по Леванту признавали, что через несколько лет Россия будет господствовать в Константинополе[230]. Они подчеркивали, что у Лондона не было оснований чинить препятствия русским: царь – естественный и законный наследник султана, а для британских интересов едва ли было бы больше пользы, если бы на месте России оказались окрепшие балканские государства, Франция или Австро-Венгрия[231]. Доминирование русских на Босфоре никаким образом, по утверждению авторитетного религиозного деятеля, риппонского каноника М. Макколя, не затрагивало английскую торговлю: напротив, «цивилизованная» администрация только бы способствовала более интенсивному развитию коммерческих связей в регионе, чем «разрушительное и некомпетентное» правление турок. К тому же Россия, как отмечал Макколь, не являлась торговым конкурентом Британии, чего нельзя было сказать о Германии[232].

У Лондона и Петербурга было больше точек соприкосновений, чем расхождений: Россия не участвовала в борьбе за заморские колонии (такого рода устремления со стороны других европейских держав напрямую задевали английские интересы), а направление ее экспансии можно было предсказать относительно точно. Англия – великая азиатская держава, и, прейдя с Российской империей к взаимопониманию на Дальнем Востоке, они бы могли совместно делить гегемонию в Азии[233].

Вопрос о Проливах был первостепенным не только в англо-русских отношениях, но и во всей глобальной политике того времени. Согласие Англии на передачу России Константинополя могло коренным образом изменить силовое равновесие на мировой арене. Подобный шаг Лондона, по мнению ряда аналитиков, поставил бы под сомнение целесообразность франко-русского союза, поскольку он устранил бы противоречия, которые на протяжении полувека обостряли отношения между Британией и Россией[234]. Кроме того, Петербург мог бы оказывать влияние на Париж с целью его присоединения к возможным англо-русским договоренностям или по крайней мере сдерживать враждебный настрой Франции по отношению к Британии. Ведь Третья республика «в большей степени была заинтересована в союзе с Россией, чем последняя с ней»[235]. Такая конфигурация держав некоторым экспертам по Ближнему Востоку представлялась наиболее оптимальной с учетом появления как в регионе, так и в мире нового мощного игрока – Германской империи[236]. Весьма убедительным кажется предположение Е.В. Романовой о том, что за подобными высказываниями стоял не только пересмотр отношения к России, но и стремление внести раскол в единство других держав в Восточном вопросе, и прежде всего спровоцировать обострение конфликта между Россией и Германией из-за данной проблемы[237].

Насколько серьезно воспринимало царское правительство «предложение века», сделанное ему Солсбери по конфиденциальным каналам? По-видимому, на рассматриваемом этапе в Петербурге не очень доверяли внешнеполитической «щедрости» британцев, предпочитая действовать в одностороннем порядке. На протяжении 1880-х и 1890-х гг. в военно-морской и дипломатической среде выдвигались различные проекты захвата Босфора. Главным вдохновителем и планировщиком этих операций был русский посол в Константинополе А.И. Нелидов (1883–1897). В зависимости от конкретной международной обстановки его предложения включали как возможность совместного с Портой контроля над Проливами, так и отправку туда русского десанта в случае возникновения в Турции внутренних беспорядков или вхождения в Дарданеллы военных судов третьей державы (читай – Великобритании)[238].

Как мы видим, признавая неминуемость распада Османской империи, Солсбери так и не смог договориться ни с одной из великих держав, а главным образом с Россией, о разделе наследства «больного человека Европы». В связи с этим сэр Дж. Ардаф, глава военной разведки Великобритании, весьма точно обозначил внешнеполитическую линию своей страны в Восточном вопросе: «поддержание мира в Европе в результате предотвращения произвола в Османской империи, а также отсрочивание ее распада до тех пор, пока этот процесс не примет мирный ход и не будет содержать в себе угрозу силовому равновесию»[239].

* * *

В новых обстоятельствах, когда канули в Лету традиционная поддержка Османской империи и сотрудничество с Австро-Венгрией, а международно-политический горизонт окрасился заревом германского экспансионизма, Великобритания была вынуждена переоценить свои прежние императивы на Балканах и Ближнем Востоке. Форин Оффис предстояло внести серьезные концептуальные изменения в балканскую стратегию, сделав ставку на местные христианские народы, которых в их стремлении к национальной независимости и объединению мало волновали привычные европейцам категории статус-кво и баланса сил. Новые вызовы требовали новых или альтернативных решений. В этом контексте весьма востребованным оказался подход к Восточному вопросу, предложенный лидером либералов У. Гладстоном и его сподвижниками. Их идеи зародились не в недрах внешнеполитических ведомств или за столом переговоров, они не циркулировали по дипломатическим каналам, а скорее являлись отражением их мировоззренческих и моральных установок: отношения к взаимодействию цивилизаций, международному праву, к тому, что мы сейчас назвали бы глобальными ответственностью и управлением. Эти взгляды излагались на страницах газет и журналов, в публицистических работах, озвучивались на заседаниях парламента и частных собраниях. Такое положение дел было весьма органичным для Британии – страны с развитой парламентской системой и традициями публичной политики, где общественность участвовала в обсуждении важных международных проблем. Более того, общественное мнение становилось важным фактором выработки внешнеполитического курса Англии.

У. Гладстон отреагировал на подавление апрельского восстания 1876 г. в Болгарии эмоциональным и бескомпромиссным памфлетом «Болгарские ужасы и Восточный вопрос». Не стесняя себя в выражениях, со свойственным ему религиозным пылом Гладстон охарактеризовал турок как «человеконенавистников» («great anti-human specimen of humanity»), которые «везде оставляли за собой кровавый след». По его словам, «цивилизация заканчивалась там, где начинались их (османские – О. Л.) владения»[240]. Главе Либеральной партии, как справедливо отмечает исследователь англо-турецких отношений Дж. Берман, «лучше, чем кому бы то ни было, удалось совместить нравственное рвение и современные средства массовой информации с тем, чтобы трансформировать образ турка из “старого союзника Британии” в “чудовищного тирана”»[241].

«Великий старик», как называли Гладстона современники, указывал на национально-освободительные движения балканских народов как жизнеспособную силу, в отличие от переживавшей упадок Турции[242]. В этом, собственно, и заключалось новаторство его подхода: взгляд на малые независимые (в будущем) государства как потенциальные субъекты международных отношений. По утверждению Гладстона, они с готовностью ориентировались бы на ту великую державу, которая с ними не граничила, а значит, была не склонна вмешиваться в их внутреннюю жизнь[243]. Вполне логично, что в роли такой великой державы могла выступать Англия.

Что касается России, то Гладстон подчеркивал ее положительную роль в деле освобождения балканских христиан и призывал официальный Лондон сотрудничать с Петербургом, ведь это не только подняло бы престиж Великобритании в глазах славянского населения Турции, но и позволило бы ей контролировать действия Северной империи. Кроме того, он первым поставил вопрос об особой ответственности Англии за бесчинства, учиненные турками: Британия, оказывая материальную и моральную поддержку Порте, вселяла в нее уверенность в том, что защитит ее от России[244].

Если Дизраэли видел единственный способ решения Восточного вопроса в непосредственном соглашении с Портой, т. е. был убежденным приверженцем односторонних действий, то Гладстон, напротив, высказывался за урегулирование серьезных международных проблем в рамках «европейского концерта». Скоординированные действия европейских держав, на его взгляд, позволили бы им подавить свои собственные эгоистические устремления, обрести единство во имя общей цели и своим непререкаемым авторитетом заставить султана считаться с общечеловеческими ценностями[245].

Иными словами, Гладстон был сторонником коллективных действий великих держав, разделявших общие представления об этических нормах и правилах международной жизни. Как бы выразились современные политологи, он обнаружил себя адептом кантианской парадигмы развития международных отношений. В памфлете Гладстона проступали смутные очертания концепции международного сообщества, критерием принадлежности к которому как раз и должна была стать позиция великих держав по отношению к политике Порты. Соответственно, Великобритании отводилась роль морального лидера этого сообщества. Согласимся с интересным наблюдением П. Шрёдера, который писал о том, что Гладстон не собирался сковывать Британию коллективными решениями, а, наоборот, оговаривал за ней право принимать меры против «сбившихся с правильного пути» членов сообщества, а затем по своему усмотрению устанавливать международные правила при поддержке других великих держав, которые изъявили бы желание ей в этом помочь[246].

Идеи Гладстона легли в основу внешнеполитических представлений целого поколения политиков и общественных деятелей радикального толка, по своим воззрениям принадлежавших к левому крылу Либеральной партии[247].

Среди причин, обусловивших интерес радикалов к Балканам, можно выделить их особый взгляд на проблему национально-освободительных движений и распространения идеалов западной цивилизации во всемирно-историческом масштабе. Национализм они считали мощным орудием для достижения политической независимости и избавления от оков деспотизма, а также способом обрести собственный, индивидуальный путь развития[248]. Но радикалы особо не вдавались в глубинные истоки этого явления, сводя его к нескольким факторам – языку, культуре, этносу – и полагая, что осознание своей принадлежности к какому-либо народу является основанием для политического самоопределения. Они были не способны, по мнению британского историка Г. Вийенрота, оценить такие глубинные причины жизнестойкости нации, как исторические предпосылки и место ее зарождения или же ее сложную дуалистическую сущность – патриотическую и агрессивную сторону национализма[249]. Выражая свою солидарность с угнетенными народами, радикалы обосновывали правильность своей собственной «благородной концепции либерализма», в основе которой прежде всего лежали принципы гуманизма. Им казалось, что враждебность государств будет ослаблена вследствие общемировой интеграции финансового капитала: взаимозависимость на таком уровне вынудит великие державы сотрудничать друг с другом, а молодые государства, и в первую очередь балканские, станут частью «цивилизованной» Европы, как только избавятся от неблагоприятных условий существования[250]. Британцы, по мнению радикалов, как самая свободолюбивая и прогрессивная нация были призваны нести «просветительскую» миссию среди народов, для которых понятия либерализма и фритреда оставались пустым звуком. Демократическое правительство, права человека, свобода совести и печати, безопасность жизни и имущества – это универсальные, единые аксиомы для всего человечества; следуя этим «рецептам», люди всей земли будут мирно сосуществовать и благоденствовать[251].

Считая себя последовательными сторонниками У. Гладстона, радикалы разделяли его скептическое отношение к Османской империи. Весомость их убеждениям в глазах как рядовых англичан, так и политических деятелей придавало то немаловажное обстоятельство, что они сами неоднократно бывали на месте событий и, соответственно, имели непосредственный доступ к достоверной информации. Без морального обоснования невозможно привести в движение общественное мнение[252], а в репортажах и докладах Дж. Брайса, Г. Брэйлфорда, братьев Чарльза и Ноэля Бакстонов, Дж. Ваучера о событиях в Армении, на Крите, в Македонии, по сути, доказывалась и пропагандировалась правильность курса на дезинтеграцию Османской империи.

Широкое распространение получил тезис о том, что сохранение власти султана над балканскими провинциями – это «аномалия», которая противоречила законам истории. Еще за 40 лет до появления памфлета Гладстона Р. Кобден, видный радикальный деятель и идеолог «свободной торговли», писал об Османской империи как о стране, «погрязшей в состоянии варварства и невежества»[253]. Секретарь британского посольства в Константинополе Ч. Элиот, человек чрезвычайно сведущий в балканских и ближневосточных делах, подчеркивал инородный характер турецкого присутствия на Балканах[254]. Особый акцент делался на азиатском происхождении турок, а также их этническом и лингвистическом сходстве с народами Центральной Азии. Из чего заключалось, что «турецкие права» на балканские территории были нелегитимны[255].

Получая все новую информацию о государственном устройстве, традициях и обычаях южных славян, британская публика задавалась вопросом: а как воспринимать Балканы – как восточный рубеж Европы или западную границу Азии? А. Эванс, в будущем прославленный археолог, первооткрыватель минойской цивилизации, который в 1875–1876 гг. с энтузиазмом окунулся в водоворот событий, разгоревшихся в Боснии и Герцеговине, писал о том, что история древней республики Рагуза (Дубровник) была яркой иллюстрацией стремления южных славян к высокой культуре и цивилизации[256]. Н. Бакстон отмечал двойственность Балкан, которая поражала людей извне: с одной стороны, на школьных уроках географии Балканы называли частью Европы, но, с другой, стоило только путешественнику пересечь Дунай, как он сразу оказывался на Востоке[257]. Показательно, но Бакстон в своей работе «Европа и турки» вольно или невольно отвергал тривиальное деление Восток-Запад: он использовал понятие христианского Востока, средоточия древних культурных и духовных традиций, откуда брала свое начало современная цивилизация, в том числе и западная. Бакстон стремился показать ту ключевую роль, которую Балканы сыграли в европейской истории: именно здесь была создана система христианского правления, которой европейцы обязаны своим существованием; Константин, основав новую столицу Римской империи на стыке Европы и Азии, провозгласил христианство государственной религией. По словам Бакстона, Константинополь всегда выступал аванпостом христианского мира: почти сразу после возникновения учения Мохаммеда византийцы начали отражать атаки его воинственных приверженцев, а затем спустя столетия пали в бою с турецкими армиями[258]. И вывод, к которому пришел автор книги «Европа и турки», звучит необычно, даже радикально для человека его круга. По признанию Бакстона, представавшие в Турции перед взором путешественника руины служили напоминанием о том, что пережил Восток, спасая Запад. Европейцы забыли о том, что до прихода турок Балканы по уровню развития цивилизации превосходили остальной мир. Им неведомы их одухотворенность, культура и искусство, отдельные образцы которого чудом уцелели в далеких монастырях и не подверглись вандализму захватчиков. Бакстон сместил вопрос о характере развития балканских народов в совершенно иную плоскость: с исторической точки зрения Европа находилась в великом долгу перед восточными христианами, которые так много выстрадали, чтобы отвратить от нее волну разрушений[259].

Журналисты, освещавшие события на Балканах, в своих статьях, книгах, путевых заметках очень добросовестно, используя огромное количество фактического материала, в том числе и визуального, изображали тот разительный контраст, который существовал между получившими независимость балканскими государствами и землями, возвращенными по Берлинскому трактату под власть султана. Например, корреспондент газеты «Дэйли Мэйл» Р. Уайон противопоставлял территории, располагавшиеся по обе стороны болгаро-турецкой границы: для Болгарии, как следует из его очерков, были характерны аккуратные города, возделанные поля, дружелюбное и грамотное население, в турецкой же Македонии царили разруха, хаос, бедность и страх[260].

На страницах многочисленных либеральных изданий болгары, сербы, черногорцы представали уникальными, динамичными и исполненными жизненной силы народами[261]. Европейский, в частности английский, читатель получал представление о своеобразии жизненного уклада балканских крестьян. Так, Сербия, по словам английского писателя Г. Вивиана, воплощала собой образец сельской демократии[262]. В работах британских интеллектуалов особым романтическим флером была овеяна история Черногории: они писали об этой маленькой балканской стране, затерянной в горах, как о некоем заповедном уголке, где народ свято чтил традиции предков[263].

Столь высокий интерес британских общественно-политических кругов к независимым балканским государствам был продиктован не просто жаждой новых познаний, а вполне прагматическими соображениями. Местные государства стали восприниматься как «естественные наследники» Турции в Юго-Восточной Европе. В первую очередь, это относилось к Болгарии, доказавшей свою жизнеспособность в период кризиса 1885–1886 гг. В случае распада Османской империи Болгарскому княжеству, как отмечал британский журналист Э. Дайси, было суждено заполнить образующийся в регионе вакуум силы[264].

Примечательно, что из всех «восточных» народов именно балканские (а также армяне), на взгляд британских радикалов, могли «дотянуться» до европейских стандартов «цивилизованности», а значит, были способны сопротивляться «русификации» или «германизаци-и»[265]. Так, Дж. Брайс, член Либеральной партии и соратник У. Гладстона, призывал Англию всмотреться в «неведомые дали», ибо она только выиграла бы от развития «малых национальностей»[266].

В качестве одной из причин повышенного интереса британской общественности к Восточному вопросу можно назвать живое участие, проявленное к этой проблеме видными деятелями науки и культуры. Так, в период Восточного кризиса 1875–1878 гг. в защиту балканских христиан единым фронтом выступили многие известные историки: Э. Фримэн, У. Леки, Дж. Сили, Т. Карлейль, А. Эванс[267]. В Британии функционировали различные просветительские и благотворительные организации: Ассоциация Восточного вопроса[268] (ее казначеем был поэт и художник У. Моррис), Байроновское общество.

На балканские языки переводились работы британских авторов, посвященные Восточному вопросу. В частности, особую популярность снискал памфлет Гладстона «Болгарские ужасы»[269]. Естественно, все это способствовало росту популярности Англии среди народов региона.

Однако радикалы не ограничивались только просветительской и издательской деятельностью. Они, как уже упоминалось, неоднократно посещали Балканский полуостров, контактировали с местной политической и интеллектуальной элитой. В качестве яркого примера можно привести специального корреспондента «Таймс» в Болгарии Дж. Ваучера. «На Ближнем Востоке Ваучера считали самой авторитетной фигурой: с ним советовались короли и министры, силой своего талантливого пера он мог влиять на европейское общественное мнение и даже контролировать его», – отмечала биограф Ваучера леди Гроган[270].

Кроме того, в пострадавшие балканские провинции направлялись благотворительные миссии, как, например, Фонд помощи беженцам и сиротам из Боснии и Герцеговины, созданный в конце 1875 – начале 1876 г.[271] В последующем такие мероприятия станут одной из отличительных черт деятельности британских радикалов в регионе.

На фоне общего роста интереса английской общественности к Балканам, установившихся связей радикалов с местной элитой, а также их непосредственных контактов с населением наблюдалось падение активности британской дипломатии в самой Турции[272]. Отчасти это свидетельствовало о том, что стрелка на внешнеполитическом компасе Лондона, колеблясь, начинала задавать новое направление.

Чиновников Форин Оффис отличало двойственное отношение к стремлению общественного мнения и неправительственных организаций влиять на внешнюю политику государства. Хотя профессиональные дипломаты, по словам английского историка К. Роббинса, с настороженностью взирали на проекты «так называемых экспертов по различным балканским государствам»[273], Уайтхолл никогда не дистанцировался от неофициальных кругов, используя их позицию для обоснования перед иностранными дипломатами своего собственного курса. В зависимости от обстоятельств Форин Оффис сознательно завышал роль общественного мнения в процессе принятия внешнеполитических решений. Например, лорд Солсбери отказался в 1895 и 1896 гг. гарантировать защиту Константинополя от вторжения России, ссылаясь на то, что английский народ не пойдет воевать в интересах султана, устроившего кровавую резню армян[274]. Британскими дипломатами также не осталась не замеченной такая особенность общественного мнения, как способность внедрять предписания, нормы, представления, по меткому выражению немецкого исследователя Э. Ноэль-Нойман, «не обременяя этой работой правительство»[275].

Таким образом, в британских общественно-политических и дипломатических кругах существовали различные точки зрения на пути и методы проведения ближневосточной политики. На практике внешнеполитический курс Англии в Восточном вопросе осуществлялся лицами, которых объединял так называемый «официальный стиль мышления» («official mind»)[276]. В системе их приоритетов центральное место занимала проблема поддержания Британской империи в Азии и обеспечения безопасности коммуникаций между метрополией и колониями. Именно эти факторы детерминировали их политику в отношении Балкан, которые могли быть использованы враждебной державой как плацдарм для проникновения на Ближний Восток. И если англ о-русское соперничество в регионе предполагало сохранение целостности Османской империи (в устах английских дипломатов интерпретация этого понятия была очень конъюнктурна), то германская угроза, напротив, требовала ревизии этого подхода. Ведь Германия, в отличие от России, поддерживавшей национально-освободительные движения балканских христиан, делала ставку на консолидацию Османской империи, что, разумеется, вызывало благосклонное отношение Порты к Берлину.

Поскольку государственные деятели, выражавшие «официальную точку зрения», не составляли изолированной, замкнутой группы, то всегда существовал диалог и обмен идеями между теми, кто проводил внешнеполитический курс, и обществом, в данном случае радикальными кругами. Красноречивым доказательством этого факта может служить политика Солсбери в период Болгарского кризиса 1885–1886 гг., когда фактически им был взят на вооружение тезис радикалов о создании «пояса из христианских государств между Россией и Константинополем»[277]. Во время Ближневосточного кризиса 1895–1897 гг. позиции правительства и радикалов начали заметно сближаться. Так, Солсбери состоял в переписке с М. Макколем, тяготевшим по своим взглядам к радикалам. В своей знаменитой речи в январе 1897 г. перед палатой лордов британский премьер-министр заявил, что во время Крымской войны 1853–1856 гг. Англия «поставила деньги не на ту лошадь», когда отвергла предложение русского императора Николая I о разделе Османской империи на сферы влияния[278]. В свою очередь Макколь активно пропагандировал в прессе мысль о том, что усиление германского влияния на Ближнем Востоке, включая Балканы, представляло опасность для британских интересов в регионе[279].

Однако необходимо отметить еще одну важную деталь, когда речь идет о поиске Лондоном новых подходов к проведению ближневосточной политики. Если в Англии на концептуальном уровне этот процесс проходил относительно безболезненно, то на международной арене и, прежде всего, в самом регионе корректировка британского внешнеполитического курса воспринималась с настороженностью и, по оценкам некоторых английских наблюдателей, имела для их страны скорее негативные последствия. Как отмечал британский историк У. Миллер, Порта считала политику Лондона крайне непоследовательной (содействие грекам в 1820-х гг., поддержка Турции в войнах против России в 1853–1856 гг. и 1877–1878 гг., резкое осуждение османских властей за преследование армян в середине 1890-х гг.). Причем, по словам Миллера, свою позицию в отношении резни армянского населения британское правительство не подкрепляло конкретными действиями, что наталкивало турок на мысль о слабости Англии[280]. Естественно, такая ситуация была на руку Германии, которая заработала себе дополнительные «баллы» за счет британской критики султана. В самой Великобритании далеко не всеми одобрялся новый «поворот» в политике Форин Оффис[281].

Таким образом, к началу XX в. главная стратегическая цель Британии на Ближнем Востоке оставалась прежней (поддержание своего влияния в регионе), но вопрос о внешнеполитическом инструментарии ее реализации был открытым. Дальнейшие шаги Лондона во многом зависели, во-первых, от соотношения сил в Восточном Средиземноморье, во-вторых, от того, какой оборот примут события в Османской империи. Такая позиция вносила элемент импровизации в региональную политику Великобритании.

§ 2. «Локальный и незначительный, македонский вопрос стал главной проблемой европейской дипломатии»[282]: Илинденско-Преображенское восстание 1903 г. как международный кризис

В начале XX в. наблюдался всплеск активности революционных организаций на территории европейской Турции. Дезинтеграционные процессы в Османской империи поставили перед Форин Оффис ряд серьезных вопросов: об официальной реакции на кровавое подавление Портой повстанческого движения и в целом об англо-турецких отношениях, а также о путях взаимодействия Англии с другими великими державами в связи с дестабилизацией обстановки в балканских вилайетах.

Лондон формулировал ответы на эти вопросы в условиях модификации одной из базовых установок британской ближневосточной политики, заключавшейся в противодействии захвату Россией Константинополя. Уже в 90-е гг. XIX в. английское адмиралтейство начало отказываться от жесткого следования этому принципу. Расстановка сил, сложившаяся в Восточном Средиземноморье, оценивалась британскими военными как неблагоприятная: с одной стороны, турки не стремились модернизировать флот и фортификационные сооружения на Босфоре, с другой – прогнозировалось взаимодействие между русской и французской флотилиями в Средиземноморье[283]. Во многом под воздействием последнего обстоятельства в феврале 1903 г. на заседании Комитета имперской обороны было принято решение о нецелесообразности защиты Британией турецкой столицы.

Комитет пришел к заключению, что «поддержание статус-кво в отношении Константинополя не является первостепенным морским или военным интересом этой страны». Признавалось, что оккупация Россией города на Босфоре предоставит ей определенные преимущества и будет сопряжена с некоторыми трудностями для Англии, которые, однако, «не носят судьбоносного характера, как иногда утверждалось»[284]. Комитетом было отвергнуто предложение посла в Турции Н. О’Конора об отправке 5000 солдат с целью оккупации Галлиполи как ответной меры на возможные попытки России захватить Константинополь. Такая позиция КИО была продиктована ограниченностью людских ресурсов британских военно-морских баз в Средиземноморье: гарнизоны Гибралтара, Мальты и Египта не могли выделить запрашиваемое количество военнослужащих, тем более что 5000 человек было недостаточно для подобной операции[285]. Кроме того, указывались проблемы, с которыми столкнулась бы Россия в случае успеха ее замыслов: большие потери флота при захвате Босфора и необходимость превращения Константинополя в военно-морскую базу (если она хотела стать средиземноморской державой)[286].

Британия, как отмечалось на заседании КИО, не собиралась действовать в одностороннем порядке в вопросе защиты Константинополя, поскольку эта проблема, на взгляд английских военных, представляла первостепенный интерес прежде всего для Турции, а затем для Европы[287]. Фактически Лондон слагал с себя свои традиционные обязательства. Проецирование этого решения на ситуацию в Балканском регионе допускало дестабилизацию обстановки на полуострове и отказ от поддержания там статус-кво. В результате в балканской политике Лондона произошло смещение приоритетов с общесистемного уровня до регионального, что обусловило усиление интереса Форин Оффис к внутрибалканским процессам, главным образом к проблеме Македонии.

В начале XX в. македонский вопрос, в основе которого лежал целый набор противоречий как внутреннего, так и внешнего характера, превратился в одну из наиболее острых проблем международных отношений на Балканах. Большинство исследователей связывают его зарождение с пересмотром Сан-Стефанского прелиминарного договора, предусматривавшего вхождение Македонии в состав «большой» Болгарии и последующее возвращение этой провинции под власть султана (статья 23 Берлинского трактата). Сразу отметим, что название «Македония» являлось условным и употреблялось для обозначения территории, разнородной по этническому и религиозному составу проживавшего на ней населения. Македония состояла из трех вилайетов: Косовского, Монастирского и Салоникского. Однако ни для одного из них не было характерно компактное расселение какой-либо одной народности[288]. Такая неопределенность провоцировала столкновения между представителями различных этноконфессиональных групп, чего, собственно, и добивалась Порта, стремясь сохранить за собой эти европейские провинции. Ситуация усугублялась тем, что Македония была «яблоком раздора» для молодых балканских государств, которые претендовали на районы, населенные их собратьями по вере и крови.

Подавляющую массу населения Македонии составляли крестьяне, мыслившие традиционными категориями и замкнутые в собственной общине. Они в первую очередь идентифицировали себя как христиане[289]. В таких условиях самоотождествление жителей трех вилайетов с какой-либо из ветвей Православной церкви (греческой, болгарской, сербской) расценивалось соседними государствами и дипломатическими представителями великих держав как знак их национальной принадлежности[290]. Разгорелась ожесточенная борьба между сторонниками Болгарской церкви и Константинопольской патриархии (позже в это противостояние включились сербы) за привлечение на свою сторону македонских христиан. По наблюдениям современников, наибольших успехов в этом направлении достигла Болгария. С учреждением в 1872 г. Экзархата болгары начали свободно открывать на территории Македонии свои церкви и привлекать на свою сторону десятки тысяч славян-патриархистов (т. е. принадлежавших ранее к Греческой церкви). Последние, как отмечали русские консулы, «с радостью принимали схизму и называли себя болгарами», чтобы слушать богослужение на понятном им языке[291]. Одним из эффективных инструментов укрепления позиций болгарского элемента в Македонии являлась энергичная пропагандистская и просветительская деятельность болгарских учителей.

Отличительной чертой политической атмосферы македонских вилайетов начала XX в. являлось функционирование в них разнообразных подпольных формирований. Особой активностью отличались проболгарские организации – Внутренняя македонско-одринская революционная организация (ВМОРО) и Верховный македонский комитет (ВМК).

ВМОРО, учрежденная в ноябре 1893 г. в Салониках небольшой группой единомышленников (молодыми представителями местной интеллигенции), превратилась во влиятельную организацию с разветвленной структурой, уставом, а также определенным набором идеологических установок. Территория Македонии была поделена членами ВМОРО на 80 революционных округов. Во главе каждого из них был поставлен воевода, которому в случае чрезвычайной ситуации предписывалось мобилизовать местное население[292].

По воспоминаниям одного из основателей ВМОРО X. Татарчева, основной целью организации провозглашалось достижение автономии, а не прямое присоединение Македонии к Болгарии, поскольку последнее могло вызвать дополнительные осложнения в отношениях с великими державами, соседними балканскими государствами и Турцией. Тем не менее Татарчев не исключал возможности интеграции Македонии в состав Болгарского княжества, отмечая, что в случае не-реализации этого плана она могла быть превращена в связующее звено будущей федерации балканских народов[293].

ВМОРО нельзя было назвать в политическом и идеологическом плане гомогенным образованием. Внутри нее оформилось два крыла: первое, националистическое, высказывалось за координацию действий с ВМК и тесное сотрудничество с князем Фердинандом и болгарским генеральным штабом; второе, демократическое, ратовало за создание автономной Македонии в границах Балканской федерации[294]. Что касается Верховного македонского комитета, то он был организован в 1895 г. в Софии македонскими эмигрантами и стоял на позициях прямой аннексии Болгарией Македонии.

К началу XX в. положение в балканских вилайетах Турции, по свидетельству очевидцев, было критическим. Еще в 1898 г. германский посол в Константинополе А. Маршалль фон Биберштейн в разговоре со своим британским коллегой указывал на высокую вероятность восстания в европейских провинциях султана, что, по его мнению, вновь могло дать толчок дезинтеграционным процессам на территории Османской империи[295]. Западные консулы отмечали существовавшую взаимосвязь между македонскими и армянскими революционными комитетами[296]. Таким образом, антитурецкие движения не были изолированным явлением на периферии Османской империи, а приобретали всеобъемлющий характер.

Из донесений самих турецких чиновников явствует, что они знали о ведущейся подпольной деятельности македонских комитетов[297]. Однако раскрытие османскими властями сети подпольных организаций не означало их отказа от революционной борьбы. По утверждению Дж. Бьюкенена, британского дипломатического агента и генерального консула в Софии в 1903–1908 гг., с рассекречиванием деятельности комитетов поменялись лишь их методы: ВМОРО трансформировалась в террористическую организацию, чьи постановления осуществляли военизированные отряды[298].

На протяжении 1902 – начала 1903 г. в Македонии вспыхивали отдельные восстания, носившие преимущественно локальный характер. Западные журналисты писали о возбуждении, царившем в европейских вилайетах. По своему накалу ситуация, как констатировали корреспонденты «Таймс», была сравнима с событиями 1875–1876 гг. в Боснии и Герцеговине[299].

Вена и Петербург, позиционировавшие себя в качестве «наиболее заинтересованных сторон» в делах Балканского полуострова, избегали делать заявления о необходимости проведения в Македонии глубоких преобразований, которые могли привести к изменению политико-правового статуса европейских вилайетов султана. Разработанная в духе соглашения 1897 г. министрами иностранных дел России и Австро-Венгрии В.Н. Ламздорфом и А. Голуховским Венская программа реформ (февраль 1903 г.), носила довольно умеренный характер. В ней предусматривались такие меры, как (1) назначение в Македонию на определенный срок главного инспектора, который не мог быть отправлен в отставку без согласования с державами; (2) прикрепление иностранных специалистов к полиции и жандармерии[300]; (3) амнистия политических заключенных; (4) использование доходов трех вилайетов на местные нужды под контролем Имперского оттоманского банка; (5) реформирование десятинной системы[301].

Примечательно, что проект Ламздорфа-Голуховского не вызвал отрицательной реакции со стороны Порты. Султан, по сообщению О’Конора, ожидал, что Австро-Венгрия и Россия потребуют от него проведения более радикальных реформ[302]. Порта даже предписала высшим должностным лицам империи выказывать благосклонность к представителям тех держав, которые на тот момент были заинтересованы в поддержании статус-кво в регионе[303].

Однако Венская программа обернулась разочарованием для Болгарии и болгарского элемента Македонии. В софийской прессе активно муссировалась мысль о том, что австро-русский проект не содержал даже намека на реформы[304]. Проживавшие в Болгарии македонцы не скрывали своего скептицизма по поводу способности османского правительства осуществить какие-либо преобразования в трех вилайетах, что, по их прогнозам, предполагало перманентность волнений в Македонии[305].

Отношение Форин Оффис к австро-русскому проекту характеризовалось определенной амбивалентностью. Британский министр иностранных дел лорд Г. Лэнсдаун, не желая выходить на передний план в македонском вопросе ввиду неясности ситуации, поддержал Венскую программу, при этом оговорив за Британией право вносить коррективы в схему, если на деле она окажется малоэффективной[306].

Такая дипломатическая пассивность со стороны великих держав побуждала комитаджей[307] радикализировать свою деятельность, чтобы «принудить Европу вслушаться в голос проливающейся рекой невинной христианской крови»[308]. В какой-то степени македонские революционеры прочувствовали «дух времени» и смогли воспользоваться «плодами» технического прогресса. В условиях увеличения числа печатных изданий и их тиража, появления новых способов передачи информации (телеграфа) возрастало воздействие СМИ на различные сферы человеческого общества, в том числе на международные отношения[309]. Это прекрасно понимали и лидеры ВМОРО, когда они собирались, подняв восстание и спровоцировав масштабные репрессии со стороны турок, привлечь к македонскому вопросу внимание европейского общественного мнения, а значит, правительств великих держав[310]. Собственно, подобные прецеденты уже имели место в истории Восточного вопроса: достаточно вспомнить греческую войну за независимость 1820-х гг. и Восточный кризис 1875–1878 гг.

Прогремевшие в апреле 1903 г. взрывы в Салониках сигнализировали о том, что ситуация в Македонии окончательно вышла из-под контроля Порты. Участниками тайной организации «Гемиджи» были взорваны французское судно, здание Оттоманского банка и почты, газового завода, немецкого клуба. Исполнители терактов хотя и непосредственно контактировали с ВМОРО, во многом представляли самостоятельную силу. В отличие от комитаджей, считавших своей главной задачей подготовку населения к всеобщему восстанию, гемиджисты руководствовались народнической доктриной индивидуального террора[311]. В их «проскрипционных списках» также числились итальянское, британское, австро-венгерское и греческое генеральные консульства. В качестве объектов нападения выбор заговорщиков пал на иностранную собственность в Салониках. С одной стороны, они наносили удар по западному капиталу, сотрудничавшему с деспотическим режимом Абдул-Хамида, с другой – вновь акцентировали внимание европейских держав на македонском вопросе. По словам австро-венгерского консула в Салониках Р. Хикеля, количество жертв в результате террористических актов могло быть еще большим. В данных обстоятельствах турецкие власти, как полагал Хикель, обнаружили свою полную недееспособность: они не предприняли решительных мер с целью обеспечения безопасности иностранных граждан[312].

Однако взрывы в Салониках были лишь «точечным ударом» по турецкой администрации в Македонии. ВМОРО, по сообщениям русских агентов на Балканах, планировала «тотальную войну» в европейских вилайетах. На собрании ее членов, состоявшемся 7 мая 1903 г. под председательством бывшего главы ВМК Бориса Сарафова, была утверждена резолюция по подготовке восстания[313]. С тем чтобы организовать беспрецедентное по своему размаху выступление, революционеры были готовы пойти на крайние меры: призвать к оружию все болгарское мужское население Македонии и Адрианопольского вилайета, взорвать все правительственные учреждения, казармы, военные арсеналы, пороховые погреба в Салониках, Монастире, Ускюбе, Адрианополе, вывести из строя мосты и некоторые железнодорожные линии, уничтожить телеграфную сеть в пределах всей европейской Турции[314]. Именно этой тактикой руководствовались болгаро-македонские комитеты во время Илинденско-Преображенского восстания 1903 г., которое явилось кульминацией национально-освободительного движения в европейских вилайетах[315].

Лондон пристально следил за развитием событий в мятежных провинциях. Вспыхнувшее восстание по многим параметрам представляло качественно новый этап в национально-освободительной борьбе нетурецких народов на территории Османской империи. Верные своей привычной тактике заигрывания с общественным мнением Европы, лидеры ВМОРО и ВМК, используя в полном объеме возможности средств массовой информации, превратили Македонию в арену противостояния «борцов за независимость» с «вековым угнетателем». Методы комитаджей вполне могут быть охарактеризованы как провокационные: они совершали налеты на мусульманские деревни и турецкие гарнизоны, вызывая с их стороны ответную реакцию и тем самым подвергая местное болгарское население широкомасштабным репрессиям. Крестьяне, лишенные крова и урожая, притесняемые как иррегулярными, так и регулярными турецкими войсками, были вынуждены примкнуть к повстанцам[316].

Поскольку инсургенты видели одну из своих задач в придании восстанию грандиозного масштаба и всеохватности, то корреспонденты «Таймс» отмечали, что вся информация, поступавшая из Македонии, должна приниматься с осторожностью и проходить тщательную проверку. Руководители восстания хотели создать впечатление, что ситуация приблизилась к критической отметке[317]. Стремясь ввергнуть македонские вилайеты в пучину хаоса, инсургенты, в соответствии с ранее принятой резолюцией, выводили из строя средства коммуникаций: взрывали мосты, железнодорожные линии и станции, прерывали телеграфное сообщение[318].

Попытки лидеров ВМОРО позиционировать организацию в качестве воюющей стороны и отождествлять ее деятельность с волеизъявлением населения трех вилайетов (по крайней мере, его болгарской части) придавали новое измерение македонскому кризису. Официальные воззвания комитаджей к правительствам великих держав не просто подвергали сомнению суверенитет султана над балканскими провинциями, но и были свидетельством того, что ВМОРО превращалась в самостоятельного актора, которого нельзя было игнорировать в процессе македонского урегулирования. В серии обращений к великим державам вожди повстанцев четко сформулировали свое видение ситуации в Македонии, а также предложили ряд мер по нормализации обстановки в восставших вилайетах.

В циркуляре от 30 июля 1903 г., разосланном Главным штабом второго македонско-одринского революционного округа дипломатическим представителям великих держав в Монастире, вся ответственность за восстание перекладывалась на турецкие власти: не имея сил справиться с четниками, они в качестве своей мишени избрали мирное христианское население. Лидерами ВМОРО перечислялись преступления, совершенные турками против болгаро-македонских крестьян, и утверждалось, что они более не могли поддерживать хрупкий баланс сил: с одной стороны, предотвращать нападения христианского населения на мусульман, с другой – оборонять первых от вторых[319]. В другом циркуляре, датированном 10 августа 1903 г. и направленном Хр. Татарчевым и Хр. Матовым от имени ВМОРО представителям великих держав в Софии, единственным способом прекратить кровопролитие называлось вмешательство Европы. Предпринятые ранее «европейским концертом» меры для улучшения условий жизни местного населения характеризовались как паллиативные. Из сложившейся ситуации они видели выход во введении на территории македонских вилайетов международного контроля: (1) назначении с согласия великих держав христианского генерал-губернатора, никогда не принадлежавшего к османской администрации и независимого от Порты в осуществлении своих функций; (2) учреждении постоянного международного контрольного совета, уполномоченного применять санкции в случае необходимости[320].

По оценкам европейских наблюдателей, события лета-осени 1903 г. вскрыли отсутствие у Порты адекватных методов урегулирования внутреннего кризиса. Вместо того чтобы найти некую компромиссную модель взаимоотношений с македонскими крестьянами, по большей части политически индифферентными, и предоставить им определенные гарантии (безопасности, свободы вероисповедания, неприкосновенности собственности), османские власти, поддавшись на провокационные действия комитаджей, жестоко преследовали христианское население[321]. Австро-венгерский консул в Монастире А. Краль в своих донесениях в Вену сообщал о колоссальных жертвах среди местных жителей[322]. Турецкая администрация, как указывали корреспонденты «Таймс», сама способствовала резне македонских христиан, задействовав при подавлении восстания подразделения, состоявшие из фанатично настроенных албанцев[323].

В Македонии сложилась катастрофическая ситуация: пожар, разгоревшийся в европейских провинциях султана, грозил перекинуться на весь Балканский полуостров. Австро-Венгрия и Россия как две заинтересованные державы, в одностороннем порядке взявшие на себя обязательства по «поддержанию мира» в регионе, должны были в кратчайшие сроки выработать некую формулу, которая способствовала бы спаду напряженности. По итогам консультаций, проводившихся между двумя сторонами во время встречи Николая II и Франца Иосифа I в Мюрцштеге (сентябрь-октябрь 1903 г.), В.Н. Ламздорф и А. Голуховский подготовили общие принципы проведения преобразований в балканских вилайетах. В австро-русской схеме были обозначены основные направления «умиротворения» Македонии.

Чтобы придать своей программе весомость в глазах местных жителей и европейского сообщества, прежде всего следовало продумать инструмент контроля за турецкими властями, осуществлявшими реформы на местах. С этой целью султану предлагалось назначить сроком на два года при главном инспекторе македонских вилайетов X. Хилми-паше гражданских агентов от России и Австро-Венгрии, которым предписывалось везде его сопровождать и указывать на нужды христиан и злоупотребления местной администрации. Затем намечались реформы в трех ключевых областях – жандармерии, финансовой и судебной системах.

Во-первых, планировалось поручить реорганизацию жандармерии иностранному генералу на османской службе, к которому также прикомандировывались офицеры, представлявшие другие великие державы.

Во-вторых, от Порты требовалось ассигнование особых сумм на восстановление разрушенных турками во время восстания жилищ, духовных и публичных учреждений, а также освобождение от налогов пострадавших. Консулам России и Австро-Венгрии вменялось в обязанность наблюдение за расходованием этих средств.

В-третьих, предусматривались преобразование административных и судебных институтов, доступ в которые открывался местным христианам, и учреждение смешанных комиссий из христианских и мусульманских делегатов для разбора дел по политическим и иным преступлениям, совершаемым во время смут. Оговаривалось присутствие в этих комиссиях консульских представителей России и Австро-Венгрии.

И, наконец, провозглашалось, что после нормализации обстановки в Македонии державы потребуют от турецкого правительства ее территориально-административного разграничения на основе этнокон-фессионального принципа[324].

Таким образом, на первых этапах Мюрцштегская программа носила довольно абстрактный и декларативный характер. Ее конкретное содержание, интенсивность и пространственный охват зависели, с одной стороны, от степени согласованности действий Вены и Петербурга, с другой – от восприятия этой схемы другими великими державами. Для того чтобы понять логику поведения держав в македонском вопросе, необходимо выяснить, чем мотивировалось их внимание к данной проблеме и какие интересы они преследовали в Балканском регионе в принципе.

Илинденско-Преображенское восстание 1903 г. в первую очередь явилось тестом на прочность для австро-русской Антанты 1897 г. Соответственно, развитие отношений в диаде Россия-Австро-Венгрия проецировалось на урегулирование македонского вопроса. Во многом показательной можно считать позицию В.Н. Ламздорфа, который считал, что существование австро-русского «согласия» обусловливалось чисто тактическими соображениями. Так, он доказывал русскому послу в Вене П.А. Капнисту, убежденному стороннику австро-русского сближения, что функция соглашения 1897 г. ограничивалась «умиротворением славянских народов», в остальном же «дальнейшие отношения России и славянских государств, как и сами ее задачи на Балканском полуострове не имеют ничего общего с целями, которые преследует Австро-Венгрия». Россия, православная славянская держава, не собиралась, по словам Ламздорфа, «в угоду Австро-Венгрии порывать многовековые узы», которые ее связывали с балканскими народами[325]. Такая установка предполагала дальнейшие дискуссии в рамках МИДа о целях и задачах политики России на Балканах[326].

Однако, несмотря на широкий диапазон мнений по поводу политического устройства европейских провинций Турции и участия в этом процессе Петербурга, русские дипломаты сходились в том, что Россия, ввиду напряженной обстановки на Дальнем Востоке, была вынуждена на время отказаться от активного внешнеполитического курса на Балканах.

В Великобритании понимали, что это была лишь временная мера. Ведь Балканы, по меткому выражению бывшего министра иностранных дел России А.Б. Лобанова-Ростовского, поставленные «под стеклянный колпак», позволяли Петербургу сосредоточиться на дальневосточном направлении, чтобы вновь, спустя время, вернуться на Ближний Восток с целью дальнейшего укрепления своего влияния в этом регионе, а значит, наращивания своей мощи на международной арене в целом.

Австро-Венгрия, вторая «заинтересованная держава», как показали события, рассчитывала воспользоваться представившимися ей преимуществами (дальневосточными затруднениями России и волнениями в Османской империи). Австрийские консулы в балканских вилайетах писали о вмешательстве великих держав в македонский кризис как о способе предотвратить гуманитарную катастрофу[327]. Через все сообщения австрийских дипломатов красной нитью проходила мысль о том, что местное болгаро-македонское население с одобрением взирало на австро-венгерскую интервенцию[328].

Российские дипломаты фиксировали склонность правящих кругов Двуединой монархии к дестабилизации ситуации на Балканах. По сведениям русского посланника в Белграде Н.В. Чарыкова, агенты Б. Калая, главы австро-венгерской оккупационной администрации в Боснии и Герцеговине, поддерживали тайную связь с Б. Сарафовым и снабжали его деньгами[329]. Часть комитаджей сознательно шла на контакт с австро-венгерскими представителями, аргументируя это тем, что революционеры разочаровались в политике России и Болгарии и связывали свои надежды с Австро-Венгрией[330]. Обозначившаяся тенденция была вполне закономерна, поскольку и Вена, и лидеры комитаджей стремились к нагнетанию напряженности в европейских вилайетах.

Князь Фердинанд объявил македонские революционные комитеты вне закона и приказал арестовать их лидеров. Что касается России, то комитаджи жаловались на недружелюбное отношение к ним русских консулов.

Однако, вставая на рельсы экспансионистской политики в Балканском регионе, Австро-Венгрии приходилось считаться с тремя важными обстоятельствами: существованием австро-русской Антанты, позицией Германии и истинными намерениями македонских революционных комитетов. Для Берлина балканская политика Вены, как отмечает немецкий исследователь Г. Шольген, являлась постоянным источником проблем, поскольку султан с недоверием смотрел на шаги, предпринимаемые Австро-Венгрией в регионе[331].

Что касается тесного взаимодействия с революционными комитетами, то такая линия представлялась дипломатам Двуединой монархии довольно сомнительной. На взгляд советника австро-венгерской миссии в Софии графа И. Форгача, македонские вожди рассматривали вмешательство Вены как средство достижения автономии для трех вилайетов, которые в будущем должны были влиться в состав Болгарии[332]. Такой сценарий развития событий явно не соответствовал планам Австро-Венгрии, которая не собиралась становиться инструментом реализации болгарской национальной программы. В сложившихся условиях Мюрцштегская схема со всей ее неопределенностью и размытостью отвечала австро-венгерским интересам в регионе.

На данном этапе австро-русское сотрудничество по урегулированию македонского вопроса становилось фактором принципиальной важности для ближневосточной политики Германии. Берлин рассматривал восстание в балканских вилайетах с сугубо практических и утилитарных позиций. Внутренние неурядицы в Османской империи способствовали ее дальнейшему ослаблению и ставили под угрозу осуществление масштабных экономических и политических проектов Германии на Ближнем Востоке. Руководствуясь такими мотивами, германская дипломатия стремилась не допустить, с одной стороны, вооруженного конфликта на Балканах с участием Турции, с другой – проведения радикальных реформ, а потому рекомендовала Абдул-Хамиду без промедления подавить восстание в Македонии и Фракии и таким образом укрепить авторитет центральной власти и предотвратить вмешательство держав[333]. В Берлине и Константинополе исходили из того, что если мятежные провинции не усмирить силой и в корне не пресечь революционное брожение, то у европейского общественного мнения сложится впечатление о полной потере Портой контроля над балканскими территориями[334]. На Вильгельмштрессе были убеждены в том, что антитурецкие движения в Македонии и Фракии инспирировались извне, а потому разрешение жизненно важных для Османской империи вопросов должно было оставаться исключительно в ведении султана[335].

Однако руководители германской дипломатии, осознавая всю тяжесть последствий для Порты от затянувшегося македонского кризиса, были склонны санкционировать Мюрцштегскую программу, которая, по их мнению, не наносила удара по статус-кво в регионе. Даже такой яростный противник вмешательства во внутренние дела Турции, как Маршалль, настоятельно советовал султану поддержать проект Вены и Петербурга. Порта, по его уверениям, могла навести порядок в Македонии, только опираясь на Россию и Австро-Венгрию, и единственный способ это сделать – осуществить намеченные реформы[336].

Кроме того, Берлин не преминул воспользоваться трудностями турецкого правительства и еще крепче привязать к себе Османскую империю в военном отношении. В британской прессе фигурировала информация о том, что Порта заключила с фирмой «Крупп» контракт на поставку в Турцию 32 батарей скорострельной полевой артиллерии[337]. По данным французского политического аналитика А. Шерадама, османское правительство закупило 96 пушек у Круппа и 22 000 ружей у Маузера на общую сумму 900 000 турецких лир[338].

Формулируя свою позицию по ситуации в Македонии, Франция, прежде всего, исходила из общей расстановки сил на международной арене, где первостепенную важность для нее представляли два вопроса – союз с Россией и противостояние с Германией. Отношение Парижа к австро-русской Антанте отличалось двойственностью. С одной стороны, на Кэ д’Орсэ опасались возникновения тенденции к восстановлению Союза трех императоров на почве монархической солидарности и родственных уз, связывавших правителей России, Австро-Венгрии и Германии. С другой стороны, французские дипломаты полагали, что австро-русское сближение по балканскому вопросу уменьшало зависимость Двуединой монархии от Германии и, в конечном счете, способствовало изоляции последней[339]. Этот подход также нашел отражение в работах французских обозревателей того времени: австро-русский «пакт» 1897 г. оценивался как «более разумная и более оправданная концепция» политики России на Балканах[340]. Однако с точки зрения Франции, помимо европейского аспекта балканской проблемы, существовал еще и ближневосточный. Поскольку для Германии путь на Восток пролегал через Балканский полуостров, то Франция видела свою задачу в том, чтобы не допустить проникновения туда своего заклятого противника. Россия же, как констатировалось, вернув свое прежнее влияние среди местных народов, должна была содействовать реализации этого замысла, т. е. противостоять «тевтонскому натиску» на Ближний Восток. А для этого Петербургу требовалось активизировать свою политику на Балканах и занять более твердую позицию в отношении македонских реформ[341]. На страницах французской печати настойчиво мелькала мысль о необходимости введения европейского контроля в мятежных вилайетах[342].

И если для Франции гегемония Германии на Ближнем Востоке представлялась «злом» скорее на уровне геостратегических теорий и прогнозов, то для Великобритании это была реальная проблема, особенно после подтверждения султаном в апреле 1903 г. окончательной концессии на строительство Багдадской железной дороги. Внутриполитические же осложнения и кризисы объективно ослабляли Османскую империю и оттягивали ее силы и ресурсы от совместных германо-турецких проектов в азиатских провинциях. Именно в этом ключе Лондон рассматривал вопрос о нарастании центробежных тенденций на территории Турции. Особенно это касалось Балкан, поскольку отказ Англии от защиты Константинополя, как уже отмечалось, предполагал ее согласие на изменение статус-кво в регионе. Форин Оффис понимал, что Мюрцштегская программа реформ в Македонии была выгодна основным соперникам Великобритании на Ближнем Востоке (России и Германии): нормализация обстановки в европейских провинциях являлась лишь отсрочкой их стратегических замыслов. В случае успешного осуществления австро-русской схемы все вновь возвращалось бы на круги своя.

Из всех великих держав Англия наиболее жестко критиковала действия турецких властей в период Илинденско-Преображенского восстания 1903 г. Не дожидаясь обнародования австро-русского проекта реформ, британский министр иностранных дел Г. Лэнсдаун изложил собственное видение преобразований в балканских вилайетах султана. Во-первых, он требовал от Порты назначить в Македонию губернатора-христианина, не связанного ни с балканскими государствами, ни со странами, подписавшими Берлинский трактат, или, по крайней мере, прикрепить к губернатору-мусульманину европейских экспертов. Ведь любая программа реформ, как утверждал Лэнсдаун, была обречена на неудачу, если ее исполнение зависело от мусульманской администрации, полностью подчиненной турецкому правительству и неподконтрольной международному сообществу. Во-вторых, Лондон рекомендовал великим державам направить своих военных атташе в турецкие войска для оказания на них сдерживающего воздействия и получения достоверной информации непосредственно с места событий[343]. Лэнсдаун, как отмечал французский поверенный в делах в Лондоне Жофрэ, выступал за введение в Македонии автономии на принципах, схожих с административным устройством Ливана и Крита[344]. Фактически это было равнозначно ущемлению суверенных прав султана над балканскими провинциями.

Однако в условиях существовавшей расстановки сил на международной арене официальный Лондон счел целесообразным санкционировать Мюрцштегскую программу, которая хотя и отдавала «пальму первенства» в македонском вопросе России и Австро-Венгрии, но в то же время являлась для них обоюдно сдерживающим фактором. Как и в феврале 1903 г., Лэнсдаун заявил, что Англия в целом выражала свое согласие с австро-русской схемой, но в случае ее несостоятельности оставляла за собой право выдвигать альтернативные решения и предлагать более радикальные меры[345].

Избранная Форин Оффис тактика не означала бездействия. Напротив, в Лондоне придавали большое значение событиям, происходившим в Македонии. Ведь они были следствием внутренних процессов, разворачивавшихся в балканских вилайетах Турции. Всплеск национально-освободительного движения вынес на повестку дня македонский вопрос не по воле великих держав, а вопреки ей (несмотря на отдельные инсинуации австро-венгерских агентов в европейских провинциях султана). Антитурецкая борьба местных народов становилась самостоятельным фактором балканской политики наравне с интересами великих держав. И Британия с ее радикальной схемой реформ рассчитывала этот фактор использовать для достижения собственных внешнеполитических целей в регионе: дальнейшей компрометации власти султана над европейскими территориями и вследствие этого переключения на них внимания Порты с азиатских провинций. Показательно, что в предложениях Лэнсдауна и требованиях инсургентов прослеживаются две принципиальные точки соприкосновения – назначение в Македонию христианского генерал-губернатора и введение там европейского контроля[346].

Османская империя, несмотря на упадок, обозначившийся еще в конце XVIII в., с ее уникальным стратегическим положением и богатыми природными ресурсами занимала центральное место в политической конфигурации Ближнего Востока, что позволяло ей принимать самостоятельные внешнеполитические решения и лавировать между великими державами. В тех обстоятельствах выступать на официальном уровне с лозунгами дезинтеграции Турции, пусть и ее балканских владений, было довольно рискованным предприятием. Но Лондон решил эту проблему виртуозно. Им были найдены неформальные каналы проведения своего влияния в регионе через взаимодействие с радикалами. Последние, как было показано в предыдущем параграфе, обладали набором идеологических установок, а также накопили богатый опыт взаимоотношений с балканской элитой и навыки оперативной работы в условиях обострения региональной напряженности.

Прежде всего, радикалы аргументировали право Англии в одностороннем порядке вмешиваться в ситуацию в Македонии. Ими была обозначена фундаментальная проблема – моральной ответственности Британии за то бедственное положение, в котором оказалось христианское население Македонии и Фракии. Ведь именно из-за позиции Лондона, руководствовавшегося в период Восточного кризиса середины 1870-х гг. традиционной логикой поддержания баланса сил, они были возвращены под власть султана. Еще в 1879 г. герцог Аргайльский отмечал, что на Берлинском конгрессе «английское правительство обнаружило свою неистребимую враждебность к набирающим силу и сражающимся за свою свободу христианским народам»[347]. Великобритания, как неоднократно подчеркивали в своих парламентских выступлениях представители Либеральной партии, несла моральную ответственность перед балканскими народами – «жертвами турецкого произвола»[348]. Соответственно, Лондон был обязан проводить активную политику на Балканах с целью заставить султана осуществить необходимые преобразования, обозначенные в статье 23 Берлинского трактата[349]. Апеллирование к моральным категориям и ноты раскаяния в декларациях радикалов являлись мощным пропагандистским и психологическим ходом. В глазах лидеров повстанческого движения заявления о гуманитарных мотивах политики Англии на Балканах, звучавшие из уст британских политических и общественных деятелей, приобретали особенную привлекательность по контрасту со «специальными интересами» Австро-Венгрии и России. Так, вожди македонских инсургентов заявляли, что они не «отдадут» Македонию «заинтересованным державам»[350].

Радикалы не только на теоретическом уровне обосновали необходимость вовлеченности Англии в события на Балканах, но и участвовали в формировании практического механизма проведения британского влияния в регионе. Это отчетливо прослеживалось в мероприятиях Балканского комитета, созданного в 1903 г. на волне событий в Македонии и Фракии. Его ядро составили политики либерального толка (Дж. Брайс и Н. Бакстон, Дж. П. Гуч, Хью Лоу, Дж. Кеннауэй) и журналисты (Дж. Макдональд, Г. Брэйлсфорд, Дж. Баучер, Г. Невинсон), выдающиеся ученые (А. Эванс и Дж. Тревельян), религиозные деятели (епископы Вустерский, Рочестерский и Херефордский, каноник М. Макколь), главы колледжей Оксфордского и Кембриджского университетов.

Балканский комитет развернул интенсивную и многогранную деятельность. Им проводились открытые лекции, собрания, встречи, где обсуждалась тяжелая ситуация, сложившаяся в европейских провинциях Турции, и выдвигались различные проекты урегулирования македонского кризиса. Только за август 1903 г. Балканским комитетом было организовано более 200 публичных лекций в различных городах Британии[351]. Как правило, отчеты об этих мероприятиях и принятые на них резолюции или воззвания публиковались в ведущих газетах (например, в «Таймс» или «Дэйли Ньюз»)[352], а также издавались в виде брошюр[353].

Члены Балканского комитета организовали в прессе широкую кампанию по сбору средств для пострадавших от турецких преследований[354]. При их непосредственном участии был создан Македонский фонд помощи, который осуществлял благотворительную деятельность в европейских вилайетах. Британскими добровольцами были открыты госпитали в Кастории и Охриде[355]. Фонд оказывал материально-техническую помощь македонским крестьянам: им поставлялись сельскохозяйственные орудия и домашний скот[356].

Безусловно, представители Балканского комитета были людьми убежденными и «болели за свое дело», и Форин Оффис, дистанцируясь от их антитурецкой риторики на официальном уровне, сумел направить энтузиазм радикалов во благо британской политики на Балканах[357]. Подтверждением этого можно считать разностороннее содействие, которое оказывали английским волонтерам британское посольство в Константинополе и консульская служба в балканских вилайетах. По воспоминаниям Р. Грейвза, британского генерального консула в Салониках, ему неоднократно приходилось преодолевать обструкционизм местной турецкой администрации, чтобы добиться допуска благотворительных миссий в пострадавшие районы[358]. Султан настойчиво выступал против распространения деятельности английских неправительственных организаций на дополнительные территории: несмотря на ходатайство Н. О’Конора, он не позволил Н. Бакстону, одному из руководителей Балканского комитета, оказать гуманитарную помощь жителям Адрианопольского вилайета[359].

Кроме того, сотрудники британской консульской службы в Болгарии сообщали в Форин Оффис о катастрофическом положении, в котором находились македонские беженцы в княжестве, и призывали привлечь внимание английской общественности к событиям в регионе[360]. Они проявляли добровольную инициативу в вопросе организации помощи пострадавшим и высылали в Лондон списки необходимых вещей и лекарств[361].

Очевидным также было взаимодействие между британскими представителями в Османской империи и прессой. Английские корреспонденты, как правило, работали в экстремальных условиях и собирали сведения непосредственно с места событий. В ряде случаев британские дипломаты препятствовали высылке турецкими властями журналистов, которые обвинялись в «фальсифицировании» данных в ущерб имиджу Порты[362].

Деятельность британских корреспондентов на Балканах оказалась важной с точки зрения политики Лондона еще и потому, что они поддерживали контакты с вождями повстанческого движения. Так, уже упоминавшийся Дж. Ваучер неоднократно встречался с лидерами ВМОРО: Д. Груевым, Г. Делчевым, X. Татарчевым[363]. Полученные таким образом сведения позволяли Форин Оффис более точно спрогнозировать, как будут развиваться события в регионе.

Лидеры македонских революционеров, которые, как показало Илинденско-Преображенское восстание, хорошо усвоили принципы ведения «информационной войны», придавали большое значение сотрудничеству с английской прессой, позиционировавшей себя в качестве независимого и объективного наблюдателя. Инсургенты выражали готовность помогать британским корреспондентам в их работе. Зачастую последние проникали на восставшие территории в рядах четнических отрядов. Например, в своих донесениях английский консул в Софии Ф. Эллиот сообщал о том, что X. Татарчев оказывал всевозможное содействие корреспонденту «Дэйли грэфик» У. Кёртону, чтобы «получить беспристрастного свидетеля, который мог бы подтвердить, что жестокости, приписываемые повстанцам, не имеют под собой реальных оснований»[364].

Акции радикалов вызывали крайне негативную реакцию со стороны турецкого руководства, что способствовало дальнейшему ухудшению британско-османских отношений. Турецкие дипломаты жаловались своим британским коллегам на антитурецкий тон ряда английских изданий[365], а султан просил О’Конора употребить свое влияние на то, чтобы пресечь публикации Балканским комитетом «фальшивой информации, которая вводила в заблуждение общественное мнение»[366]. На рубеже XIX–XX вв. в турецкой прессе (например, близкой к султанскому окружению газете «Сервет») циркулировали слухи о причастности англичан к волнениям в Македонии и Йемене[367]. Причем среди политической элиты балканских государств, болгарской и сербской, бытовало убеждение в том, что «Англия также работает… через своих агентов, готовясь к энергичному вмешательству в македонские дела, лишь только определит, что выработанные реформы не принесут практических результатов»[368].

На фоне антитурецкой риторики британских изданий резко контрастировала позиция германских газет. В отличие от англичан, немцы перекладывали вину за волнения в европейских вилайетах не на Порту, а на те элементы, для которых провоцирование беспорядков превратилось в профессию, т. е. на македонских комитаджей[369].

Переходя к следующему параграфу, подведем промежуточные итоги. С одной стороны, международные отношения на Балканах характеризовались разновекторностью интересов великих держав, а потому вряд ли можно говорить о наличии у европейских правительств общего видения процесса македонского урегулирования. С другой стороны, никто не мог предсказать с уверенностью, по какому сценарию будут развиваться события в Османской империи: максимальное ослабление центральной власти и окончательная потеря Портой контроля над ситуацией могла спровоцировать интервенцию великих держав в Турцию[370]. Это неизбежно актуализировало бы ближневосточный вопрос, в том числе его азиатскую компоненту, что с точки зрения Лондона и Берлина, Парижа и Петербурга было крайне несвоевременно и опасно, поскольку не гарантировало им реализации их стратегических целей. Таким образом, Мюрцштегская программа являлась для великих держав компромиссом в том смысле, что позволяла при общем согласии сторон не поднимать проблемы азиатских провинций Османской империи. Австро-русская схема реформ со всеми ее изъянами и обтекаемыми формулировками предоставляла великим державам просторное поле для дипломатической борьбы. Перефразируя У. Черчилля, можно сказать, что в начале XX в. Македония превратилась в «мягкое подбрюшье» Османской империи, а значит, и Ближнего Востока.

Санкционируя Мюрцштегскую программу, Британия, помимо всего прочего, учитывала и плохую подготовленность Македонии к самоуправлению. Насколько революционные комитеты, сумевшие наладить повстанческую деятельность, могли в мирных условиях организовать в провинции, столь пестрой по своему этноконфессиональному составу, адекватную систему управления? Ведь турки в Македонии, как отмечал корреспондент «Таймс» в Салониках, в течение долгого времени занимали административные посты, обладали сводом законов, пусть архаичных и недемократических, а также войсками, чтобы претворять их в жизнь[371]. Проблему перехода Македонии к автономному правлению, на взгляд Лондона, и должны были разрешить намеченные реформы.

Корректировка политики Великобритании на Балканах предполагала поиск новых методов проведения влияния в регионе. Лондон посредством взаимодействия с радикалами использовал элементы того внешнеполитического ресурса, который сегодня мы называем «мягкой мощью» («soft power»). Радикалы фактически приняли «правила игры» македонских революционеров. Последние, устроив масштабное восстание, стремились привлечь внимание Европы к балканским провинциям Турции, а британские корреспонденты, обстоятельно и эмоционально освещая события в македонских вилайетах, помогали им в реализации этой цели. Естественно, это поднимало престиж Англии среди инсургентов. Вместе с тем они понимали, что вмешательство Великобритании, «незаинтересованной державы», в ситуацию в Македонии будет скорее всего носить ограниченный характер[372]. Дальнейшие действия Лондона в регионе и тактика комитаджей зависели от хода осуществления Мюрцштегской программы и ее результатов.

§ 3. Проблема реорганизации политического пространства Европейской Турции: британское видение (1904–1908)

Сложившаяся на 1903 г. расстановка сил в Балканском регионе предполагала два возможных пути реорганизации македонских территорий: либо их вхождение в состав сопредельного государства (наиболее вероятным претендентом на это была Болгария), либо их реформирование в соответствии с Мюрцштегской программой. Возможность претворения в жизнь первого варианта обусловливалась двумя обстоятельствами: степенью влияния Софии в Македонии и способностью Болгарии противостоять Турции. Что касается Мюрцштегской программы, то формально великие державы, подписываясь под австро-русской схемой реформ, высказывались за поддержание статус-кво на Ближнем Востоке. Однако различия в том, как руководство великих держав представляло себе стабильность на Балканах, предопределили противоречия и затяжные дискуссии при выработке конкретных мер. Нас же будет интересовать британская оценка этих двух вариантов реорганизации политического пространства европейской Турции и то, как Уайтхолл выстраивал свою тактическую линию на Балканах, исходя из обстановки в регионе и баланса сил на международной арене.

Лондон считал Болгарию «ключевым фактором развития политической ситуации на Балканах»[373]. Английские дипломаты и неофициальные круги, как им казалось, находили массу подтверждений того факта, что «Болгария и Македония были подобны сиамским близнецам: смерть одного влечет гибель другого»[374]. Так, антитурецкое движение в европейских вилайетах, как отмечал Дж. Бьюкенен, по своему национальному окрасу было болгарским[375]. На взгляд видного эксперта по Балканскому региону Г. Брэйлсфорда, болгары, в отличие от сербов, являлись «этнологами-практиками» и решали вопрос о национальной принадлежности славянского населения Македонии, пусть и грубыми методами, в свою пользу[376]. Делался вывод о преобладающем положении болгар в крае на основании того, что практически все македонские славяне, за исключением жителей северо-западных районов, говорили на болгарском диалекте[377]. Мы не беремся судить о верности этих суждений, но очевидно, что Форин Оффис их не отвергал. Так, Лэнсдаун в качестве одного из вариантов решения македонского вопроса называл вхождение мятежных вилайетов в состав Болгарии[378]. Княжество, которое и так было «самым многообещающим балканским государством»[379], в будущем могло превратиться в противовес политике Австро-Венгрии и России на Балканах.

В процессе разработки балканской стратегии Лондону постоянно приходилось учитывать специфику болгаро-турецких отношений, которые были предельно напряжены из-за неурегулированности македонской проблемы. В данном случае на позицию болгарского руководства и логику его поведения в македонском вопросе воздействовали внутриполитические факторы. В княжестве общепризнанной внешнеполитической программой провозглашалось «усиление Болгарии через присоединение Македонии»[380]. Болгария выступала в качестве своеобразной базы и главного спонсора македонских революционных комитетов. Действующие генералы болгарской армии участвовали в организации вооруженных отрядов на территории европейских вилайетов Турции[381].

Постоянным источником внутреннего давления на болгарское правительство было присутствие в княжестве огромного количества македонских эмигрантов, некоторые из которых занимали высокопоставленные государственные должности[382]. Болгарский князь Фердинанд Кобургский оказался в весьма затруднительном положении, поскольку, как замечал германский генеральный консул в Софии фон Белов-Рутцау, с одной стороны, вооруженный конфликт с Турцией был сопряжен с большим риском, с другой – князь опасался, что его примиренческий тон по отношению к Порте в конце концов будет стоить династии трона[383]. На момент Илинденско-Преображенского восстания популярность в стране Фердинанда Кобургского стремительно падала: крестьянство разочаровалось в политических партиях, а армия ратовала за скорейшее вторжение в Македонию[384]. На протяжении всего обозначенного периода война между Болгарией и Османской империей рассматривалась ведущими болгарскими политиками, например премьер-министром Д. Петковым, как неизбежная[385].

Вопрос об отношении Англии к возможному перерастанию болгаро-турецкого конфликта в войну весной-осенью 1903 г. является весьма дискуссионным. С одной стороны, британские дипломаты благосклонно воспринимали заявления болгарского военного министра полковника М. Савова о вероятности стремительного наступления болгарской армии в направлении Константинополя через Адрианополь с целью застигнуть турок врасплох. Предполагалось, что отряды инсургентов будут действовать в качестве авангарда и помешают движению турецкой армии, совершая диверсии на железнодорожных линиях[386]. Причем, как отмечал британский военный атташе в Османской империи подполковник Ф. Монселл, у болгар имелись некоторые шансы на успех: Адрианополь был плохо укреплен, располагал относительно небольшим гарнизоном, а также ощущалась нехватка снаряжения у турецких солдат[387]. С другой стороны, некоторые британские дипломаты, в том числе Н. О’Конор, не исключали возможности выступления Петербурга в случае перехода болгаро-турецкого конфликта в острую фазу. Предполагалось, что Россия, на тот момент еще не вовлеченная в боевые действия на Дальнем Востоке, при любых обстоятельствах (и в случае победы болгар, и в случае их поражения) не осталась бы безучастной. За вмешательством России в конфликт неизбежно бы последовала оккупация ею стратегически важных портов Варны и Бургаса[388]. Осознавая трудность локализации болгаро-турецкой войны, а также не будучи полностью уверенной в превосходстве болгарских вооруженных сил, Англия присоединилась к другим державам в осуждении провокационных действий как со стороны Турции, так и Болгарии и призвала правительства обоих государств поддерживать на границе спокойствие[389].

Как показывает в своей работе авторитетный болгарский историк Т. Влахов, в сложившейся обстановке Болгария не могла рассчитывать ни на военную, ни на дипломатическую помощь извне. Более того, взаимоотношения княжества с его соседями (Грецией и Сербией) характеризовались натянутостью. Болгарское правительство было вынуждено пойти на временное урегулирование противоречий с Портой. С этой целью в Константинополь была направлена специальная миссия во главе с Г. Начовичем, последовательным сторонником сближения с Турцией[390]. Тонкость ситуации заключалась в том, что позиции князя и его спецпредставителя по многим вопросам расходились: Фердинанд вел двойную игру и при благоприятной возможности, несмотря на переговоры, был готов выступить против Порты[391].

Германская дипломатия высказывалась за скорейшее заключение турецко-болгарского соглашения. Берлин советовал Порте пойти на уступки княжеству по частным вопросам, чтобы достичь компромисса и предотвратить вмешательство великих держав во внутренние дела Османской империи[392]. Форин Оффис, напротив, как показывает в своих исследованиях болгарский историк А. Пантев, намекал приезжавшим в Англию болгарским эмиссарам С. Чапрашикову и генералу И. Цончеву[393] на свое благосклонное отношение к вступлению княжества в войну против Турции. После переговоров с британскими дипломатами Чапрашиков вынес впечатление о том, что Англия рассматривала войну «как естественное разрешение противоречий с Турцией»[394]. Подобный настрой характеризовал отчеты И. Цончева, которому было заявлено о готовности британских специалистов оказать помощь в реорганизации болгарской армии[395].

Все же после напряженных переговоров в апреле 1904 г. было подписано соглашение между Болгарией и Османской империей. В соответствии с данным документом София обязывалась пресечь формирование на своей территории военизированных отрядов, а также прекратить поставки в мятежные провинции оружия и взрывчатых веществ. В свою очередь Порта подтвердила намерение претворить в жизнь Мюрцштегскую программу реформ, пообещала даровать всеобщую амнистию политическим заключенным, репатриировать из Болгарии беженцев, которые покинули Македонию в течение последних двух лет, возвратить им земли и оказать содействие в восстановлении жилищ. Кроме того, специальными статьями аннулировались ограничения, налагаемые на болгарскую торговлю, а также болгарским подданным империи предоставлялось право занимать гражданские и судебные должности в османских государственных структурах. Дж. Бьюкенен назвал заключенное соглашение моральной победой правительства генерала Р. Петрова, поскольку оно давало Болгарии право наравне с великими державами настаивать на неукоснительном исполнении всех пунктов программы[396]. Все это, на взгляд Лондона, служило дополнительным подтверждением того факта, что Болгарское княжество превращалось в значимого регионального игрока.

Вместе с тем в Англии понимали, что Болгария продолжала целенаправленно готовиться к столкновению с Турцией: в ее бюджете военные расходы занимали вторую строчку после государственного долга[397]. Причем, по мнению британских дипломатов, армия ни одного балканского государства не достигла такой эффективности, как болгарская[398]. Несомненно, сильная в военном отношении Болгария представляла опасность для Турции: перманентная напряженность на болгаро-турецкой границе являлась сдерживающим фактором для Порты и лишала ее стратегического преимущества на других направлениях.

Дестабилизация ситуации в Османской империи отвечала интересам и Лондона, и Софии на протяжении большей части 1900-х гг. (по крайней мере, до Младотурецкой революции 1908 г.). Хотя Англия признавала за княжеством центральное место в расстановке сил на Балканах, она вместе с тем традиционно решала региональные проблемы, в том числе балканские, через взаимодействие с великими державами. Британии было необходимо выстроить такую модель взаимоотношений с ведущим балканским государством, которая позволила бы ей эффективно поддерживать свое влияние в регионе. Лондон продемонстрировал гибкий подход к этой задаче.

Во-первых, Англия всячески подчеркивала свою непричастность к разработке Мюрцштегской программы реформ, а потому вся вина за пробелы, содержавшиеся в схеме, перекладывалась Форин Оффис на Вену и Петербург[399]. Это позволяло Софии ориентироваться на британскую позицию и апеллировать к поддержке Лондона. Болгарскому руководству особенно импонировало контрпредложение Лэнсдауна по созданию автономной Македонии во главе с христианским генерал-губернатором. Военно-политическая элита княжества всегда подчеркивала, что, в отличие от греческих и сербских националистов, которые стремились к аннексии европейских вилайетов Турции, болгарские революционеры сражались за автономию Македонии[400]. Такие заявления правящих кругов Болгарии кажутся вполне естественными, если учесть, что они надеялись на повторение сценария Восточной Румелии и в случае с Македонией (ведь именно содействие, оказанное княжеству Англией в 1885–1886 гг., определило его дальнейшую судьбу). Мюрцштегская программа была критически встречена ведущими болгарскими политиками и экзархом[401]. Австро-русская схема характеризовалась болгарами как неосуществимая на практике[402].

Позиция англичан по македонскому вопросу, на взгляд германских дипломатов, только усугубляла обстановку в регионе. Британский дипломатический агент в Софии, по словам немецкого посла в Вене графа К. фон Веделя, даже не скрывал своего скептического отношения к Мюрцштегской программе, чем оживлял болгарские притязания на Македонию[403]. Германский имперский канцлер Б. фон Бюлов в докладе Вильгельму II отмечал, что англичане на официальном уровне подталкивали болгар к войне[404].

Во-вторых, росту популярности Англии среди болгарской элиты способствовала деятельность британских радикалов. Достаточно сказать, что Балканский комитет в целом отличался проболгарскими симпатиями. На страницах либеральных изданий княжество выступало как олицетворение прогрессивного балканского государства. «Исчезновение Болгарии с политической карты, – писал один из членов Балканского комитета X. Лоу, – поставит крест на деле прогресса и свободы. Это также будет тяжелым ударом по британским интересам на Ближнем Востоке»[405]. Причем радикалы не ограничивались лишь одной публицистикой, их частые поездки в регион и двусмысленные заявления болгаро-македонским политическим деятелям будоражили воображение последних. По донесению болгарского дипломата А. Тошева, Ч. Мастерман и братья Бакстоны, видные деятели все того же Балканского комитета, доказывали ему необходимость усиления ВМОРО, которую Болгария могла бы использовать в случае войны с Турцией. При этом английские агенты признавали, что Британия вряд ли вступит в конфликт на их стороне, но, возможно, обеспечит им поддержку[406]. Такая уклончивая, но вместе с тем провокационная позиция британских представителей побуждала болгарское руководство предпринимать более решительные шаги в отношении Порты.

Болгарская элита довольно чутко реагировала на «славословия» британской либеральной общественности в адрес княжества. Они позволяли ей увериться в важности болгарского фактора для политики великих держав в регионе. Местные правящие круги начинали воспринимать Болгарию как весомый элемент баланса сил на Балканах. В начале XX в., выстраивая свои отношения с Лондоном, болгарское руководство мыслило категориями последней четверти XIX в., т. е. играло на традиционных англо-русских противоречиях на Ближнем Востоке. Болгарские военные убеждали британских дипломатических представителей в Софии в том, что, «поддерживая Болгарию, Британия всегда будет иметь в своем распоряжении мощную армию, способную сдерживать Россию»[407].

Итак, образование Болгарии в «сан-стефанских границах» и превращение ее в регионального лидера автоматически решало проблему реорганизации политического пространства европейских провинций Турции. Однако в силу объективных причин (прежде всего из-за позиции великих держав) этот вариант только ждал своей актуализации.

В 1904–1908 гг. дипломатическая активность великих держав в Балканском регионе концентрировалась вокруг реализации Мюрцштегской программы. Британия, которая никогда не стремилась непосредственно присутствовать на Балканах, проводила политику поддержания силового равновесия на полуострове: не будучи сама заинтересованной стороной, она манипулировала разногласиями между другими державами, таким образом, не допуская чрезмерного усиления ни одной из них. Балканский, в данном случае македонский, вопрос предоставлял ей подходящее пространство для внешнеполитического маневрирования.

Исходя из анализа международной обстановки, Лондон счел тогдашний момент неблагоприятным для выдвижения предложений по проведению радикальных преобразований в европейской Турции. Франция, по сути, дистанцировалась от не представлявшего для нее существенной важности македонского вопроса, фактически предоставив «свободу рук» своей союзнице России. Французский посол в Лондоне П. Камбон в разговоре с Лэнсдауном дал понять, что правительство его страны ни при каких условиях не собиралось поддерживать программы, выходящие за рамки того, что ранее озвучили Вена и Петербург[408]. В свою очередь германское правительство через Маршалля информировало представителей России и Австро-Венгрии в Константинополе о том, что Берлин отказывался брать на себя инициативу в решении балканских проблем[409].

Тактика Лондона, вынужденного действовать в рамках Мюрцштегской программы, заключалась во внесении многочисленных поправок и дополнений в австро-русский проект. Поскольку основная задача Великобритании состояла в поддержании оптимального для нее баланса сил на Ближнем Востоке, то и средства ее достижения варьировались в зависимости от хода событий. Лондон стремился взять на себя роль посредника в треугольнике великие державы – Османская империя – балканские государства, что позволило бы ему сосредоточить в своих руках рычаги воздействия на всех участников македонского урегулирования.

В период 1904–1908 г. три блока проблем определяли политику великих держав, в том числе и Великобритании, в македонском вопросе: реорганизация жандармерии, финансовая и судебные реформы.

В окончательном виде проекты преобразований санкционировались на уровне министерств иностранных дел великих держав. Но обсуждение конкретных деталей австро-русской схемы осуществлялось послами в Константинополе. На стадии, когда Мюрцштегская программа начинала приобретать практические очертания, ключевой фигурой в проведении британской политики в македонском вопросе становился посол в Турции Н. О’Конор. Он являлся убежденным сторонником поддержания территориальной целостности Османской империи, в том числе ее европейских провинций. Однако единственным способом сохранения власти султана над македонскими вилайетами О’Конор считал проведение там глубоких реформ вплоть до уравнения в правах христианского и мусульманского населения. Это стабилизировало бы обстановку в крае и снизило бы градус радикализма среди местных жителей[410]. Такая взвешенная и сбалансированная позиция позволила ему наладить диалог со своими иностранными коллегами в Константинополе, с одной стороны, и с турецкими сановниками – с другой. Одной из первостепенных мер по нормализации ситуации в Македонии О’Конор называл реорганизацию местной жандармерии.

Процесс выработки и согласования с Портой основных положений, касающихся проведения преобразований в македонской жандармерии, растянулся на шесть месяцев[411]. Дискуссии развернулись вокруг трех основных вопросов: (1) распределения территорий между европейскими миссиями, (2) полномочий и обязанностей европейских офицеров, (3) количества офицеров, делегируемых великими державами в Македонию. В итоге три вилайета были поделены на пять секторов, которые закреплялись за великими державами: Ускюбский санджак за Австро-Венгрией, Монастирский за Италией, Салоникский за Россией, Сересский за Францией и Драмский за Британией. Таким образом, Австро-Венгрия и Россия обеспечили себе важные стратегические позиции в Македонии: центральную ось Ускюб-Салоники[412]. Немцы, стремившиеся сохранить «дружественные отношения с султаном», отказались от собственного сектора[413].

Населенные преимущественно магометанами город Драма и прилегающие к нему области, за которые несли ответственность британские офицеры, в отличие от других секторов, не подпадали под определение «горячих точек»[414]. Но О’Конор рассматривал эту зону как наиболее предпочтительную в стратегическом отношении. Во-первых, Драмский санджак имел выход к морю, что для Англии как морской державы представляло немалую важность. Во-вторых, значение территорий, закрепленных за британскими офицерами, возрастало в случае распространения реформ на Адрианопольский вилайет, не охваченный Мюрцштегской программой[415]. В-третьих, делая выбор в пользу Драмского санджака, Лэнсдаун отказывался от австро-русского предложения включить в сферу британской ответственности Монастирский округ[416]. Деликатность ситуации состояла в том, что на данную область, непосредственно граничившую с Албанией, претендовала Италия, которая, как опасалась Австро-Венгрия, могла использовать ее в качестве плацдарма для наращивания своего влияния в регионе. Доминирование итальянцев на обоих берегах Адриатики Балльплац рассматривал как тяжелейший удар по своим стратегическим позициям. Естественно, Форин Оффис, принимая во внимание острые противоречия, существовавшие между Италией и Австро-Венгрией, стремился углубить раскол между этими двумя партнерами по Тройственному союзу и, соответственно, в самом блоке.

Первоначально на заседании международной военной комиссии в Константинополе (февраль-апрель 1904 г.) было озвучено решение поручить реорганизацию турецкой жандармерии 87 европейским офицерам, наделенным правом отдавать распоряжения, а также планировалось прикрепить к ним дополнительную группу унтер-офицеров[417]. Порта выдвинула ультиматум: максимальное число командируемых европейскими державами офицеров не должно превышать 25 человек[418]. Для того чтобы форсировать процесс, представители великих держав были вынуждены согласиться с этой цифрой[419].

Во главе реорганизации македонской жандармерии был поставлен итальянский генерал Э. Деджиорджис – во многом компромиссная фигура. Лондон настаивал на том, чтобы штабные офицеры, делегируемые великими державами, получали жалование от правительств своих стран и носили национальную униформу, тогда как направленные им в подчинение офицеры и унтер-офицеры принимались на османскую службу[420]. Подобная позиция Форин Оффис диктовалась стремлением снизить зависимость штабных офицеров от турецкой администрации и предоставить им большую свободу действий.

Медиаторские функции Англии наглядно проявились в вопросе реорганизации жандармерии, в частности в определении статуса генерала Деджиорджиса и обязанностей иностранных офицеров. Представители Австро-Венгрии и России высказались за наделение итальянского генерала командными полномочиями. Их английский коллега указывал на предпочтительность формулировки «контрольные» при сохранении командных позиций Деджиорджиса де-факто, т. к. это лишило бы Порту повода для дальнейшей обструкции. Вместе с тем О’Конор решительным образом поддержал требования, предъявленные русским и австро-венгерским послами турецкому правительству по поводу исполнительских полномочий Деджиорджиса и иностранных офицеров: «1) право отдавать приказы османским офицерам и отрешать их от должности в случае неподчинения; 2) исключать из жандармерии трех вилайетов тех офицеров и османских военных, которые не будут признаны пригодными к службе по физическим, интеллектуальным и моральным качествам, а также тех, чья дисциплина вызывает нарекания»[421]. Однако данные требования так и не были полностью удовлетворены Портой[422]. В конечном счете обязанности европейских офицеров сводились к подготовке кадров, инспекции и контролю подведомственных им районов, тогда как командование перекладывалось на турецких военных[423].

Показательно, что британские представители в Турции поддерживали итальянского генерала в его нежелании подчинять деятельность иностранных офицеров австро-русскому контролю[424]. Лондон выступал за координацию действий военных и гражданских агентов, т. е. за взаимное уравновешивание их влияния в деле проведения преобразований в балканских вилайетах[425].

Надо подчеркнуть, что, в то время как О’Конор стремился привести к общему знаменателю конфликтующие между собой точки зрения гражданских агентов, европейских офицеров и Порты, британская консульская служба в Македонии проводила курс, отличный от установок посольства в Константинополе. Этот факт дал о себе знать в дискуссиях о принципах взаимоотношений европейских офицеров и местных жителей. Французские офицеры сочли возможным принимать петиции и жалобы, поступавшие от населения подконтрольного им сектора, чем вызвали резкую критику в свой адрес со стороны Деджиорджиса и генерального инспектора македонских вилайетов Хилми-паши. О’Конор в определенной степени поддержал последних, отметив нежелательность широкой трактовки функций европейских офицеров. Британский консул в Салониках Р. Грейвз, напротив, указывал на уязвимость реформы, если полномочия европейских офицеров будут ограничиваться решением чисто технических вопросов[426]. Причем Грейвз в переговорах с болгарскими представителями не скрывал своего скептицизма по поводу перспектив реорганизации жандармерии[427]. Естественно, заявления британского консула не способствовали спаду активности проболгарских организаций в Македонии.

Динамика развития событий на международной арене непосредственно проецировалась на ситуацию в Юго-Восточной Европе. Ослабление русского влияния на Балканах, вызванное участием и поражением России в войне с Японией, привело к образованию в регионе вакуума силы, который стремилась заполнить Австро-Венгрия. Как писал в своей аналитической записке высокопоставленный чиновник германского внешнеполитического ведомства Ф. фон Гольштейн, «австро-венгерская монархия сделала совершенно правильное заключение о том, что русско-японская война предоставила ей столь долгожданный случай, чтобы окончательно вытеснить Россию с Балкан»[428]. Пользуясь затруднениями Петербурга на Дальнем Востоке, в феврале 1904 г. австро-венгерские делегаты на заседании международной военной комиссии по выработке регламента жандармерии потребовали исключить из сферы реформы западные части вилайетов Косово и Монастир (Кастория, Дибра, Призрен, Приштина, Плевле, Нови-Пазар, Ипек). В восточной же части Косовского вилайета (Качаник, Куманово, Кратово, Паланка, Ускюб), по настоянию Вены, реорганизация жандармерии поручалась только австро-венгерским офицерам. Внося подобного рода предложения, Двуединая монархия, как подчеркивает немецкий историк турецкого происхождения Ф. Аданир, преследовала две основные цели: 1) изолировать Сербию от Черногории и Болгарии, 2) расчистить себе путь для империалистической экспансии в юго-восточном направлении[429]. Британский истеблишмент с опасением взирал на подобный вариант развития событий, поскольку интересам Англии противоречило утверждение на берегах Эгейского моря другой великой державы (имелась в виду Австро-Венгрия)[430]. Тем более что за ее спиной, как отмечалось, стояла могущественная Германская империя, которая не преминула бы воспользоваться Салоникским портом для осуществления своих амбициозных замыслов на Востоке[431].

Лондон, не желая допустить гегемонии Австро-Венгрии, иными словами австро-германского блока, на Балканах был вынужден все в большей степени вовлекаться в урегулирование региональных проблем. Форин Оффис пытался создать впечатление, что, внося коррективы в свою балканскую политику, Англия прежде всего руководствовалась региональной конъюнктурой и все ее предложения являлись реакцией на местные процессы. События, происходившие на Балканах в период реализации Мюрцштегской программы, словно подтверждали весомость британских аргументов.

Австро-русская схема, несмотря на ее положительные стороны и определенный прогресс, которого сумели добиться европейские офицеры в реорганизации жандармерии[432], не устраняла противоречий, спровоцировавших македонский кризис 1903 г. Гипотетически успешное осуществление Мюрцштегской программы сводило на нет все усилия болгарского национального движения, ставившего своей задачей максимально обострить обстановку в Македонии и завербовать как можно большее число сторонников среди местного болгаро-славянского населения. Лидеры ВМОРО объявили Мюрцштегскую программу не просто «неэффективной, но и вредной, поскольку ее целью являлось сохранение турецкой власти» над европейскими вилайетами[433]. Таким образом, Внутренняя организация продолжила свою подрывную деятельность в балканских провинциях Турции, адаптируясь к новым реалиям.

Ситуацию усугубляла сама османская администрация, которая считала возможным поддерживать свое преобладающее положение в Македонии без проведения серьезных преобразований. Турецкие чиновники тормозили реорганизацию жандармерии, препятствуя пополнению ее рядов за счет способных офицеров османской армии – выходцев из относительно благополучных слоев населения[434]. Это свидетельствовало об ошибочной оценке Портой ситуации на Балканах в целом, а значит, ее неспособности справиться с внутриполитическим кризисом.

В обозначенный период политическую жизнь Балкан сотрясла проблема, которая, в отличие от конфликта между турецкой администрацией и местными христианами, оказалась за рамками европейского регулирования. Македонское движение, по словам русского консула А.М. Петряева, вступало в новую фазу – «гражданскую братоубийственную войну из-за преобладания в стране»[435]. Македония превратилась в арену кровопролитного противостояния между болгарскими, греческими и сербскими вооруженными отрядами, спонсируемыми соседними государствами.

Форин Оффис, ссылаясь на сохранение напряженности в регионе и дальнейшее углубление кризиса в Македонии, охарактеризовал меры, предпринятые Австро-Венгрией и Россией, как половинчатые и недостаточно эффективные. В связи с этим делался вывод, что Вена и Петербург не справились с миссией, которую они на себя возложили в одностороннем порядке. Именно этим обстоятельством Лондон обосновывал необходимость участия в разработке реформ всех государств, поставивших свою подпись под Берлинским трактатом 1878 г., а не только «заинтересованных держав». Кроме того, наметилась тенденция к согласованию позиций между Францией и Великобританией по македонскому вопросу[436]. Форин Оффис надеялся, что в перспективе англо-французская Антанта отодвинет австро-русскую от выработки принципов административно-финансового переустройства европейских вилайетов султана. Поскольку и англичане, и французы имели богатый опыт работы в османской финансовой системе и контролировали такие финансовые институты, как Оттоманский имперский банк и Администрация оттоманского долга, то проведение финансовой реформы в Македонии представлялось подходящим полем для реализации англо-французского сотрудничества. Тем более что, на взгляд Лэнсдауна, финансовая реформа являлась ключом к успешным преобразованиям в административной сфере[437].

Однако логика развития ситуации на международной арене в 1905 г. (обострение марокканского вопроса, нежелание Франции осложнять отношения с Россией из-за балканских проблем) вынуждала Лондон смириться с австро-русскими инициативами в формулировании финансовой реформы. В январе 1905 г. австрийский и русский послы в Константинополе представили Тевфик-паше, министру иностранных дел Турции, план реформирования финансовой системы трех вилайетов[438]. Его суть состояла в том, чтобы поместить доходы провинций под контроль главного инспектора и гражданских агентов, которые должны были наблюдать за характером расходования этих средств. Предполагалось переложить на отделения Имперского оттоманского банка в Салониках и Монастире функции местных казначейств и сделать их ответственными за выплату средств на общественные нужды. Предлагалось составить отдельный бюджет не только для каждого вилайета, но и для каждой области (санджака или казы). Бюджет вступал в силу только после того, как его утверждали главный инспектор, Оттоманский имперский банк и «заинтересованные державы». Имперский банк был обязан представить на рассмотрение главному инспектору кандидатуры, выдвигаемые на должности финансовых инспекторов, которыми могли быть только подданные Османской империи; их общая численность не должна была превышать шести человек. На финансовых инспекторов возлагалась задача контролировать неукоснительное исполнение постановлений финансовой администрации[439].

Австро-русская схема вызвала у Форин Оффис серьезные нарекания. Лэнсдаун указывал на тот факт, что ни гражданские агенты, ни Хилми-паша, на которых возлагалась основная работа по реформированию финансовой системы, не обладали необходимыми знаниями и навыками в области финансов[440]. Самым большим изъяном проекта, на взгляд Уайтхолла, являлось отсутствие в нем механизмов контроля за расходованием султаном средств, предназначавшихся для социально-экономического восстановления трех вилайетов и выплаты вознаграждений местным официальным лицам[441].

Порта выдвинула собственный план реформ, в котором перечеркивались практически все предписания России и Австро-Венгрии: уже не шла речь о контроле со стороны великих держав, а пункт, предусматривавший назначение финансовых инспекторов, вообще исключался. О’Конор охарактеризовал этот проект как неприемлемый[442]. Становилось очевидно, что Вена и Петербург были не в состоянии собственными силами урегулировать вопрос о реформировании финансовой системы Македонии. Российское и австро-венгерское правительства были вынуждены признать довод Англии о необходимости введения в европейских вилайетах именно международного контроля.

В ответ на отказ султана санкционировать схему, предложенную Веной и Петербургом, послы великих держав потребовали от Порты подчинить финансовые преобразования в Македонии возглавляемой Хилми-пашой международной комиссии в составе двух гражданских и четырех финансовых агентов, представлявших Британию, Францию, Германию и Италию[443]. В июле Порта отклонила требования держав на том основании, что они нарушали суверенные права султана. Вопреки отказу Абдул-Хамида, посольства продолжали назначать финансовых агентов и направлять их в Македонию. 16 ноября в совместном выступлении послы великих держав поставили вопрос о немедленном признании Портой постановлений финансовых агентов по реорганизации македонских финансов, продлении миссии Хилми-паши, двух гражданских агентов и иностранных офицеров при жандармерии[444]. Султан отказал послам шести держав в совместной аудиенции и проигнорировал принятую ими ноту.

С целью оказания давления на Порту правительства России и Австро-Венгрии предложили державам отправить флот в составе международных сил к крупному турецкому порту. Англия, Франция и Италия поддержали инициативу Ламздорфа и Голуховского. Германия не посчитала нужным высылать свои корабли, но заявила о моральной поддержке действий пяти держав[445]. Берлин дистанцировался от участия в международной операции и в определенной степени противопоставил себя «европейскому концерту», таким образом ясно расставив приоритеты в своей балканской политике (сохранение статус-кво в регионе и неограниченного контроля Порты над Македонией).

25 ноября 1905 г. международная эскадра покинула Пирей и направилась к Митилене (о. Лесбос), где были блокированы таможня, почта и телеграф. Державы объявили о том, что доходы, поступавшие с таможни, замораживались до тех пор, пока султан не согласится с их программой. Затем эскадра взяла курс на Лемнос и вошла в Дарданеллы. По мере того как операции сопутствовал успех, Порта становилась все уступчивее[446]. В итоге османское правительство согласилось назначить финансовую комиссию сроком на два года[447]. Вошедшим в ее состав турецкому главному инспектору, австро-венгерскому и русскому гражданским агентам, делегатам от Британии, Франции, Германии и Италии поручался контроль за сбором и распределением налогов и десятины в трех вилайетах. Они также назначали инспекторов для надзора за чиновниками, ответственными за денежные поступления[448]. Учреждение финансовой комиссии означало конец русско-австрийской монополии в урегулировании ситуации на Балканах: другие великие державы, а среди них в первую очередь Англия, утверждали за собой право вмешиваться в решение македонского вопроса.

Как мы выяснили, неослабное внимание Форин Оффис к проблеме реформирования финансовой системы Македонии обусловливалось европейским контекстом конфигурации великих держав: стремлением Лондона «заглушить» австро-русский дуэт в «европейском концерте» и самому занять место у дирижерского пульта. Однако, анализируя дипломатическую активность Англии в этом эпизоде, мы не можем игнорировать экономическую подоплеку британско-турецких отношений. Во время обсуждения проекта финансовой реформы Порта обратилась к великим державам с просьбой санкционировать повышение турецких таможенных пошлин на 3 %. Этот вопрос поднимался еще в 1900 г. Тогда Форин Оффис отнесся к просьбе турецкого правительства сдержанно-настороженно. О’Конор выразил опасение по поводу того, что полученные таким путем дополнительные средства даже после отчислений части из них в Администрацию оттоманского долга могли быть использованы для выплат по железнодорожным гарантиям. Повышение тарифов, как отмечалось, в первую очередь поддерживала Германия, которая рассчитывала на то, что оздоровление турецких финансов обеспечит гарантии для проектируемой ею Багдадской железной дороги[449]. В 1905 г. Порта аргументировала необходимость повышения таможенных пошлин с 8 % до 11 % нехваткой средств для проведения реформ в Македонии. Великобритания, на долю которой приходилось 60 % внешнеторгового оборота Османской империи, оговаривала свое согласие на эту меру рядом условий. Во-первых, Лэнсдаун потребовал от Порты предоставить выкладки, на основании которых рассчитывались предполагаемые доходы и расходы в бюджете трех вилайетов и оценивался его дефицит. Во-вторых, делался акцент на том, что македонский бюджет должен учитывать реальные потребности администрации в крае, а также предусматривать достойное жалование официальным лицам с целью обеспечения надлежащего сбора и расходования средств[450].

Таким образом, перечисленные требования напрямую коррелировали с поправками, которые Форин Оффис стремился внести в австро-русскую схему финансовой реформы в Македонии. Ведь Лондон видел свою задачу в том, чтобы сделать турецкий бюджет, по крайней мере балканских вилайетов, как можно более прозрачным и иметь возможность контролировать движение капитала, в частности его использование в совместных германо-турецких проектах. Это было особенно актуально в начале XX в., когда, помимо Багдадской магистрали, немецкими инженерами проектировались дополнительные железнодорожные линии в Азии, представлявшие большую стратегическую важность, как, например, Хиджазская дорога[451].

Дискуссии по проблеме финансовой реформы в Македонии и повышения турецких таможенных пошлин на 3 % представляли для Лондона интерес также с точки зрения возможного давления на султана с целью заставить его сократить расходы на содержание большого контингента турецких войск (130 тыс. чел.) в Македонии[452]. Настойчивость Лондона кажется вполне объяснимой, если учесть, что турецкую армию инструктировали германские военные специалисты. Кроме того, размещение турецких войск в Македонии свидетельствовало о том, что, несмотря на все попытки держав провести реформы в европейских вилайетах, власть султана по-прежнему оставалась там неограниченной и нерегламентированной.

Проблемы увеличения турецкой армии на Балканах и пополнения османской казны за счет дополнительных доходов, которые могли быть направлены на сооружение железнодорожных линий, угрожавших безопасности Британской империи на Востоке, приобретали особенно тревожное звучание для Лондона в свете акабского кризиса 1906 г., вызванного англо-турецкими противоречиями из-за египетской границы на Синае. В начале 1906 г. турецкие войска заняли Табу, город в восточной части Синайского полуострова. Таба, по заявлению британского генерального консула в Египте Э. Кромера, находилась под англо-египетской юрисдикцией. Турция же настаивала на том, что город был расположен в зоне, подконтрольной османской администрации. Кроме того, Порта информировала хедива о своем намерении проложить ответвление от Хиджазской железной дороги до Акабы и далее к Суэцкому каналу. В мае 1906 г. британская сторона направила султану ультиматум с угрозой оккупировать турецкие острова в Средиземноморье, если турки в 10-дневный срок не очистят Табу. Порта отступила[453].

Во время акабского кризиса Британия и Турция балансировали на грани военного столкновения[454]. Комитетом имперской обороны всерьез рассматривалась возможность войны Англии с Османской империей и Германией и их наступления на Египет. Причем поводом к вооруженному конфликту мог послужить приграничный инцидент. Как отмечалось в памятной записке генерал-лейтенанта Дж. Френча, между Османской империей и Германией «существовало что-то вроде секретного союза» и их интересы были антагонистичными по отношению к британским на Ближнем и Среднем Востоке[455].

При таком сценарии развития событий Англия не просто утратила бы стратегическую инициативу, но под ударом оказались бы ее имперские коммуникации. Возможный германо-турецкий альянс привел бы к дисбалансу мощи на Ближнем Востоке, выражавшемуся в асимметричном усилении позиций Германии в регионе. Противовесом такой политической комбинации явилось бы сотрудничество с Россией, для которой турецко-германский союз и германское доминирование в регионе затрудняли реализацию ее внешнеполитических интересов на Ближнем Востоке, в частности установление контроля над Проливами.

Вместе с тем было бы преувеличением говорить о том, что Турция спешила связать себя особыми обязательствами по отношению к Германии или гарантировать ей исключительные преимущества в военно-политической сфере, в частности предоставление доступа к стратегически значимым территориям. В секретной внутриведомственной переписке министерства иностранных дел Османской империи, стекавшейся в российское посольство в Константинополе в результате подкупа одного из турецких чиновников, угадывался тонкий витиеватый узор восточной дипломатии. Субъектность Османской империи проявилась в ее мастерском балансировании на геополитических притязаниях великих держав, устремленных в зону Красного моря и Персидского залива. Так, Берлин безуспешно добивался от Порты разрешения на размещение германской угольной станции на одном из островов Персидского залива[456]. Не вызвало восторгов у турецких сановников и предложение Маршалля фон Биберштейна учредить германо-турецкое мореходное общество для организации пароходного сообщения между портами Красного моря: Ходейдой, Джеддой, Акабой. В свойственной турецкой дипломатии манере Тевфик-паша, министр иностранных дел Османской империи, аргументировал неспособность Порты удовлетворить запрос немецких партнеров ссылками на британскую позицию, фактически раскрыв Лондону информацию о конфиденциальных германо-турецких переговорах: по заявлению О’Конора, «английское правительство может обещать Порте не создавать ей затруднения по вопросу Красного моря лишь до той поры, пока оно в политическом отношении будет сохранять характер англо-турецкого озера»[457]. Не возымели должного эффекта и попытки германских дипломатов запугать турок наметившимся англо-русским сближением; попутно Берлин предложил Стамбулу сплотить свои ряды: по словам германского статс-секретаря по иностранным делам барона Г. фон Чиршки, «Германия и Турция будут иметь возможность войти в соглашение относительно мер, которые могут быть приняты ввиду такого оборота дел (если эти переговоры как-то отразятся на интересах Турции)»[458].

Возникает закономерный вопрос: почему же Порта вместо того, чтобы сделать военный и дипломатический реверанс в сторону своего потенциального союзника, проявила столько неуступчивости? С одной стороны, Константинополь действительно опасался контрмер со стороны Великобритании, сильнейшей морской державы, в акваториях Персидского залива и Красного моря. С другой стороны, думается, турки, и прежде всего султан Абдул-Хамид, боялись повторения недавней истории, когда великая держава, т. е. Великобритания, жестко и последовательно поддерживавшая Османскую империю на международной арене, потребовала за свою помощь право оккупировать стратегически важную территорию. Иными словами, у Турции было свое представление о политическом равновесии: наличие пространства для дипломатического маневрирования между великими державами, но без «заковывания» себя в какие-либо «договорные» отношения. Порта прекрасно отдавала себе отчет в том, что в таком случае Османская империя становилась бы в положение не просто младшего, но соподчиненного союзника, тем самым приобретая черты объектности.

Показательно, что параллельно с немцами переговоры с османской стороной об аренде одного из островов в Красном море (о. Фарасан) вели англичане, которые заявляли о своем намерении передать его в распоряжение Японии, нуждавшейся в морской станции. Причем Грей уверял турок в том, что Англия воспользуется станцией лишь в случае наступления casus foederis в соответствии с англ о-японским союзным трактатом[459]. Как стало известно российскому послу в Константинополе П.А. Зиновьеву, Порта увязывала учреждение морской станции в Красном море с отказом англичан от их настойчивости в вопросе подчинения судебных структур Македонии иностранному контролю. Султан, что примечательно, рассчитывал на посредничество в этом деле японцев, которые должны были склонить Грея «к более умеренному образу действий» в Македонии. Но глава Форин Оффис решительно отверг какую-либо связь между македонскими реформами и арендой острова Фарасан, ибо Англия, по его утверждению, была ответственна за сохранение мира на Балканах[460].

Пожалуй, наиболее острые разногласия между великими державами обнаружились в 1907 г. во время обсуждения именно судебной реформы, когда стал очевиден раскол в русско-австрийском «согласии» на Балканах. В ее первоначальном проекте (январь 1907 г.) в значительной мере отразились взгляды русского посла в Константинополе П.А. Зиновьева. Суть его плана сводилась к установлению контроля над османской правовой системой посредством института судебных инспекторов, которые в соответствии с законом 1879 г. назначались в каждый из вилайетов для надзора за военными судами и поведением судебных чиновников. Предполагалось, что судебный инспектор будет совместно с инспектором-христианином контролировать судопроизводство и делать доклады судебной комиссии, состоящей из представителей великих держав. Первым шагом в осуществлении данной реформы должно было стать принятие финансовой комиссией функций будущей судебной комиссии[461]. Специфика проекта Зиновьева состояла в том, что он фактически предполагал введение европейского контроля над турецкой судебной системой в македонских вилайетах.

Но реализация судебной реформы, как и двух предыдущих, зависела от готовности великих держав, прежде всего России и Австро-Венгрии, ее санкционировать. Однако Вена, один из творцов Мюрцштегской программы, постепенно смещала акценты в этом вопросе: теперь она подчеркивала важность взаимодействия с султаном в процессе проведения преобразований[462].

В русле нового подхода к македонским реформам А. Эренталь, сменивший в октябре 1906 г. А. Голуховского на посту министра иностранных дел Австро-Венгрии, заявил о том, что прежняя турецкая судебная система была в большей степени адаптирована к местным условиям, чем абстрактные схемы великих держав[463]. Более того, Эренталь рассматривал выдвинутый Портой в марте 1907 г. проект судебной реформы как основу для обсуждения[464]. Турецкое правительство было энергично поддержано и германской стороной. Маршалль подверг резкой критике схему Зиновьева, основные положения которой, на его взгляд, противоречили правам султана как верховного халифа и напрямую задевали не только авторитет Абдул-Хамида, но и посягали на его суверенную власть[465].

В этот период проявилась дальнейшая поляризация взглядов Великобритании и Центральных держав на проблему реорганизаций македонских вилайетов. В марте 1908 г. Форин Оффис был озвучен проект реформ, который далеко выходил за рамки Мюрцштегской программы. Британский план включал в себя такие радикальные положения, как (1) увеличение численности жандармерии и наделение ее более широкими полномочиями, (2) назначение генерал-губернатора, которой мог быть устранен с занимаемой должности только с согласия держав и которому выплачивалось содержание из македонского бюджета; (3) сокращение турецких войск в провинции при одновременной гарантии султану территориальной целостности его европейских владений; (4) зачисление на турецкую службу гражданских агентов и членов финансовой комиссии[466].

Британский план македонских реформ поставил Петербург в определенное замешательство. Новый министр иностранных дел России А.П. Извольский был активным проводником политики англо-русского сближения, но он также ввиду внутри– и внешнеполитических осложнений, с которыми столкнулась Россия, не спешил отказываться от сотрудничества с Австро-Венгрией на Балканах. Соглашаясь в общем с английским проектом, он высказывался против назначения генерал-губернатора, наделения жандармерии исполнительной властью, а также отвергал обязательства предоставить султану гарантии неприкосновенности его европейских владений[467].

Лондон прибегал к разным «методам воздействия», чтобы разрешить сомнения Петербурга. Весьма показательным явился эпизод с опубликованием английского плана реформ. Российский министр иностранных дел обратился к британскому правительству с просьбой не делать предложенную Форин Оффис схему достоянием гласности, поскольку местные христиане могли счесть русский проект, по сравнению с английским, не столь прогрессивным, а это в свою очередь нанесло бы ущерб престижу России на Балканах. Однако, несмотря на возражения Извольского, британская программа преобразований была обнародована, тогда как русская циркулировала лишь в официальных дипломатических кругах[468].

Избрав такую линию поведения в македонском вопросе, Уайтхолл направил все усилия на то, чтобы окончательно разорвать русско-австрийскую Антанту на Балканах и тем самым предотвратить эвентуальное сближение России с Центральными державами. Лондон делал ставку на то, что если Петербург даже частично включит британские предложения в свою схему реформ, то для Вены, стремившейся «законсервировать» существовавшую ситуацию в регионе, она все равно окажется слишком радикальной, а значит непригодной. Возможно, Форин Оффис заведомо выдвигал сложно осуществимые проекты, чтобы оставить за собой пространство для политического маневра: например, пойти на определенные уступки в македонском вопросе с целью расположить к себе Петербург. Нельзя также исключать вероятность того, что в случае признания русским правительством британского проекта (т. е. фактически установления международного контроля над Македонией) Англия рассчитывала выступить в регионе единым фронтом с Россией, одновременно оказывая мощное противодействие германо-австрийскому блоку и контролируя шаги своего партнера по Антанте.

Суммируя все вышесказанное, мы можем констатировать, что подходы Форин Оффис к проблеме реорганизации политического пространства «европейской» Турции варьировались в зависимости от направления, которое принимали события на Балканах, и от изменения расстановки сил на международной арене. Возможность вхождения македонских территорий в состав Болгарии оценивалась Лондоном как «позитивный» вариант решения македонского вопроса. Но ввиду неосуществимости этого проекта в ближайшей перспективе Англия сосредоточилась на реализации Мюрцштегской программы в рамках «европейского концерта», в деятельности которого отразились безуспешные попытки великих держав выработать на Балканах modus vivendi. Это обусловливалось тем, что каждая из держав имела свое видение того, как должны быть реформированы европейские вилайеты Порты, и на свой манер интерпретировала поддержание стабильности в регионе. Австро-Венгрия не стремилась придать Мюрцштегской программе законченную форму и сделать ее более эффективной. Вену вполне устраивала сложившаяся в Македонии ситуация: ее экономические позиции в этой балканской провинции были довольно прочны, а беспрестанно вспыхивающие беспорядки в будущем могли предоставить Двуединой монархии удобный повод для ее оккупации, как это было в случае с Боснией и Герцеговиной. Германия, чья восточная политика выстраивалась исходя из положения о целостности Турции, блокировала любые реформы, которые могли бы поколебать существовавший статус-кво. Для Англии представлялись неприемлемыми оба варианта развития событий, а потому Лондон критиковал Мюрцштегскую программу за ее поверхностный характер и требовал принятия более радикальных мер. Тем не менее Форин Оффис считал, что в данной схеме заложены рычаги, посредством которых возможно постепенно изъять европейские вилайеты из-под власти султана: установить европейский контроль над их жизненно важными сферами – полицией, финансами и судебной системой.

Британия, зная о серьезных разногласиях, существовавших между великими державами, стремилась как можно сильнее «вовлечь» их в урегулирование македонского вопроса. В отличие от своих русских и австро-венгерских коллег, чьи доклады содержали оптимистичные прогнозы по поводу македонских реформ, британские дипломаты «сгущали краски», подчеркивая всю тяжесть ситуации, царившей в балканских вилайетах султана. Акцентируя внимание на взрывоопасной обстановке в Македонии, Лондон обосновывал необходимость проведения более глубоких реформ вплоть до введения международного контроля и постепенного ограничения власти султана над балканскими провинциями. Англия, делая ставку на неготовность держав осуществлять столь фундаментальные преобразования, рассчитывала на то, что европейские правительства будут вынуждены обратиться к ней как к державе, которая имела ясное видение «переустройства» македонских вилайетов Турции. Все это должно было упрочить статус Британии как мировой державы, без участия которой не обходилось урегулирование ни одного серьезного международного кризиса. Причем, как представляется, Англия преследовала двойную цель: не только зафиксировать свои ведущие позиции в «европейском концерте» в восприятии великих держав, но и продемонстрировать малым балканским странам и народам, что Великобритания в качестве европейского лидера осознавала свою ответственность за улучшение условий жизни местного населения и была готова выполнять обязательства, возложенные на нее статьей 23 Берлинского трактата.

На примере македонских реформ отчетливо прослеживалось стремление Лондона использовать волнения на Балканах как инструмент давления на Порту, чем отчасти объяснялась «острота» британской критики турецкой администрации. Но во многом эти меры возымели обратный эффект. В частности, султан обусловил получение Англией концессии на продление железнодорожной линии Смирна-Айдын отказом Лондона от проведения финансовой реформы в Македонии[469]. Упорство Порты объяснялось тем, что она чувствовала за собой германскую поддержку[470]: сопротивляясь британской политике «мягкой мощи» на Балканах, она прибегала к традиционному оружию, которое имелось в ее арсенале – предоставлению экономических привилегий державам, поддерживавшим турецкое правительство на международной арене.

§ 4. От непризнания к восстановлению дипломатических отношений: Великобритания и Сербия в 1903–1906 гг

Илинденско-Преображенское восстание в Македонии и Фракии, резкое ухудшение турецко-болгарских отношений, безуспешные попытки реализации Мюрцштегской программы – все это можно расценивать как проявление кризиса Балканской подсистемы, в результате которого на повестку дня был вынесен вопрос о судьбе европейских провинций Османской империи. Однако дестабилизирующие тенденции также набирали силу в западной части Балканского полуострова. 29 мая 1903 г. в Сербии произошел государственный переворот: в конаке заговорщиками были убиты король Александр Обренович и его супруга Драга Машин. Новым правителем был провозглашен Петр Карагеоргиевич. Белградские события вызвали широкий резонанс среди европейской общественности: из Сербии были отозваны дипломатические представители ряда иностранных государств, в том числе Великобритании[471].

Смена правящей династии и последующие перестановки на политической сцене Сербии имели далекоидущие последствия для ее взаимоотношений с сопредельной великой державой – полиэтничной Австро-Венгрией[472]. В начале XX в. в Дунайской монархии весьма остро стоял национальный вопрос, в том числе его югославянский аспект[473]. Сербия же в восприятии югославянских, по крайней мере сербских, подданных Австро-Венгрии отождествлялась с «югославянским Пьемонтом». От того, как будет себя позиционировать Сербское королевство, зависела внутриполитическая стабильность империи Габсбургов. Если рассматривать этот вопрос в более широком контексте, то югославянская проблема, как отмечал известный английский историк, крупный ученый-славист Р.У. Сетон-Уотсон, имела первостепенное значение для судеб сербохорватских народов и будущего западной части Балканского полуострова – от Триестского залива до болгарской границы, от равнин южной Венгрии до гор Албании. От нее зависел баланс сил на Адриатике со всеми вытекающими последствиями для международной ситуации. А главное, по мнению Р.У. Сетон-Уотсона, югославянский вопрос мог оказать решающее воздействие на внешнюю политику Вены[474].

Поскольку австро-сербский конфликт и твердая решимость России поддержать Сербию стали отправной точкой событий, приведших к Первой мировой войне, нам кажется целесообразным вернуться к «истокам» этого противостояния и проанализировать, во-первых, как внутриполитические изменения в Сербии отразились на расстановке сил в Балканском регионе, во-вторых, как в начале 1900-х гг. развивались отношения в триаде Россия-Сербия-Австро-Венгрия. Что касается Великобритании, то она, на первый взгляд, во всей этой ситуации была сторонним наблюдателем, однако открытость вопроса о восстановлении англо-сербских дипломатических отношений предоставляла Лондону рычаг воздействия не только на Белград, но и в целом на баланс сил в западной части Балкан.

В конце XIX – начале XX в. определяющее влияние на политику Сербии оказывало существование австро-русской Антанты 1897 г. Она значительно сужала Белграду пространство для маневрирования между Петербургом и Веной, которое являлось не только отличительной чертой политики правящих кругов королевства, но и непосредственно отражалось на обстановке внутри страны. Борьба между династией Обреновичей и ее сторонниками, выступавшими за модернизацию Сербии по западноевропейской модели, с одной стороны, и радикальной партией, пользовавшейся поддержкой большинства населения и настаивавшей на сохранении традиционных сербских ценностей и самобытности – с другой, экстраполировалась на внешнеполитические программы двух сил. Первые считали приоритетным направлением ориентацию на Австро-Венгрию, вторые связывали осуществление сербских национальных устремлений с поддержкой России[475]. Кульминационным пунктом реализации австрофильской линии стало подписание в 1881 г. Тайной конвенции между Сербией и Дунайской монархией: в соответствии с данным документом князь Милан (с 1882 г. король) обязывался не заключать договоры с иностранными государствами без предварительного согласия Вены и обещал пресекать ведущуюся с территории Сербии пропаганду в Боснии и Герцеговине и Нови-Пазарском санджаке[476]. Отказываясь от претензий на данные провинции, Милан рассчитывал на содействие Дунайской монархии в Македонии. Фактически с молчаливого согласия Вены в 1885 г. сербский король начал войну против Болгарии. От полного разгрома в этой кампании Сербию спасло энергичное вмешательство Австро-Венгрии.

Между тем на Балльплац весьма скептически рассматривали возможность присоединения северо-западных областей Македонии к Сербии. Ведь Вена сама отводила Македонии, особенно Старой Сербии, одно из ключевых мест в своих экспансионистских замыслах на Балканах: включив ее в сферу своего влияния или аннексировав, она бы получила контроль над Салониками. Однако король Александр Обренович, игнорируя реалии балканской политики Австро-Венгрии, продолжал рассчитывать на ее благосклонное отношение к проводимому Сербией курсу в регионе. Так, он планировал заручиться поддержкой Вены в случае эвентуального выступления в союзе с Турцией и Румынией против Болгарии, если та «начнет агрессивные действия в Македонии»[477].

Когда стало очевидно, что политика Александра в примыкающих к Сербии турецких провинциях противоречила схемам Габсбургской монархии, Белград начал переориентироваться на Россию. Этот поворот в сторону Петербурга совпал со стремлением последнего, не нарушая общих принципов соглашения 1897 г., противодействовать интригам Двуединой монархии в Македонии. Русские дипломаты на Балканах в своих донесениях действительно фиксировали дестабилизирующие тенденции в австро-венгерской политике в регионе, что особенно ярко проявилось на примере контактов австро-венгерских агентов с лидерами македонского революционного движения и албанских волнений[478].

Подобные провокационные мероприятия австро-венгерской администрации поставили перед русским МИДом довольно сложную дилемму: с одной стороны, Россия, занятая в тот момент перипетиями дальневосточной политики, старалась предотвратить возможные осложнения на Балканах и ухудшение отношений с Двуединой монархией, с другой – она не могла допустить изменения силового равновесия в регионе в пользу Австро-Венгрии. В таких обстоятельствах закономерной представляется поддержка, оказываемая Петербургом Белграду и сербскому элементу в Македонии. Так, при непосредственном вмешательстве России митрополитом в Скопье был выбран серб Фирмилиан[479]. Русские консулы находились в тесном взаимодействии с местным сербским населением и, по свидетельствам иностранных наблюдателей, в том числе британской путешественницы и этнолога М.Э. Дарэм, явно антисербски настроенной, оказывали ему самую разностороннюю помощь[480].

Итак, Вена и Петербург отводили Сербскому королевству важное место в своей балканской политике. Следовательно, возникал вопрос: насколько правящий режим в Сербии, ответственный за принятие внешнеполитических решений, был приемлем с точки зрения Австро-Венгрии и России и позволял им рассматривать это государство в качестве опоры проведения своего влияния в регионе.

Внутренняя политика Александра Обреновича, как указывает ряд историков, отличалась крайней непоследовательностью. Начало 1903 г. было отмечено ужесточением режима: король приостановил действие Конституции 1901 г., распустил Скупщину, ограничил основные демократические свободы. Авторитарные меры Александра вызвали протесты общественности, которые были пресечены властями[481].

В русском МИДе сделали очевидный вывод: политика короля не пользовалась поддержкой основной массы населения[482]. Дальнейшее пребывание у власти Александра Обреновича не являлось для царского правительства принципиальным. Отказ императора Николая II принять в России с официальным визитом сербскую королевскую чету (что нанесло существенный удар по популярности Александра среди народа), а также инструкции, направляемые В.Н. Ламздорфом в Белград российскому посланнику Н.В. Чарыкову, не вмешиваться во внутренние дела Сербии свидетельствовали о безразличии Петербурга к дальнейшей судьбе династии Обреновичей[483].

Балльплацу весьма сомнительной представлялась способность Александра проводить политику, соответствовавшую интересам Вены. Его попытки укрепить личную власть не принесли ощутимых результатов, а значит, ему не удалось стабилизировать внутриполитическое положение в стране. Настороженность руководителей австро-венгерской дипломатии вызывала активизация деятельности Белграда в приграничных районах Македонии и Санджаке, особенно возможность объединения усилий в этом направлении сербского монарха и черногорского князя Николая. Тревожным сигналом для Вены стало предложение Александра Обреновича, в соответствии с которым кандидатуру наследника мог выбирать король, согласовав ее с высшими государственными инстанциями – с правительством, Государственным советом, председателями Скупщины, кассационного и апелляционного судов – а также Митрополитом Сербским. При этом Александр высказал мнение о том, что наиболее приемлемым претендентом мог быть один из представителей черногорской династии Петровичей-Негошей[484]. Подобный сценарий развития событий Вену явно не устраивал.

Таким образом, оппозиционные силы действовали в королевстве при весьма благоприятных внешнеполитических обстоятельствах. Позиция Вены и Петербурга в определенном смысле предоставила карт-бланш организаторам заговора 29 мая. Вопрос о том, какую роль в белградской драме играл внешнеполитический фактор, до сих пор остается дискуссионным. Так, очевидец событий Д. Васич отмечал, что в России и Австро-Венгрии должны были положительно отнестись к такому повороту в политической жизни Сербии: первая никогда не симпатизировала династии Обреновичей, вторая только и ожидала европейского мандата на урегулирование обстановки в неспокойном регионе[485].

Между тем, по воспоминаниям современников – австро-венгерского посланника в Сербии К. Думбы и того же Д. Васича – русская миссия в Белграде не была осведомлена о готовившемся заговоре[486]. Что касается причастности Вены к свержению правящей династии, то австро-венгерская разведывательная служба и дипломаты, как убедительно показано в исследованиях сербских и отечественных историков, установили контакт с организаторами майского заговора[487].

Взгляд правительства Дунайской монархии на события 29 мая во многом проявился через его отношение к новому режиму. Австро-Венгрия изначально выразила согласие на избрание князя Петра Карагеор-гиевича королем Сербии. В записке, подготовленной в ведомстве на Балльплац, он характеризовался как наиболее подходящий с точки зрения интересов Вены кандидат на сербский престол: Петр, родившийся на территории Австро-Венгрии и некоторое время живший в Вене как частное лицо, обнаруживал искреннюю симпатию к Двуединой монархии. В данном документе также отмечались некоторые уязвимые моменты биографии Петра Карагеоргиевича, которые в будущем позволяли оказывать на него давление – финансовая зависимость: предполагаемый сербский правитель был слишком расточительным в своих затратах и находился в постоянных долгах[488]. Неудивительно, что в Австро-Венгрии делали вполне оптимистичные прогнозы относительно правления короля Петра.

Однако Петр Карагеоргиевич, вопреки расчетам Вены, согласился с требованием радикалов и самосталцев[489] признать «ультрадемократичную» Конституцию 1888 г., тем самым, по мнению австро-венгерских дипломатов, существенно ограничив себе свободу рук[490]. Данная версия Основного закона, как констатировал Думба, делала Скупщину, состоявшую всего из одной палаты, практически всемогущей[491], что с расширением избирательного права предполагало доминирование радикалов, пользовавшихся поддержкой народа, на политической сцене Сербии. Иными словами, данное обстоятельство чрезвычайно осложняло контроль Вены над внутриполитическим развитием королевства.

Реакция России на Майский переворот 1903 г. была сдержанно-выжидательной. Во-первых, заговорщики пролили кровь венценосных особ, что само по себе ранило чувство монархической солидарности. Во-вторых, русские дипломаты усматривали австро-венгерский «след» в организации заговора. По сообщению Чарыкова, Вена рассчитывала на то, что обычные при государственных переворотах беспорядки и замешательство могли на долгое время ослабить Сербию и задержать ее политическое и экономическое развитие[492]. В отличие от Дунайской монархии, русское правительство прямо осудило убийство королевской четы и обусловило возвращение посланника в Белград удалением заговорщиков из свиты Петра Карагеоргиевича.

Все же на тот момент для Вены и Петербурга взаимное сотрудничество оказалось важнее, чем существовавшие между ними противоречия, что проявилось в синхронности признания двумя правительствами нового монарха Сербии. В данном случае кандидатура Петра Карагеоргиевича оказалась компромиссной для обеих сторон. Примечательно, что царское правительство отклонило предложение радикалов избрать на сербский престол кого-либо из русских великих князей[493]. Дипломаты двух стран получали от министров иностранных дел инструкции выработать общую линию относительно политической обстановки в Сербии[494].

С осложнением ситуации на Дальнем Востоке и началом русско-японской войны вопрос о взаимодействии с Веной на Балканах, особенно относительно македонской проблемы стал для Петербурга принципиальным. Так, МИД России игнорировал жалобы сербов по поводу агрессивных действий Габсбургской монархии в Старой Сербии и рассматривал их как попытку Белграда внести раздор в отношения между двумя империями[495].

Что касается реакции Лондона на Майский переворот 1903 г., то в Великобритании белградские события подверглись самой резкой критике[496]. Англия последняя из великих держав восстановила дипломатические отношения с королевством. Основным условием, при котором английский посланник мог вернуться в сербскую столицу, было, по официальному заявлению правительства Британии, устранение организаторов заговора с главных государственных постов[497].

В сербской историографии достаточно детально освещены различные аспекты данного сюжета: негодование британского общественного мнения в связи с жестоким убийством Александра Обреновича, перипетии нормализации двусторонних отношений, участие в этом процессе неофициальных кругов[498]. Нам же важно, не вдаваясь в подробности осуждения английской общественностью майского заговора, понять, каким образом Форин Оффис связывал смену политического режима в Сербии с развитием ситуации на Балканах в целом и политикой там великих держав, прежде всего России и Австро-Венгрии.

Британские эксперты по данному региону отмечали, что политические убийства на Балканах являлись нормой, и в этом смысле белградская драма не была исключением. Подобные методы решения государственных проблем и вопросов передачи власти были результатом влияния турецкого господства на политическую культуру местных обществ[499]. Кроме того, авторитетные английские журналисты, как, например, обозреватель «Контэмпэрэри ревью» Э. Дж. Диллон, подчеркивали, что Александр Обренович действительно являлся посредственным и самовластным правителем, нарушавшим Конституцию, игнорировавшим основные права и свободы, незаконно преследовавшим своих политических оппонентов[500]. В донесениях британского посланника в Белграде Дж. Бонэма констатировалось, что последние три года правления Александра объективно давали массу поводов для недовольства[501]. Соответственно, напрашивается вопрос: почему Форин Оффис, принимая во внимание эти объективные факты, на протяжении довольно долгого времени отказывался признать новый режим в Сербии?

Примечательно, что, по утверждению сербских дипломатов (посланника в Лондоне Ч. Миятовича), Уайтхолл занял столь бескомпромиссную позицию относительно майского переворота именно под сильным давлением общественности[502]. Однако, на наш взгляд, Форин Оффис использовал ссылки на общественное мнение для обоснования своих собственных внешнеполитических решений, что, в общем, было его обычной практикой. В Лондоне не отвергали возможности того, что Вена и Петербург были определенным образом причастны к майским событиям в Белграде. Более того, согласованность их действий в связи с избранием Петра Карагеоргиевича сербским королем демонстрировала взаимопонимание между двумя империями[503]. Данное обстоятельство, по оценке британских наблюдателей, в очередной раз свидетельствовало о том, что «Россия и Австро-Венгрия самоуверенно претендовали на всеохватный контроль над Балканами»[504]. Переворот в Сербии и реакция на него Вены и Петербурга являлись, таким образом, доказательством жизнеспособности австро-русской Антанты, готовности двух правительств к сотрудничеству, что в очередной раз наталкивало английских дипломатов на мысль о возможном возрождении Союза трех императоров. С этой точки зрения, непризнание Лондоном нового режима в Сербии отчасти являлось противодействием Форин Оффис австро-русской политике в регионе.

Позицию Уайтхолла относительно Майского переворота также следует рассматривать в контексте доминировавшего на тот момент среди чиновников британского МИДа подхода к балканской политике. Лондон стремился проводить в регионе свою традиционную политику баланса сил, т. е. выступать в качестве арбитра по балканским вопросам и косвенно контролировать действия других великих держав. Весьма отчетливо подобная тактика, как мы видели, проявилась на примере македонской проблемы. В рамках данного подхода Форин Оффис не видел необходимости в незамедлительном восстановлении дипломатических отношений с Сербией, поскольку, с одной стороны, подобное состояние неопределенности позволяло ему оказывать давление на политику королевства, а с другой – давало английскому правительству возможность самому выбрать подходящий момент для отправки своего посланника в Белград, т. е. тогда, когда этого потребовали бы соображения силового равновесия. Англии, как полагал Лэнсдаун, не следовало «форсировать события»[505].

Среди причин, по которым Лондон не спешил нормализовать отношения с Сербией, надо также назвать внутриполитическую обстановку в королевстве. Британские корреспонденты на Балканах отмечали, что Петр Карагеоргиевич не пользовался поддержкой народа и его положение в стране было довольно шатким[506]. По сообщениям в «Таймс», в Сербии сложилась опасная ситуация, близкая к хаосу: все ведущие политические силы – армия, партии – конфликтовали друг с другом. Даже в рядах радикалов, наиболее массовой и популярной политической организации, отсутствовало единодушие[507]. Следовательно, в британских дипломатических кругах задавались вполне логичным вопросом: насколько целесообразным было со стороны Лондона признание нового режима в Сербии, если он был так неустойчив и, вероятно, недолговечен.

Однако постепенно взгляд Уайтхолла на роль Сербии в регионе эволюционировал, что во многом было обусловлено международной конъюнктурой и изменением расстановки сил на Балканском полуострове: ослаблением позиций России и все более агрессивной политикой Австро-Венгрии. Последняя, как писали английские обозреватели, рассчитывала распространить свою власть над Македонией[508]. Показательно, что анализ ситуации в регионе, представленный британскими журналистами, совпадал с оценкой положения дел на Балканах, содержавшейся во внутриведомственной переписке сербского МИДа. Ни военные круги, ни австро-венгерская общественность, по словам сербского посланника в Вене С. Груича, не верили в успех реформ и готовились к аннексии территорий, прилегавших к Митровице[509]. Двуединая монархия намеренно дестабилизировала ситуацию в Македонии и Старой Сербии, чтобы получить удобный повод для вмешательства[510]. Так, характеризуя взгляды сербских государственных деятелей относительно перспектив внешней политики королевства, германский посланник в Белграде фон Эккард отмечал, что все их заявления пронизаны «паническим страхом перед коварными планами Австро-Венгрии»[511].

В таких условиях Уайтхолл, с одной стороны, и сербское правительство – с другой, пришли к осознанию необходимости восстановления силового равновесия в регионе, а значит, и взаимного сотрудничества в данном направлении. Однако процесс нормализации англо-сербских отношений растянулся на три года и был сопряжен с рядом трудностей.

В правящих кругах королевства развернулась напряженная борьба между сторонниками возобновления дипломатических отношений с Англией и их противниками – людьми, напрямую причастными к убийству Александра Обреновича. По мнению сербского историка Л. Алексич-Пейкович, вопрос об англо-сербских отношениях стал тем фасадом, за которым велась борьба за распределение власти внутри страны. Не возобновить в тот момент отношений с Лондоном, как заключает сербская исследовательница, значило создать крайне неблагоприятные условия для развития молодого сербского парламентаризма в угоду силам авторитаризма и милитаризма и поставить страну в полную зависимость от империи Габсбургов[512]. Британский вице-консул в Белграде У. Тезиджер всецело приписывал промедление в урегулировании вопроса об отставке заговорщиков интригам Вены[513].

Противостояние Австро-Венгрии, великой державы, и Сербии, малой страны, заведомо носило неравный характер подобно противостоянию Давида и Голиафа. По своей совокупной мощи монархия Габсбургов во много раз превосходила Сербское королевство, которому требовалось мобилизовать все свои ресурсы, чтобы сохраниться в качестве самостоятельной единицы на Балканах. Но сербский народ продемонстрировал единодушие в данном вопросе. В частности, на страницах авторитетной белградской газеты «Политика» торжественно утверждалось, что Сербия, не задумываясь, окажет Австро-Венгрии военное сопротивление, если последняя попытается провести свои войска через ее территорию в Македонию[514]. В «программу минимум» Сербского королевства входило решение трех насущных задач: обеспечение экономической независимости от Австро-Венгрии, преодоление внутриполитического раскола, который ослаблял королевство, выбор внешнеполитической ориентации. Способность Сербии реализовать эту программу, на взгляд Лондона, являлась индикатором ее значимости для регионального баланса сил.

Форин Оффис внимательно следил за ходом так называемой таможенной (свиной) войны между Сербией и Австро-Венгрией. Этот конфликт был вызван отказом сербского правительства подписать с монархией Габсбургов неравноправный торговый договор. Вена настаивала на том, чтобы включить в данный договор пункт, в соответствии с которым Белград должен был отдавать предпочтение австро-венгерским товарам, даже если они по качеству и цене ничем не отличались от продукции других стран[515]. В ответ на упорство сербского правительства Австро-Венгрия закрыла свою границу для ввоза сербской свинины – основной статьи экспорта королевства. Однако это мера не обернулась экономической катастрофой для Сербии. Напротив, были найдены новые рынки сбыта для ее продукции. Как констатировал Тезиджер, производительность сельского хозяйства Сербии только возросла, поскольку крестьяне теперь могли выращивать больше скота и зерна, чем раньше, когда австро-венгерские власти устанавливали квоту на ввозимые из королевства продукты[516].

Второй, возможно основной, аспект сербо-австрийского торгового противостояния – это вопрос о закупке Белградом оружия фирм австро-германского блока. Вена рассчитывала использовать ведущиеся с Сербией переговоры о заключении нового торгового договора как инструмент давления на правительство королевства. При Александре Обреновиче были сделаны заказы на приобретение скорострельных орудий фирмы «Шкода». Новое правительство во главе с премьер-министром Николой Пашичем (глава радикальной партии, выступавшей против заговорщиков) не собиралось ставить армию в зависимость от австрийских орудий, что было взвешенным решением, если учесть напряженный характер взаимоотношений между двумя государствами. Сербия, как точно отметил британский посол в Вене Э. Гошен, «могла пойти на уступки по второстепенным вопросам, но в главном, в вопросе о контракте на поставки оружия, она оставалась непреклонна»[517]. Руководители Форин Оффис одобряли действия сербского правительства: королевство имело полное право самостоятельно выбирать, чье оружие покупать[518]. В итоге кабинет Н. Пашича сделал крупный заказ на артиллерию производства французской фирмы «Шнейдер-Крезо», отклонив предложение оппонентов закупить пушки, выпускаемые немецкой фирмой «Крупп»[519].

Стойко сопротивляясь давлению со стороны Вены, Сербия доказала свою жизнеспособность как государства, могущего проводить политику, отвечающую ее национальным интересам, что отразилось и на британском восприятии этого балканского королевства. В декабре 1905 г. в одной из своих записок, копия которой была направлена Эдуарду VII, Лэнсдаун указывал на желательность скорейшего возобновления дипломатических отношений с Сербией (насколько это позволяли обстоятельства)[520].

Сотрудники британской миссии в Белграде, фиксируя дальнейшее углубление раскола в сербском обществе в связи с вопросом о заговорщиках, призывали официальный Лондон смягчить свою позицию по данной проблеме. По мнению Тезиджера, требования «антизаговорщиков» принять радикальные меры против участников майских событий могли спровоцировать новую революцию в королевстве, исход которой не брался предсказать никто. На взгляд британского вице-консула, противостоящим сторонам следовало выработать некий консенсус, основанием для которого мог послужить отказ заговорщиков от занятия государственных должностей в обмен на обязательства правительства выплачивать им пенсионное содержание[521]. В таких условиях неофициальный намек Лондона на то, что он одобрял отставку «революционеров 29 мая» и не собирался настаивать на их наказании, должен был, с одной стороны, стабилизировать внутриполитическую ситуацию в Сербии, с другой – ускорить восстановление двусторонних отношений[522]. В итоге в мае 1906 г. британское правительство приняло решение об отправке своего посланника в Белград.

Выше мы проанализировали то, как Лондон, исходя из специфики внутриполитического развития Сербского королевства, оценивал его место и роль в балканском регионе. Но важно рассмотреть и обратный процесс, т. е. как местные игроки воспринимали британское влияние на Балканах. Прежде всего, для сербских политических кругов Англия являлась эталоном конституционализма. По словам горячего сторонника возобновления британско-сербских дипломатических отношений И. Жуевича (он занимал пост министра иностранных дел в самосталском правительстве Л. Стояновича), англичане были «самым цивилизованным народом в Европе»[523]. Сербы внимательно следили за событиями на мировой арене и отдавали себе отчет в том, что развитие международных отношений в тот период определяло существование англо-германского антагонизма[524]. Поскольку Лондон, по мнению сербских обозревателей, воспринимал Австро-Венгрию как германского «эмиссара» в регионе, то его балканская политика была направлена на противодействие ее экспансионизму. С этой точки зрения, как отмечалось в газете «Политика», балканские интересы России и Англии, демонстрировавших стремление к политическому сближению, совпадали[525]. Хорошие отношения с Британией были, таким образом, жизненно важны для Сербии, так как они позволяли ей заручиться поддержкой могущественной империи. Можно сказать, что сербское руководство рассматривало британское влияние на Балканах как положительный экзогенный фактор.

Принимая во внимание все вышесказанное, мы можем сделать следующие выводы. Во-первых, Австро-Венгрия, позиционировавшая себя в качестве великой державы и ключевого игрока в регионе, постепенно утрачивала свое ведущее положение. Ее неспособность контролировать внутриполитические процессы в Сербии привела к тому, что после Майского переворота у власти в стране оказалась радикальная партия, прорусски ориентированная и имевшая четко сформулированную программу развития государства. Национальные устремления королевства, среди которых главной (пусть и неосуществимой в ближайшей перспективе) была задача объединения всех сербских земель, не только сталкивались со стратегическими планами Вены, сводившимися к ее политическому и экономическому доминированию в регионе, но непосредственно затрагивали проблему существования Двуединой монархии в качестве балканской державы. Усиление Сербии гипотетически означало вытеснение Австро-Венгрии из Балканской подсистемы.

Во-вторых, Сербия, действительно, стала важным элементом силового равновесия на Балканах, что отразилось в реалистичной оценке политической элитой королевства мировой конъюнктуры. Достижение своих национальных интересов она связывала с опорой на Россию и франко-русский союз[526], а с ослаблением влияния Петербурга в регионе сербское правительство начало рассматривать возможность ориентации на Англию, которая в тот период активизировала свою политику на Балканах прежде всего, конечно, в македонском вопросе, и противодействовала смещению баланса сил в сторону Австро-Венгрии.

* * *

В балканской политике Великобритании пересеклись три уровня противоречий: европейский, ближневосточный и региональный (внутрибалканские разногласия). Со второй половины 1870-х до середины 1890-х гг. европейские и ближневосточные приоритеты внешней политики Англии совпадали (сотрудничество с Австро-Венгрией и поддержание территориальной целостности Османской империи), что отразилось на подходах Лондона к развитию ситуации на Балканах. В соответствии с этой логикой присутствие Турции и Австро-Венгрии на Балканском полуострове должно было способствовать поддержанию выгодного для Англии баланса сил. Однако в условиях конца XIX в. европейский и ближневосточный уровни британской политики начали диссонировать. Хотя у Британии отсутствовали прямые противоречия с Австро-Венгрией на Ближнем Востоке, в Европе Двуединая монархия выступала в качестве ближайшего союзника Германской империи и в силу своего географического положения способствовала продвижению последней на Восток. Ослабление позиций Австро-Венгрии и Турции в регионе представлялось возможным за счет усиления других элементов подсистемы, что предполагало ревизию статус-кво на Балканах.

Россия, Австро-Венгрия и Германия ставили знак тождества между стабилизацией обстановки на Балканах («умиротворением» Македонии) и сохранением статус-кво в регионе. Англия продемонстрировала иное понимание этой проблемы. В Лондоне осознавали, что попытки поддержания существовавшего на Балканах статус-кво были тщетны, поскольку они не решали основополагающие проблемы (откол европейских провинций от Турции и распри местных государств за эти области), а только содействовали дальнейшему накоплению противоречий в подсистеме. Дестабилизация ситуации в регионе отвечала, с одной стороны, интересам Британии, с другой – местных акторов (в эту категорию мы также включаем национально-освободительные движения на территории Македонии). Форин Оффис рассчитывал на то, что ему удастся использовать конфликт на Балканах как инструмент поддержания баланса сил на Ближнем Востоке в целом. Местные игроки (Болгария, Сербия, македонские революционеры) предвидели, что волнения в Македонии спровоцируют вмешательство «заинтересованных держав», а потому рассматривали активизацию балканской политики Англии как фактор, уравновешивавший влияние России (в случае с Болгарией) и Австро-Венгрии (с точки зрения Сербии) на Балканском полуострове.

Многочисленные акции радикалов как в Великобритании, так и на Балканах, а также заявления Лэнсдауна по поводу македонских реформ не просто создавали у местной публики впечатление об английских «симпатиях» к «правому делу» балканских народов, а скорее были ей так истолкованы намеренно. Тенденция «раздувания» антитурецких высказываний британских деятелей, а также смешения позиций Форин Оффис и неофициальных кругов проявилась и в османском восприятии ближневосточной политики Лондона. Турки, по сообщению действующего драгомана британского посольства в Константинополе Дж. Г. Фицмориса, приписывали усилиям Англии интернационализацию македонских реформ[527]. Видные османские интеллектуалы рассматривали британскую политику на Балканах как проявление турко-фобии. По словам турецкого вице-консула в Великобритании Халил Халида, в английской прессе как радикальной, так и джингоистской направленности из номера в номер повторялись предложения «вырвать» из рук турок дела их собственной страны и «назначить губернаторов-христиан, которых Проведение, несомненно, наделит особенным административным гением»[528]. Халид порицал двойные стандарты великих держав, в частности Англии, которая признавала за Болгарией право на независимое существование, но проводила совершенно иную политику в отношении Египта[529]. Масло в огонь подливали немцы, которые пытались представить британскую политику более антитурецкой, чем она была на самом деле[530].

Нельзя сказать, что Лондон открыто поддерживал антиосманские силы. Более того, уже в 1905 г. Форин Оффис призывал радикалов сбавить обороты в критике Порты, поскольку складывалось впечатление, что в случае нового восстания в Македонии Англия окажет содействие инсургентам[531]. Однако некоторая благосклонность официального Лондона и симпатии радикалов к балканским игрокам произвели «эффект бумеранга», который в свою очередь повлиял на выработку британской политики в регионе. Отказываясь от поддержки Турции, где год от года укреплялись германские позиции, Британия вставала на путь сближения со своим извечным противником – Россией.

Глава II

Балканская политика великобритании в условиях межблокового противостояния (1908–1911)

§ 1. Балканское «эхо» англо-русского сближения: проект Санджакской железной дороги и Младотурецкая революция 1908 г

Подписание англо-русской конвенции 1907 г. о разграничении сфер влияния в Персии, Афганистане и Тибете не только открыло новую страницу в дипломатических отношениях России и Великобритании, но и оказало ощутимое влияние на расстановку сил в Европе и на Ближнем Востоке. Во-первых, оформление Тройственной Антанты свидетельствовало о дальнейшей поляризации существовавшей системы международных отношений[532]: теперь Центральным державам противостояла объединенная англо-франко-русская группировка. Во-вторых, перманентное англо-русское соперничество на Ближнем и Среднем Востоке воспринималось правящими кругами Османской империи как своеобразная гарантия ее существования. Взаимопонимание между Британией и Россией грозило поколебать выгодное для Порты соотношение сил в регионе. Балканская политика стала той сферой, где наиболее выпукло проявилась реакция австро-германского блока, с одной стороны, и Турции – с другой, на начавшееся англо-русское сближение.

Устранение традиционных англо-русских противоречий на Балканском полуострове, которые с течением времени теряли свою остроту и все больше переходили в разряд стереотипов, означало, что Центральные державы не могли более играть на них. Новая политическая конфигурация великих держав ставила в невыгодное положение прежде всего Дунайскую монархию, которая утрачивала преимущества на Балканах, предоставленные ей ослаблением России из-за войны с Японией и революции 1905–1907 гг. На Балльплац негативно оценивалось влияние Англии на политику России в македонском вопросе, поскольку Петербург, ощущая негласную британскую поддержку, был менее склонен идти в ущерб себе на компромиссы с Веной. Что касается Берлина, то с установлением англо-русского взаимопонимания по балканским проблемам он лишался важного рычага давления на русское правительство, которое перестало опасаться враждебных акций в регионе со стороны Британии, а значит, нуждаться в благосклонном отношении Германии.

В новых реалиях Австро-Венгрия, как было показано ранее, изменила свою тактику: фактически отказываясь от проведения реформ в Македонии, она рассчитывала получить политические дивиденды от поддержки Турции. Султан откликнулся на новую тенденцию австро-венгерской политики изданием ираде (указа) о предоставлении Двуединой монархии концессии на строительство Санджакской железной дороги. По мнению английских послов в Турции и Австро-Венгрии, соглашение между Константинополем и Веной было заключено при непосредственном содействии Берлина[533]. Форин Оффис весьма настороженно отреагировал на эту новость. По заявлению Э. Грея, Эренталь «играл не по правилам»: в обход всех договоренностей он получил от Порты разрешение на сооружение железной дороги через Нови-Пазарский санджак в обмен на блокирование судебной реформы[534].

Первый проект Санджакской железной дороги был разработан еще в 1900 г.[535], но Вена, в тот момент считавшая приоритетом поддержание австро-русской Антанты на Балканах, предпочла от него временно отказаться. Замысел австро-венгерского руководства состоял в том, чтобы соединить Боснийскую железную дорогу, проходившую через Сараево, с линией Митровица-Салоники, а для этого необходимо было проложить железнодорожные пути через Нови-Пазарский санджак.

Форин Оффис придавал большое значение стратегическому аспекту предполагаемой железнодорожной магистрали. Как отмечал в своем меморандуме второй секретарь английского посольства в Вене Дж. Д. Грегори, в случае успешной реализации австро-венгерского проекта получилась бы непрерывная линия, соединяющая север Европы (вероятно, Германию) через Македонию с Эгейским морем и далее с портами Восточного Средиземноморья, а в конце концов, с Египтом и Индией. С экономической точки зрения македонская железная дорога, по мнению Дж. Д. Грегори, открывала Германии непосредственный доступ к ресурсам Месопотамии и Малой Азии[536]. Конечно, выводы, к которым пришел британский дипломат, кажутся сильно утрированными, но все же в них был зафиксирован важный тренд – восприятие Лондоном любых действий австро-германского блока, целью которых являлось продвижение на восток, как представлявших угрозу для британских интересов. Руководители Форин Оффис были склонны солидаризироваться во мнении с русской прессой, которая называла конечной целью плана Берлина и Вены «германизацию Ближнего Востока»[537]. Причем британские опасения по поводу Санджакской дороги не остались незамеченными проосманскими изданиями, печатавшимися в Европе. Так, в газете «Л’Орьен» отмечалось беспокойство Англии в связи с сооружением «германской железнодорожной линии, которая, пересекая Европу, а затем Малую Азию, достигнет Персидского залива»[538]. Дарование Центральным державам стратегически важных железнодорожных концессий использовалось султаном как орудие для отпора державам Антанты, в частности России и Англии, прессинговавшим его в вопросе македонских реформ.

Современники рассматривали дипломатическую борьбу вокруг Санджакской дороги в контексте ее возможного воздействия на процесс размежевания великих держав. По мнению корреспондента «Таймс» в Вене Г.У. Стида, в 1907 г. Б. Бюлов и А. Эренталь намеривались осуществить перегруппировку великих держав в Европе, создав «Четверную Антанту»[539]. Их замысел сводился к тому, чтобы возродить Союз трех императоров и включить в его состав также и Францию, учитывая нежелание Петербурга расторгать альянс с Парижем. Эренталь и Бюлов, по имевшимся у Стида сведениям, планировали привлечь на свою сторону Россию уступками в балканской политике, а Францию – долей в строительстве Багдадской железной дороги. Конечной целью Берлина и Вены, как полагали Стид и британский посол в Австро-Венгрии Э. Гошен, являлась изоляция Англии на международной арене[540]. Проект Санджакской дороги расценивался британскими экспертами как реакция Австро-Венгрии на отказ России участвовать в новой политической группировке.

Вряд ли можно говорить о том, что в рассматриваемый период идея «Четверной Антанты» могла быть претворена в реальность. Но все же она свидетельствовала об одном важном обстоятельстве: и Германия, и Дунайская монархия воспринимали Великобританию как лидера Антанты, а потому их усилия были направлены на то, чтобы «обезвредить» английское звено Тройственного согласия.

Создается впечатление, что британские дипломаты и журналисты раздували больше шума вокруг австро-германского проекта, чем он того заслуживал. Подобный алармизм вскрыл боязнь Англии оказаться в международной изоляции. Укрепление англо-русской Антанты стало рассматриваться Форин Оффис как одна из первостепенных задач британской внешней политики.

Манифестацией англо-русского сближения можно считать Ревельское свидание Эдуарда VII и Николая II, состоявшееся в июне 1908 г. Одним из итогов встречи на высшем уровне была официальная декларация русской и британской сторон о выработке компромиссного варианта македонских реформ[541].

Англо-русское сотрудничество не только активизировало политику Австро-Венгрии и Германии на Балканах, но дало импульс внутриполитическим процессам в Османской империи – Младотурецкой революции 1908 г.

По своему характеру и составу участников младотурецкое движение было очень неоднородным: его составлял целый сонм фракций, комитетов и коалиций. Кроме того, под своей сенью оно объединяло представителей различных национальных общин Османской империи[542]. Такая гетерогенность движения предполагала многочисленные дискуссии между его сторонниками и столкновения в его рядах различных точек зрения на стратегию развития Турции. Во всем этом многоголосии можно выделить два основных течения: националистическое, олицетворением которого был комитет «Единение и прогресс», и либеральное, позже сгруппировавшееся вокруг партии «Ахрар»[543].

Ядро младотурецкого движения составлял именно комитет «Единение и прогресс», представленный по большей части образованной офицерской прослойкой, выступавшей за проведение в Османской империи либеральных реформ с целью укрепления ее государственности, военной и экономической сфер. Модернизировав империю, младотурки надеялись исключить вероятность иностранного вмешательства во внутренние дела Турции и ее раздела[544]. А потому весьма правдоподобным выглядит заключение нового британского посла в Константинополе сэра Дж. Лоутера о том, что катализатором революции явились соглашения, достигнутые во время Ревельского свидания 1908 г. В восприятии младотурок русско-британский проект реформ фактически означал лишение Турции ее прав на европейские провинции[545]. Вполне закономерно, что революция вспыхнула в Македонии, где в наибольшей степени ощущалось европейское влияние. По признанию майора Энвер-бея, одного из видных деятелей младотурецкого движения, турецкие офицеры, уверенные в том, что они могли самостоятельно проводить античетнические операции, болезненно восприняли проект реформ, в соответствии с которым европейские офицеры наделялись правом отдавать приказы местной жандармерии[546].

Британские представители в балканских вилайетах с настороженностью относились к революционному движению в Македонии, а потому заняли выжидательную позицию. Английский консул У. Хиткот отказался обсуждать с одним из турецких офицеров взгляды английского правительства на планируемое восстание в Монастире[547]. Такова была общая установка Форин Оффис относительно оппозиционных кругов в Османской империи. Англичане поддерживали контакты с эмигрировавшими в Европу противниками режима Абдул-Хамида и были информированы о проводившихся ими мероприятиях: издании литературы, созыве конгрессов. По воспоминаниям османского государственного деятеля албанского происхождения Исмаила Кемаль-бея (в прошлом сподвижника реформатора Мидхат-паши), парижский офис «Таймс» превратился для него во вторую штаб-квартиру[548]. Между тем Лондон не придавал особого значения деятельности турецкой оппозиции. Среди британских дипломатов бытовало убеждение в том, что основное занятие младотурок сводилось к «вытягиванию» денег из Абдул-Хамида, который регулярно предлагал им вознаграждение в обмен на прекращение их деятельности, превратившись в итоге в главного спонсора движения[549]. Таким образом, первоначально Форин Оффис недооценил мощную силу в лице комитета «Единение и прогресс», сформировавшегося в рамках конгломерата оппозиционных течений, известных под общим названием «младотурки». Однако развитие событий в Македонии, а потом в азиатских провинциях заставило британских дипломатов скорректировать свои подходы к революционному движению в Турции.

Во-первых, младотурки сумели сформулировать внятную и в принципе прогрессивную программу: свержение реакционного режима, проведение реформ, восстановление Конституции 1876 г., провозглашение основных демократических свобод и равенства всех подданных Османской империи перед законом. В новых политических реалиях вполне логичными казались заявления комитета «Единение и прогресс» о том, что «македонского вопроса больше не существует», а потому отпадала всякая необходимость вмешательства великих держав во внутренние дела Турции[550].

Во-вторых, младотурки и, главным образом, комитет «Единение и прогресс», зарекомендовали себя движением, за которым стояла реальная сила – армия, хотя в начале революции английские консулы и офицеры-инструкторы в Македонии рассматривали выступление армейских корпусов в европейских вилайетах как преждевременное и выражали сомнение в том, что оно будет поддержано в других центрах[551]. Но поступавшая информация из балканских и азиатских провинций свидетельствовала о популярности идей младотурок в армейской среде[552].

В-третьих, в ходе революции младотурки продемонстрировали, что они в полной мере контролировали ситуацию. По словам британского генерального консула в Салониках Г. Лэмба, «порядок поддерживается безупречно, энтузиазм растет; в сложившихся обстоятельствах старания лидеров (младотурок – О. Л.), направленные на примирение и объединение различных национальностей, близки к тому, чтобы увенчаться успехом»[553]. Младотурки, как отмечалось, прилагали максимум усилий с целью избежать беспорядков[554].

В-четвертых, вожди революции декларировали свою открытость к диалогу с македонскими христианами. Комитет «Единение и прогресс» даже предлагал лидерам болгарских чет координировать действия в общей борьбе против старого режима. Но последние с подозрительностью относились к подобным инициативам[555]. Младотурки, зная о расколе во Внутренней организации, сделали ставку на левое крыло ВМОРО во главе с Я. Санданским, проповедовавшим идею создания социалистической балканской федерации. Требования, предъявленные ВМОРО лидерам младотурок, можно охарактеризовать как демократические, но на деле они были слишком радикальны для восточного общества, каковым тогда являлась Османская империя. Младотурки, как отмечали британские консулы, соглашаясь по существу с программой ВМОРО, в будущем создавали себе массу сложностей[556]. Однако летом-осенью 1908 г. подобные замечания казались облачками на фоне ясного неба: со всех концов Османской империи стекалась информация о воодушевлении и примирении, установившихся среди представителей различных национальностей и конфессий[557]. Например, в издаваемой в Константинополе сербской газете «Цариградски гласник» было торжественно провозглашено, что с восстановлением Конституции 1876 г. открывалась новая эра в политической жизни Османской империи – эра конституционности, порядка и цивилизации; объявлялось, что деление на господ и рабов, а также «прежние предрассудки, порожденные реакционностью и невежеством, отголоски мрачных и суровых средних веков» канули в небытие[558]. Население европейских вилайетов Турции с целью содействовать новому правительству даже начало производить регулярную выплату налогов[559].

И, наконец, новое турецкое правительство возглавил Кямиль-паша, славившийся своими англофильскими убеждениями. Британские дипломаты, журналисты, общественные деятели констатировали всплеск проанглийских настроений в Османской империи. Так, в газете «Икдам», главном печатном органе младотурок, была помещена восторженная статья о Британской империи и ее прогрессивном влиянии на турецкую политику и экономику[560]. Английские представители в своих донесениях с удовлетворением констатировали, что Младотурецкая революция нанесла серьезный удар по германским позициям в Османской империи[561]. Такая внешнеполитическая переориентация, в общем, была предсказуема, если учесть, что в глазах новой власти Берлин «запятнал» себя тесной связью с режимом Абдул-Хамида.

После июльской революции 1908 г. на политической сцене Турции установилось хрупкое равновесие между Дворцом, т. е. султаном, либералами, действовавшими через правительство, и комитетом «Единение и прогресс»[562]. Лондон поддерживал Либеральный союз («Ахрар»), который в основном состоял из представителей национальных окраин: албанцев, армян, арабов, выступавших за предоставление провинциям Османской империи максимальной автономии. По свидетельству У. Рамзея, известного британского археолога, много лет проработавшего в Турции, либералы требовали самоуправления наподобие «гомруля»[563]. На первых порах члены комитета «Единение и прогресс» отказались войти в правительство, сформированное либералами[564]. Форин Оффис импонировало объявленное ими намерение держаться в стороне от властных структур. Дж. Лоутер высоко оценил действия представителей комитета: чтобы предотвратить активизацию реакционных элементов в провинциях, они назначили туда ответственных чиновников и поручили местным ячейкам контролировать действия должностных лиц, без необходимости не вмешиваясь в управление и не нарушая общественного порядка[565].

Такая внутриполитическая ситуация в Османской империи вполне устраивала Лондон. Программа находившегося у власти «Ахрар» соответствовала британским интересам на Ближнем Востоке, тогда как комитет «Единение и прогресс», за которым была реальная сила, являлся опорой нового порядка. В изменившихся обстоятельствах Англия была склонна вернуться к своему прежнему внешнеполитическому курсу в регионе – поддержке Турции как одного из оплотов своей политики на Ближнем Востоке. В связи с этим британские дипломаты в Османской империи считали нецелесообразным настаивать на дальнейшем проведении македонских реформ, чтобы избежать «не просто сопротивления Дворца, но и оппозиции национального характера»[566]. Теперь Лондон рассматривал будущие преобразования в европейских вилайетах как результат внутреннего развития «обновленной» Турции[567].

Примечательно, что британские радикалы с восторгом восприняли события в Османской империи. Казалось, Младотурецкая революция подтверждала универсальность принципов «свободы, равенства и братства». Делегация от Балканского комитета даже отправилась с официальным визитом в Константинополь, чтобы ознакомиться с результатами деятельности комитета «Единение и прогресс»[568]. И если Форин Оффис «закрывал глаза» на мероприятия радикалов в Македонии, а порой и попустительствовал им, то к их стремлениям установить контакты с младотурками относился негативно. Из меморандумов сотрудников Форин Оффис явствует, что представители Балканского комитета, которые «тотчас же после начала революции бросились в объятия младотурок», своим посещением Константинополя только навредили британской политике в Османской империи[569]. Во-первых, у местных христиан, которые ассоциировали лозунги дружественного им и прежде антитурецки настроенного Балканского комитета с политикой официального Лондона, могло сложиться негативное впечатление о британцах как «сынах коварного Альбиона», что подрывало популярность Англии среди балканских народов. Во-вторых, Ноэль Бакстон и его соратники своими непродуманными заявлениями способствовали росту напряженности в отношениях между Кямиль-пашой и комитетом «Единение и прогресс»[570].

Подобная оценка действий радикалов свидетельствовала о важности, которую Лондон придавал налаживанию конструктивных отношений с новым режимом. Ведь от этого зависела эффективность реализации британских стратегических интересов на Востоке. В данном вопросе инициативы радикалов, не являвшихся профессиональными дипломатами и, по сути, не разбиравшихся в хитросплетениях турецкой политики, просто «отметались» чиновниками Форин Оффис.

Между тем революция в Османской империи, как верно отметил британский историк М. Купер, обозначила для Э. Грея новую серьезную дилемму: как свести две линии в одну – поддержку младотурок и сотрудничество с Россией на Ближнем Востоке[571]. Это действительно требовало немалого дипломатического мастерства. По мнению главы Форин Оффис, Англии следовало, поощряя ход событий в Турции, одновременно убедить Россию в том, что она не рассматривала Османскую империю как барьер на пути русской экспансии[572].

В свою очередь в России наблюдали за событиями в Турции с изрядной долей скептицизма и полагали, что лозунги, озвученные младотурками, предназначались лишь для «внешнего потребления»[573]. В отличие от своих британских коллег, которые в атмосфере всеобщей эйфории и роста проанглийских симпатий предпочитали не заострять внимание на существовавших в Македонии межнациональных проблемах, российские представители в балканских вилайетах фиксировали нарастание тревожных тенденций. По сообщению русского консула в Ускюбе А. Орлова, «отношения между турками и болгарами портятся все более и более: первые, несмотря на громкое провозглашение принципа равенства всех турецких подданных, желают по-прежнему быть исключительно хозяевами положения, вторые не желают понять физической невозможности даже для наиболее либеральных турок поступиться сразу привилегиями, которыми они пользовались веками, и требуют применения этого принципа равенства на практике в полной мере»[574].

В итоге вспыхнувшая в июле 1908 г. Младотурецкая революция поставила перед Лондоном больше вопросов, чем разрешила насущные проблемы его ближневосточной политики. С одной стороны, целостная Османская империя с проанглийским правительством во главе рассматривалась Форин Оффис как залог стабильности и гарант британских интересов в регионе. Тем более англо-турецкие отношения имели давнюю и богатую историю. «Заигрывание» с национально-освободительными движениями и независимыми балканскими государствами всегда было сопряжено с фактором неопределенности: местные политические системы еще до конца не оформились; не были урегулированы территориальные противоречия между балканскими игроками, что само по себе несло высокий заряд конфликтности. С другой стороны, Младотурецкая революция 1908 г. была сложным явлением, вызванным к жизни переплетением внутри– и внешнеполитических факторов. Выступление младотурок произошло в условиях поляризации существовавшей системы международных отношений и отчасти явилось реакцией на одну из составляющих этого процесса – англо-русское сближение. В отличие от Абдул-Хамида, опиравшегося на австро-германский блок, младотурки сделали ставку на налаживание «доверительных» отношений с Лондоном, рассчитывая, что конструктивное сотрудничество с Британией поможет сохранить им территориальную целостность империи, в том числе ее балканских провинций. Со временем Англии предстояло ответить на важный вопрос: могла ли модернизированная Турция превратиться в послушное орудие британской политики на Ближнем Востоке? Нельзя игнорировать тот факт, что, подписав в 1907 г. соглашение с Россией, великой евразийской державой, Британия в будущем могла обрести в ее лице могущественного союзника как в Европе, так и в Азии, и в свете этого в стратегических планах Лондона роль Турции переставала быть определяющей.

§ 2. Боснийский кризис 1908–1909 гг.: проблема ревизии статус-кво в регионе и позиция Форин Оффис

За событиями Боснийского кризиса 1908–1909 гг.: провозглашением независимости Болгарии, аннексией Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, объявлением Критом о присоединении к Греции[575] – в отечественной историографии закрепилось определение «пролога Первой мировой войны»[576]. Основные этапы и течение Боснийского кризиса, а также линии противостояния между его участниками были проанализированы как отечественными, так и зарубежными исследователями[577]. Дабы по ходу повествования не рассматривать давно изученные факты, а сфокусировать внимание лишь на интересующих нас аспектах Боснийского кризиса, представим его событийный каркас. В середине сентября 1908 г. в замке Бухлау в Чехии состоялась встреча министров иностранных дел России и Австро-Венгрии. В ходе переговоров стороны пришли к устному соглашению о том, что Россия не будет протестовать против аннексии Дунайской монархией Боснии и Герцеговины, а та в свою очередь согласится на пересмотр режима Проливов. Извольский отправился в турне по европейским столицам с целью склонить правительства великих держав к разрешению вопроса о статусе Босфора и Дарданелл в благоприятную для России сторону. Однако внезапное провозглашение независимости Болгарии (5 октября) и объявление об аннексии Боснии и Герцеговины (7 октября) спровоцировали крупный международный кризис. Турция отказалась признать изменение статуса ее бывших провинций, а Сербия и Черногория потребовали компенсаций за вхождение югославянских территорий в состав Габсбургской монархии. Их претензии были поддержаны Петербургом. Кризис вступил в свою наивысшую фазу в марте 1909 г., когда Россия и Австро-Венгрия оказались на грани войны. Берлин потребовал от русского правительства безоговорочного согласия на отмену статьи 25 Берлинского трактата, заявив, что в противном случае не будет удерживать Австро-Венгрию от нападения на Сербию. «Ультиматум» Бюлова от 21 марта вынудил русское правительство санкционировать аннексию, а также оказать давление на Сербию, чтобы та признала присоединение Боснии и Герцеговины к Дунайской монархии[578].

Ученые-историки, таким образом, совершенно справедливо изучают Боснийский кризис в контексте тех тектонических сдвигов, которые происходили в недрах системы международных отношений. В настоящем же исследовании мы рассмотрим Боснийский кризис 1908–1909 гг. прежде всего как кризис Балканской подсистемы международных отношений. Такая постановка проблемы является для нас принципиальной по двум причинам.

Во-первых, непосредственными предпосылками к Боснийскому кризису послужили внутрирегиональные процессы. Провозглашение независимости Болгарии и аннексия Дунайской монархией Боснии и Герцеговины были цепной реакцией на вспыхнувшую в Турции революцию. Введение конституции, предстоящие выборы, а также курс комитета «Единение и прогресс» на модернизацию и консолидацию Османской империи могли привести к восстановлению власти Константинополя над Боснией и Герцеговиной, а потому Вене было необходимо юридически закрепить вхождение этих двух провинций в состав Австро-Венгрии. Кроме того, смена режима в Турции и его поддержка державами Антанты не сулили Болгарскому княжеству изменения его политико-правового статуса в ближайшей перспективе.

Во-вторых, на примере Боснийского кризиса 1908–1909 гг. прослеживается смещение противоречий великих держав на региональный уровень. Конфликт на Балканах приобретал качественно новое измерение, поскольку в нем непосредственно были задействованы местные игроки. Урегулирование Боснийского кризиса, как будет показано в данном параграфе, затруднялось не отсутствием у великих держав склонности к компромиссу друг с другом, а столкновением их интересов с устремлениями балканских акторов.

На данном этапе цель Великобритании заключалась в том, чтобы в условиях межблокового противостояния сохранить влияние Антанты на Балканах, что, естественно, затрагивало отношение Лондона к проблеме ревизии статус-кво в регионе: провозглашению независимости Болгарии и сербскому вопросу.

Решимость Болгарии навсегда покончить с вассальной зависимостью от Османской империи хотя и была «подстегнута» Младотурецкой революцией, но отчасти явилась следствием тех же международных процессов, которые привели к смене власти в Турции, – англо-русского сближения. Болгарская политическая элита осознавала, что в новых условиях она переставала быть самоценным элементом[579] в балканской политике Великобритании, а значит, лишалась внешнеполитических выгод от лавирования между Лондоном и Петербургом. Еще в 1906 г., т. е. когда только велись переговоры об англо-русском соглашении, но еще не завершились подписанием конкретного документа, руководство княжества высказывало британским представителям свои опасения в связи с новым поворотом во внешнеполитическом курсе Лондона. Отказ России от противодействия Британии в значимых для нее регионах, на взгляд болгарского военного министра М. Савова, повлек бы за собой английское согласие на активизацию русской политики на Балканах[580]. Фердинанд Кобургский, верный своей привычной политике разжигания антироссийских настроений британских дипломатов, доказывал им, что в интересах западных держав было существование Болгарии как независимого государства, противостоящего «русской агрессии с Севера»[581].

Не внося радикальных корректив в свою внешнеполитическую стратегию, болгарские политические деятели несколько видоизменили тактику, в частности в македонском вопросе: в условиях существования англо-русской Антанты они призывали Лондон задавать тон международным отношениям на Балканах. Так, лидеры ВМОРО, отмечая прогрессивный характер британского проекта реформ в Македонии, предлагали России, «великой славянской державе», последовать примеру своего партнера по Антанте[582].

Фердинанд Кобургский зондировал почву на предмет провозглашения независимости Болгарии еще в 1907 г., в год своего двадцатилетнего юбилея пребывания на княжеском престоле. В Тырнове, древней столице Болгарии, даже велись приготовления к торжеству по этому случаю[583]. Фердинанд, ловкий и изворотливый политик, попытался дезориентировать великие державы в вопросе о провозглашении болгарской независимости с целью добиться от них одобрения своей инициативы. Так, во внутриведомственной переписке русского МИДа фигурировала информация о том, что британское правительство поручило Дж. Бьюкенену провести консультации с его коллегами из России и Франции по «уже назревшему» вопросу о провозглашении Болгарии «королевством». А.П. Извольский отрицательно прореагировал на предложение Лондона[584]. Тем не менее в британских источниках мы обнаруживаем сведения о том, что Фердинанд повсеместно распространял слухи о поддержке подобного шага со стороны Петербурга. По-видимому, старания болгарского князя возымели успех: у британского дипломатического агента сложилось впечатление, что русское правительство, будучи в курсе намерений Фердинанда, не предприняло никаких действий с тем, чтобы помешать ему[585]. Эти выводы, как мы видели, не имели под собой реальных оснований. Естественно, такая путаница затрудняла выработку согласованной политики Лондона и Петербурга.

Проблема вассального статуса Болгарии с новой силой напомнила о себе в связи с так называемым «инцидентом Гешова»[586] и забастовкой на болгарском отрезке Восточной железной дороги[587]. Чиновники Форин Оффис, по крайней мере на словах, не подвергали сомнению турецкий суверенитет над Болгарским княжеством, но советовали Порте «поделикатнее обходиться с Болгарией», чтобы не дать ей повода для провозглашения независимости[588].

Болгарские правящие круги отдавали себе отчет в том, что выход Болгарии из состава Османской империи, т. е. нарушение Берлинского трактата в одностороннем порядке, повлечет за собой дипломатическую изоляцию княжества. Болгария являлась одной из держав, не подписавших данный международно-правовой документ, заложивший основы регионального порядка на Балканах. Самовольный поступок болгарского правительства, лишенный поддержки великих держав, предоставлял им повод обвинить княжество в том, что нарушение им Берлинского трактата спровоцировало последующее изменение статус-кво в регионе. Кроме того, в Софии понимали, что державы Антанты, и в первую очередь Англия, были склонны поддержать младотурецкое правительство.

Фердинанд, на взгляд Лондона, связывал осуществление внешнеполитических целей Болгарского государства с возможностью опоры на ту великую державу, которая выступала за ревизию статей Берлинского трактата. На момент лета-осени 1908 г. только Австро-Венгрия стремилась к изменению статус-кво. Болгарское правительство, как указывал Бьюкенен, недвусмысленно намекало на то, что если Австро-Венгрия нарушит постановления Берлинского конгресса, аннексировав Боснию и Герцеговину, то Болгария провозгласит свою независимость. Желание Фердинанда прийти к взаимопониманию с Веной о синхронизации этих двух актов, по мнению британского дипломата, было очевидно[589]. План Австро-Венгрии, как его «расшифровывали» чиновники Форин Оффис, состоял в том, чтобы «перетянуть» на свою сторону Болгарию, подтолкнув ее к разрыву с Турцией, а затем воспользоваться конфликтом, аннексировав Боснию и Герцеговину[590].

Практически одновременное объявление о независимости Болгарии и присоединение Дунайской монархией двух османских провинций укрепляли чиновников Форин Оффис в мысли о том, что между Веной и Софий все-таки имелось некоторое соглашение, пусть и молчаливое[591]. Отчасти подтверждение этих выводов обнаруживается в австро-венгерских источниках, из которых можно заключить, что Фердинанд и Эренталь были осведомлены о замыслах каждой из сторон[592].

Пересмотр основных статей Берлинского трактата без одобрения всех стран, поставивших под ним свою подпись, предполагал диспропорциональное усиление в регионе великой державы-ревизиониста. Согласованность политики Вены и Софии по данному вопросу означала дрейф Болгарии, государства, играющего одну из первостепенных ролей в балканских делах, в лагерь Драйбунда. Кроме того, своими действиями Вена и София наносили серьезный удар по престижу и положению нового правительства Турции. Для держав Антанты сложилась крайне неблагоприятная ситуация: они, образно выражаясь, рисковали «проиграть» Балканы, этот стратегически значимый регион, австро-германскому блоку. При таком раскладе Болгария превращалась в «козырную карту», которую Антанте необходимо было заполучить. Дальнейшее развитие событий во многом зависело от того, какую позицию займет Великобритания в урегулировании болгаро-турецкого конфликта. Вряд ли можно говорить о том, что у Форин Оффис имелся целостный подход к данной проблеме. Средства воздействия и набор аргументов Лондона в переговорах с Портой, с одной стороны, и Софией – с другой, сильно варьировались. Такая стратегия была продиктована различием ролей, которые Англия отводила Османской империи и Болгарии в своей политике. Взаимоотношения Великобритании с «обновленной» Турцией определялись прежде всего комплексом ближневосточных проблем, и в этом смысле Лондон предпочитал вести с Портой переговоры в двустороннем порядке. Балканы, представлявшие колоссальный интерес для России, являлись полем для претворения в жизнь англо-русской Антанты, что предполагало тесное взаимодействие между Лондоном и Петербургом с целью вовлечь Болгарию в орбиту влияния Тройственного согласия.

В Турции сложилась очень непростая обстановка, обусловленная потерей бывших провинций и активизацией элементов, недовольных новым режимом (реакционных исламских кругов, уволенных со службы офицеров, социалистов, анархистов, правоохранительных структур, привыкших к методам управления Абдул-Хамида)[593]. Сторонники нового правительства рассчитывали на поддержку Англии в конфликте с Болгарией и Австро-Венгрией[594]. Высокопоставленные турецкие чиновники утверждали, что принимали решения по важным международным вопросам только с учетом мнения британского министра иностранных дел[595]. Руководители Форин Оффис осознавали всю сложность стоявшей перед ними задачи: без риска для британского влияния убедить Порту пойти на компромисс с Болгарией. Ведь война между Османской империей и ее бывшим вассалом могла обернуться для первой поражением. Э. Грей доказывал турецкому послу в Лондоне Рифаат-паше, что «военные силы Болгарии находятся на пике своих возможностей, тогда как Турции в данный момент просто необходим мир»[596]. На взгляд Лондона, успех переговоров между Софией и Константинополем заключался в устранении из них территориальной проблематики. Англичане советовали Порте по максимуму потребовать от Болгарии денежных компенсаций[597]. Но турецкое правительство упорствовало в данном вопросе: оно настаивало на том, чтобы превратить Восточную Румелию в автономное княжество в составе Османской империи с целью создать барьер между Болгарией и Македонией. Порта отвергла замечание Грея о бессмысленности и бесперспективности подобного замысла и настаивала на том, что такое территориальное урегулирование избавит ее от бремени, связанного с содержанием большого военного контингента на болгаро-турецкой границе. Министр иностранных дел Турции Тевфик-паша даже предлагал разместить международные силы в Восточной Румелии[598]. Все же в Константинополе были вынуждены признать справедливость доводов Форин Оффис, особенно ввиду нависшей угрозы мобилизации болгарской армии. Дальнейший ход событий зависел от позиции болгарского правительства и лично Фердинанда Кобургского.

Лондон, как показали его последующие шаги, считал целесообразным воздействовать на поведение Болгарии через сотрудничество с Россией. Первоначально обе державы декларативно отказались признать изменение международно-правового статуса Болгарии. Англия поддержала сделанное Россией заявление о том, что всю ответственность за последующие события, какой бы оборот они ни приняли, будет нести болгарское правительство[599]. Лондон, Париж и Петербург заявили о том, что они официально признают независимость Болгарии лишь после того, как между болгарским и турецким правительствами будет урегулирован вопрос о компенсациях. Сложность состояла в том, что София соглашалась сделать выплаты только за болгарский отрезок Восточной железной дороги, компенсировать Порте восточно-румелийскую дань она отказывалась[600].

По мнению Уайтхолла, наиболее благоприятным вариантом с точки зрения Болгарии являлась выплата Турции единой суммы, без спецификации конкретных пунктов. Причем англичане пытались внушить Порте мысль о том, что расчет болгарских компенсаций должен производиться исходя из реальных финансовых возможностей Болгарии, а не абстрактных понятий справедливости[601]. В итоге при британском посредничестве удалось выйти на компромиссную сумму в 125 млн франков[602].

В условиях напряженнейших переговоров, не раз грозивших зайти в тупик, А.П. Извольский выдвинул финансовую схему, которая позволила разрешить вопрос о компенсациях на взаимоприемлемой для Софии и Константинополя основе. В соответствии с планом Извольского Россия отказывалась от части контрибуции, которую ей выплачивала Турция после войны 1877–1878 гг., при условии, что та закрывала вопрос о болгарских компенсациях[603]. В соответствии с русско-турецким протоколом от 16 марта 1909 г. Россия освобождала Порту от 40 последующих взносов по контрибуции, тем самым оставляя в ее распоряжении 125 млн франков, из которых 40 млн предназначались для компенсации восточнорумелийской дани, 40 млн – болгарского участка Восточной железной дороги, 2 млн – железнодорожной линии от Белова до Вакарела, 43 млн – османского государственного имущества в Восточной Румелии и Болгарии. Турция же денонсировала свои права, обозначенные в статье 9 Берлинского трактата, на болгарскую дань, долю Болгарии в оттоманском публичном долге и задолженности по выплатам восточнорумелийской дани[604]. Таким образом, никаких выплат непосредственно Османской империи Болгария не делала. Частью этой финансовой многоходовки стало российско-болгарское соглашение о займе, подписанное 6 апреля 1909 г. Так, Россия предоставила болгарскому правительству заем в размере 82 млн франков с рассрочкой на 75 лет под 4,75 %[605].

Австро-турецкий конфликт из-за Боснии и Герцеговины был также урегулирован с привлечением финансовых ресурсов. В соответствии с протоколом от 26 февраля 1909 г. Вена обязалась выплатить Порте 2,5 млн турецких лир в качестве компенсации за аннексированные провинции, вывести войска из Нови-Пазарского санджака[606]. Кроме того, австро-венгерское правительство согласилось на отмену капитуляций. Британские дипломаты были в курсе деталей австро-турецких и болгаро-турецких переговоров. С самого начала кризиса Порта придавала большое значение осведомленности Форин Оффис об их ходе[607].

Примечательно, что, по сообщениям самих болгарских политиков, в разгар болгаро-турецкого дипломатического конфликта британский агент выказывал самое дружеское расположение к их стране[608]. Дж. Бьюкенен и его французский коллега М. Палеолог телеграфировали из Софии своим правительствам о необходимости незамедлительного признания Болгарского царства[609]. Столь гибкий подход в отношении Болгарии обусловливался прежде всего тем, что Лондон считал ее самым значимым из славянских государств Балканского полуострова[610]. По мнению главы Восточного департамента Форин Оффис Л. Малле, увидеть Болгарию, так же как и Румынию, в австро-германском блоке было удручающей перспективой[611].

Таким образом, России и Англии удалось одержать временную победу над Центральными державами в дипломатической «битве» за Болгарию. В этом смысле англо-русское сотрудничество по болгарской проблеме приобретало черты блокового взаимодействия. Однако в вопросе, который занимал центральное место во внешней политике Российской империи, т. е. в вопросе о Проливах, англо-русская Антанта продемонстрировала свой неформальный характер и отсутствие у партнеров четких обязательств по отношению друг к другу. Британское правительство отказалось поддержать инициативу Извольского по пересмотру режима Босфора и Дарданелл. Во-первых, в сложившихся обстоятельствах у Лондона не было веских оснований идти навстречу России в этом вопросе и лишать себя возможного рычага воздействия на нее в будущем[612]. Во-вторых, демонстрируя «единодушие» с Петербургом в процессе урегулирования болгаро-турецких противоречий, а также советуя Порте пойти на уступки Софии, Англия рисковала вызвать недоверие нового турецкого режима и, следовательно, потерять на него влияние. Вопрос о Проливах был отличным поводом для того, чтобы продемонстрировать Порте нерушимость одного из основополагающих принципов британской ближневосточной политики – сохранения турецкого контроля над Босфором и Дарданеллами. Ведь на взгляд турецкого правительства, подобные дискуссии напрямую затрагивали проблему национальной безопасности Османской империи: по словам Рифаат-паши, любое изменение в статусе Проливов делало ее уязвимой в случае внезапной атаки[613]. Грей, выражая уважение к точке зрения Порты и признавая законность ее интересов, посоветовал ей «потактичнее» отказать России в вопросе о ревизии режима Проливов, сославшись на неблагоприятность момента для обсуждения данной проблемы[614].

Извольский предупредил британское правительство о том, что оппозиция Англии в вопросе о Проливах могла иметь фатальные последствия для Антанты, содействие Форин Оффис, напротив, укрепило бы ее[615]. Лондону предстояло сгладить недоверие правящих кругов России, вызванное несогласием Англии на изменение режима Босфора и Дарданелл. Британии было необходимо доказать своему партнеру по Антанте, что в целом Лондон и Петербург стояли на общих позициях, а для этого следовало переключить внимание России на иную крупную международную проблему, которая не вызывала серьезных разногласий между двумя правительствами. Как отмечал А. Никольсон, русская пресса и общественное мнение не считали вопрос о Дарданеллах ключевым: в большей степени их волновала поддержка и защита «славянских интересов» и компенсации для Сербии и Черногории[616]. Опасность «германизации» Балкан являлась тем сюжетом, который Уайтхолл активно эксплуатировал для «цементирования» англо-русской Антанты.

Аналитики Форин Оффис охарактеризовали «сербскую проблему» как «наиболее интересную фазу недавнего кризиса: она затронула вопросы первостепенной важности и обнаружила истинное равновесие сил в Европе»[617]. Нарушение Австро-Венгрией международно-правового договора в одностороннем порядке и выдвинутый в ответ Россией принцип территориальных компенсаций для двух славянских государств спровоцировали конфликт, в который также вмешались их партнеры по блокам. Но «сербская проблема» в не меньшей степени заключалась в том, как сами сербы воспринимали аннексию Дунайской монархией Боснии и Герцеговины. Сербия рассматривала этот шаг Австро-Венгрии как угрозу своему национальному существованию, а потому была готова пойти на крайние меры. Такое поведение Сербского королевства непосредственно влияло и на политику держав Антанты, которые были вынуждены реагировать на его действия.

Непредсказуемость политики этого балканского королевства обусловливалась вмешательством такого фактора как национальное самосознание, где присутствовала существенная иррациональная компонента. Аннексия Боснии и Герцеговины, как объявлялось в сербоязычных изданиях, ударила по всему сербскому народу независимо от того, на территории какого государства проживали его представители[618]. Британские дипломаты объясняли отчаяние и панические настроения сербов двумя принципиальными моментами. Во-первых, с присоединением Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии численность сербского населения на территории Дунайской монархии на четверть превысила количество сербов, проживавших непосредственно в Сербии и Черногории, а также в турецких провинциях (Нови-Пазарском санджаке и Косовском вилайете) вместе взятых. В Белграде и Цетине опасались, что появление в будущем процветающей автономной южнославянской провинции в границах империи Габсбургов, реорганизованной в соответствии с принципом триализма, могло в конце концов привести к исчезновению с карты Балкан Сербии и Черногории[619]. Во-вторых, инкорпорация в состав Двуединой монархии Боснии и Герцеговины воспринималась сербами как этап австро-венгерской экспансии в направлении Салоник, что обернулось бы экономической катастрофой для Сербского королевства, которое вело активную торговлю через этот южный порт, в частности с Египтом[620].

Иностранные дипломаты буквально в один голос отмечали национальное единение, царившее в Сербии, и сплочение населения вокруг монархии и правительства[621]. Повсеместно звучали призывы к войне против империи Габсбургов. По словам австро-венгерских представителей, сербское правительство утратило контроль над ситуацией: война ему казалась менее страшной, чем взрывоопасное положение внутри страны[622]. Скорее всего, такая оценка обстановки, сложившейся в Сербии, страдает излишней мрачностью и предвзятостью, но все же свидетельствует о том, что под давлением общественного мнения правительство королевства было вынуждено делать резкие заявления и предпринимать радикальные шаги. Вместе с тем как правящие круги, так и население Сербии в целом прекрасно понимали, что без внешней поддержки военное столкновение с Австро-Венгрией обернется для них национальной катастрофой[623]. Вопрос о содействии России принимал для Сербии судьбоносный характер.

Сербы в своих призывах о помощи апеллировали не к официальным кругам, а прежде всего к русскому общественному мнению, его симпатиям к балканским славянам, т. е. к той области, на которую Лондон в общем-то никак не мог повлиять. Так, Н. Пашич утверждал, что сам по себе вопрос о компенсациях не имеет особой важности, поскольку русский народ, вдохновленный более высокой идеей, будет воевать за Боснию[624].

Все эти призывы упали на благодатную почву: образованная часть русского общества традиционно подчеркивала особую ответственность России за судьбы южных славян и ее историческую миссию на Балканском полуострове. Визит в Петербург сербского престолонаследника Георгия и Н. Пашича только подогрели подобные настроения[625]. Все это, как констатировал А. Никольсон, мешало России в ее попытках удержать Сербию от опрометчивых шагов: убедить оставить вопрос об аннексии Боснии и Герцеговины и компенсациях на рассмотрение великих держав. Русское правительство предпочло не связывать себя жесткими обязательствами касательно предоставления этому балканскому королевству материальной помощи, хотя и заверило сербов в твердой дипломатической и моральной поддержке Петербурга[626]. Форин Оффис одобрил избранную Извольским линию поведения. Примечательно, что в период Боснийского кризиса Великобритания продемонстрировала большую солидарность с действиями России, чем Франция, пытавшаяся тогда достичь компромисса с Германией по марокканскому вопросу[627].

Сама по себе проблема компенсаций двум славянским государствам не была для Форин Оффис первостепенной. Грей откровенно признался, что он не разделял требований Сербии и Черногории в отношении территориальных приращений. На его взгляд, для них было бы целесообразней не принимать скоропалительных решений, продолжать развивать отношения с Турцией и надеяться на ее усиление при новом режиме. Но, подчеркивал Грей, он не намеревался разочаровывать Извольского в сербском вопросе, а потому «если русские так трепетно относятся к данной проблеме, то он будет делать все от него зависящее, чтобы их поддержать» [628].

В балканском кризисе 1908–1909 гг. магистральным конфликтом явился русско-австрийский антагонизм, специфика которого, впрочем, состояла не в существовании несовместимых территориальных или экономических интересов у Австро-Венгрии и России на Балканах, а в том, что преобладание в этом регионе рассматривалось обеими империями как подтверждение их великодержавного статуса, а следовательно, отражалось на их удельном весе в международных отношениях. Именно это обстоятельство обусловливало столь болезненное отношение Вены и Петербурга к сербскому вопросу. Так, начальник австро-венгерского генерального штаба Конрад фон Гетцендорф называл корнем всех зол для Дунайской монархии Сербию и стоявшую за ней Россию. В период Боснийского кризиса, по мнению фон Бетцендорфа, представился подходящий момент для устранения «сербской проблемы» военным путем[629].

Высокопоставленные чиновники Форин Оффис отмечали высокую вероятность перерастания русско-австрийского конфликта в войну из-за Сербии[630]. При этом указывалось на несвоевременность момента для вступления России в военное противостояние с великой европейской державой по причине ее неполного восстановления после войны с Японией.

Россия, на взгляд Англии, заняла неоднозначную позицию в отношении компенсаций и, по наблюдениям британского посла в Вене Ф. Картрайта, демонстрировала некоторую растерянность в связи с сербскими требованиями[631]. Поскольку ситуация выходила из-под контроля Петербурга, в том числе в отношении Сербии, Лондон был вынужден взять инициативу в свои руки и воздействовать на Белград.

Для Форин Оффис не было новостью то, что сербы воспринимали практически любую акцию Австро-Венгрии на Балканах как направленную против них. Британские дипломаты пытались внушить Белграду, что в его интересах не реагировать на провокации Австро-Венгрии[632]. Так, Ч. Гардинг объяснял сербскому поверенному в делах в Лондоне С. Груичу, что если Австро-Венгрия нападет на Сербию, то, очевидно, вмешается Россия, и тогда конфликт примет всеобщий характер. Никто не брался предсказать исход противостояния. Если же первыми начнут военные действия сербы, то, предупреждал Гардинг, сражаться они будут в одиночестве, и их ожидает участь быть поглощенными Дуалистической монархией[633].

В отличие от русской, британская политика на Балканах не была отягощена идеологическим грузом, а потому Лондону было проще, чем Петербургу призвать сербов встать на рационалистические позиции и здраво взглянуть на ситуацию. Все рассуждения по поводу «вероломных действий» монархии Габсбургов, которые возмутили национальные чувства сербов, не находили отклика у чиновников Форин Оффис, оперировавших понятиями «большой политики». Как образно выразился Гошен, «единственное, что потеряли сербы – это мечту»[634]. Все же, солидаризируясь с Россией, руководители британской дипломатии выразили сербским представителям свое сочувствие и моральную поддержку в боснийском вопросе[635].

Однако в Лондоне были вынуждены констатировать, что сербы даже формально не соглашались признать ревизию статус-кво на Балканах и искали возможные пути противодействия Австро-Венгрии. Одним из способов помешать установлению гегемонии Дунайской монархии на Балканах Белград считал трансформацию боснийского вопроса из внутренней австро-венгерской проблемы, имевшей региональный характер, в европейскую. Вена настаивала на урегулировании австро-сербских противоречий в двустороннем порядке. Правительство Двуединой монархии даже изъявляло намерение пойти навстречу Белграду в экономических вопросах в случае, если Сербия официально признает, что «аннексия Боснии и Герцеговины не затронула ее права и интересы»[636]. Но сербское правительство в ноте от 10 марта 1909 г. акцентировало внимание на том, что боснийский вопрос мог быть урегулирован только державами, подписавшими Берлинский трактат[637]. Такой ответ сербов вызвал сильное раздражение руководства Двуединой монархии. В Австро-Венгрии велись активные военные приготовления к вторжению в Сербию[638]. Критичность ситуации, по словам Ф. Картрайта, заключалась в том, что содержание армии в состоянии боевой готовности обходилось австро-венгерской казне в огромную сумму. Напряжение было настолько велико, что Эренталю все труднее становилось сдерживать общественное мнение, которое в конце концов могло вынудить его согласиться с «маршем на Белград»[639].

На данной стадии Грей попытался выступить в роли посредника между конфликтующими сторонами. Он предложил державам совместно разработать формулу сербского ответа, которая удовлетворила бы Вену. По мнению главы Форин Оффис, Белграду следовало заверить австро-венгерское правительство в том, что сербы откажутся от мер, могущих привести к беспорядкам на территории Дунайской монархии, и признают, что пересмотр Берлинского трактата находился не в их компетенции. В свою очередь Вена, как подчеркивал Грей, должна была гарантировать Сербии ненападение[640].

Показательно, что если Лондон призывал державы действовать «в концерте», стремясь тем самым придать боснийскому вопросу общеевропейский характер, то Берлин скорее выступал за «конфронтационную» модель разрешения кризиса, в ультимативной форме потребовав от Петербурга признать отмену статьи 25 Берлинского трактата. Под германским нажимом Извольский отступил. Грей, напротив, довольно резко отклонил требование германского правительства[641]. В отличие от России, Англия заняла более жесткую и последовательную позицию: она отказалась санкционировать модификацию Берлинского трактата прежде, чем будет урегулирован сербский вопрос[642]. Уступить давлению Германии значило признать эффективность «силовой дипломатии» Центральных держав: успех ревизии статус-кво в одностороннем порядке означал, что чаша весов на Балканах склонится в сторону австро-германского блока. Дисбаланс в Балканском регионе способствовал бы отклонению всей системы международных отношений от равновесного состояния, что для Британии как мировой державы могло обернуться частичной потерей ее позиций.

Хотя «ультиматум» Бюлова оказал решающее воздействие на исход австро-сербского конфликта, Австро-Венгрии все же пришлось прибегнуть к посредничеству держав. В итоге по совету русского, британского, французского и итальянского представителей сербское правительство «смирилось» с предложенной ему формулой, т. е. признало аннексию Боснии и Герцеговины[643].

Боснийский кризис был отмечен резким ухудшением англо-австрийских отношений, и не в последнюю очередь из-за сербского вопроса. Эренталь обвинял Лондон в разжигании антиавстрийских настроений в Сербии. Министр иностранных дел Австро-Венгрии в качестве одной из причин бескомпромиссной позиции сербов называл присутствие в королевстве многочисленных общественных деятелей из Британии и России[644].

В австро-венгерской прессе началась массированная кампания против британской политики на Балканах. Квинтэссенцией англо-австрийского «газетного конфликта» можно считать статью, опубликованную 6 января 1909 г. в полуофициальной газете «Нейе Фрайе Прессе». Содержание этой публикации показалось Картрайту настолько вопиющим, что он отправил ее перевод в Лондон. Статья представляла собой гневную инвективу в адрес английского правительства. В ней отмечалось, что в годы правления королевы Виктории Австро-Венгрия и Англия проводили политику сотрудничества на Балканах, особенно в период Восточного кризиса 1875–1878 гг. Теперь же Лондон, прикрываясь высоконравственными лозунгами, изобличал аннексию Боснии и Герцеговины как аморальный поступок, попрание международных норм, стремление поколебать конституционный режим в Турции. Англия, как подчеркивал автор статьи, подстрекала сербов к выступлению против монархии Габсбургов: Белград не отважился бы на такие провокационные шаги, если бы за его спиной не стояла великая держава. Английское правительство, по мнению австрийского корреспондента, опутало континент сетью из «антант» и встало во главе противников Дуалистической монархии. Цель англичан, как подытоживал автор, заключалась в том, чтобы «унизить Австро-Венгрию, продемонстрировав ей, что ни одна нация не может оставаться преданным союзником Германской империи без вреда для себя»[645].

Несомненно, упомянутая статья была написана «на эмоциях», в самый разгар Боснийского кризиса, однако за всей этой фразеологией и антиантантовским пафосом проступала одна важная тенденция. Существование Австро-Венгрии в качестве великой державы во многом обусловливалось признанием ее таковой со стороны «европейского концерта» и являлось, как справедливо отмечает Е.В. Романова, одной из базисных характеристик Венской модели международных отношений[646]. Успех политики Австро-Венгрии на Балканах не в последнюю очередь зависел от благосклонного к ней отношения Англии, которая рассматривала Дунайскую монархию как противовес России в регионе. Правящие круги Австро-Венгрии опасались, что Лондон и Петербург, которые достигли компромисса по азиатским вопросам, могли проводить согласованную политику в Европе[647]. Однако, как показали события Боснийского кризиса, англо-русская Антанта проявилась в действии именно на Балканах, тогда как в Азии между державами по-прежнему оставались противоречия. На взгляд Вены, поддержка, оказанная Британией России в связи с сербским вопросом, свидетельствовала о том, что Уайтхолл не возражал против укрепления русских позиций на Балканах за счет Австро-Венгрии. Все это привело к тому, что Двуединая монархия начинала воспринимать Британию как противника. Такая логика размышлений австро-венгерской элиты способствовала еще более плотному сближению монархии Габсбургов и Германии.

Таким образом, на примере Боснийского кризиса мы можем проследить пересечение европейской и балканской осей конфликта. Тесная взаимосвязь глобального и регионального уровней, проявившаяся в кризисе балканской подсистемы, обусловила стратегию поведения Великобритании в связи с провозглашением независимости Болгарии и аннексией Боснии и Герцеговины. Позицию Лондона по проблеме ревизии статус-кво на Балканах во многом можно понять через его отношение к перспективе созыва общеевропейской конференции по пересмотру статей Берлинского трактата 1878 г. Уайтхолл, официально одобряя идею проведения конференции, в реальности полагал, что она могла повлечь «тяжелые последствия», поскольку существовавшие между державами противоречия были слишком глубоки[648]. На данном этапе перед Британией не стояла задача принятия на себя функций арбитра и сохранения надблоковых позиций, а напротив, она стремилась консолидировать Антанту с Россией. Если же говорить о региональном уровне, то Форин Оффис понимал, что интересы и требования местных игроков были разновекторны, и компромисс между ними представлялся маловероятным. Лондон рассматривал достижение соглашений между конфликтующими сторонами на двусторонней основе как наиболее приемлемый вариант урегулирования кризиса. Тем более в распоряжении Лондона имелись рычаги воздействия (прямые или косвенные) на участников переговорного процесса.

Де-факто Боснийский кризис не повлек за собой существенных территориальных изменений на Балканском полуострове. Однако грубое нарушение Австро-Венгрией, великой державой, международно-правового договора, который лежал в основе регионального порядка, спровоцировал на Балканах кризис угрожающего масштаба. В своих оценках и действиях Дунайская монархия исходила из того, что Балканы являлись исключительно сферой ее влияния. Австро-венгерское правительство не рассматривало Балканский регион как организм, живущий по своим собственным законам, который мог отторгнуть инородное вторжение. По словам Эренталя, Сербия в ее нынешних границах явилась следствием постановлений Берлинского конгресса 1878 г., а потому переход суверенитета над Боснией и Герцеговиной от Турции к Австро-Венгрии никак не затрагивал интересы этого балканского королевства[649]. Британская дипломатия обнаружила иное понимание региона, существование которого, по мнению Э. Грея, определялось не только договоренностями между великими державами, но и местными взаимодействиями. С этой точки зрения, Сербия также являлась частью региона, на который распространялось действие Берлинского трактата[650]. В отличие от Центральных держав, Англия довольно чутко уловила новые веяния на Балканах: трансформацию местных государств из объектов в субъекты международных отношений, а также осознание ими этого процесса. По словам влиятельного сербского политика и дипломата С. Новаковича, Берлинский трактат был вызван к жизни событиями Восточного кризиса 1875–1878 гг.: освободительной борьбой сербского народа против турецкой власти[651]. Не отрицая регулирующей роли великих держав на Балканах, Новакович призывал своих соотечественников вновь с оружием в руках поставить перед Европой сербский вопрос[652]. Это свидетельствовало о том, что великие державы все в большей мере утрачивали контроль над устремлениями местных народов. Теперь успех политики великих держав в регионе во многом зависел от того, какую модель взаимоотношений с балканскими акторами они выработают.

В период Боснийского кризиса Сербия и Болгария продемонстрировали два возможных варианта поведения региональных игроков. Сербия действовала как «классическая» малая страна[653]. Сербская политическая элита понимала, что не в состоянии собственными силами защитить свой суверенитет. Этот факт признавали и великие державы. Реализацию своих национальных интересов Сербия связывала с поддержкой великой державы/группы держав. Как отмечал английский посланник в Белграде Дж. Уайтхэд, узнав об аннексии Боснии и Герцеговины, сербское правительство «почти инстинктивно повернулось в сторону России, Франции и Великобритании»[654].

Если Сербия фактически была «припаяна» к Антанте, то по-иному обстояли дела с Болгарией. Великие державы рассматривали это балканское государство как потенциального регионального лидера, подтверждением чего могут служить синхронизация болгарским и австро-венгерским правительствами нарушений статей Берлинского трактата, а также красноречивая фраза Э. Грея о том, что «Болгария стоит многих Сербий»[655]. По итогам кризиса британскими дипломатами был сделан важный вывод о специфике процесса принятия внешнеполитических решений болгарским руководством. Вопросы межгосударственных взаимоотношений всецело находились в ведении Фердинанда Кобургского, который привносил изрядный элемент оппортунизма во внешнюю политику Болгарии, что могло обернуться негативными последствиями для держав Антанты. Так, Дж. Бьюкенен отмечал склонность Фердинанда «проводить политику качелей, переходя на сторону то одной, то другой державы в зависимости от его сиюминутных интересов»[656]. И если с заключением англо-русского соглашения Фердинанд лишился возможности извлекать политические выгоды из разногласий между Лондоном и Петербургом, то стремительное ухудшение русско-австрийских отношений и все более жесткое размежевание великих держав на два враждебных блока предоставляли ему прекрасную возможность играть на противоречиях не только между Россией и Австро-Венгрией, но и между Антантой и Тройственным союзом. Таким образом, осознание болгарской элитой региональной значимости своей страны позволило ей проводить политику лавирования между великими державами для осуществления национальных интересов и воплощения собственных амбициозных замыслов.

Как показали события Боснийского кризиса, роль и функции балканских государств в британской политике не были статичными, а эволюционировали в зависимости от развития международной ситуации: изменения расстановки сил в Европе и на Ближнем Востоке.

§ 3. Влияние османского фактора на выработку балканской политики Лондона в 1909–1911 гг

Отрезок времени между окончанием Боснийского кризиса (1909 г.) и началом сербо-болгарских переговоров о создании союза (1911 г.), на первый взгляд, не был отмечен сколь-нибудь серьезными происшествиями на Балканах: в политической жизни региона наступило кратковременное затишье. На фоне англо-русских противоречий в Персии, русско-германских переговоров в Потсдаме (ноябрь 1910 г.), Агадирского кризиса (весна-осень 1911 г.) балканские события меркли. С приходом к власти в Турции пробританского правительства проблема политического устройства Македонии и Фракии теряла для Лондона интерес: распространение конституции 1876 г. на европейские территории казалось наиболее приемлемым вариантом решения Восточного вопроса на Балканах. Но именно в этот непродолжительный период в Османской империи произошла череда событий, которые подтолкнули Лондон к пересмотру своего прежнего отношения к младотурецкому режиму. Наша задача заключается в том, чтобы проследить, как ситуация в Османской империи и внешнеполитические установки младотурок повлияли на выработку политики Великобритании в Юго-Восточной Европе и в конечном счете обусловили ее молчаливое согласие на формирование Балканского союза.

Итоги Боснийского кризиса 1908–1909 гг. получили неоднозначную оценку в Константинополе. С одной стороны, османское правительство декларировало свою пробританскую ориентацию, с другой – державы Тройственного согласия, по мнению турецких наблюдателей, не обнаружили ни желания, ни намерения воевать за Османскую империю[657]. Дж. Фицморис выделил два обстоятельства, которые негативно сказались на англо-турецких отношениях. Во-первых, это был тон британской прессы, особенно «Таймс», которая «настоятельно побуждала турок проглотить русское урегулирование болгарской проблемы». Во-вторых, Фицморис указывал на германский ультиматум Петербургу, который поразил османов «как гром среди ясного неба, продемонстрировав им, что Германия была сильнее, чем Россия, Англия и Франция вместе взятые, или, по крайней мере, таковой казалась»[658].

Неблагоприятным фактором для политики англичан в Османской империи можно считать все более усиливавшийся раскол между правящей коалицией – Либеральным союзом во главе с Кямиль-пашой и комитетом «Единение и прогресс». Принципиальным различием в политических платформах двух партий являлся вопрос о реорганизации политико-административной структуры Османской империи: первые настаивали на ее децентрализации, вторые – на централизации. Разумеется, с точки зрения британского правительства, планы дальнейшей децентрализации Турции выглядели довольно перспективными. С одной стороны, отдаленные провинции находились бы под формальным суверенитетом султана, что уменьшало вероятность столкновения из-за них великих держав. С другой стороны, неконтролируемость Портой периферии (Британию больше всего волновали аравийские территории, прилегавшие к Персидскому заливу) позволила бы Лондону напрямую вступать в переговоры с местными правителями. Однако реализации данной программы препятствовала позиция младотурок. По замечанию британского дипломата А. Тэлфорда Во, авторитетного специалиста по Турции, комитет «Единение и прогресс», настаивая на жесткой централизации Османской империи, отвергал косвенные методы управления, сторонниками которых традиционно выступали англичане[659]. Своеобразие британского подхода как раз и заключалось в осуществлении контроля над княжествами Персидского залива путем установления над ними различных видов протекторатов, при которых местные шейхи сохраняли широкую свободу действий во внутренней политике[660]. Англичане восприняли как тревожный знак призыв, обращенный к ним со стороны одного из деятелей комитета, признать Кувейт, находившийся с 1899 г. под фактическим контролем Великобритании, «составной частью Османской империи», что было равнозначно восстановлению турецкой власти над этим аравийским шейхством[661].

К февралю 1909 г. отношения между «Ахраром» и комитетом «Единение и прогресс» предельно обострились. Лидер либералов Кямиль-паша был смещен со своего поста, на его место назначали Хилми-пашу, бывшего генерального инспектора македонских вилайетов. Противостояние Комитета и его оппонентов достигло своего апогея 13 апреля 1909 г., когда взбунтовался столичный гарнизон, а новое правительство подало в отставку. Мятеж в Константинополе, как справедливо указывают некоторые авторы, послужил Комитету подходящим поводом для расправы над оппозицией[662].

В британском посольстве усматривали причину апрельской контрреволюции в чрезмерно светской политике Комитета и его небрежении к шариату. Это, как отмечалось, привело к появлению на политической сцене Турции Мусульманской лиги, которая сопротивлялась прозападным устремлениям комитета «Единение и прогресс». Некоторые представители Либерального союза, по сообщениям Лоутера, установили контакты с реакционными силами. Однако их успех оказался кратковременным: «Ахрар» был не подготовлен к такому развитию событий[663].

По турецкой столице между тем циркулировали слухи о причастности британского посольства к антиконституционному выступлению[664]. Подобные умонастроения, как полагает турецкий исследователь Ф. Ахмад, были вызваны тем обстоятельством, что противники Комитета не преминули воспользоваться симпатиями англоязычной прессы, особенно «Таймс», к оппозиции[665]. Авторитет Британии среди константинопольского общества, по словам очевидцев, никогда не находился на столь низком уровне, как после апрельских событий[666].

Современники не могли найти адекватного ответа на вопрос, почему британское посольство и пресса так настойчиво демонстрировали свое расположение к партии «Ахрар», когда было очевидно, что реальная сила находилась за комитетом «Единение и прогресс»[667]. В этом смысле разительный контраст представляла политика Берлина, который сумел предвидеть, что победа в противостоянии либералов и Комитета останется за последним. В итоге, по оценкам наблюдателей, все обернулось триумфом Германии и катастрофичной потерей Англией своих позиций[668]. Маршалль объяснял подобное поведение Британии тем фактом, что Лоутер и его коллеги ошибочно проанализировали сложившуюся ситуацию и сделали ставку не на ту сторону[669]. Все же думается, что оценка, данная германским послом британской политике, была довольно поверхностной.

Причину избранного Уайтхоллом курса в отношении младотурок, как нам представляется, следует искать в его видении политического устройства региона в целом. Английские дипломаты и эксперты по Ближневосточному региону были склонны рассматривать проблему консолидации Османской империи в более широком контексте развития народов Азии[670]. Фактически речь шла о возможности эффективной модернизации традиционного восточного общества и, как следствие, о вероятности избавления его от европейского контроля. Для английской элиты обозначенный вопрос представлял первостепенную важность, поскольку напрямую затрагивал проблему поддержания Британской колониальной империи в Азии. Младотурки, заявлявшие о своей приверженности японской модели модернизации страны[671], выдвигали грандиозные проекты реформирования Османской империи с целью ее превращения в великую азиатскую державу. По свидетельствам британского журналиста Дж. Аббота, местная официальная пресса позиционировала Стамбул как будущий центр Восточной цивилизации[672]. В свете этих фактов кажется маловероятным, чтобы Лондон допустил трансформацию Османской империи из «больного человека Европы» в «Японию Ближнего Востока» и, соответственно, появление нового влиятельного игрока в столь стратегически значимом регионе.

Конечно, говорить о том, что Лондон исключал возможность сотрудничества и поиска компромисса с новым турецким режимом, было бы преувеличением. Английские специалисты принимали участие в реформировании ряда ключевых сфер Османского государства: флота, финансов и таможенной службы[673]. Однако британское посольство в Константинополе, а на основании его сообщений и Форин Оффис фиксировали тревожные тенденции как во внутренней, так и во внешней политике младотурок. В соответствии с ежегодными отчетами по Турции, реорганизация османской армии вновь была поручена германским военным инструкторам во главе с фон дер Гольцом[674]. Причем британские дипломаты отмечали довольно неплохие результаты, которых добились немецкие специалисты[675].

Особую обеспокоенность Лондона вызывала ситуация в Месопотамии и районе Персидского залива. Новый турецкий режим планомерно проводил политику централизации и «оттоманизации» арабских провинций. Османские валии вынуждали аравийских шейхов признавать суверенитет султана[676], в то время как последние заявляли о предпочтительности для арабов британских методов управления, нежели турецких, и призывали Англию взять их под свое покровительство[677]. Однако Лондон вплоть до начала Первой мировой войны не решался поднимать вопрос о разделе «азиатского наследства» султана, поскольку любое резкое движение в данном регионе могло спровоцировать ответные действия со стороны Германии. Так, в 1912 г. после начала Первой балканской войны турецкое правительство получило заверения со стороны Берлина в том, что «в случае атаки на азиатские провинции Турции Германия не останется безучастной»[678].

Как мы видим, развитие политической ситуации в Османской империи после Младотурецкой революции 1908 г. настраивало Уайтхолл на весьма пессимистический лад. Лондон, который имел давний и богатый опыт в формулировании подходов к проведению восточной политики и всегда располагал обширным арсеналом средств и способов воздействия на Порту, на этот раз столкнулся с тем, что пространство для маневрирования было ограничено. На данном этапе Берлин сумел воспользоваться ситуацией и восстановить свое влияние в Константинополе. Германский МИД изначально сделал ставку на армию как системообразующий элемент Османского государства. Поскольку основу комитета «Единение и прогресс» составляли турецкие офицеры, прошедшие через германскую школу военной подготовки, то их преклонение перед прусской моделью унификации и модернизации страны и, следовательно, внешнеполитическая ориентация на Германскую империю были вполне предсказуемы, в чем британцы прекрасно отдавали себе отчет. Так, офицеры из «Единения и прогресса», как отмечал Фицморис, отлично владели немецким; германский и австро-венгерский военные атташе «чувствовали себя как дома в османском военном министерстве»[679]. Британские дипломаты не исключали возможности усиления влияния Берлина в Османской империи в случае перехода власти в руки военных[680].

Маршалль в секретном письме рейхсканцлеру Т. фон Бетман-Голь-вегу, излагая базовые принципы германской политики в отношении Порты, указывал на тот факт, что в интересах Берлина было поддерживать Турцию в качестве жизнеспособного и самостоятельного государства[681]. При таком раскладе ориентация на «Ахрар», по сути, являлась единственным возможным вариантом, совпадавшим со стратегическими целями Англии на Востоке.

Для восстановления экономики и укрепления боеспособности Османской империи младотуркам требовался период мирного развития: необходимо было уклониться от военных столкновений и по возможности если не урегулировать, то хотя бы «погасить» национальные противоречия. Главным образом это относилось к Балканам. Как свидетельствовала история (греческая война за независимость 1820-х гг., Восточный кризис 1875–1878 гг., Критское восстание 1896 г., Илинденско-Преображенское восстание 1903 г.), любые вспышки национально-освободительного движения вели к вмешательству великих держав, что оборачивалось либо потерей Портой европейских провинций, либо ограничением суверенной власти султана над ними. Естественно, подобный ход событий означал дальнейшее ослабление, закат некогда могущественной Оттоманской империи.

Вопрос удержания балканских территорий в составе Османской империи представлял для младотурок первостепенную важность. В Македонии были сосредоточены основные и наиболее влиятельные ячейки комитета «Единение и прогресс». Так, по словам Лоутера, именно Салоники, а не Константинополь воспринимались младотурками как подлинная столица государства[682]. При режиме Абдул-Хамид а видные лидеры Комитета (Энвер-бей, Махмуд Шевкет-паша, Тала-ат-паша, Джемаль-паша и др.) несли службу в балканских вилайетах. Красноречивым подтверждением значимости европейских провинций для нового режима служит тот факт, что на третьем ежегодном конгрессе комитета «Единение и прогресс» в Салониках в качестве приоритетного направления объявлялось подавление центробежных сил и поддержание мира на македонских территориях[683].

Что касается Англии, то в сложившихся обстоятельствах Уайтхоллу наиболее логичным казалось возвращение к курсу, проводимому им на Балканах до Младотурецкой революции. Притеснения, чинимые турками в отношении христианского населения европейских провинций, и мощный протест албанских вождей против политики «оттоманизации» позволяли вновь заговорить о необходимости вмешательства великих держав во внутренние дела Турции с целью нормализации ситуации на Балканах.

Британские дипломатические представители в Османской империи тщательно фиксировали изменения, политические, экономические, социальные, происходившие в европейских вилайетах султана, все нюансы взаимоотношений турецкой администрации и местного населения. Данные материалы представляли несомненную ценность, поскольку, с одной стороны, они являлись индикатором состояния национально-освободительных движений, их готовности/неготовности к выступлению, с другой – помогали судить о выработке младотурецким правительством модели урегулирования внутренних кризисов, спровоцированных нарастанием центробежных тенденций на территории империи. Ведь для того чтобы эффективно проводить свою политику в регионе, необходимо было иметь комплексное представление о существовавшей там расстановке сил.

Начиная с 1909 г. британские консулы в Македонии отмечали попытки турецкой администрации свести на нет деятельность сепаратистских организаций. Для достижения этой цели правительство империи использовало свои традиционные методы. Турецкие власти сеяли раздор между представителями различных этнических и религиозных общин, а также прибегали к другому многократно испробованному средству усмирения македонских христиан – репрессиям, организации полевых судов и разоружению населения. Причем, как отмечал Лоутер, комитету «Единение и прогресс» сопутствовал определенный успех: зимой-весной 1910 г. четы практически не напоминали о себе[684]. Кроме того, младотурки находили иные способы укрепления своего влияния в европейских провинциях. Среди них можно выделить сотрудничество с представителями некоторых четнических групп с целью внесения раскола в революционное движение[685], а также проведение новой демографической политики путем переселения боснийских мусульман в македонские вилайеты[686].

Английские дипломаты и корреспонденты, аккредитованные на Балканах, довольно хорошо понимали специфику региона, существовавший там тугой узел межэтнических и межнациональных противоречий. Действия нового режима, направленные на поддержание своей власти, а также такие его мероприятия, как введение воинской повинности, обязательной для христиан и для мусульман, и принятие Закона о македонских Церквях, вызывали недовольство подвластных народов. Так, корреспондент «Морнинг пост» М. Бэринг отмечал, что законодательство младотурок лишало христианские Церкви на территории Османской империи их традиционных, старинных привилегий, особенно это касалось Вселенской Патриархии[687]. Церковная политика комитета «Единение и прогресс» способствовала тому, что греческое (патриархисты) и болгарское (экзархисты) духовенство, а также официальные лица обнаружили склонность к поиску компромисса по спорным вопросам. Можно было предположить, что обозначившаяся тенденция создаст для младотурок труднопреодолимые препятствия в деле унификации и «оттоманизации» европейских провинций.

Еще одним очагом напряженности в регионе, приковавшим к себе внимание европейских кабинетов и правительств балканских государств, являлась Албания. В конфессиональном плане албанское население не было однородным: его представители исповедовали ислам, католицизм и православную веру. Однако большинство составляли мусульмане, которых турецкое руководство считало ключевым фактором удержания своей власти над балканскими провинциями[688].

Восстание албанских племен, которое, то затухая, то вспыхивая с новой силой, в общей сложности продолжалось 3 года (с 1910 по 1912), Уайтхолл рассматривал в контексте развития национальных движений на периферии Османской империи. Успешные операции албанцев против турецких отрядов, по мнению аналитиков Форин Оффис, должны были оказать колоссальное моральное воздействие на арабов, сражающихся с турецкими войсками в Йемене[689]. Среди главных причин недовольства албанских племен английские дипломаты отмечали стремление младотурок довольно грубыми методами проводить политику централизации. Члены комитета «Единение и прогресс» напрочь игнорировали тот специфический modus vivendi, который на протяжении столетий складывался между Портой и местными правителями[690].

По мере того как восстание набирало силу, требования албанцев эволюционировали в сторону более радикальных. Программы, сформулированные представителями различных албанских племен, объединял ряд принципиальных положений: признание албанской национальности со стороны турецких властей посредством учреждения албанских школ, где преподавание велось бы на албанском языке, уважение местных традиций, а также право нести военную службу на территории Албании[691].

Во всем этом калейдоскопе событий Лондон прежде всего интересовало то, как турецкая администрация собиралась выстраивать отношения со своими албанскими подданными, большая часть которых исповедовала ислам. Британские дипломаты с особым вниманием отмечали то обстоятельство, что правительство империи все-таки проявляло некоторую гибкость и было готово пойти на определенные уступки. В результате чего, по сообщению русского консула в Ускюбе, старания турок возымели эффект: арнауты-мусульмане держались «крайне спокойно»[692].

Помимо внутренних процессов, протекавших в балканских владениях султана, ситуация в регионе определялась воздействием внешних факторов, главным из которых являлась позиция Австро-Венгрии. Однако политика самой Дунайской монархии на Балканах, как будет показано дальше, по-прежнему отличалась двойственностью, которая не осталась незамеченной в Лондоне.

В мае 1910 г. Эренталь уверял великого визиря Хилми-пашу в том, что на Балканах могли присутствовать только две великие державы – Австро-Венгрия и Османская империя, а потому их общей целью являлось поддержание статус-кво в регионе[693]. При такой расстановке сил между Веной и Петербургом, по словам австро-венгерского министра иностранных дел, не предвиделось никаких тайных договоренностей: с утверждением нового режима в Константинополе и аннексией Боснии и Герцеговины необходимость в австро-русской Антанте отпадала[694]. Такая позиция австро-венгерского руководства была продиктована тем, что на тот момент дальнейшее продвижение империи Габсбургов вглубь Балканского полуострова являлось довольно сомнительным. Дунайская монархия не располагала достаточными ресурсами для поглощения и интеграции дополнительных территорий, заселенных славянским элементом. Сильная Турция, по крайней мере, в среднесрочной перспективе соответствовала интересам Вены, т. к. служила гарантией того, что независимые балканские государства не присоединят ее европейских провинций. Следуя этой логике, Эренталь информировал турецкого посла о том, что Австро-Венгрия никогда не допустит образования коалиции балканских государств, представляющей опасность для нее самой или Турции[695].

Что касается взглядов Балльплац на внутриполитическое положение Османской империи, то Эренталь, по его заявлению британскому и французскому послам, приветствовал бы утверждение у власти в Турции военных элементов, т. е. фактически установление военной диктатуры Махмуда Шевкет-паши[696]. Лондон такой сценарий развития событий явно не устраивал: консолидированная Османская империя с прогерманской партией во главе угрожала интересам Англии на Ближнем Востоке.

Особую обеспокоенность Уайтхолла вызывали действия Австро-Венгрии, направленные на создание турецко-румынского союза, поскольку такая политическая комбинация означала, что на Балканах сохранится статус-кво, благоприятный для Турции. В Лондоне и Петербурге не были уверены в том, что Бухарест и Константинополь подписали какой-то конкретный документ, но сам факт переговоров между двумя сторонами уже говорил о многом. Во-первых, это означало конец политической изоляции Турции на Балканах[697]. Кроме того, посредством соглашения с Румынией Османская империя отождествляла себя с блоком Центральных держав. Во-вторых, заверения румын мобилизовать дунайские войска в случае болгаро-турецкой войны автоматически усиливали стратегические позиции Порты и смещали баланс сил в ее сторону[698]. При таком раскладе положение Болгарии значительно осложнялось: наличие румынско-турецких договоренностей служило сдерживающим фактором относительно активизации политики Софии в Македонии. В таких условиях Порта могла перебросить свои войска из европейской части империи в азиатскую, что, как можно заключить, для Англии было крайне нежелательно.

Между тем под воздействием развития событий в европейских вилайетах Османской империи позиция руководителей австро-венгерской дипломатии претерпела существенную эволюцию. Неудачные действия османской администрации в Македонии и Албании заставили Эренталя поставить под сомнение дееспособность Турции[699]. Следовательно, Османская империя теряла ценность для Дунайской монархии в качестве союзника. Ведь в случае резкого обострения ситуации в европейских провинциях Порта была не в состоянии эффективно противостоять независимым балканским государствам, претендовавшим на ее территорию. При таком раскладе правительство Двуединой монархии считало целесообразным активизировать свою политику в отношении повстанческого движения. На деле это выражалось в дестабилизации обстановки в европейских вилайетах с целью создания удобного повода для вмешательства и возможного введения австро-венгерских войск в неспокойные провинции под предлогом поддержания порядка. В соответствии с этой линией Вена снабжала деньгами македонских четников, причем последние даже не скрывали этого факта[700].

Однако куда более интенсивной и масштабной представала деятельность австро-венгерских агентов в Албании, что указывало на превращение албанского вопроса на этапе 1910–1912 гг. в важный аспект балканской проблемы. Внимание Двуединой монархии к этой турецкой провинции обусловливалось вполне объективными причинами. Руководители Балльплац еще в самом начале XX века, как явствует из донесений П.А. Капниста, разработали долгосрочную программу австро-венгерской политики в Албании. Главной задачей правящих кругов Дунайской монархии являлось недопущение вхождения албанских территорий в состав какого-либо из балканских государств или даже распространения на них влияния извне. Австро-венгерским интересам в наибольшей степени соответствовало образование на Адриатическом побережье самостоятельного Албанского княжества[701]. Одним из способов достижения этой цели мыслилось побуждение местных племен к выступлению против турецкой администрации и постановка на повестку дня албанского вопроса, что в конечном счете должно было привести к образованию автономной Албании[702].

Первоначально Форин Оффис не придавал серьезного значения планам Австро-Венгрии. Более того, в некоторой степени Лондон благосклонно смотрел на подрывную деятельность агентов Габсбургской империи в этой балканской провинции. Ведь подобные шаги Вены вносили определенный диссонанс в австро-германские отношения: действия австро-венгерского правительства дискредитировали Германию в Константинополе[703].

Думается, что албанская проблема предоставляла английскому правительству подходящий повод для вмешательства в дела региона и принятия на себя функций арбитра в вопросах балканской политики. Летом 1911 г. Э. Грей попытался перехватить инициативу в албанском вопросе. Основанием для этого послужила петиция вождей ряда албанских племен к британскому правительству с просьбой донести до других держав бедственное положение албанского народа и необходимость реализации основных положений их программы[704]. Небезынтересно отметить, что письмо предводителей албанского племени малиссоров к Грею было составлено при непосредственном участии британской путешественницы М.Э. Дарэм, впоследствии прозванной «королевой горцев»[705].

Подобный ход событий мог предоставить Лондону возможность контролировать чрезмерно активные действия Австро-Венгрии в Албании. С этой целью глава Форин Оффис предложил Вене, Петербургу и Риму выработать общую позицию по албанскому вопросу с последующим присоединением к ней других великих держав[706]. Британский министр иностранных дел подчеркивал необходимость коллективного воздействия послов на Порту в пользу реформ в Албании, а также европейских гарантий их осуществления[707].

Английское предложение было встречено довольно скептически не только со стороны Балльплац, но и русского МИДа[708]. Эренталь дипломатично уклонился от прямого ответа Лондону и характеризовал позицию Вены как выжидательную[709], что на деле означало затягивание времени с целью претворения в регионе собственных планов. Позиция же России, партнера Британии по Антанте, вызвала удивление у высокопоставленных чиновников Форин Оффис, ведь английская схема, предполагавшая согласованность политики великих держав на Балканах, была, по их мнению, лучшим способом ограничить односторонние действия Двуединой монархии[710]. Реагируя подобным образом на предложение Грея, правительство России руководствовалось довольно весомыми мотивами. В тот период русская дипломатия на берегах Босфора предпринимала попытки в двустороннем порядке решить вопрос о статусе Проливов[711], а потому акция британского кабинета расценивалась послом России в Константинополе Н.В. Чарыковым как «носившая следы поспешности»[712].

Еще одно важное обстоятельство, которое нельзя упускать из виду, заключалось в том, что у Лондона и Петербурга видение ситуации в европейских провинциях султана не было идентичным. Русские дипломаты, аккредитованные на Балканах, еще в 1903 г. писали о подрывной деятельности австро-венгерских агентов среди албанских племен и о том, что они специально подстрекали последних к преследованию местных сербов. С того времени, если судить по документам русского МИДа, тактика Вены практически не изменилась: консульская служба Двуединой монархии развернула широкую пропаганду среди албанцев[713]. В английских же консульских донесениях сведения о провокациях австро-венгерских агентов в Албании встречались довольно редко. Таким образом, Петербург, в отличие от Лондона, видел серьезную опасность, исходившую от Вены в албанском вопросе, а потому отвергал любые предложения, содержавшие хотя бы намек на автономную Албанию, которая неминуемо попала бы в сферу влияния Габсбургской империи.

Показательно, что постепенно, после тщательной проверки поступавшей информации руководители Форин Оффис все же начали разделять точку зрения русского правительства, основанием для чего послужили донесения Картрайта и английского посланника в Софии X. Бакс-Айронсайда. Они телеграфировали о том, что австро-венгерское правительство действительно вынашивало планы создания большой автономной Албании в случае «развала Турции в Европе»[714]. Кроме того, Австро-Венгрия даже предложила Болгарии заранее «поделить» османские земли на Балканах, при этом предусматривалось предельное ослабление Сербии посредством максимального увеличения территории Албании[715]. В случае осуществления замыслов Австро-Венгрии последовало бы диспропорциональное усиление ее влияния на Балканском полуострове. В таких обстоятельствах Уайтхолл начали интересовать реакция балканских государств на события в регионе и в связи с этим их вероятное сближение, которое ознаменовало новый этап в развитии ситуации на Балканах.

В период с 1909 по 1911 г. Лондон, по существу, не предпринял никаких шагов с целью нейтрализовать германское влияние в Турции – стране, которая контролировала ключевой для Британской империи регион. Представляется, что кажущееся бездействие Англии объяснялось общим изменением вектора британской внешней политики. Ведь преобладание Германии в Османской империи наносило удар не только по позициям Великобритании, но и всех членов Антанты, а потому толкало их к более тесному взаимодействию, т. е. происходила дальнейшая консолидация англо-франко-русского Согласия на региональном уровне.

Британская дипломатия в лице Э. Грея полагала, что Османская империя была подходящим полем для развития англо-французского экономического сотрудничества. Именно такие соображения предопределили подход Британии к проблеме турецкого займа, переговоры о заключении которого велись в 1910 г. между османским правительством и французскими финансовыми группами. Лондон и Париж обусловливали получение Турцией займа урегулированием вопроса о строительстве Багдадской железной дороги на благоприятной для Франции и Англии основе. Ради достижения этой общей цели Форин Оффис даже был готов удержать лондонские финансовые дома от предоставления Порте займа в случае, если французское правительство сочтет, что Турция не выполнила англо-французских требований относительно Багдадской магистрали[716]. В конце концов переговоры между турецким министром финансов Джьявид-беем и французскими финансистами, представлявшими сначала Имперский оттоманский банк, а затем группу «Креди мобийе», зашли в тупик[717]. Форин Оффис предостерег Национальный банк Турции, учрежденный в 1909 г. при непосредственном участии британского капитала в лице Э. Касселя, от содействия Порте. Позицию британского внешнеполитического ведомства довольно красноречиво выразил Л. Малле: «политика Комитета [Единение и прогресс] направлена против интересов этой страны (Англии – О. А.), а потому тесное сотрудничество с французским правительством представляет для нас принципиальную важность, интересы Национального банка имеют второстепенное значение»[718].

Часть британских дипломатов, а среди них Дж. Фицморис, полагали, что ослабление экономического влияния Франции в Османской империи повлечет за собой тяжелые последствия для держав Антанты в регионе, так как они лишатся мощного рычага воздействия на Порту. По мнению Фицмориса, Лондону, несмотря на непростую историю взаимоотношений с Оттоманским банком, следовало принудить комитет «Единение и прогресс» принять условия французов[719]. В итоге, сопротивляясь англо-французскому давлению, турецкое правительство заключило заем в Германии, который, хотя и был менее выгодным в финансовом плане, зато не имел политического подтекста[720].

Существование англо-русской Антанты в Азии наводило на Порту гораздо больший ужас, чем совместное экономическое давление на Константинополь со стороны Парижа и Лондона. На взгляд немцев, Турцию страшила перспектива повторить судьбу Персии[721]. Как отмечал X. Халид, с началом англо-русского сотрудничества поддержание территориальной целостности Османской империи перестало рассматриваться англичанами как аксиома, а потому существование Турции в качестве буферного государства утрачивало для них интерес[722]. Совместное русско-британское противодействие (на дипломатическом уровне) вторжению турецких войск в приграничные персидские области подтверждало опасения Порты[723]. В условиях, когда доминирование Германии в Османской империи воспринималось частью британского истеблишмента как угроза, налаживание конструктивных отношений с Россией становилось «императивом» для политики Лондона на Востоке, поскольку оно восстанавливало баланс сил в регионе[724].

Принимая во внимание все вышесказанное, мы можем констатировать, что «мультирегиональное» положение Османской империи (азиатское и европейское одновременно) продолжало определять весомость турецкого фактора в формулировании балканской политики Великобритании. Доминирование на османской политической сцене комитета «Единение и прогресс», тяготевшего к Германии, заставило Англию вернуться к своей прежней тактике – интернационализации вопроса о статусе балканских вилайетов, который, по сути, являлся внутриполитической проблемой Турции.

Форин Оффис пристально следил за развитием событий в Балканском регионе, и прежде всего за активизацией австро-венгерской дипломатии. Складывание на Балканах благодаря стараниям Вены выгодной для турецкого правительства расстановки сил позволило бы ему сосредоточиться на укреплении своей власти в азиатских провинциях. Это противоречило стратегическим построениям Лондона, который вновь начал рассматривать высокую конфликтность в балканских вилайетах как один из способов поддержания благоприятного для себя соотношения сил на Ближнем Востоке, а значит, на международной арене.

Поскольку внешне– и внутриполитические мероприятия комитета «Единение и прогресс» могли создать сложности для британской политики на Востоке, то Англия ради укрепления отношений с Францией и Россией была готова пойти на частичные уступки (которые, конечно, не затрагивали ее жизненно важных интересов) своим партнерам по Антанте «за счет» Османской империи. Видимо, в Константинополе это понимали. Логика развития существовавшей системы международных отношений (размежевание держав на два блока), а также укоренившиеся в сознании турецкого руководства стереотипы (восприятие России как основного врага, с которым Британия смогла договориться) склоняли Турцию к проведению прогерманского курса.

* * *

Развитие международных отношений на Балканах в 1908–1911 гг. свидетельствовало о том, что происходила интеграция региона в систему межблокового противостояния великих держав. Как показали события Боснийского кризиса, Англия выстраивала свою региональную политику исходя из нюансов ее взаимоотношений с Россией, Германия – с Австро-Венгрией. Таким образом, англо-германский конфликт проецировался на Балканскую подсистему через преломление взаимодействий Британии и Германии с их партнерами по блокам.

Ситуацию, сложившуюся на Балканском полуострове в 1909–1911 гг., можно охарактеризовать как «холодный мир» – положение, при котором стороны могут достичь компромисса по определенным проблемам, но жизненно важные вопросы так и остаются нерешенными[725]. Такой расклад отчасти отвечал интересам великих держав, поскольку неурегулированность проблемы европейских провинций Турции (македонский и албанский вопросы) создавала им в будущем удобный повод для вмешательства в дела региона и укрепления там своих позиций.

Поляризация системы международных отношений задавала направление внешнеполитического курса местных игроков, которые связывали реализацию своих целей в регионе с поддержкой той или иной группировки держав или лавированием между ними. Это свидетельствовало о подчиненности Балканской подсистемы существовавшей системе международных отношений. Однако процессы, происходившие в регионе, желание местных акторов собственными силами разрешить насущные вопросы или привлечь к ним внимание «сильных мира сего», как продемонстрировали последующие события, вносили изрядную долю непредсказуемости не только в балканскую, но и в европейскую политику.

Глава III

Трансформация регионального порядка на балканах и европейское равновесие, 1912–1914 гг

§ 1. Взгляд из Британии на проекты создания Балканского союза: pro et contra

В 1912 г. развитие межбалканских взаимоотношений вступило в новую фазу, характеризовавшуюся сближением местных государств. Идея создания Балканского союза витала в воздухе довольно давно (еще с конца 1860-х гг.)[726], однако практическое воплощение она получила лишь на заре второго десятилетия XX в. В Британии с любопытством следили за центростремительными тенденциями в политике балканских игроков. Выстраивание новой политической архитектуры на Балканском полуострове интересовало Лондон в связи с двумя взаимообусловленными причинами. С одной стороны, образование блока местных государств означало появление в регионе нового центра силы, с другой – координация действий балканских акторов свидетельствовала об их желании достичь общей цели: окончательно «изгнать» Турцию из Юго-Восточной Европы. В случае реализации «общебалканского проекта» возросла бы самостоятельность региона в международных делах и снизилась бы вероятность его превращения в сферу влияния какой-либо из великих держав.

Сразу оговоримся, что в настоящем параграфе мы несколько отойдем от хронологического принципа, дабы в более широком историческом контексте показать эволюцию британского подхода к проблеме формирования Балканского союза. В начале XX в. процесс складывания этой региональной группировки прошел три стадии: (1) 1904–1905 гг., когда местные игроки начали осознавать угрозу внешнего вмешательства в дела региона и необходимость ей противодействовать; (2) 1908–1909 гг.: Боснийский кризис и посткризисный период, когда всерьез рассматривалась возможность участия в балканском блоке Турции; (3) вторая половина 1911–1912 гг.: переговоры между балканскими государствами и создание союза. На каждом из обозначенных этапов взаимодействовали факторы, которые как «притягивали» местных игроков, так и «отталкивали» их друг от друга.

Идея сближения балканских государств впервые попала в поле зрения британских публицистов в период Ближневосточного кризиса 1895–1897 гг. и явилась их реакцией на усиление германского влияния в Османской империи. Пожалуй, квинтэссенцией подобных взглядов могут служить работы каноника М. Макколя. По его мнению, балканские страны, относительно недавно получившие независимость, должны были самозабвенно ее отстаивать, а значит, препятствовать продвижению австро-германского блока на Восток. Основная проблема, однако, заключалась в том, что по отдельности, как показало поражение Греции в войне с Турцией 1897 г., местные государства не располагали достаточными ресурсами для того, чтобы эффективно противостоять австро-германскому натиску[727]. Главный вопрос состоял в том, смогут или нет малые страны региона достичь консенсуса и разрешить существовавшие между ними территориальные противоречия.

Перспектива дальнейшего проникновения Австро-Венгрии на Балканы и ее стремление установить контроль над Македонией обусловили в 1904–1905 гг. взаимонаправленное движение Сербии и Болгарии. В ходе многочисленных двусторонних консультаций была выработана формула секретного сербо-болгарского договора, подписанного в Белграде в марте 1904 г. В соответствии с этим документом правительства двух стран обязывались содействовать осуществлению Мюрцштегской программы в Македонии и добиваться ее распространения на Адрианопольский вилайет. Обе стороны договаривались защищать территориальную целостность друг друга, а также европейские вилайеты Турции от посягательства третьей державы. Спорные вопросы предполагалось выносить на рассмотрение российского императора[728]. Кроме того, в 1905 г. между двумя государствами был заключен новый торговый договор, предполагавший создание таможенного союза[729], который, по словам сербского посланника в Софии С. Симича, задумывался как первый шаг на пути сближения балканских государств, их избавления от «иностранной опеки», а также осуществления на практике принципа «Балканы для балканских народов»[730].

Сербо-болгарский диалог, как констатировали британские обозреватели, был с настороженностью встречен Веной, тогда как Лондон, по контрасту, его приветствовал. Великим державам, по мнению корреспондентов «Таймс», пришло, наконец, время смириться с растущей активностью «малых стран» и признать, что последние были вправе объединять свои усилия ради обеспечения общих интересов в регионе в условиях постоянного присутствия там великой державы[731].

Весной 1906 г. в балканские столицы со специальной миссией отправился видный журналист А. Стэд[732]. Во время встречи с представителями местной элиты он очертил план урегулирования македонского вопроса, причем журналист считал возможной его реализацию только в условиях англо-русского сближения. Стэд предложил поделить македонские территории между Сербией, Болгарией и Грецией, а оставшуюся часть Монастирского вилайета и Салоники превратить в автономную провинцию[733]. Болгарское руководство прохладно отнеслось к идее Стэда, поскольку отвергало любые намеки на «дробление» Македонии. Судя по инструкциям, направленным Греем Бьюкенену, инициативы Стэда явились «сюрпризом» для Форин Оффис, который поспешил от них отмежеваться[734]. На данном этапе подобные проекты, с одной стороны, приравнивались британскими дипломатами к утопии[735], с другой – могли вызвать резонанс в регионе, последствия которого были трудно предсказуемы.

Поездка Стэда на Балканы была отголоском тех дискуссий, которые велись в Британии в связи с резким обострением англо-турецких отношений из-за акабского кризиса 1906 г. Как отмечалось в Главе I, КИО даже рассматривал возможность военного конфликта между Великобританией и Османской империей. В условиях вероятного столкновения с мусульманской державой на страницах авторитетных британских журналов с новой силой возобновилось обсуждение проблемы панисламизма[736].

Для исламского мира (в одной только британской Индии проживало около 62 млн мусульман) султан был халифом. Английское правительство не могло игнорировать тот факт, что внутри имперских структур присутствовала столь колоссальная сила, скрытые механизмы управления которой находились в чужих руках[737]. Абдул-Хамид периодически обвинялся английскими публицистами в ведении подрывной деятельности на территории Индии: его проповедники призывали местное население к джихаду против европейских завоевателей[738]. Как отмечал известный британский журналист и дипломат В. Чироль, турецкий султан использовал концепцию халифата с целью компенсировать территориальные потери усилением его религиозной власти за пределами империи[739].

Маловероятно, чтобы панисламистская риторика Абдул-Хамида представляла опасность для британской администрации в Индии. Однако возможность эксплуатации враждебной великой державой этого идеологического ресурса создала бы серьезные проблемы для британского присутствия в Азии. И речь Вильгельма II в 1898 г. в Дамаске, где он провозгласил себя другом 300 млн мусульман и их халифа, турецкого султана, подтверждала самые мрачные прогнозы британского истеблишмента[740]. Как показал в своей работе турецкий историк К. Карпат, немцы еще с 1880-х гг. всерьез рассматривали возможность использования панисламского фактора в борьбе против Англии[741].

Неблагоприятная расстановка сил, сложившаяся для Британии на Ближнем Востоке, заставляла англичан задуматься о поиске «противоядия» германо-турецкой угрозе, в качестве которого, помимо всего прочего, рассматривалось создание балканской «конфедерации». По мнению того же Стэда, надежным способом сдерживания Германии и контроля за систематическим распространением идей панисламизма, этого инструмента германской политики, являлось достижение Великобританией взаимопонимания с Румынией, Сербией и Болгарией – тремя странами Балканского полуострова, граничащими по Дунаю. Журналист отводил им роль буфера между Европой и Турцией. Англии следовало, как полагал Стэд, с каждым из государств заключить соглашение наподобие Антанты с Францией или союза с Японией. Стэд акцентировал особенное внимание на военной составляющей балкано-английской «Антанты». Британия – морская держава, поэтому ее единственный способ давления на другие государства – акции, прежде всего связанные с участием флота, но с континентальными странами этот вариант не действовал. Солдаты Румынии, Сербии и Болгарии могли образовать мощное сухопутное войско, которому в будущем, в соответствии с проектом Стэда, предназначалась роль английской армии на континенте[742]. Примечательно, что в самих балканских государствах, в частности в Сербии, «улавливали» такого рода настроения британской общественности. Лондон, как констатировалось в газете «Политика», после британско-османского конфликта из-за египетской границы начал относить Турцию к «враждебному лагерю», а союз балканских государств рассматривать как средство обеспечения безопасности стратегически значимого региона[743].

Британские общественно-политические круги, следившие за событиями на Балканах, подвергли критике Форин Оффис за проявленное им безразличие к вопросу о содействии Белграду и Софии в их стремлении к сближению и укреплению экономических связей[744]. Однако события Боснийского кризиса 1908–1909 гг. заставили официальный Лондон всерьез задуматься о перспективах формирования блока балканских государств. По мнению английских дипломатов, оптимальным политическим и военным объединением на Балканах, которое обеспечивало бы стратегические интересы Великобритании, являлась лига в составе Болгарии, Сербии, Черногории и Османской империи, где к власти пришел проанглийский кабинет Кямиль-паши[745]. Представлялось логичным контролировать этот союз совместно с Россией (партнером по Антанте), которая имела давние исторические связи и традиции сотрудничества с балканскими христианами. Существование подобного рода «федерации» было возможно в случае, если все ее участники заведомо изъявляли готовность к компромиссу и взаимным уступкам. С одной стороны, это служило бы гарантией того, что имевшиеся территориальные противоречия могли быть урегулированы в рамках союза, а значит, снижалась вероятность вмешательства Центральных держав в балканские проблемы. С другой стороны, наличие спорных вопросов таких, например, как македонский, предоставляло Антанте рычаг давления на участников коалиции: стремление одного из них усилиться, увеличив свою территорию за счет соседних государств, уравновешивалось бы согласованным сопротивлением последних. Турция, Болгария, Сербия были бы вынуждены координировать свои действия с Лондоном и Петербургом для осуществления собственных планов и поддержания силового равновесия в регионе.

Нам важно проследить, насколько во время Боснийского кризиса были сильны противоречия между балканскими государствами, не позволившие подобному союзу претвориться в реальность, и какую позицию занимал Форин Оффис во время переговоров между участниками предполагаемого блока. В начале рассмотрим взаимоотношения в треугольнике Турция – Сербия – Болгария. Одной из форм реакции Сербского королевства и Османской империи на аннексию Боснии и Герцеговины явилось их стремление к сближению и заключению союза, в том числе военного. В конце октября 1908 г. в Константинополь со специальной миссией был направлен С. Новакович, а в Белград прибыл председатель турецкого парламента Ахмед Риза-бей.

Что касается Порты, то, во-первых, она хотела заручиться союзником, совместно с которым могла бы добиться пересмотра аннексии, во-вторых, ей требовалось сербское содействие в случае войны с Болгарией (тем самым турки пытались обезопасить свой тыл)[746]. Эти намерения нашли отражение в проекте секретной военной конвенции, представленной сербам Ахмед Ризой-беем. В соответствии с турецким вариантом конвенции, обе стороны обязывались выслать на помощь друг другу войска в случае нападения на одну из них; Сербия не должна была объявлять войну без уведомления Турции; две страны не могли заключать мир без согласия друг друга[747].

Сербские представители потребовали внести дополнения в текст проекта. Сербы настаивали на подписании предварительного соглашения между двумя сторонами по боснийскому вопросу, а также праве для Сербии объявлять войну. Кроме того, Белград особо оговаривал пункт, по которому действие конвенции распространялось лишь на европейские владения Османской империи[748]. Сербы и черногорцы обязывались вместе с турками защищать Нови-Пазарский санджак, Старую Сербию и Македонию от посягательства других держав (прежде всего подразумевалась Австро-Венгрия). Белград и Цетинье рассчитывали обратиться к России с просьбой обеспечить нейтралитет Болгарии в случае начала военных действий[749]. Вместе с тем Сербия и Черногория, признавая суверенитет султана над Боснией и Герцеговиной, требовали в качестве компенсации небольшой участок на севере Нови-Пазарского санджака: для Сербии – территории на левом берегу Дрины, примыкающие к черногорской границе, для Черногории – округ Требенье. Это позволило бы установить общую границу между двумя славянскими государствами[750].

Вопрос о том, насколько серьезное значение турецкое правительство придавало намечавшемуся соглашению с Белградом, является дискуссионным[751], но с большей долей уверенности мы можем утверждать, что Порта использовала переговоры с сербами как способ давления на Австро-Венгрию при обсуждении с ней проблемы компенсаций, причитавшихся Турции за аннексию Боснии и Герцеговины. Высокопоставленные турецкие чиновники, как позже вспоминал австро-венгерский военный атташе в Константинополе барон В. фон Гизль, акцентировали внимание на том, что Турция имела мощную поддержку в лице Сербии, Черногории, России и английского флота[752].

Подобные настроения турецких политиков не могли не тревожить германских дипломатов, которые фиксировали нарастание в регионе неблагоприятных тенденций для Центральных держав. Младотурки, по донесениям Маршалля, рассчитывали на одновременное выступление албанцев, Сербии, Черногории, т. е. формирование под англо-русской эгидой балканского союза, нацеленного против Австро-Венгрии и Германии. Причем Маршалль не исключал возможности перехода Болгарии на сторону балканского блока. В сложившихся обстоятельствах германские дипломаты настоятельно рекомендовали Вене нормализовать отношения с Портой[753]. Берлин продолжал рассматривать Турцию в качестве основополагающего элемента в политике австро-германского блока в регионе.

Вена, следуя советам своей союзницы, предложила турецкому правительству щедрую компенсацию за присоединение Боснии и Герцеговины к империи Габсбургов, намекая при этом на необходимость неучастия Турции в планируемой балканской конфедерации[754]. Балль-плац умело использовал существовавшие недомолвки в сербо-турецких отношениях из-за Нови-Пазарского санджака с целью предотвратить сближение Белграда и Константинополя. Австро-венгерские политики в переговорах с турецкими дипломатами беспрестанно подчеркивали неуместность сербской реакции на аннексию Боснии и Герцеговины: сербы так яростно протестовали, будто бы эти провинции были частью их государства[755].

В конце концов, расчеты Вены оказались верны: оценка сербской политической элитой целей и стратегии Турции страдала излишним оптимизмом. Младотурки с недоверием относились к декларациям Белграда и Цетинье об их отказе от территориальных компенсаций за счет Османской империи. Более того, с начала 1909 г. Порта проводила постоянные консультации с австро-венгерскими дипломатическими представителями о возможности сербско-черногорского вторжения в Санджак и мерах, которые предпримет Вена при таком варианте развития событий. Великий визирь Хилми-паша даже потребовал от Австро-Венгрии оказания Турции военной помощи в случае нападения на Санджак Сербии и Черногории[756].

И Петербург, и Лондон тщательно следили за ходом сербо-турецких переговоров о союзе. Подобная перспектива не вызывала восторгов у Форин Оффис. Это объяснялось тем, что проектируемая сербо-черногорско-турецкая коалиция, помимо антиавстрийского, имела явно антиболгарский окрас, тогда как Уайтхолл считал Болгарию ключевым элементом любого союза, создаваемого на Балканах. Именно по этой причине руководители Форин Оффис настоятельно отговаривали Порту от заключения «компрометирующего союза» с Сербией, от которой «было мало проку в критический момент»[757].

Анализируя расстановку сил на полуострове, Бьюкенен отмечал, что если вспыхнет война между Сербией, Черногорией и Турцией с одной стороны и Австро-Венгрией с другой, то именно от позиции Болгарии будет зависеть исход противостояния[758]. Британские дипломаты констатировали, что болгары с опаской и нескрываемым раздражением смотрели на сербо-турецкие переговоры[759]. Они открыто заявляли о своей ориентации на Австро-Венгрию в случае заключения союза между Турцией и Сербией[760].

По мнению чиновников Форин Оффис, наличие соглашения между Двуединой монархией и Болгарией могло привести не только к ревизии статус-кво в регионе, но и к трансформации всего политического пространства на Балканах. Так, в распоряжении Л. Малле оказалась сугубо конфиденциальная информация о намечавшемся разделе Сербии между Австро-Венгрией и Болгарией[761]. Этот факт подтверждался и германскими дипломатами. По данным германского статс-секретарь по иностранным делам барона Ф. фон Шёна, в Вене планировали ликвидировать Сербию (это «революционное гнездо») и распределить ее территорию между Австро-Венгрией и Болгарией, получив тем самым «соседнее государство с четкой этнографической границей»[762], т. е. разрешив югославянский вопрос посредством уничтожения сербской государственности.

При таком раскладе Лондон считал в высшей степени необходимым подготовить почву для сближения между Белградом и Софией. Однако существовали серьезные противоречия, препятствовавшие заключению сербо-болгарского соглашения: прежде всего, речь шла о пресловутом македонском вопросе. Так, сербы объясняли отказ Болгарии присоединиться к предполагаемому сербо-турецкому союзу нежеланием Софии связывать себя какими-либо обязательствами в отношении Македонии[763]. В свою очередь болгарское правительство обусловливало достижение взаимопонимания с Белградом отказом последнего от притязаний на европейские вилайеты султана[764].

Сотрудничество с Петербургом в вопросе создания балканской федерации являлось характерной чертой политики Форин Оффис в регионе. Уайтхолл стремился использовать огромное влияние России в славянском мире для выстраивания регионального блока на Балканах. Так, Никольсон высоко оценил состоявшийся в апреле 1909 г. съезд славянских организаций, в итоговой резолюции которой утверждался курс на поддержку англо-франко-русской Антанты[765].

По мере стабилизации ситуации в регионе вопрос о балканском союзе отошел на второй план. На этапе 1909–1911 гг. Лондон и Петербург полагали, что трудности, связанные с формированием подобной коалиции, перевешивали практическую пользу от этого предприятия. Такая позиция русских и британских дипломатов была продиктована двумя важными соображениями. Во-первых, им казались непреодолимой пропастью исторические противоречия между Сербией и Болгарией в Македонии. Во-вторых, создание балканского блока напрямую затрагивало судьбу турецких провинций в Юго-Восточной Европе; вновь вставал вопрос об отношении Османской империи к этому блоку: будет ли она частью его или же он будет направлен против нее. В тот период ни Англия, ни Россия не могли однозначно ответить на этот вопрос.

Часть российских дипломатов, причем тех, кто непосредственно работал на Балканах, скорее негативно относилась к разговорам о разграничении Македонии и заключению между Болгарией и Сербией военно-политического союза. Бывший русский консул в Призрене и Митровице С. Тухолка называл все предложения о разделе Македонии и Старой Сербии, включая Нови-Пазарский санджак, «недопустимыми и опасными как для России, так и балканских государств». Он мотивировал свою точку зрения существовавшими в тот период региональными и международными реалиями. В первую очередь он указывал на неспособность Белграда и Софии договориться даже о распределении сфер пропаганды и влияния в Македонии, не говоря уже о территориальном размежевании. Кроме того, по мнению Тухолки, любой намек на раздел европейских провинций Турции повлек бы за собой переориентацию последней на Австро-Венгрию и Германию. И, наконец, как точно подметил российский представитель, прежде чем делить Македонию, надо было ее сначала отвоевать у Османской империи[766].

В российском МИДе отмечали поливариантность развития событий в Турции. В этот период не исключалась возможность благотворного влияния конституционного режима на обновление политического устройства Османской империи, причем ставка делалась на ее дальнейшую децентрализацию. Применительно к Македонии и Албании это означало дробление их территорий на мелкие округа (с целью избежать смешения населения), в рамках которых осуществлялось бы самоуправление, особенно в церковных и школьных делах. В случае нереализуемости этого проекта Тухолка предлагал нейтрализацию Македонии, превращение ее в автономию, организованную по федеративному принципу, под контролем великих держав, где главная роль отводилась Англии, которая в силу своей отдаленности и незаинтересованности внушала доверие местным жителям[767]. Несмотря на всю новизну плана Тухолки, он страдал большим изъяном: расчетом на то, что Турция будет развиваться по пути, начертанному «Ахрар», который фактически был обескровлен во время контрреволюции 1909 г. Вместе с тем этот проект продемонстрировал факт того, что русские дипломаты на Балканах воспринимали своих английских коллег в качестве партнеров.

На момент конца 1909–1910 гг. усилия русской дипломатии, по крайней мере главы внешнеполитического ведомства, были направлены на то, чтобы по возможности избежать осложнений между балканскими государствами из-за македонского вопроса. Так, А.П. Извольский советовал М. Миловановичу и Н. Пашичу не обращаться к болгарскому правительству с конкретными предложениями по Македонии, ограничившись более или менее эластичными формулировками, которые в будущем позволили бы Софии и Белграду прийти к соглашению[768].

В русских дипломатических кругах широкое распространение получило мнение о том, что Турция лишится своих европейских владений не в силу внутренних движений (ее скорый распад не предвиделся), а под внешними ударами. Основной вопрос, как отмечал русский посол в Париже А.И. Нелидов, состоял в том, кто эту силу будет олицетворять: Австро-Венгрия или Болгария[769]. Во многом созвучную точку зрения высказывали британские дипломатические представители, полагавшие, что македонский вопрос, это «яблоко раздора» для молодых балканских государств, мог быть разрешен только с победой Болгарии и присоединением к ней европейских провинций Османской империи[770].

Развитие политической обстановки в регионе и на международной арене способствовало сближению Белграда и Софии. Необходимо подчеркнуть, что именно активизация деятельности Вены на Балканах: ее участие в переговорах о заключении турецко-румынской военной конвенции, поддержка албанского движения и македонских четников, проект создания автономной проавстрийской Албании – послужила толчком к изменению политической конфигурации балканских государств. Среди факторов, непосредственно способствовавших перегруппировке сил в регионе, следует назвать начавшуюся осенью 1911 г. итало-турецкую войну, которая в случае перенесения военных действий на Балканский полуостров могла предоставить Австро-Венгрии очередное стратегическое преимущество: возможность оккупации Нови-Пазарского санджака под видом обеспечения там порядка[771].

И если для Софии вмешательство Двуединой монархии и установление ее контроля над турецкими провинциями, в первую очередь над стратегически важным портом Салоники, означало потерю Македонии, но не угрозу безопасности государства, то для Белграда это было равнозначно катастрофе. При таком ходе событий незамедлительно последовало бы введение войск Австро-Венгрии в Нови-Пазарский санджак, что сделало бы Сербию практически полностью окруженной Габсбургской империей. Так, донесения сербских дипломатов были полны информацией о возможных провокациях со стороны австро-венгерских агентов[772].

Не меньшую обеспокоенность сербской политической элиты вызывали действия черногорского короля Николая I, оказывавшего разностороннюю поддержку албанскому национальному движению в приграничных районах. Он вел свою собственную игру и рассчитывал на включение сопредельных албанских территорий в состав королевства, а для этого ему было необходимо заручиться согласием Двуединой монархии. Король Николай даже предлагал Вене заключить наступательно-оборонительный союз[773]. Примечательно, что британские дипломаты среди остальных балканских государств считали именно Черногорию с ее непредсказуемым внешнеполитическим курсом самым деструктивным элементом, угрожавшим миру в Европе[774]. При столь неблагоприятной расстановке сил в регионе союз с Болгарией и поиск с ней компромисса по македонскому вопросу представляли для Сербии жизненно важный интерес.

Импульсом для Софии к сближению с Белградом явились турецко-румынские переговоры о заключении военной конвенции. Слухи о Бухарестском соглашении сделали положение Фердинанда Кобургского внутри страны довольно шатким: оппоненты обвиняли царя в том, что его недальновидные действия привели к политической изоляции Болгарии в регионе[775].

Британских дипломатов, пристально следивших за образованием Балканского союза, прежде всего волновала позиция России, чье мнение имело определяющее значение для Сербии и Болгарии. Между тем обозначившиеся тенденции в политике Петербурга вызывали серьезную озабоченность у сербского и болгарского руководства. Во-первых, речь шла о состоявшемся в октябре 1910 г. Потсдамском свидании Николая II и Вильгельма II. Сербы рассматривали это событие как шаг к восстановлению Союза трех императоров[776]. Подобная перспектива казалась Белграду настоящим кошмаром, поскольку лишила бы его покровительства великой северной империи перед лицом Дунайской монархии. Кроме того, сербское правительство, помня об австро-русской Антанте 1897 г. и событиях, предшествовавших Боснийскому кризису, опасалось очередной сделки Вены и Петербурга. Согласованность действий балканских государств, по мнению М. Миловановича, совмещавшего в тот период должности министра иностранных дел и премьер-министра Сербии, снижала риск вмешательства великих держав в дела региона[777]. Во-вторых, активность русского посла в Константинополе в вопросе достижения двустороннего русско-турецкого соглашения по поводу Проливов наталкивала на мысль, что Петербург был готов гарантировать Порте территориальную целостность ее владений[778]. Решение проблемы беспрепятственного прохода русских военных кораблей через Босфор и Дарданеллы посредством достижения компромисса с турецким правительством представлялось Петербургу настолько желательным, что некоторые высокопоставленные чиновники внешнеполитического ведомства России даже рассматривали возможность вхождения Турции в союз балканских государств[779]. Применительно к болгарским интересам это означало отказаться от идеи присоединения Македонии в обозримом будущем.

Вполне уместно предположить, что в Лондоне разделяли озабоченность сербов и болгар в связи с политикой России, а также ее стремлением включить в будущую «балканскую федерацию» Турцию, поскольку, обеспечив статус-кво на полуострове, Порта располагала бы «всеми своими военными силами для защиты других частей империи»[780]. Таким образом, интересам Британии, с одной стороны, и местных государств – с другой, соответствовал такой проект создания Балканского союза, который предусматривал бы активную вовлеченность Петербурга в дела полуострова и лишал бы Турцию стратегического перевеса в регионе.

Начавшиеся в 1911 г. переговоры между сербскими и болгарскими политиками о заключении союза в буквальном смысле вынудили русское правительство встать «во главе» этого процесса. Ключевой фигурой в проводившихся совещаниях и консультациях по поводу разработки сербо-болгарской военной конвенции и текста договора о распределении сфер влияния в Македонии был русский посланник в Белграде Н.Г. Гартвиг. Без его совета, как отмечал британский коллега Гартвига Дж. Уайтхэд, «не принималось ни одно решение ни во внутренней, ни во внешней политике Сербии»[781]. Он был известен как убежденный славянофил, по многим вопросам действовавший вразрез с официальной точкой зрения Петербурга, что, как показали дальнейшие события, лишало цельности внешнеполитический курс России на Балканах.

Переговоры между сербами и болгарами были полны внутреннего драматизма, что обусловливалось двумя обстоятельствами. Во-первых, Сербия и Болгария, соглашаясь с антитурецкой направленностью военной конвенции, расходились во взглядах на главный источник угрозы для их национальной безопасности. Белград, в отличие от Софии, волновала антиавстрийская ориентированность договора[782]. Во-вторых, переговоры не раз заходили в тупик из-за многочисленных споров и разногласий относительно принципов раздела Македонии на сферы влияния, а также конкретных территориальных деталей. Как точно подметил русский посланник в Софии А.В. Неклюдов, сербы и болгары «ожесточенно спорили из-за каждой возвышенности, каждой деревни и каждого ручья»[783]. В конце концов монархами и премьер-министрами двух стран были подписаны союзный договор и секретное приложение о распределении сфер влияния в Македонии. Сербия признавала за Болгарией территории к востоку от Родопских гор и р. Струмы, а Болгария за Сербией – земли на север и на запад от горы Шар-Планина. Вопрос о будущем территорий («спорной зоны») между Шар-Планиной, Родопом и Охридским озером выносился на арбитраж русского царя[784]. В мае 1912 года была заключена сербо-болгарская военная конвенция. Так, обе стороны обязывались прийти на выручку друг другу в случае нападения Румынии на одну из них; Болгария обещала выслать на помощь Сербии войска, если Австро-Венгрия атакует Сербию или вторгнется в Нови-Пазарский санджак. Были детально оговорены статьи, касающиеся вступления союзников в войну против Турции и ведения против нее совместных боевых действий[785].

29 мая союзный договор был заключен между Болгарией и Грецией[786]. Немалая заслуга в достижении компромисса между Афинами и Софией принадлежала специальному корреспонденту «Таймс» на Балканах Дж. Ваучеру, который состоял в дружеских отношениях с болгарским и греческим премьер-министрами, И.Е. Гешовым и Э. Венизелосом[787]. Кроме того, содействие политическим деятелям двух стран в обмене информацией и соблюдении конфиденциальности оказал венский корреспондент «Таймс» Г.У. Стид[788]. Последней к блоку балканских государств примкнула Черногория.

До османских дипломатов в европейских и балканских столицах доходили слухи о намечавшемся сближении малых государств региона на почве заключения антитурецкого пакта. «Вся работа (т. е. переговоры о создании Балканского союза – О. А.), – как констатировал первый секретарь османской миссии в Белграде Г. Норадунджьян, – велась втихомолку и за кулисами»[789]. В связи с этим некоторые турецкие дипломаты, как, например, посол в Вене А. Мавройени-бей, в своих донесениях в Константинополь ставили ребром вопрос о невозможности для Турции дальнейшего пребывания в состоянии дипломатической изоляции на Балканах[790].

Интересно обратиться к взглядам именно Мавройени, который рассматривал проблему внешнеполитической ориентации Османской империи в широком международном контексте. Отличительной чертой политической обстановки в Европе, на взгляд турецкого дипломата, являлось функционирование сложной системы союзов и антант. В этом направлении, т. е. стремлении к созданию коалиций, выстраивали свою политику не только великие державы, но и малые балканские государства. Однако такое положение вещей на том этапе развития международных отношений Мавройени считал нормой. Несмотря на то что многочисленные антанты и союзы усложняли мировую политику, они, по его мнению, способствовали сохранению мира между народами и существенно снижали вероятность возникновения войны[791]. Если даже столь мощная держава, как Германия, обладавшая сильнейшей в мире армией, искала себе союзников на международной арене, то для такого государства, как Османская империя, которой требовалось поддерживать свою обороноспособность, они были жизненно необходимы[792].

Мавройени сформулировал оригинальную идею интеграции Турции в существовавшую в Европе систему союзов. Он рекомендовал Порте заключить антанты с державами, принадлежавшими к разным политическим группировкам. Достижение соглашений с Австро-Венгрией, Англией и Россией помогло бы обезопасить интересы Османской империи в трех «болевых» для нее точках: на Балканах, в Средиземном и Эгейском морях, на персидской границе[793].

В целом же Мавройени оценивал размежевание великих держав на два враждебных блока как положительную для Османской империи тенденцию. Так в рамках каждой из коалиций существовал сложный сплав из личных устремлений и взаимных обязательств партнеров. Применительно к Балканам это означало, что в случае возникновения волнений в европейских вилайетах интервенция Австро-Венгрии и России изрядно затруднялась необходимостью согласования их позиций с союзниками, у которых имелись обширные интересы в Османской империи[794].

Из всех великих держав Мавройени считал наиболее предпочтительным для Турции налаживание союзнических отношений с Австро-Венгрией. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что Дунайская монархия не преминула бы воспользоваться благоприятной возможностью для установления своего контроля над балканскими провинциями султана[795]. Вместе с тем, как указывал Мавройени, активизация политики славянских государств на Балканах угрожала позициям Австро-Венгрии, а, значит, Вена рассматривала Турцию как противовес малым странам региона. В соответствии с этой логикой империя Габсбургов, сражаясь против сербов и черногорцев в случае их вторжения в Нови-Пазарский санджак, фактически защищала бы турецкие интересы[796].

Судя по тому, как развивались дальнейшие события на Балканах, Порта проигнорировала или не придала должного значения соображениям своего посла в Вене. В свою очередь на Балльплац в ожидании очередного кризиса в регионе не спешили связывать себе руки договором о союзе с «аутсайдером», каковым тогда являлась Турция. Таким образом, две полиэтничные империи, которые столетиями доминировали на балканском пространстве, ничего не смогли противопоставить блоку малых государств. На данном этапе «балканский союз» Австро-Венгрии и Османской империи так и не был претворен в реальность.

Активно проводившиеся в первой половине 1912 г. переговоры о создании «лиги» балканских государств свидетельствовали о том, что «малые страны» региона напряженно готовились к войне. В связи с этим британские военные аналитики просчитывали возможные политические комбинации противостоящих сторон и варианты (тактические, географические, материально-технические) ведения боевых действий. В обозначенный период они рассматривали вероятную войну на Балканском полуострове как локальную, не выходящую за границы региона. Поскольку Лондон считал движущей силой любой региональной коалиции Болгарию, то анализ эвентуальных военных кампаний производился исходя из ее участия и имеющегося у нее потенциала. Британские военные специалисты отмечали грамотную организацию вооруженных сил Болгарии, хорошее взаимодействие между гражданскими и военными службами, наличие необходимых ресурсов для быстрой мобилизации войск[797]. Болгарская армия в пропорции к населению была самой многочисленной в Европе. Успех военных операций Болгарии на Балканах напрямую связывался с возможностью болгаро-сербского взаимодействия. Прогнозировалось три возможных сценария военных действий с участием Болгарии: а) война за сохранение «политической самостоятельности» Болгарии и Сербии против Австро-Венгрии; б) война болгаро-сербской коалиции против Турции, поддержанной Румынией; в) война между Болгарией и Турцией[798].

Так, продвижение Австро-Венгрии вглубь Балканского полуострова, поглощение ею Сербского государства и последующее образование в ее границах Южнославянского королевства (трансформация Двуединой монархии в Триединую), захват Салоник (не ожидалось сильного сопротивления со стороны Турции) означало радикальное изменение политического рисунка в регионе. Доминирование великой европейской державы на Балканах, ее непосредственное соприкосновение с западной границей Болгарии, по оценкам британских военных экспертов, представляло угрозу независимости последней[799]. Наиболее вероятным вариантом вторжения Австро-Венгрии в регион называлось форсирование ее войсками Дуная в районе Белграда и, соответственно, прямое наступление на сербскую столицу. Поскольку на раннем этапе кампании северная граница Сербии превращалась в главный театр боевых действий, болгарскому руководству рекомендовалось усилить сербскую армию за счет своих людей и оружия. Более того, британские эксперты предлагали болгарам заранее сосредоточить свои войска вблизи сербской границы. Подавляющее численное превосходство австро-венгерской армии над сербской и болгарской не расценивалось как обязательный залог успеха Дунайской монархии. В случае если сербская и болгарская армии, как отмечалось, применят русскую тактику 1812 г., то Австро-Венгрия окажется в крайне сложном положении: каждый день кампании будет истощать финансовые и военные ресурсы империи и, наоборот, усиливать ее противников (особенно по мере приближения зимы), т. е. «история вновь могла повториться в виде болгарской Москвы»[800].

Что касается войны сербо-болгарского союза с Турцией и Румынией, то его шансы на победу оценивались как довольно высокие[801]. Однако, по мнению британских военных аналитиков, выступление Болгарского царства в одиночку против Турции могло обернуться для него очень тяжелыми последствиями, особенно в случае, если война приняла бы затяжной характер и турецкие войска были бы усилены за счет подкреплений, прибывших из азиатской части империи[802].

Как мы видели, союз балканских государств изначально воспринимался британскими общественно-политическими кругами, а затем официальным Лондоном как направленный против Центральных держав и Османской империи. Турция, в представлениях балканских христиан отождествлявшаяся с их многовековым угнетателем, рассматривалась ими в качестве «негативного» члена региональной подсистемы. Стремление вытеснить ее из региона, таким образом, являлось совершенно закономерным и предсказуемым, а значит, служило консолидирующим началом во взаимоотношениях балканских игроков. Английские дипломаты прекрасно отдавали себе в этом отчет.

В Британии (в Форин Оффис и общественных кругах) начинала обсуждаться идея формирования блока балканских государств всякий раз, когда в Турции усиливалось германское влияние, что свидетельствовало о цикличности политики Англии в отношении Османской империи. В Лондоне не исключали вероятности войны между Балканским союзом и Османской империей, но все же в начале 1912 г. она рассматривалась чиновниками Форин Оффис на уровне прогнозов. В тот период Великобритания в принципе поддержала образование коалиции малых балканских стран, которая, с одной стороны, должна была служить инструментом сдерживания Турции, с другой – заполнить существовавший в регионе вакуум силы и тем самым препятствовать проникновению туда австро-германского влияния.

Тем не менее Лондон фактически самоустранился и «переложил» на Петербург все трудности, связанные с созданием Балканского союза. Выбирая такую линию поведения, Англия руководствовалась не столько проблемами региона, сколько соображениями глобального порядка: местом Балканского полуострова во внешнеполитической стратегии России. Британские аналитики, признавая заинтересованность Российской империи в данном регионе в силу причин исторического и цивилизационного характера, отмечали, что ее практические интересы распространялись далеко за его границы (англичан тревожила активизация политики России в Азии и очередное обострение англо-русских противоречий в Персии). В Лондоне полагали, что снижение ценности Балкан в шкале внешнеполитических приоритетов Петербурга[803] повышало вероятность достижения нового австро-русского взаимопонимания по балканским вопросам[804]. В этот период высокопоставленные чиновники Форин Оффис считали крайне нежелательным сближение между Веной и Петербургом. Причем под «сближением» подразумевалось не позитивное взаимодействие России и Австро-Венгрии в случае возникновения кризисной ситуации на Балканах (скорее, оно даже приветствовалось), а озвученная эрцгерцогом Францем Фердинандом возможность восстановления Союза трех императоров[805]. Естественно, активная вовлеченность России в создание блока балканских государств не способствовала потеплению австро-русских отношений.

И, наконец, стремление балканских игроков к сближению свидетельствовало о появлении в регионе третьего центра силы, помимо России и Австро-Венгрии[806]. Это отвечало интересам Лондона, поскольку в регионе устанавливалось выгодное для него силовое равновесие: Дунайской монархии противостоял блок балканских государств, который была вынуждена поддерживать Россия, руководствовавшаяся представлениями о своей «великой миссии» на Балканах.

§ 2. Первая балканская война: полифония малых стран как вызов для великих держав. Роль Лондона в урегулировании конфликта на Балканах

Период 1912–1914 гг. ознаменовался серьезными тактическими подвижками во внешнеполитическом курсе Великобритании, что, несомненно, отразилось на выработке ее балканской политики. В зарубежной и современной отечественной историографии этот краткий отрезок времени принято называть «англо-германской разрядкой»[807].

На взгляд ряда высокопоставленных чиновников Форин Оффис (Э. Грея, его личного секретаря У. Тиррелла), а также членов кабинета (военного министра Р. Холдена и некоторых министров, представлявших радикальное крыло Либеральной партии) сближение с Германией и поддержание Тройственного согласия не являлись взаимоисключающими явлениями. Осуществление такой «многоплановой» политики во многом становилось возможным благодаря своеобразному пониманию британским истеблишментом природы Антанты. Как писал в январе 1911 г. Э. Кроу, один из наиболее последовательных приверженцев Тройственного согласия: «…фундаментальным фактом, конечно, является то, что Антанта это не союз… Поскольку Антанта представляет собой не что иное, как направление, общий взгляд на политику, который разделяют два правительства, но который может быть или стать столь расплывчатым, что лишится всякого содержания»[808]. Такая «эластичность» Антанты, отсутствие фиксированных обязательств между партнерами придавали гибкость британской внешнеполитической стратегии. В свете этого сотрудничество с державами Драйбунда воспринималось руководителями британской дипломатии как совершенно естественная внешнеполитическая практика.

Потепление отношений с Берлином рассматривалось Лондоном не как самоцель, а как способ создания благоприятного для Британии международного климата. Одной из первых попыток Англии достичь взаимопонимания с Германией по ряду принципиальных вопросов явилась так называемая «миссия Холдена». В феврале 1912 г. британский военный министр с неофициальным визитом посетил Берлин, где провел консультации с высшим руководством Германской империи. В ходе этих встреч обсуждалась возможность заключения англо-германского соглашения о нейтралитете и сокращении морских вооружений. Хотя сторонам не удалось прийти к компромиссу, все же нельзя оценивать поездку Холдена как безрезультатную: она послужила толчком к англо-германским дискуссиям по колониальным вопросам, в том числе о судьбе португальских колоний[809]. Кроме того, был дан старт переговорам по животрепещущей проблеме строительства Багдадской железной дороги, которые в 1914 г. завершились подписанием серии соглашений между британскими и германскими финансовыми группами, а также между правительствами двух стран. В соответствии с этими договоренностями Общество Багдадской железной дороги отказывалось от строительства участка от Басры до Персидского залива, а также от сооружения порта в Персидском заливе. В свою очередь Англия обязывалась не чинить препятствий строительству Багдадской магистрали и не мешать участию британского капитала в этом предприятии[810].

Однако провал попыток хотя бы временно «заморозить» англ о-германское морское соперничество, необходимость передислокации британского военно-морского флота в Северное море, угроза доминирования в Средиземном море флотов держав Тройственного союза (Италии и Австро-Венгрии) поставили перед английским правительством вопрос о перекладывании на Францию ответственности по обеспечению преобладания Антанты в Средиземноморье. Таким образом, безопасность морских коммуникаций, жизненно важных для Британской империи, ставилась в зависимость от успешных действий французского военно-морского флота. В ходе переговоров 1912–1913 гг. Лондону и Парижу удалось достичь договоренности, в соответствии с которой в случае войны Англии и Франции с Драйбундом французский флот проводил операции в Средиземном море, а британский – отвечал за защиту Ла-Манша и атлантического побережья Франции[811].

Во время проведения англо-французских консультаций адмиралтейством просчитывались возможные выгоды и ущерб от вывода британских военных судов из Средиземноморья. В мае 1912 г. в процессе обсуждения КИО вопроса о присутствии британского флота в этом регионе была затронута проблема его воздействия на внешнеполитический курс Османской империи. Турция, как отмечалось, будучи слабой восточной страной, проводила политику лавирования между великими державами и игры на их противоречиях. Между тем влияние Британии в Константинополе непосредственно определялось ее доминирующими позициями в Средиземноморье. Отзыв оттуда английского флота означал окончательное попадание Турции в орбиту германской политики, что в свою очередь позволяло Порте рассчитывать на «возвращение» Египта[812]. Колебание внешнеполитического курса Османской империи заставляло Уайтхолл вновь и вновь возвращаться к проблеме турецкого (и в целом внешнего) вторжения в Египет. Главная сложность состояла в том, что английский гарнизон на берегах Нила был не в состоянии самостоятельно противостоять агрессии извне, тогда как в случае блокирования кораблями враждебных держав Средиземного моря подкрепление английским войскам могло прийти только со стороны Индии. Британская администрация опасалась широко задействовать местные войска в Нижнем Египте, которые могла привести в волнение перспектива войны против единоверцев-турок, что угрожало внутреннему спокойствию провинции[813]. В условиях, когда Британия не располагала достаточными силами для обороны Египта, а влияние Турции на мусульман, находившихся под британской властью, было велико, Лондон пытался избежать очередного обострения Восточного вопроса, в том числе его балканского аспекта.

Неудачи в войне с Италией и проводимая младотурками политика «оттоманизации» способствовали ухудшению внутриполитического положения Османской империи. Возобновившееся в 1912 г. восстание албанских племен, серия взрывов в македонских вилайетах, организованная комитаджами и спровоцировавшая преследования со стороны турок местного христианского населения, инцидент в Беране[814] и резня в Кочанах[815] послужили прологом к балканскому кризису 1912–1913 гг.

Реакцией великих держав на волнения в Албании и Македонии стало озвученное в августе 1912 г. Л. Берхтольдом предложение о децентрализации европейской Турции. По словам австро-венгерского министра иностранных дел, с устранением централизованной системы управления, поборником которой являлись младотурки, местные народы получили бы возможность мирным путем отстаивать свои законные требования. Берхтольд призывал своих иностранных коллег воздействовать на балканские государства, чтобы заставить их проводить миролюбивую политику в отношении турецкого правительства и позволить ему осуществить необходимые реформы[816]. План главы австро-венгерского МИДа был в самых общих чертах поддержан другими великими державами[817], однако руководство Турции расценило его как вмешательство во внутренние дела государства. В данном случае, по мнению Дж. Лоутера, балканские государства продемонстрировали лучшее понимание ситуации, чем Порта. «Европейский концерт», чьи проекты реформ в балканских вилайетах никогда не носили далекоидущего характера ввиду отсутствия единодушия в рядах великих держав и столкновения их интересов в Османской империи, в очередной раз обнаружил нежелание брать на себя ответственность в вопросе обеспечения достойной администрации Македонии[818]. На дипломатические инициативы великих держав балканские государства ответили активными военными приготовлениями, начавшимися в сентябре 1912 г., что явилось отражением новой, набиравшей силу тенденции. Понимая, что в тот момент великие державы не собирались выносить на повестку дня вопрос о судьбе европейских вилайетов Турции, местные игроки решили собственными силами преобразовать политическую карту региона. Это намерение было следствием осознания ими того факта, что благодаря координации своих действий они получали в распоряжение ресурсы, позволявшие им рассчитывать на успех в войне против Османской империи. Такая политика балканских акторов накладывала определенные ограничения на вмешательство великих держав в дела региона.

Вспыхнувшая в октябре 1912 г. Первая балканская война застала европейские кабинеты в состоянии растерянности, поскольку поставила перед ними несколько неудобных вопросов. Во-первых, никто не мог с уверенностью предсказать, какие последствия повлечет за собой военное столкновение союзников и Турции для расстановки сил на Балканах и Ближнем Востоке. Во-вторых, правительства великих держав волновало, будет ли балканская война локализована или же перерастет в общеевропейский конфликт, что, в свою очередь, неизбежно высветит проблему взаимных обязательств партнеров по блокам. Австро-Венгрия, как отмечал в конце августа 1912 г. Ф. Картрайт, предусмотрела несколько сценариев развития событий в случае «катастрофы» на Балканах: падения правительства в Константинополе и последующей за этим анархии, атаки балканских государств на европейские провинции Османской империи, их победы или поражения. В отличие от Дунайской монархии, державы Антанты, по словам британского дипломата, «блуждают в темноте относительно этих вопросов и начнут их обсуждать только тогда, когда на Балканах произойдет взрыв»[819]. Картрайт призывал Форин Оффис определиться с тем, насколько готовы Англия и Франция поддержать Россию, если последняя будет втянута в конфликт с Австро-Венгрией из-за Сербии. В противном случае «’’Тройственная Антанта” потерпит дипломатическое поражение, или же… в Европе создастся столь напряженная ситуация, что избежать войны практически будет невозможно»[820].

Партнеры России по Антанте предпочли бы уклониться от ответа на эти деликатные вопросы. Лондон и Париж рассматривали эскалацию конфликта на Балканах как крайне нежелательную. Р. Пуанкаре, возглавлявший в тот момент французское правительство, критиковал сербо-болгарский договор и скептически относился к заявлениям С.Д. Сазонова о том, что соглашение между двумя славянскими государствами являлось инструментом поддержания мира на Балканах. По замечанию Пуанкаре, в сербо-болгарской конвенции «ничего не говорилось о статус-кво, зато были предусмотрены случаи его нарушения»[821]. Лондон возлагал всю ответственность за балканский кризис на Россию и Австро-Венгрию – державы, на первый взгляд в наибольшей степени заинтересованные в сохранении спокойствия в регионе. Сазонов, по мнению Никольсона, едва ли представлял себе, что, «поощряя балканские государства к заключению оборонительного союза и частичному разделу Македонии, он поднимал у них дух, с которым впоследствии будет очень сложно совладать», тогда как Берхтольд со своими предложениями о децентрализации только «подогревал их ожидания»[822].

Из заявлений руководителей французской и английской дипломатии можно вынести впечатление об их скептическом отношении к Балканскому союзу. Однако это не совсем верно[823]. В Лондоне и Париже были в первую очередь разочарованы преждевременным выступлением блока балканских государств (т. е. без санкции на то Антанты). Поскольку с точки зрения «распределения обязанностей» в рамках Тройственного согласия взаимоотношения со славянскими государствами находились в компетенции Петербурга, то, на взгляд французов и британцев, разразившийся в октябре 1912 г. кризис был следствием просчетов политики России на Балканах.

Накануне войны и в самом ее начале Лондон считал, что с мирными инициативами должны выступать Вена и Петербург, от тесного взаимодействия которых зависела возможность ее локализации. Высокопоставленные чиновники Форин Оффис, однако, выражали сомнения относительно долгосрочности австро-русского сотрудничества[824]. Англичане занимали выжидательную позицию по вопросу коллективных действий держав с целью предотвращения войны на Балканах. Британия, как подчеркивал Никольсон, несомненно, присоединится к сделанным Россией и Австро-Венгрией заявлениям в балканских столицах, но Лондон колебался предпринимать такие шаги в Константинополе, хотя, по признанию дипломата, подобная уклончивость позволяла державам упрекнуть англичан в срыве попыток предотвратить войну[825]. Столь осторожное поведение Британии было продиктовано практическими интересами, которые у нее имелись на тот момент в Османской империи. Ввиду проходивших переговоров по Багдадской железной дороге и Персидскому заливу Англия не хотела «отталкивать от себя турецкое правительство»[826]. Кроме того, Лондон не мог игнорировать такой немаловажный фактор, как реакция мусульманского мира, в том числе индийских мусульман, на его политику в отношении исламской державы. Например, в Афганистане война на Балканах виделась как конфликт ислама и Европы. Афганский эмир, несмотря на наличие официального соглашения с англичанами, воспринимал последних как врагов религии: он призывал мусульман «пожертвовать жизнью и имуществом в борьбе за великого халифа, за мировую исламскую державу»[827].

Одной из мер, предпринятых великими державами для деэскалации конфликта в Юго-Восточной Европе, стала выработанная Пуанкаре и Сазоновым формула. В ней заявлялось о возвращении к довоенному статус-кво на Балканах и сохранении территориальной целостности Османской империи, в европейских провинциях которой державы планировали провести реформы в соответствии со статьей 23 Берлинского трактата[828]. Форин Оффис, формально соглашаясь с франко-русскими предложениями, считал их малоэффективными в плане влияния на балканских игроков и Турцию[829]. На взгляд Бьюкенена, не имело смысла говорить о каком-либо урегулировании, пока не состоялось решающее сражение[830].

События на Балканах дали импульс дальнейшим дискуссиям в британских общественно-политических кругах о путях решения Восточного вопроса. Причем даже у радикальной общественности наблюдались различные оттенки во мнениях на происходящее. Балканский комитет во главе с Ноэлем Бакстоном традиционно возлагал на Англию ответственность за постановления Берлинского конгресса, «заложившие предпосылки этой войны», а также обвинял «европейский концерт» в «потраченных» годах на реализацию Мюрцштегской программы. По утверждению Бакстона, пришло время покончить с зависимостью этих «многообещающих народов» от турецкой власти[831]. Несколько по-иному на ситуацию смотрели те либерал-пацифисты, чьи взгляды отражал журнал «Экономист». Они опасались, что состоявшийся в сентябре 1912 г. визит Сазонова в Бальмораль и укрепление англо-русской Антанты подтолкнут Россию к осуществлению ее «старых замыслов» относительно Константинополя[832]. На раннем этапе войны либерал-пацифисты считали наиболее приемлемым вариантом урегулирования балканской проблемы введение автономии на македонских территориях при гарантиях безопасности и правосудия со стороны великих держав, но под суверенитетом султана[833].

Пытаясь спрогнозировать последствия, которыми могла обернуться разгоревшаяся война для баланса сил на Балканах, Ближнем Востоке и в Европе, британские дипломаты полагали, что успех союзников таил в себе массу неприятностей. По словам английского посланника в Белграде Р. Пэйджета, триумф балканских государств станет «критическим моментом для мира в Европе»[834]. В Англии выражалась надежда на то, что ни балканские государства, ни Турция не добьются явного военного преимущества, ибо это существенно упростит задачу урегулирования кризиса в регионе[835].

Событийная канва Первой балканской войны: боевые действия и дипломатическое маневрирование – детально изучены в историографии, а потому мы не будем на них подробно останавливаться[836]. Отметим лишь основные вехи. Болгары одержали громкие победы на фракийском театре военных действий, разгромив турок под Лозенградом и Люле-Бургасом, и были остановлены османскими войсками на Чаталджинских рубежах, в 20 милях от Константинополя. На западном театре сербы нанесли туркам серьезное поражение под Куманово, заняли Косово, северную и центральную Македонию, а также северные части Албании, проложив тем самым путь к Адриатике. Черногорцы оккупировали значительную часть Нови-Пазарского санджака, а также осадили Скутари, крепость на севере Албании. Греки вошли в Салоники и заняли ряд островов в Эгейском море благодаря успешным действиям флота[837]. В начале декабря между воюющими сторонами было заключено Чаталджинское перемирие, а в середине месяца в Лондоне начали работу две конференции: первая – балканских государств и Турции, вторая – послов великих держав. В конце января 1913 г., после младотурецкого переворота в Константинополе боевые действия возобновились и продолжились до середины апреля. За это время, т. е. с февраля по апрель 1913 г., союзникам сдались три ранее осажденные крепости: Янина, Адрианополь и Скутари.

Стремительное наступление Болгарии, Сербии, Греции и Черногории, их «реконкиста» балканских территорий, банкротство турецкой военной стратегии[838], заставили партнеров России по Антанте скорректировать свою политику в отношении балканских государств. Так, по признанию Ч. Гардинга, с 1910 г. вице-короля Индии, он не ожидал того, что сербы и греки когда-нибудь смогут превзойти турок[839]. В разговоре с германским поверенным в делах в Лондоне Р. фон Кюльманном Грей заявил, что британское общественное мнение ни при каких обстоятельствах не одобрило бы отнятие у балканских государств территорий, которые они добыли своим оружием[840]. Эта позиция нашла отражение в речи, произнесенной премьер-министром Г. Асквитом в лондонской Ратуше: «Союзники не должны быть лишены плодов своих побед, которые им достались столь дорогой ценой»[841]. Таким образом, Уайтхолл на официальном уровне санкционировал территориальные изменения на Балканах.

Париж отреагировал на громкие победы союзников призывом к великим державам руководствоваться принципом «абсолютной незаинтересованности» при посредничестве между воюющими сторонами[842]. В сложившихся условиях, как констатировалось в официозной «Тан», не могло идти речи о сохранении статус-кво на Балканах[843]. Французская пресса призывала Турцию «склониться перед неизбежностью»: признать потерю европейских территорий[844].

«Балканское Рисорджименто» приветствовалось и в Италии[845]. Пожалуй, на этом фоне наиболее красноречивой и неожиданной выглядела позиция Германии. Вильгельм II, взиравший на боевые подвиги балканских союзников как на успешно пройденное «квалификационное испытание», заявил, что никакой «европейский синод» не сможет их остановить[846]. Британские, французские, германские и итальянские дипломаты констатировали появление на Балканах нового центра силы, который начинал приобретать все большую значимость в их внешнеполитических калькуляциях. Так, Вильгельм II, вопреки всем страхам австро-венгерских политиков, видел в Балканском союзе «седьмую великую державу» и ратовал за ее присоединение к Драйбунду и формирование «Четверного союза»[847].

Австро-Венгрия продемонстрировала иное понимание ситуации. Берхтольд настаивал на том, что условия предварительного мирного договора между балканскими союзниками и Турцией должны базироваться на Сан-Стефанском прелиминарном договоре. Это предполагало возращение практически всей территории, отвоеванной балканскими государствами, в состав Османской империи[848]. В Лондоне осознавали неестественность подобной ситуации и сопутствующие ей серьезные осложнения. В связи с этим британский посол в Берлине заметил: «Я сочувствую бедным добрым туркам, но как будет ужасно, если вся история, которая сейчас, очевидно, близка к завершению, начнется заново»[849].

Триумф балканских союзников и разгром турецкой армии означали крах регионального порядка, базировавшегося на постановлениях Берлинского трактата 1878 г., а также необходимость выработки новых принципов политической организации региона. Вопрос о перекройке карты Балканского полуострова являлся не просто событием регионального масштаба, но и разрастался до общесистемного уровня, затрагивая интересы великих держав. Он имел два аспекта[850]. Во-первых, остановка болгарской армии на подступах к Константинополю автоматически поднимала вопрос о его статусе и связанную с этим проблему будущего азиатских провинций Турции. Во-вторых, возможность выхода Сербии к Адриатике и намерение Австро-Венгрии остановить это движение силовыми методами, а также австро-сербский и австро-черногорский конфликты из-за разграничения Албании, по оценкам современников, грозили вылиться в общеевропейскую войну.

Успешные операции болгарской армии во Фракии и осада Адрианополя воспринимались очевидцами как марш-бросок на Константинополь, причем это были не отвлеченные спекуляции и прогнозы по поводу дальнейшего развития событий, а вполне реальная перспектива. Беспорядочное отступление турецких войск, как предполагалось, создаст панику в крупнейших городах Османской империи, что в итоге приведет к анархии. Британским посольством в Константинополе, генеральными консульствами в Салониках, Смирне и Бейруте, а также командующим средиземноморским флотом были разработаны подробные планы обеспечения безопасности соотечественников, а в случае чрезвычайной ситуации – варианты их эвакуации[851].

По воспоминаниям сотрудников британского посольства и резидентов в Константинополе, они со дня на день ожидали вступления болгарских войск в турецкую столицу[852], что тотчас, как доносил Лоутер, будировало проблему Проливов и возможную интервенцию со стороны России[853]. Часть британского истеблишмента признавала справедливость российских притязаний (по словам Никольсона, «Константинополем могли владеть только турки или русские»). Заместитель статс-секретаря по иностранным делам критиковал выдвигавшуюся британскими политиками идею нейтрализации Константинополя: он считал этот проект не просто сопряженным со многими сложностями, но нереализуемым на практике[854]. Примечательно, что принятая Комитетом имперской обороны в феврале 1903 г. точка зрения на проблему установления русского контроля над Константинополем и Проливами (их защита не составляла первостепенного интереса Англии) на момент ноября 1912 г. оставалась прежней[855]. Это обстоятельство во многом объясняет ту легкость, с которой англичане согласились на «изгнание» турок с Балкан.

Еще один немаловажный факт, который Форин Оффис не сбрасывал со счетов, оценивая возможность болгарской оккупации Константинополя, заключался в специфике внешней политики Софии и ее периодического тяготения в сторону Австро-Венгрии. Э. Гошен выражал озабоченность в связи с частыми посещениями царем Фердинандом I Вены. Болгария и Австро-Венгрия, по замечанию британского посла в Германии, находились в куда лучших отношениях, чем даже Сербия могла себе вообразить, а потому в Берлине и Вене «особенно не будут возражать, если болгары плотно засядут в Константинополе»[856]. Естественно, доминирование в «Царьграде» Болгарии, которая в любой момент могла пойти на сближение с Центральными державами, рассматривалось Лондоном в качестве серьезного риска.

Перспектива болгарского присутствия в Константинополе со всей мощью поставила перед Россией «гамлетовский вопрос» ее внешней политики: захватывать Босфор или нет? С одной стороны, также как их иностранные коллеги, руководители морского и внешнеполитического ведомств разрабатывали план отправки в османскую столицу эскадры для защиты российских подданных. По просьбе морского министра, адмирала И.К. Григоровича император разрешил «командующему морскими силами Черного моря иметь непосредственное сношение с нашим послом в Турции для высылки неограниченного числа боевых судов или даже всей эскадры, когда в этом наступит надобность..»[857]. Иными словами, появился совершенно законный повод для дислокации российских военных кораблей в водах Босфора и Мраморного моря. С другой стороны, планировщикам на Неве предстояло определиться с методами осуществления амбициозного внешнеполитического замысла по захвату важнейшей для России коммуникационной артерии. В период Балканских войн и после их завершения предлагались различные проекты по обеспечению российских интересов в зоне Босфора: занятие Верхнего Босфора, проведение наземной операции по оккупации Константинополя и установление контроля над европейскими и малоазиатскими территориями, прилегающими к Проливам, возможность достижения компромисса с Турцией и великими державами по вопросу введения наиболее благоприятного для России режима Проливов. Однако в 1912–1913 гг., как и 18 лет назад, Петербургу пришлось повременить с захватом Босфора, т. к. для этого отсутствовали необходимые военно-морские силы, материальные ресурсы и логистическая инфраструктура. В этой связи Сазонов в своем докладе Николаю II от 13 ноября 1913 г. указывал на неотложную задачу укрепления черноморского флота и строительства стратегических железных дорог в кавказско-черноморском регионе[858].

В создавшейся ситуации российский МИД предпочитал сохранение власти слабой Турции над Константинополем, Проливами и примыкающими к ним территориями, в том числе над Адрианополем[859]. Это побуждало Петербург искать новые пути выстраивания отношений с Портой: на данном этапе желание помешать установлению «чужого» владычества над Босфором и Дарданеллами сближало интересы России и Турции. С.Д. Сазонов делал ставку на то, что опасность, исходившая от Болгарии, могла бы помочь преодолеть укоренившееся в османских правящих кругах недоверие к России и заставить их обратиться за помощью к Петербургу, располагавшему рычагами воздействия на эту славянскую страну[860]. В этом духе Сазонов заявил турецкому послу Турхан-паше о том, что проблему болгарского наступления на Константинополь следовало урегулировать в двустороннем порядке, т. е. силами России и Османской империи[861]. В какой-то степени этот шаг Сазонова мог быть расценен как попытка возродить Ункяр-Искелесийский договор 1833 г. Ее успех, несомненно, способствовал бы смещению баланса сил на глобальном уровне в пользу империи Романовых.

В Стамбуле, по-видимому, не существовало однозначной оценки возможных действий России в отношении Проливов. С одной стороны, она традиционно воспринималась османской элитой как заклятый враг исламской империи, под эгидой которого выковывался Балканский союз, враг, готовый в любой момент нанести удар[862]. С другой стороны, признавалось, что «Россия недовольна успехами болгар, которые слишком приблизились к Константинополю»[863].

В отличие от своих партнеров по Антанте, Франция полагала, что удерживать Болгарию от занятия Константинополя было недальновидно, поскольку это оттолкнуло бы ее в лагерь Тройственного союза. Кроме того, в Париже небезосновательно прогнозировали противодействие других великих держав оккупации Россией турецкой столицы[864].

Для Лондона первостепенную значимость представлял не только факт перехода Константинополя под иностранный контроль, но уход оттуда турок и его влияние на ситуацию в азиатских провинциях Османской империи. Прогнозировалось, что падение военного авторитета Турции спровоцирует брожение неспокойных элементов в Азии, главным образом арабов и курдов. Однако данное обстоятельство не вызывало чрезмерно серьезных опасений британского истеблишмента, поскольку, как констатировалось, среди народов, населявших азиатские владения султана, отсутствовали какая-либо организация и сплоченность[865]. В гораздо большей степени Лондон беспокоило неизбежное соперничество великих держав за «осколки» Османской империи в Азии. Так, Никольсон называл основной причиной возможной европейской войны не комплекс проблем, связанных с бывшими балканскими территориями Турции, а борьбу за азиатское «наследство» султана[866]. Эта точка зрения заместителя статс-секретаря по иностранным делам была очень симптоматичной, поскольку наглядно иллюстрировала расстановку приоритетов в британской политике. Лондон рассматривал ситуацию на Балканах через призму своих ближневосточных интересов.

В Англии полагали, что скорейшее заключение болгаро-турецкого мирного договора позволило бы устранить вероятность обострения азиатской проблемы, но для этого болгарам требовалось нанести сокрушительное поражение туркам, т. е. захватить Адрианополь[867]. Как позже вспоминал болгарский посланник в Лондоне М. Маджаров, британские политики убеждали болгар в необходимости «запугать» Европу и Порту возможностью их вступления в Константинополь, чтобы заставить турок скорее заключить мир[868]. Естественно, болгарское руководство воспринимало подобные заявления британских официальных лиц (не говоря уже о Балканском комитете) как санкцию на радикальные меры, которые могли не являться таковыми в действительности.

Однако, как показали события Первой балканской войны, мир оказался на грани общеевропейского конфликта не из-за древней столицы византийских императоров и сменивших их османских султанов, а из-за захолустных городков на сербо-албанской и черногорско-албанской границе. Лондон выделял два аспекта в противостоянии Австро-Венгрии и славянских королевств: региональный и международный.

Еще до развертывания активных боевых действий на полуострове Берхтольд в своей речи перед венгерскими делегатами заявил, что интересы Австро-Венгрии на Балканах носили жизненно важный характер, и она была «полна решимости защищать их при любых обстоятельствах»[869]. Своими словами австро-венгерский министр иностранных дел ясно дал понять как балканским государствам, так и великим державам, что Дунайская монархия не допустит политико-территориальных изменений в регионе (своей сфере влияния) без ее на то согласия. Неожиданные успехи сербской армии (взятие Ускюба, Призрена, Монастира), а также оккупация ею в конце ноября 1912 г. Дураццо и других городов албанского побережья спровоцировали военные приготовления со стороны Австро-Венгрии. Утверждение Сербии на Адриатике, как отмечал Картрайт, было несовместимо с интересами Двуединой монархии[870]. Таким образом, Вена оказалась на перепутье. Одним из возможных вариантов ее поведения являлась атака на Сербию, что неизбежно привело бы к вмешательству России и вероятному возникновению общеевропейской войны. Бездействие австро-венгерского правительства могло обернуться губительными последствиями для империи Габсбургов. С одной стороны, укрепление Сербии в Санджаке создавало барьер на пути Австро-Венгрии к Салоникам, с другой – приобретение этим славянским королевством порта на Адриатике делало его независимым от северной соседки в экономическом плане. Все это способствовало бы резкому падению авторитета и влияния Двуединой монархии в регионе. В результате, последовали бы откол южнославянских провинций от Австро-Венгрии и их вхождение вместе с Сербией и Черногорией в состав единого югославянского королевства[871]. Вена, угрожая пресечь военными методами территориальное расширение Сербии, как полагали Грей и Никольсон, действовала правильно с точки зрения своих интересов[872].

Неверно было бы утверждать, что все без исключения представители правящих кругов Дунайской монархии поддерживали конфронтационную модель разрешения противоречий с Сербией; находились и те, кто выступал за компромисс с Белградом. Так, видный политический и общественный деятель Австро-Венгрии И. Бэрнрайтер активно пропагандировал идею нормализации австро-сербских отношений, частью которой должно было стать согласие Вены на получение Сербией нейтрализованного порта на Адриатике и сооружение к нему железнодорожных путей. Причем, по мнению Бэрнрайтера, Австро-Венгрии следовало энергично содействовать осуществлению этих коммерческих проектов, т. е. «ненавязчиво» влиять на Сербию через финансовые каналы[873].

Примечательно, что австро-венгерский посланник в Белграде барон С. фон Угрон в полуофициальном порядке озвучил сербскому правительству возможные варианты коммерческого доступа Сербии к морскому порту[874], однако все они были отклонены. В провокационном, по мнению Форин Оффис, интервью «Таймс» Н. Пашич заявил, что выход к Адриатике был жизненно необходим Сербскому королевству и являлся гарантией его экономической независимости. Белград не собирался отступать в этом вопросе[875]. В Лондоне расценили тон сербского правительства как «высокомерный»[876]. Никольсон даже не мог скрыть своего негодования по этому поводу: «Сербию распирает от осознания собственной важности и военной силы, что можно поверить, будто бы она собирается диктовать свои условия всей Европе»[877]. Столь негативная реакция Форин Оффис на действия Белграда объяснялась тем, что события на Балканах принимали неуправляемый характер. Для Лондона главная проблема заключалась в том, что он не мог с точностью предсказать поведение своего партнера по Антанте: в России боролись две разные тенденции. Одна была представлена официальным Петербургом, стремившимся сбавить «накал эмоций» в Сербии. Вторая отражала взгляды кругов, симпатизировавших «славянскому делу»; ее наиболее ярким и последовательным выразителем, как полагали в Англии, был Гартвиг, который поощрял сербов к занятию бескомпромиссной позиции. Особенную тревогу англичан вызывал тот факт, что Сазонов мог уступить давлению общественного мнения[878]. В условиях нарастающего напряжения глава российского внешнеполитического ведомства сделал запрос в Лондон о действиях Англии в случае нападения Австро-Венгрии на Сербию – британское руководство уклонилось от прямого ответа. На этом фоне явно контрастировала позиция Берлина, который информировал Сербию о том, что Германия окажет Австро-Венгрии военную поддержку в случае вмешательства России и вне зависимости от того, выступит Франция или нет[879]. В Англии отдавали себе отчет в том, что столь неопределенная реакция с ее стороны наносила удар по англо-русскому «согласию»: в России воспринимали Британию в качестве ненадежного союзника[880].

Англию, как неоднократно подчеркивали представители Форин Оффис, мало волновал вопрос сербского порта, и она не собиралась втягиваться из-за него в европейскую войну[881]. Стремясь избежать масштабного столкновения, Лондон попытался прийти к взаимопониманию с Берлином по проблеме локализации балканской войны и последующего сотрудничества в процессе урегулирования регионального кризиса[882]. В Германии с интересом отнеслись к британской инициативе. Берлин, хотя и декларировал (и довольно жестко) свою лояльность по отношению к Вене, вместе с тем считал, что опасения Австро-Венгрии по поводу возможного урона для ее престижа из-за выхода Сербии к Адриатике были сильно преувеличены. Вильгельм II, по его же собственным словам, не собирался рассматривать австро-сербские противоречия из-за Санджака или Дураццо как casus foederis, поскольку такие далекоидущие обязательства не соответствовали букве и духу Тройственного союза, который был призван гарантировать неизменность существовавших границ. Ситуация 1912 г., как отмечал кайзер, сильно отличалась от Боснийского кризиса, когда речь шла о сохранении в составе Австро-Венгрии ранее присоединенных территорий[883]. Вильгельм II откровенно заявлял, что Германия не станет воевать с Россией и Францией из-за Албании[884].

Стремление Великобритании и Германии к сотрудничеству проявилось во время работы конференции послов (а вернее совещания, поскольку Грей всячески акцентировал внимание на неформальном характере этого мероприятия)[885] в Лондоне, где обе державы пытались содействовать достижению компромисса между их партнерами по коалициям[886]. На совещании было принято решение о создании новой государственной единицы на Балканах – Албании. Это новообразование вклинивалось между Грецией, Черногорией и Сербией, и, соответственно, рассматривалось Австро-Венгрией, как оплот ее влияния в регионе и противовес двум славянским королевствам. Именно по этой причине разгорелись ожесточенные споры из-за приграничных областей: Призрена, Печа (алб. Ипека), Джьяковицы, Дибры. Включив их в состав Албании, Вена собиралась сделать из нее жизнеспособное государство и частично уменьшить территориальные приобретения Сербии. В ходе ожесточенных дебатов австро-венгерского и русского представителей, когда под угрозой срыва оказался весь переговорный процесс, сторонам при посредничестве Грея удалось выработать компромиссное решение: Сербия получала вышеперечисленные территории, а Черногории предписывалось снять осаду Скутари и отказаться от своих претензий на этот город. Однако великие державы столкнулись с новыми для себя реалиями: проблема заключалась не в их неспособности найти точки соприкосновения, а в том, как заставить крошечное балканское государство (каковым была Черногория), не располагавшее необходимыми материальными ресурсами, подчиниться коллективному решению держав[887]. В начале апреля 1913 г. международная эскадра в составе кораблей пяти великих держав[888] под командованием британского адмирала С. Берни блокировала черногорское побережье, но эта акция не возымела эффект[889]. Сдача Скутари и вступление черногорских войск в город явились, по донесениям Картрайта, кульминационным моментом в балканском кризисе. Австро-венгерское руководство было полно решимости в одностороннем порядке принудить черногорцев очистить крепость. Непреклонность Дунайской монархии в этом, казалось бы, второстепенном вопросе обусловливалась спецификой восприятия австро-венгерским правительством проблемы баланса сил на Балканах и своей роли в регионе. Вена и Будапешт полагали, что отступление Австро-Венгрии будет расценено славянскими государствами как ее слабость, следствием чего явится захват Сербией албанских территорий и ее выход к морю (в этом случае, по заявлениям Балльплаца, все равно не удастся избежать европейской войны)[890]. Все же проблему Скутари удалось ликвидировать дипломатическими средствами: король Николай, уступив давлению великих держав и осознав бесперспективность дальнейшего удержания Скутари перед лицом австро-венгерской угрозы, эвакуировал свои войска из города.

С подписанием 30 мая 1913 г. в Лондоне мирного договора между Болгарией, Сербией, Грецией и Черногорией с одной стороны, и Турцией – с другой, были подведены итоги Первой балканской войны. На место Берлинского урегулирования 1878 г. пришло Лондонское 1913 г. И Берлинский трактат, и Лондонский мирный договор носили системообразующий характер на уровне региона, однако они базировались на совершенно разных принципах, что свидетельствовало о трансформации Балканской подсистемы. В отличие от 1878 г., в 1912–1913 гг. представители балканских государств хотя и не были допущены на заседания послов великих держав, но участвовали в работе мирной конференции. На этот раз документ, фиксировавший расстановку сил в регионе, был подписан не шестью великими державами и Османской империей, а представителями Османской империи и балканских государств. И если Берлинский трактат предусматривал сохранение ряда балканских территорий в составе Османской империи, то в Лондонском мирном договоре, напротив, констатировалось ее «вытеснение» из региона: за Турцией оставался лишь узкий участок восточной Фракии, граница которого проходила по линии Энос-Мидия. Таким образом, с победой балканских государств был устранен один из главных дестабилизирующих факторов Балканской подсистемы. Как показали события Первой балканской войны, заключение военно-политических союзов являлось одной из эффективных форм реализации малыми странами своих национальных интересов[891].

Однако иностранные наблюдатели воспринимали существовавшую конфигурацию балканских акторов и расстановку сил в регионе как временное явление[892]. Инкорпорация в состав местных государств территорий, заселенных другими народами, а также их стремление пересмотреть в свою пользу результаты кампании 1912–1913 гг. и вследствие этого рост националистической пропаганды превратились в источник потенциальных конфликтов на Балканах. В регионе оформилось несколько очагов напряженности: Македония, где набирал силу болгаро-сербский и болгаро-греческий антагонизм, Южная Добруджа, являвшаяся болевой точкой во взаимоотношениях Болгарии и Румынии. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов реваншизм младотурок.

Неверно было бы утверждать, что в период балканского кризиса воздействие держав на перестройку подсистемы было сведено к минимуму и ограничивалось лишь посредническими функциями. В принципе создание независимой Албании явилось следствием компромиссов и договоренностей шести великих держав, которые брали на себя ответственность в определении ее границ и формировании государственных структур. Балканские игроки, главным образом Сербия и Греция, воспринимали Албанское княжество как «инородный» элемент в регионе, последнее же полагало, что соседние государства в ходе войны присоединили к себе «чисто» албанские земли (например, Косово). В итоге конфликт, существовавший между албанцами, сербами и греками, проживавшими в Османской империи, с изменением политического ландшафта в регионе вышел на новый уровень. Поддерживая независимость Албании, державы Тройственного союза, Австро-Венгрия и Италия, «резервировали» за собой дополнительный повод для вмешательства в дела региона.

В период балканского кризиса 1912–1913 гг. Британия выступала в качестве медиатора. Выбор Лондоном такой роли, как справедливо отмечает ряд исследователей, обусловливался его стремлением сохранить за собой функции балансира системы международных отношений, а также продемонстрировать надблоковость своих позиций, что означало отказ от жестких обязательств перед партнерами по Антанте[893]. Однако, на наш взгляд, существует и другое объяснение поведения Великобритании. Ни в Берлине, ни в Лондоне не собирались ввязываться в общеевропейскую войну из-за локальных споров, которые представляли для них третьестепенное значение. Англия полагала, что, позиционируя себя в качестве беспристрастного посредника на лондонском совещании послов, т. е. не ассоциируя себя с одним из партнеров по Антанте (Россией), она выказывала склонность к «разрядке» отношений с Германией. Таким образом, Лондон сигнализировал Берлину, что в условиях потепления англ о-германских отношений у последнего отпадала необходимость в безоговорочной поддержке его ключевого союзника, что должно было побудить германское правительство оказать умиротворяющее влияние на Австро-Венгрию. В этом случае существенно снизился бы риск австро-русского военного столкновения. Следовательно, устранилась бы дилемма поддержки России в этом конфликте (как отмечалось, отказ Лондона солидаризироваться с Петербургом был бы губительным для Антанты). Как ни парадоксально это звучит, но отчасти сотрудничество с Германий в период балканского кризиса рассматривалось Лондоном как способ «спасения» англо-русской Антанты. Высокопоставленные чиновники Форин Оффис продолжали рассматривать «согласие» с Россией при всей его противоречивости как один из краеугольных камней британской внешней политики[894]. Однако на этот раз, в отличие от более раннего периода (например, Боснийского кризиса), Лондон считал нежелательным обострение балканской проблемы.

§ 3. От Бухареста до Сараево: новая расстановка сил на Балканах и сворачивание британской вовлеченности в дела региона

Победа балканских союзников над Турцией не вела к автоматической нормализации обстановки в Юго-Восточной Европе. Выстраивание нового регионального порядка на Балканах было длительным многофакторным процессом, в котором взаимодействовали внутренние импульсы и внешние влияния. Великобритании предстояло определить степень и форму своего участия в этом процессе.

Переформатирование Балканской подсистемы обозначило перед Лондоном два взаимозависимых вопроса. С одной стороны, речь шла о модификации места региона во внешнеполитической стратегии Великобритании, с другой – о влиянии фундаментальных изменений в Юго-Восточной Европе на внешнюю политику Англии в свете традиционно тесного переплетения балканских, ближневосточных и европейских проблем. И, наконец, Лондону предстояло оценить последствия балканских трансформаций для геополитического равновесия.

Европейские наблюдатели, как, например, британский посол в Константинополе Дж. Лоутер, характеризуя ситуацию на Балканах, отмечали, что великие державы «еще натерпятся неприятностей от балканских государств и будут жалеть об уходе турок» из Юго-Восточной Европы[895]. Такой вывод кажется вполне закономерным в контексте недавних региональных пертурбаций. Балканы и прежде отличались политической нестабильностью. Однако в условиях возникавших кризисов, которые в большинстве своем были вызваны упадком Османской империи, великие державы вели диалог в первую очередь с Портой. Заставляя султана принять ту или иную программу реформ, они исходили из того, что ее реализация в силу разных обстоятельств ложилась на плечи турецкого правительства. Кроме того, Порта несла ответственность за урегулирование конфликтов между представителями различных этноконфессиональных групп, проживавших на территории Османской империи. С исчезновением турецкой власти с Балкан был решен только один из аспектов македонского вопроса: сербо-болгарские и греко-болгарские противоречия продолжали существовать. Теперь великим державам в ходе урегулирования этой проблемы предстояло иметь дело не с одной лишь Турцией, а с группой балканских государств, что, несомненно, усложняло процесс. До войны 1912–1913 гг. политика великих держав на Балканах (за исключением, пожалуй, Австро-Венгрии) по большей части определялась спецификой их интересов в Османской империи, потом – стремлением вовлечь местные государства в орбиту влияния того или иного блока, что требовало выработки новых правил «игры» в регионе.

Лондонский мирный договор 1913 г., подготовленный шестью великими державами, носил самый общий характер. В нем отсутствовали пункты, касавшиеся новых государственных границ на Балканах: каждый из союзников должен был подписать отдельный мирный договор с Турцией; им также предстояло договориться между собой о распределении завоеванных территорий. Такое намеренное дистанцирование великих держав от деликатного вопроса территориального размежевания свидетельствовало о том, что ввиду зыбкости новой расстановки сил в регионе они до конца не определились со своими потенциальными союзниками на Балканах, а потому не спешили отталкивать одни государства, поддерживая притязания других.

Вопрос о разграничении бывших турецких вилайетов, как нам представляется, следует рассматривать в контексте более общей проблемы складывания новой политической иерархии в рамках Балканской подсистемы. После победы над турками болгары, которых современники называли «японцами Балкан», становились очевидными региональными лидерами. Присоединив новые территории, Болгария заметно улучшала свои стратегические позиции: она не только получала выход к Эгейскому морю и увеличивала протяженность своего черноморского побережья, но фактически была в состоянии угрожать Константинополю, на пути к которому единственным существенным препятствием после падения Адрианополя оставалась Чаталджинская укрепленная линия. Однако концентрация болгарских войск на восточном направлении в период Первой балканской войны позволила Греции и Сербии сделать большие территориальные приобретения в Македонии. Греция оккупировала Салоники, на которые претендовала Болгария, а Сербия не только заняла «спорную зону», но и вторглась в болгарскую. Предпринятые сторонами попытки, в том числе при посредничестве России, прийти к компромиссу оказались тщетными[896]. В Афинах и Белграде отдавали себе отчет в том, что в случае реализации своих требований Болгария превращалась в доминирующую силу на Балканах. Вполне предсказуемым способом помешать диспропорциональному (по отношению к другим государствам региона) усилению Болгарии являлось заключение сербо-греческого союза. 18 мая (ст. стиль) 1913 г. между Белградом и Афинами были подписаны соглашения, суть которых сводилась к установлению общей сербо-греческой границы в Македонии к западу от реки Вардар, обеспечению взаимной дипломатической и военной помощи против Болгарии, а также разделу Албании на сферы влияния[897].

Что касается болгарского руководства, то оно продемонстрировало ошибочный анализ создавшейся обстановки. Фердинанд и болгарские военные круги полагали, что после переброски войск из Фракии в Македонию болгарская армия по численности будет превосходить греческую и сербскую вместе взятые, что гарантировало бы ей победу. Нельзя игнорировать и тот факт, что болгарское правительство побуждали к выступлению внутриполитические факторы в лице македонских эмигрантов, грозивших предать смерти политиков, осуждавших крайние меры[898]. Атака, совершенная болгарскими войсками 29–30 июня 1913 г. на сербские позиции в Македонии, ознаменовала начало Второй балканской (межсоюзнической) войны.

В период нарастания напряженности в отношениях между союзниками Англия не проявляла особой дипломатической активности. По мнению Грея, державам Антанты не следовало вмешиваться в «локальные разборки» балканских государств, поскольку это было чревато тем, что сторона, недовольная посредничеством, могла обратиться за поддержкой к Тройственному союзу[899]. Во всей этой ситуации внимание Лондона было приковано прежде всего к действиям Петербурга, наделенного полномочиями арбитра в соответствии с сербо-болгарским договором 1912 г. Отношение России к случившемуся характеризовалось двойственностью. С одной стороны, русское правительство пыталось спасти балканский блок и склонить бывших союзников к переговорам. С другой стороны, расстановка сил, сложившаяся в регионе по итогам Первой балканской войны, не вызывала восторгов Петербурга, которого в первую очередь беспокоила непосредственная близость новых болгарских территорий к Константинополю и Проливам. Несомненно, из памяти руководителей российской дипломатии не стерлось то время, когда освобожденная Болгария, по сути, встала на антироссийские позиции. Разумеется, никто не мог гарантировать, что подобная история не повторится вновь. Усилившаяся Болгария, противодействовавшая России в зоне Проливов, создала бы для последней помехи в осуществлении ее главной внешнеполитической цели. Кроме того, Сазонов опасался, что Болгария располагала достаточными ресурсами для разгрома сербо-греческой коалиции и присоединения новых частей Македонии. На взгляд российского министра иностранных дел, включив в свой состав Салоники, Монастир и Ускюб, Болгарское царство установило бы свою гегемонию на Балканском полуострове[900].

Восстановление баланса сил в регионе, как полагало русское правительство, напрямую зависело от румынского фактора. В связи с этим Петербург задался двойной целью: отколоть Бухарест от Тройственного союза и использовать его как рычаг давления на Софию[901]. Так, русский посланник в Бухаресте Н. Шебеко не скрывал того факта, что «румынская угроза являлась единственным способом избежать разгрома Сербии и нарушения силового равновесия на Балканах»[902]. Дж. Бьюкенен не сомневался в том, что Россия прямо или косвенно поощряла румын к активным действиям против Болгарии[903].

Болгарское военное командование, сосредоточив все силы против сербов и греков в Македонии, фактически обнажило северные и южные рубежи страны, чем не преминули воспользоваться Румыния и Турция. Первая стремилась окончательно решить вопрос о Южной Добрудже в свою пользу, вторая – вернуть Адрианополь. При таком раскладе разгром болгарской армии был предопределен. Руководители Форин Оффис отказывались делать какие-либо прогнозы относительно сценария, по которому будут развиваться события. Никольсон даже затруднялся определить, отвечало ли поражение Болгарии английским интересам или нет[904]. Во многом по этой причине Уайтхолл призывал европейские правительства придерживаться принципа «строгого невмешательства» в ситуацию на Балканах и способствовать локализации конфликта[905].

Во время Второй балканской войны наибольшую озабоченность Лондона вызывал вопрос о статусе Адрианополя, который англичане напрямую связывали с судьбой азиатских провинций Турции. Грей в своей речи перед палатой общин резко осудил пересечение турецкими войсками линии Энос-Мидия и отвоевание ими у болгар Адрианополя. Британский статс-секретарь по иностранным делам, прежде всего, акцентировал внимание на нарушении Портой международно-правового договора, непосредственно разработанного великими державами. Грей предупредил турок о том, что если они будут продолжать упорствовать, то державы лишат их своей дипломатической и финансовой поддержки[906]. Заявление главы Форин Оффис было воспринято младотурками как угроза. А. Джемаль-паша, начальник константинопольского гарнизона и министр общественных работ, охарактеризовал речь Грея как свидетельство враждебной политики Англии по отношению к турецкому правительству[907].

Примечательно, что инициативы Великобритании, не намеревавшейся прибегать к принудительным мерам, не шли дальше деклараций. В связи с этим напрашивается вопрос, зачем Лондон использовал такой тон в адрес Порты, когда на тот момент англо-турецкие отношения, в общем-то, были довольно стабильными, даже несмотря на январский переворот 1913 г.?[908] В данном случае Англию волновала не проблема того, кому будет принадлежать Адрианополь: болгарам или туркам, а тот факт, что выступление османов могло спровоцировать интервенцию со стороны великих держав[909]. В Британии сильно сомневались в том, что Петербург, несмотря на накопившийся у него негатив по отношению к Болгарии, допустит ее полный крах и вторжение на ее территорию турецких войск, чему имелось немало подтверждений. Россия и Австро-Венгрия, не желавшие терять свое влияние в Софии, действовали параллельно, пытаясь «спасти» Болгарию[910]. Между тем Уайтхолл серьезно опасался того, что военное вмешательство России не ограничится только Восточной Фракией, но распространится и на Малую Азию[911]. В донесениях германских дипломатов также звучала тревога в связи с возможным распадом азиатской Турции, но, в отличие от своих британских коллег, они полагали, что импульсом к этому послужит повторное отторжение от Османской империи Адрианополя[912].

Британские прогнозы относительно вторжения России в азиатские владения султана, как явствует из донесений русской военной агентуры, имели под собой реальные основания. Представители разведки побуждали руководство страны прибегнуть к силовым методам воздействия на Османскую империю с целью обеспечить интересы России в черноморско-кавказском регионе[913]. Так, по воспоминаниям товарища министра народного просвещения М.А. Таубе, на заседании Совета министров у премьера В.Н. Коковцова на даче на Аптекарском острове обсуждались варианты отправки экспедиционного корпуса в тыл турецкой армии, наступавшей на Адрианополь. Но, как были вынуждены констатировать морской и военный министры, войска Одесского военного округа мобилизованы не были и отсутствовали средства проведения такой операции[914].

Англия, прекрасно осознавая тот факт, что вопрос об азиатских провинциях Турции являлся запутанным клубком интересов и противоречий великих держав, повела тонкую дипломатическую игру. С одной стороны, Лондон не собирался препятствовать России в том, чтобы она предприняла любые шаги, которые сочтет целесообразными в связи с болгаро-турецким конфликтом[915]. С другой стороны, Грей обратился к германскому правительству с предложением, в соответствии с которым Берлин и Петербург должны были согласовать свои действия, чтобы убедить турок оставить Адрианополь. Глава Форин Оффис обосновывал эту меру необходимостью помешать России действовать в одностороннем порядке[916]. В Британии делали ставку на то, что интересы Германии и России в Османской империи были если не антагонистичны, то трудно совместимы, а потому Берлин и Петербург выступали бы в качестве сдерживающего фактора по отношению друг к другу. Вильгельм II оценил слова Грея как стремление Англии, избегавшей осложнений в отношениях с Россией, переложить на Германию все проблемы, связанные с активизацией русской политики в Малой Азии[917].

Выводы германского кайзера отчасти кажутся справедливыми. В этот период между Лондоном и Петербургом действительно существовали разногласия по поводу армянских реформ. Русский МИД открыто выражал недовольство британскому правительству в связи с запросом Порты выслать британских офицеров для реорганизации жандармерии в Армении[918]. В свою очередь Уайтхолл оценивал выдвинутый Россией проект реформ, предполагавший включение всех армянских вилайетов в одну провинцию во главе с генерал-губернатором, как слишком радикальный[919]. На заседании кабинета министров было отмечено, что русская программа преобразований в Армении могла послужить первым шагом к расчленению азиатской Турции и началу борьбы между великими державами[920].

Когда стало очевидно, что поражение болгарской армии в Восточной Фракии не влекло за собой вмешательства великих держав, а следовательно, миновала угроза обострения азиатской проблемы, Лондон признал переход Адрианополя к Турции свершившимся фактом.

Новое соотношение сил, сложившееся на Балканах в ходе межсоюзнической войны, было зафиксировано в Бухарестском мирном договоре, подписанном 10 августа 1913 г. Итоги конференции в Бухаресте нередко называют «первой национальной катастрофой» для Болгарии[921], лишившейся почти всех своих завоеваний в Македонии. Болгарское царство сохранило лишь небольшую область на северо-востоке, известную как Пиринская Македония, а также непротяженный участок побережья на Эгейском море с портом Дедеагач. В целом же территория Македонии была разделена между Грецией (Эгейская Македония) и Сербией (Вардарская Македония). По Бухарестскому миру Болгария была вынуждена уступить Румынии Южную Добруджу.

Подписание серии двусторонних договоров: Константинопольского – между Турцией и Болгарией (сентябрь 1913 г.), Афинского – между Грецией и Турцией (ноябрь 1913 г.) и Константинопольского – между Сербией и Турцией (март 1914 г.) – поставило окончательную точку в двухлетней истории Балканских войн.

Заключение Бухарестского мира не означало, что автоматически аннулировался Лондонский договор. Принципы, на которых базировался новый региональный порядок, остались прежними. В Бухарестском мире были модифицированы лишь те параметры Балканской подсистемы, которые характеризовали ее внутреннюю структуру. Во-первых, было покончено с претензиями Болгарии на региональное лидерство: Балканская подсистема являлась полицентричной. Во-вторых, претерпели некоторое изменение позиции Османской империи. По оценкам иностранных наблюдателей, Лондонский договор поставил Турцию в такое положение, когда она была не в состоянии эффективно отстаивать свою независимость. Возвращение Адрианополя не только обезопасило западные границы Османской империи, но и оказало мощное положительное воздействие на эмоциональный настрой турецкого населения[922]. Османский фактор продолжал играть не последнюю, хотя и не столь значительную, как прежде, роль в балканской политике. В-третьих, в результате Второй балканской войны обозначилось особое место Румынии в региональной подсистеме. Британские журналисты писали об этой стране как об элементе стабильности на Балканах и гаранте мира в регионе[923].

В соответствии с новой политической конфигурацией Балканского полуострова Сербия, Греция, Румыния и Черногория являлись державами, отстаивавшими региональный статус-кво, тогда как Болгария и Османская империя стремились к его ревизии. Вслед за подписанием Константинопольского мирного договора между Болгарским царством и Турцией начались переговоры о заключении оборонительного и наступательного союза, однако они так и не материализовались в виде конкретного соглашения[924]. Это объяснялось неспособностью Софии и Стамбула достичь компромисса по территориальному вопросу.

Правящие круги Сербии, Румынии и Греции отдавали себе отчет в том, что поддержание баланса сил, установившегося на Балканах после коллизий 1912–1913 гг., было возможно только при условии углубления сотрудничества, и прежде всего в военной сфере. Для всех трех государств вопросом принципиальной важности являлось сдерживание ревизионизма Болгарии. Так, румынский премьер-министр Т. Майореску заверял российского поверенного в делах в Бухаресте Арсеньева в том, что Румыния из чувства самосохранения не могла допустить разгрома болгарами сербов и греков. По его словам, «неприкосновенность» Бухарестского трактата, хотя бы в ближайшее время, являлась для Румынии «вопросом национальной чести»[925].

Однако надежность Бухареста в качестве союзника вызывала некоторые сомнения. Так, румынский посланник в Афинах в разговоре со своим сербским коллегой признавался, что у Румынии две политики: восточная и западная. Первая из них направлена на «поддержание Бухарестского договора любой ценой», вторая ориентирована на Тройственный союз[926]. Из этого заявления румынского дипломата явствует, что Бухарест пытался совместить несовместимое: сотрудничество с Сербией и опору на Драйбунд, один из членов которого хотел сокрушить эту самую Сербию. И все же, по мнению российского представителя в Софии, в условиях новой расстановки сил на Балканах Румыния, несмотря на австрофильские симпатии ее правящих кругов, была «крепко связана с Россией», а значит, и с Антантой. Ведь если бы Россия и Румыния воевали в противоположных лагерях, то Болгария не замедлила бы вернуть себе Южную Добруджу[927].

Что касается сербо-греческого взаимодействия в рамках «балканского треугольника», то его определяли две тенденции: сотрудничество и соперничество. С одной стороны, Сербию и Грецию побуждали к дальнейшему сближению имевшиеся у них серьезные территориальные противоречия с Болгарией и Албанией, а следовательно, вероятность военного столкновения с этими двумя государствами. С другой стороны, после заключения Бухарестского договора сербо-греческие отношения, по донесениям российских дипломатов, начали стремительно портиться из-за разногласий вокруг государственного разграничения в Македонии[928]. Кроме того, греки проводили более жесткую ассимиляторскую политику на присоединенных землях, чем сербы, под власть которых начали переходить македонские славяне с сопредельных с Грецией территорий. Определенным испытанием для сербо-греческой «дружбы» стала также нерешенность вопроса о сербском порте в Салониках и в связи с этим проявленная греками неуступчивость[929]. Российские дипломаты отмечали «.. нежелательность размолвки между двумя союзниками, призванными силою обстоятельств, охранять мир и равновесие на Балканском полуострове»[930]. Это понимали и в Белграде, и в Афинах. Для греков поддержка сербов приобретала особую актуальность в свете прогнозируемой греко-турецкой войны из-за Эгейских островов.

Бухарестский мир вызвал различную реакцию у великих держав. В Вене он был встречен с тревогой. Австро-венгерское правительство высказывалось за созыв европейской конференции и санкционирование итогов Второй балканской войны «европейским концертом»[931]. Такая позиция Двуединой монархии обусловливалась тем, что ситуация в регионе, как показали недавние события, все в большей степени выходила из-под ее контроля. Так, Сербское королевство не только присоединило дополнительные территории, но обеспечило себе благоприятный политический климат в регионе: сербо-греческие и сербо-румынские отношения характеризовались, несмотря на нарождающиеся противоречия, довольно высокой степенью сотрудничества, а Болгария после поражения была нейтрализована. Таким образом, позиции Сербии значительно укрепились перед лицом империи Габсбургов.

Берлин с куда большим оптимизмом взирал на итоги Балканских войн, что, безусловно, несколько охлаждало воинственный пыл австро-венгерских правящих кругов. Британские дипломаты в Австро-Венгрии и Германии довольно часто телеграфировали о несовпадении взглядов правительств двух стран на принципы проведения балканской политики Драйбунда. Так, Вильгельм II критиковал Берхтольда за его попытки привлечь Болгарию на сторону Тройственного союза и за дальнейшее отчуждение от него Румынии и Греции. Кайзер считал, что интересам австро-германского блока на Балканах в наибольшей степени соответствовало формирование коалиции в составе Румынии, Греции и Сербии. Вильгельм II даже направил румынскому королю Каролю I телеграмму с поздравлениями по поводу заключения Бухарестского мира, что вызвало раздражение на Балльплац. По словам Берх-тольда, формулирование балканской политики Тройственного союза являлось прерогативой Вены, а не Берлина[932].

Лондон и Париж в свою очередь подчеркивали легитимность Бухарестского договора и отвергали возможность его ревизии[933]. Франция и Англия считали оптимальным установившийся на Балканах баланс сил. Именно по этой причине ими не было поддержано предложение России передать Болгарии Кавалу, которую присоединила к себе Греция.

С особым воодушевлением отреагировали на окончание Балканских войн британские экспертные круги, рассматривавшие их итоги в широком региональном и международном контексте. На взгляд Р.У. Сетон-Уотсона, Бухарестский договор являлся вехой в дипломатической истории Балканского полуострова, ибо он свидетельствовал о том длинном пути, который пришлось проделать христианским государствам региона, чтобы освободиться от опеки великих держав и начать проводить самостоятельный внешнеполитический курс. Незыблемость бухарестских постановлений и, следовательно, баланс сил на Балканах, если верить Сетон-Уотсону, зависели от сербо-румынского взаимодействия. Единственное, что смогло бы примирить Сербию и Румынию с ревизией Бухарестского мира и заставить их отказаться от своих южных территорий в пользу Болгарии, являлось присоединение ими Боснии, Далмации, Хорватии и Трансильвании, а это, в свою очередь, повлекло бы крах политической системы в Центральной Европе[934].

Интересным и оригинальным представляется осмысление событий в Юго-Восточной Европе в 1912–1913 гг. одним из авторов журнала «Найнтинс сенчури энд афтэ» – Э. О’Нилом. Он считал, что Бухарестский мир просуществует довольно продолжительный срок, и объяснял его устойчивость действием внутри– и внешнеполитических факторов. Взаимное соперничество, с одной стороны, и боязнь быть втянутыми в войну – с другой, сдерживали великие державы от активного вмешательства в ситуацию на Балканах, что предоставляло местным государствам достаточно простора для решения региональных проблем собственными силами. О’Нил полагал, что, ревизионистские устремления проигравшей стороны (в первую очередь речь шла о Болгарии) были бы сразу пресечены другими государствами региона, поскольку никто из них не собирался становиться следующим объектом болгарской воинственности. Журналист уподоблял Бухарестский мир Франкфуртскому. Недовольство Франции его условиями не означало пересмотр Франкфуртского мира в скором времени. То же самое, по мнению О’Нила, можно было сказать о Бухарестском договоре и Болгарии[935]. Если переложить выводы британского журналиста на современные разработки в области международных отношений, то получается, что взаимная нейтрализация влияния великих держав обеспечивает региональной подсистеме стабильное функционирование.

Показательно, что обозреватель «Контэмпэрери ревью» Э.Дж. Диллон также характеризовал Бухарестский мирный договор как окончательный и не подлежащий пересмотру. На его взгляд, должно было пройти много времени, прежде чем Болгария восстановила бы свои силы[936].

Представители Форин Оффис были менее оптимистичны и более сдержаны в своих оценках новых балканских реалий. В отличие от публицистов, они не рассматривали Бухарестский мир как торжество неких разумных принципов, гарантировавших прочность нового регионального порядка на Балканах. На взгляд Никольсона, надежды на продолжительный мир на Балканах были очень иллюзорны, ибо Европе вновь предстояло увидеть возобновление военных действий в регионе. Заместитель статс-секретаря по иностранным делам с сожалением констатировал, что, «кажется, нет конца и края этому злосчастному вопросу»[937]. Однако Никольсон прогнозировал благоприятную международную обстановку в ближайшем будущем: балканские государства были истощены двумя последними войнами, а великие державы сосредоточились на решении своих внутриполитических проблем[938].

Осенью 1913 – весной 1914 г. главный очаг региональной нестабильности переместился в Албанию. Рассуждая о создании Албанского государства и сложностях, с которыми столкнулись великие державы в очерчивании его границ, Э.Дж. Диллон отмечал, что Лондонская конференция, подобно Берлинскому конгрессу, «в процессе мирного урегулирования посеяла семена нескончаемой борьбы» на Балканах[939]. Албанская проблема имела несколько измерений: международное (великие державы, по сути, гарантировали существование Албании), локальное (сербско-албанские и греко-албанские территориальные противоречия) и внутриполитическое (формирование албанской государственности, с одной стороны, и интеграция Сербией и Грецией албанского населения, присоединенного к ним по итогам войн 1912–1913 гг. – с другой).

Рождение Албании, по словам Э.Дж. Диллона, не являлось стечением обстоятельств, а было согласованным решением великих держав, от которых требовалась политическая воля, чтобы обеспечить княжеству «более или менее приемлемые условия национального существования»[940]. В соответствии с принятыми на себя международными обязательствами, великие державы участвовали в формировании системы государственного управления Албанского княжества, его административной и финансовой структур. С этой целью была создана международная комиссия в составе делегатов от шести великих держав и представителя от Албании. В течение шести месяцев великие державы обязывались выбрать подходящую кандидатуру на албанский престол. Организация жандармерии, которая была призвана гарантировать безопасность и общественный порядок в княжестве, поручалась европейским офицерам[941]. Кроме того, по решению великих держав создавались две дополнительные комиссии: первая – по проведению северной и северо-восточной границы Албании, вторая – по определению ее южных рубежей.

Однако ввиду серьезных проблем, сопутствовавших процессу государственного строительства в Албании («подвижные» границы, неоднородность населения, отсутствие государственного аппарата), у современников возникал вопрос относительно реалистичности решений, принятых великими державами по албанскому вопросу в Лондоне. Среди опытных дипломатов находилось немало скептиков, считавших рискованным «албанский эксперимент». Как заметил в частной переписке британский посол в Берлине Э. Гошен, «новая “Албания”… -это тот орех, о который можно поломать зубы, и, по-видимому, ей суждено стать источником нескончаемых неприятностей»[942].

Некоторые высокопоставленные чиновники Форин Оффис взирали на Албанию как на аморфное государственное образование и сравнивали ее с Персией – страной, разделенной на сферы влияния и, как следствие, частично утратившей свой суверенитет[943]. Албания воспринималась в качестве дорогостоящего предприятия великих держав в условиях ограниченности финансовых ресурсов для его развития[944]. Кроме того, критиковалась и разработанная великими державами форма государственного правления в Албании. Еще в период работы Лондонского совещания послов А. Никольсон выражал сомнение в том, что иностранный принц сможет контролировать ситуацию в стране, пребывавшей в анархическом состоянии. Выдвигалось предложение назначить в княжество компетентного человека на должность верховного комиссара, который действовал бы от имени держав[945]. Подобной точки зрения придерживался и российский комиссар в Албании А.М. Петряев, считавший самым рациональным вариантом введение в стране «более упрощенного государственного режима в виде подконтрольного генерал-губернатора»[946]. В свете этого перспективы правления князя Вильгельма Вида, прибывшего в Албанию в марте 1914 г., оценивались весьма пессимистически.

Тем не менее официальный Лондон не был склонен драматизировать ситуацию. Грей, если судить по речи, произнесенной им перед палатой общин в августе 1912 г., рассматривал создание Албанского государства прежде всего с точки зрения возможности достижения компромисса между державами и сохранения мира в Европе. По словам британского статс-секретаря по иностранным делам, локальный аспект вопроса его волновал в гораздо меньшей степени[947]. Памятуя о тех острых кризисах, которые возникали во время Лондонской конференции из-за северных и северо-восточных границ Албании, Грей полагал, что работа представителей великих держав в рамках международной комиссии, даже если не приведет к практическим результатам, как это было в случае с македонскими реформами, то по крайней мере разрядит обстановку в регионе. В целом Лондон исходил из того, что появление на карте Балкан независимого Албанского княжества объективно не создавало угроз для британских интересов в регионе.

Формулируя свою позицию по албанскому вопросу, английская дипломатия учитывала также и фактор австро-итальянского соперничества. Хотя на первых порах Австро-Венгрия и Италия сотрудничали на албанском направлении, между ними неизбежно должны были проявиться серьезные разногласия, поскольку обе державы стремились доминировать на Адриатике[948]. Активность Италии в Южной Албании стимулировалась агрессивной политикой Австро-Венгрии на севере страны. В связи с этим, как справедливо отметил австралийский исследователь Р. Босуорт, итальянский министр иностранных дел А. ди Сан-Джулиано намеренно увязывал проблемы Северной и Южной Албании, с тем чтобы сковать действия Дунайской монархии[949].

Со второй половины 1913 г. по июль 1914 г. Лондон выстраивал свою балканскую политику под лозунгом невмешательства в дела региона. Не был исключением и албанский вопрос. Констатировалось «отсутствие у Англии вообще какого-либо интереса в этой части мира» и ее нежелание выступать на передний план в урегулировании албанской проблемы[950]. Пассивность британской дипломатии отчасти объяснялась тем, что в Юго-Восточной Европе по итогам Балканских войн 1912–1913 гг., как казалось Лондону и Парижу, сложилась выгодная для Антанты политическая конфигурация в виде сербо-румыно-греческого треугольника. Кроме того, развитие событий на глобальном уровне, а именно потепление англ о-германских отношений, благоприятствовало международным позициям Великобритании. Все это позволяло британскому руководству рассчитывать на то, что кризисные ситуации, возникавшие в регионе, могли быть урегулированы без широкой вовлеченности великих держав и, следовательно, без риска возникновения общеевропейского конфликта, по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

Однако насколько были оправданы подобные расчеты Форин Оффис? Проблема регионального будущего Албании, особенно сербо-албанского территориального разграничения, свидетельствовала о противоборстве двух тенденций на балканском политическом поле: системоразрушающей и системоконсолидирующей[951]. Под системоразрушающей тенденцией мы подразумеваем национализм, затруднявший выработку сербо-албанского и сербо-греческого компромисса по территориальному вопросу, ревизионизм проигравших государств, а также региональный гегемонизм Австро-Венгрии. В качестве системоконсолидирующей тенденции можно назвать понимание ключевыми игроками (Сербией, Грецией и Румынией) необходимости поддержания регионального порядка, оформившегося в результате Балканских войн.

Ведущей внешней силой, выступавшей за пересмотр лондонско-бухарестских постановлений, являлась Австро-Венгрия. Последовательная сторонница независимости Албанского княжества, Вена рассматривала его, главным образом, как инструмент проведения своего влияния на Балканах. Усиление государств победившей коалиции (Сербии, Греции, Румынии) резко ограничивало Двуединую монархию в выборе средств воздействия на ситуацию в регионе. Албания с ее несформировавшейся государственностью и пестрым составом населения, часть представителей которого оказалась в составе соседних стран, на момент осени 1913 – лета 1914 г. являлась одним из главных дестабилизирующих элементов в Балканском регионе. Неспокойная Албания, не признававшая своей северной и северо-восточной границы, использовалась Двуединой монархией как внутрирегиональный рычаг давления на Сербию, помимо давно практиковавшихся «внешних» мер (закрытия австро-венгерского рынка для сербского экспорта, концентрации войск на сербской границе).

По убеждению самих сербов, Австро-Венгрия намеренно поддерживала «состояние хронического беспорядка в Албании». Вена, как указывалось, пыталась, с одной стороны, создать удобный повод для собственной оккупации Северной Албании, с другой – в условиях перманентного напряжения на сербо-албанской границе вынудить Белград содержать там войска. Последняя мера являлась бременем для финансов Сербии и отвлекала ее от процесса интеграции недавно приобретенных территорий[952].

Тревоги Белграда, как свидетельствовала логика развития событий, были не беспочвенны. Австро-Венгрия, по сообщениям российских и британских дипломатов, поставляла оружие на территорию Албании[953]. В Вене, как явствует из донесений российских военных агентов, планировали путем широкой агитации в княжестве, где происходила нескончаемая борьба за власть между представителями различных политических групп, «вызвать в этой стране серьезные внутренние осложнения, могущие дать повод к вмешательству»[954]. Для Сербии ситуация усугублялась тем, что в споре вокруг территориального разграничения с Албанией все активнее начинал фигурировать болгарский фактор. Так, намечалась отправка болгарских офицеров, принимавших когда-то участие в организации македонских чет, в Албанию, в приграничные с Сербией территории, для формирования «иррегулярных войск», которые в случае реализации этого предприятия, по заключению российского комиссара в Албании А.М. Петряева, представляли бы серьезную опасность для западных рубежей Сербского королевства[955].

Если в период пребывания албанцев под властью Османской империи австро-венгерские агенты могли их только подстрекать к выступлениям против турецкой администрации и конфронтации с местными сербами (Вена не имела права вмешиваться во внутренние дела суверенного государства), то теперь ее действия, направленные на защиту Албании, в принципе носили легитимный характер, поскольку Австро-Венгрия в соответствии с лондонскими постановлениями являлась одним из гарантов независимости Албанского княжества. Таким образом, пересечение сербскими войсками албанской границы могло трактоваться Веной как повод для применения силы.

С учетом всех трудностей, сопряженных с территориально-политическим размежеванием между Сербией и Албанией, таких поводов могло возникнуть множество. В основе сербо-албанского пограничного конфликта, как это представлялось британским дипломатам, лежали причины экономического и этнического характера. Во-первых, после вхождения территорий, бывших до этого частью Османской империи, в состав соседних государств, нарушились прежние торгово-экономические связи. Так, в результате присоединения к Сербии новых земель часть албанского населения оказалась отрезанной от городов, где традиционно проходили ярмарки (например, Дьяково), что грозило обернуться острой нехваткой продовольствия по другую сторону границы. Во-вторых, не утихала албанская агитация в Старой Сербии, причем подготовка к мятежу велась в соседней Албании[956]. Постоянные вторжения албанских отрядов на сербскую территорию привели к тому, что правительство королевства было вынуждено отдать приказ своим войскам войти в сопредельные албанские земли и занять там ряд стратегических позиций. Между тем, как указывал британский поверенный в делах в Белграде Д. Крэкенторп, сербы не преминули воспользоваться набегами албанцев как поводом, чтобы улучшить собственную границу в ходе военных операций[957].

Выбрав подходящий момент, Австро-Венгрия 18 октября 1913 г. направила Сербии ультиматум, предписывавший ей в течение восьми дней очистить албанскую территорию. В случае невыполнения ее требований Вена угрожала прибегнуть к радикальным мерам[958]. Американский историк Э. Хелмрейх, подготовивший фундаментальный труд по истории Балканских войн, называл эту акцию репетицией ультиматума, предъявленного Веной Белграду в июле 1914 г.[959]

В России оценили ультиматум австро-венгерского руководства как проявление его слабости и боязни потерять контроль над ситуацией. Демарш Двуединой монархии, на взгляд российского поверенного в делах в Вене кн. Н.А. Кудашева, был продиктован тремя принципиальными соображениями. Во-первых, на Балльплац далеко не все разделяли уверенность в способности албанских отрядов эффективно противостоять сербским войскам без внешней помощи. Во-вторых, быстрое подавление сербами албанского восстания подрывало авторитет Австро-Венгрии в регионе, поскольку она позиционировала себя в качестве главной покровительницы независимого Албанского княжества. В-третьих, Вена не собиралась отказываться от удобного случая, чтобы «дать Сербии почувствовать свою силу и тем самым приподнять свой престиж в Европе»[960].

В рапортах российских военных агентов констатировалась крайне низкая вероятность австро-венгерской мобилизации даже при условии неподчинения Сербии требованиям Вены. Отмечалось «затруднительное положение австрийского правительства в отношении возможности выполнения в настоящее время призыва и критическое экономическое положение государства»[961]. Следовательно, Петербург не считал австро-венгерский ультиматум несущим угрозу равновесию сил на Балканах и безопасности Сербского королевства, чего нельзя было сказать о его аналоге июля 1914 г. Важно отметить, что со стороны столь спокойное, кажущееся индифферентным отношение российского руководства к агрессивной дипломатии Австро-Венгрии трактовалось как проявление эволюции его внешнеполитического курса на Балканах. Хотя основной вектор ближневосточной политики России, на взгляд британского поверенного в делах в Петербурге X. О’Бирна, не изменил своего направления (установление контроля над Проливами), ее подходы относительно модели взаимодействия с «балканскими протеже» были сильно скорректированы. В частности, британский дипломат отмечал лимитированный характер поддержки, оказываемой Петербургом балканским государствам, и его нежелание втягиваться в войну ради защиты их интересов[962]. Неучастие России в военном конфликте на Балканах практически автоматически вело к его локализации, что отчетливо осознавали все великие державы. В рассматриваемый период Россия была вынуждена сбавить темпы своей политики в Юго-Восточной Европе, чтобы адаптировать ее к изменившимся региональным реалиям. Более того, учитывая опыт предыдущих кризисов, когда тяжелое финансово-экономическое положение сдерживало Австро-Венгрию от развязывания войны на Балканах, можно было рассчитывать на то, что правящие круги Двуединой монархии не решатся на эскалацию конфликта в регионе, по крайней мере в краткосрочной перспективе.

Между тем «силовая» дипломатия Австро-Венгрии произвела в Лондоне крайне негативное впечатление. По словам Грея, Дунайская монархия, действовавшая в одностороннем порядке, без предварительной консультации с другими великими державами и требовавшая от них одобрения ее политики, предъявляла ультиматум не только Сербии, но и самим державам[963]. Таким образом, Австро-Венгрия, отказывалась действовать в «концерте» с другими великими державами, которые вне его не могли «сдерживать» ее дипломатическими средствами.

Ситуация усугублялась тем, что Германия, для которой австро-венгерский ультиматум Сербии также явился неожиданностью, как и прежде продолжала проводить твердый курс поддержки своей союзницы на Балканах[964]. Вследствие этого политика Вены становилась все более агрессивной и грозила взорвать обстановку в регионе.

Примечательно, что в октябре 1913 г., в отличие от Первой балканской войны, Лондон был склонен признать некоторую справедливость сербских позиций, поскольку албанцы первыми нарушили границу. Албания, по словам Грея, создавалась как государство под контролем великих держав, а потому они были обязаны не только гарантировать ее границы, но и наблюдать за тем, чтобы сами албанцы их признавали и уважали[965].

В своих донесениях британские дипломаты фиксировали психологическую готовность сербов к вооруженному конфликту с Австро-Венгрией из-за албанского вопроса. В Белграде рассчитывали на активное содействие Греции, претендовавшей на территорию Южной Албании (Северного Эпира). Кроме того, в случае нападения Болгарии на Сербию или Грецию предполагалось, правда не ясно, в какой форме, вмешательство в конфликт Румынии[966]. Наличие негативного члена в регионе, каковым, на взгляд Белграда и Афин, выступала Албания, способствовало консолидации сербо-греческого союза, что в принципе отвечало интересам Лондона, поскольку эта коалиция рассматривалась им как опора Антанты в Юго-Восточной Европе.

Вместе с тем Англия очень хорошо понимала, что в создавшихся условиях Сербия не отважилась бы выступить против Дунайской монархии, не ощущая за собой поддержки России и Антанты. Причем отступление Сербского королевства перед напором Австро-Венгрии не вело к его отрыву от Тройственного согласия, которое, по существу, гарантировало безопасность этого балканского государства. По-иному обстояли дела с другим членом победившей балканской коалиции – Грецией. У нее тоже, как уже отмечалось, оставался неурегулированным вопрос о границах: проблема статуса Южной Албании (Северного Эпира) и эгейских островов.

В отличие от Сербии, Греция в силу своего географического положения, особенно после оккупации островов в Эгейском море, была значимым элементом расстановки сил в Восточном Средиземноморье. Греческие правящие круги, в которых разворачивалась борьба между антантофилами (премьер-министр Э. Венизелос) и германофилами (король Константин), осознавали этот факт, а потому могли рассчитывать хотя бы на частичное удовлетворение их требований великими державами.

Форин Оффис рассматривал вопрос о Северном Эпире и проблему эгейских островов в одной «связке». На взгляд Уайтхолла, приграничные албанские территории имели второстепенное значение, по сравнению со статусом островов. Лондон побуждал Афины признать албано-греческую границу, установленную великими державами.

В конце октября 1913 г. посланники Италии и Австро-Венгрии в Афинах предъявили греческому правительству ноту, в которой в безапелляционной форме требовалось, чтобы оно повлияло на местное греческое население, чинившее препятствия работе комиссии по разграничению южной границы Албании, и к 31 декабря эвакуировало оттуда свои войска[967]. Лондон отреагировал на австро-итальянский демарш нотой, в которой державам предлагалось повременить с датой ухода греческих войск из Северного Эпира, без промедления разделить спорную зону между Грецией и Албанией, согласиться на компенсации Афинам в вопросе об Эгейских островах[968].

В декабре 1913 г. представителями великих держав был подписан Флорентийский протокол, подтверждавший новые границы Албании. Греческое правительство признало этот документ спустя два месяца, в феврале 1914 г., и тогда же под нажимом великих держав вывело свои войска из Южной Албании[969]. 28 февраля Северный Эпир провозгласил свою независимость; было сформировано временное правительство во главе с Г. Христакисом-Зографосом, эпиротом по происхождению и бывшим министром иностранных дел Греции. Британские очевидцы событий констатировали появление «албанского Ольстера», управляемого знатными и состоятельными греческими деятелями[970]. Все же великим державам пришлось признать интересы Греции: в мае было подписано Корфское соглашение, по которому в трех пограничных провинциях (Химаре, Корче, Гирокастре) вводилась автономия под контролем великих держав[971].

Что касается проблемы Эгейских островов, то в данном случае можно утверждать, что Лондон поддерживал греческие притязания. В британском Адмиралтействе бытовало убеждение в том, что острова в Эгейском море могли принадлежать либо грекам, либо туркам, но ни при каких обстоятельствах не должны были попасть под итальянскую или австро-венгерскую оккупацию, даже временную. При этом У. Черчилль, первый лорд адмиралтейства, полагал, что с точки зрения британских интересов было бы предпочтительнее, если бы Эгейские острова все-таки оказались под властью Греции, которая была способна их защитить[972].

Нерешенность эгейского вопроса до предела накалила взаимоотношения между Афинами и Константинополем в конце 1913 – начале 1914 г. Турция ни при каких условиях не соглашалась на то, чтобы острова Имброс, Самофракия, располагающиеся у входа в Дарданеллы, и Лесбос, Хиос и Самос, прикрывающие подступы к Смирне, перешли к Греции. В итоге после длительных консультаций великими державами был найден компромисс: в составе Греческого королевства оставались все раннее оккупированные острова, за исключением Имброса, Самофракии и Тасоса, которые возвращались Турции. Греческое правительство обязывалось не проводить фортификационных работ на островах и не использовать их в военных целях. Однако, как справедливо замечает О.В. Соколовская, такое половинчатое решение лишь способствовало дальнейшему нарастанию напряженности в греко-турецких отношениях[973].

Сложившаяся ситуация вылилась в гонку морских вооружений в Восточном Средиземноморье, развязанную Афинами и Константинополем. Греция и Турция, опасавшиеся превентивного удара со стороны друг друга в случае, когда одна из них обладала стратегическим преимуществом за счет численного превосходства военно-морского флота, начали наращивать свои морские вооружения. По меткому замечанию американского исследователя П. Хальперна, все это напоминало пародию на морское соперничество великих держав. Греция и Османская империя обладали скудными материальными ресурсами, для того чтобы содержать крупные морские флоты (в их случае речь шла о численном перевесе в один корабль), не говоря уже о том, чтобы самостоятельно строить суда. Между представителями крупных европейских судостроительных компаний развернулась настоящая борьба за турецкие и греческие заказы[974]. Все это способствовало дальнейшей милитаризации Эгейского моря, а значит, и всего Восточного Средиземноморья. Обозреватели прогнозировали эскалацию греко-турецкого вооруженного конфликта летом 1914 г.[975]

Греция, которая доверила реорганизацию своего флота британской военно-морской миссии, стремилась к заключению военно-морской Антанты с Англией. Адмиралтейство не без интереса взирало на подобную перспективу, рассчитывая использовать Ионические острова как военно-морскую базу в случае войны с Австро-Венгрией на Адриатике[976]. Но с изменением международной ситуации в Лондоне начали отказываться от этой идеи. Так, глава германского военно-морского ведомства А. Тирпиц в феврале 1914 г. в своей речи перед бюджетной комиссией Рейхстага назвал предложение Черчилля о соотношении британских и германских дредноутов 16:10 приемлемым. Кроме того, австрийский парламент отложил решение о финансировании второй эскадры дредноутов. Таким образом, в Восточном Средиземноморье складывалась благоприятная для англичан расстановка сил[977].

Показательно, что и Британия, и Германия стремились предотвратить военные действия между Турцией и Грецией, а потому каждая со своей стороны пыталась наладить диалог между Константинополем и Афинами[978]. Взаимное нежелание Англии и Германии осложнять обстановку в стратегически важном для них Восточном Средиземноморье позволяло надеяться на локализацию возможного греко-турецкого столкновения и недопущение вмешательства туда третьих стран.

Таким образом, в первой половине 1914 г. разворачивался процесс становления Балканской подсистемы, связанный с разрешением противоречий локального характера: албанского вопроса, а также пресечением сербской и греческой администрацией деятельности болгарского движения на присоединенных территориях. Эти проблемы, как мы видели, могли быть решены путем компромиссов и частичных уступок, т. е. путем саморегуляции подсистемы. Однако главный вопрос заключался в пределах этой саморегуляции. Реваншизм Болгарии и Турции, несомненно, являлся деструктивным фактором, но на рассматриваемом этапе было сложно до конца оценить степень его воздействия на подсистему, которая все еще находилась в состоянии трансформации. Русская военная разведка в своих донесениях констатировала политическое брожение в балканских обществах. В частности, Е.Ю. Сергеев и А.А. Улунян в своей монографии ссылаются на агентурные данные, в соответствии с которыми черногорский король Николай в сговоре с сербской оппозицией планировал свержение правящей династии Карагеоргиевичей, последующее объединение двух славянских королевств в единое государство и установление там собственного режима. Австро-Венгрия, которой черногорский правитель гарантировал внешнеполитическую лояльность будущего государственного образования, поддержала намечавшейся заговор[979]. Но опять же вопрос о том, насколько проекты подобного рода были осуществимы в реальности, оставался открытым.

На взгляд Лондона, отсутствие проблем, способных обрушить изнутри новый региональный порядок[980], а также окончательное размежевание балканского и ближневосточного вопросов, привели к тому, что Форин Оффис перестал рассматривать полуостров как очаг нестабильности на политической карте мира. Успешная локализация великими державами Балканских войн, а также продемонстрированное ими стремление не выносить на повестку дня вопрос о судьбе азиатской Турции позволяли Уайтхоллу рассчитывать на то, что гипотетическая эскалация конфликта на Балканах не затронет Ближневосточный регион. Это способствовало тому, что в британской внешнеполитической стратегии кануна Первой мировой войны вопросы, связанные с международной обстановкой на Балканах, постепенно утрачивали остроту и актуальность.

Кроме того, падение интереса Лондона к ситуации в Юго-Восточной Европе было вызвано попытками британцев если не радикально пересмотреть, то по-новому расставить акценты в своем взаимодействии с Германией и Россией. Достижение с Берлином соглашения по Багдадской железной дороге мыслилось английской дипломатией как реализуемая на практике возможность урегулирования (пусть и в краткосрочной перспективе) вопроса, критического с точки зрения безопасности Британской империи в Азии, со своим принципиальным соперником на международной арене. Соответственно, временное сглаживание наиболее острых углов во взаимоотношениях с Германией привело к тому, что, во-первых, значение Балкан как комплекса региональной безопасности, нацеленного против австро-германского блока, снижалось. Во-вторых, в условиях англо-германской «разрядки» чиновники Форин Оффис, в отличие от более раннего периода, постепенно отходили от восприятия региона как инструмента укрепления британско-русской Антанты.

Проявлением новой тенденции в балканской политике Англии можно считать реакцию официального Лондона на военную миссию в Константинополе германского генерала О. Лимана фон Сандерса. В соответствии с соглашением, заключенным между Берлином и Портой в ноябре 1913 г., группе германских военных в составе 42 человек поручалось провести реорганизацию османских вооруженных сил; Лиман фон Сандерс был назначен командующим первым армейским корпусом в Константинополе. В Петербурге новость об отправке немецкой миссии в Константинополь вызвала шквал негодования: военное присутствие Германии на Босфоре могло обернуться для России стратегической ловушкой в случае войны с Центральными державами[981].

В Лондоне в свою очередь не рассматривали германскую акцию как повод для серьезного беспокойства. Британские дипломаты характеризовали страхи русского правительства как неоправданные и преувеличенные[982]. В данном вопросе Британия заняла уклончивую позицию. В обозначенный период Лондон попытался сочетать в своей ближневосточной политике такие разнородные элементы как стремление сохранить англо-русскую Антанту, с одной стороны, и курс на сближение с Германией, а также нежелание окончательно отталкивать от себя Порту – с другой. На словах британские дипломаты не отрицали справедливости протестов Петербурга: послы Тройственного согласия выступили с совместным демаршем в Константинополе. Признавая право России в случае провала попыток достичь компромисса с Германией на меры, необходимые для восстановления ее престижа, чиновники Форин Оффис вместе с тем не считали возможным оказать своему партнеру по Антанте поддержку в том объеме, в котором ее ожидал от Англии русский МИД[983]. Настаивая на отстранении Лимана фон Сандерса от командования константинопольским гарнизоном, британцы сами оказывались в довольно щекотливом положении, ибо реорганизацией турецкого флота руководил британский адмирал А. Лимпас, а в декабре 1913 г. османской стороной был сделан официальный запрос британскому правительству на отправку дополнительно 8 морских офицеров и 24 служащих в Турцию.

Кроме того, почти в это же время Порта заключила важное соглашение с группой британских компаний, занимавшихся выпуском военной продукции: «Армстронг, Уитворт и Ко» и «Викерс Лтд.». В соответствии с новым контрактом создавалась компания, которая номинально являлась османской, но управлялась группой британских директоров. Она на 30 лет получала монополию, за исключением бассейна Красного моря и Персидского залива, на ремонт и сооружение военных судов Османской империи. Компании также передавались существовавшие военные арсеналы в константинопольской бухте Золотой Рог и право на постройку военно-морской базы с большим плавучим доком в Исмиде (северо-запад Малой Азии)[984].

Все эти мероприятия Порты в конце 1913 г. привели к тому, что, во-первых, британские военно-промышленные предприятия приобретали гарантированные заказы на довольно продолжительный срок, а, во-вторых, англичане могли контролировать состояние турецкого военно-морского флота и, соответственно, ситуацию в Восточном Средиземноморье. Конечно, турки, опираясь на свой многолетний и проверенный опыт лавирования между великими державами, рассчитывали таким образом нейтрализовать Россию и извлечь выгоды из англо-германского сотрудничества. При таком раскладе интересам Берлина и Лондона противоречил распад Османской империи.

Несмотря на высокие ставки (фактически на кон был поставлен контроль над Проливами), инцидент с германской военной миссией был урегулирован дипломатическими средствами. Генерал Лиман фон Сандерс был произведен в ранг генерального инспектора турецкой армии и, следовательно, освобожден от должности командующего столичным армейским корпусом. Урегулированию кризиса, как нам представляется, во многом способствовала неопределенная позиция, занятая Великобританией: ни Петербург, ни Берлин не решались предпринимать резкие шаги, не зная, какова будет реакция Лондона.

Казалось бы, сочетание политики «Антанты» и «детанта» приносило свои плоды. Временное взаимопонимание с Германией по балканскому и ближневосточному вопросу позволяло британскому правительству переключить внимание на упорядочение отношений с Россией в Персии и Центральной Азии. Как убедительно показала в своей монографии американская исследовательница Дж. Сигел, накануне Первой мировой войны британское и российское руководство пришло к осознанию того, что конвенция 1907 г. исчерпала себя. В Лондоне и Петербурге, а также среди британских и российских дипломатов на местах все настойчивее раздавались призывы пересмотреть один из ключевых пунктов соглашения 1907 г. – о нейтральной зоне в Персии. Речь шла о ее окончательном разделе на русскую и британскую сферы влияния[985]. Однако конкретные детали территориального размежевания, а также желание России укрепить свои позиции в Афганистане, с одной стороны, и действия Великобритании, направленные на установление контроля над Тибетом, – с другой, препятствовали эффективному поиску компромисса. Несомненно, новый раунд в «Большой игре», призом в которой являлась гегемония в Азии, создавал ощутимое напряжение в англо-русских отношениях, но все же не вел к разрыву Антанты.

На первый взгляд, флуктуирующая блоковая политика позволила Лондону достичь того состояния равновесия международной системы, которое в общих очертаниях напоминало реалии XIX в., когда Великобритания играла роль системного лидера без видимых на то усилий и успешно отстаивала свои интересы, используя механизм «европейского концерта», но, как будет показано в следующем параграфе, своими действиями британское правительство только нагнало туман в «балканский лабиринт», тем самым приблизив трагическую развязку.

§ 4. Одержимость «Карфагеном» захлопнула «Фукидидову ловушку»? Балканское измерение Июльского кризиса 1914 г. и Великобритания

«Карфаген должен быть разрушен!» – эта фраза, позаимствованная французским послом в Вене Альфредом Дюменом у римского сенатора Катона-старшего[986], как нельзя лучше характеризует моноориентированность внешней политики Австро-Венгрии. Только в отличие от римского сенатора, ратовавшего за полное уничтожение главного геополитического соперника республики и установление безраздельного господства Рима в Средиземноморье, правящие круги Дунайской монархии преследовали куда более скромные цели: все их внешнеполитические построения сводились к расправе над малой страной Балканского полуострова – Сербией. Такая феноменальная региональная концентрация внешней политики великой державы, являвшейся неотъемлемым элементом баланса сил в Европе и важной частью существовавшей в начале XX в. «паутины» союзов, не могла не отразиться на функционировании всей предвоенной системы международных отношений, что и проиллюстрировала цепь драматических событий, запущенных роковой гибелью наследника австро-венгерского престола Франца Фердинанда и его супруги герцогини Софии фон Гогенберг от рук члена подпольной организации «Млада Босна» Гаврилы Принципа 28 июня 1914 г. Осознавали ли сами великие державы, в том числе и Великобритания, степень и возможные последствие такой «растворенности» внешней политики Дунайской монархии в «балканском лабиринте»? И действительно ли Англия, стремясь не допустить появление еще одной мировой державы, подобно эллинскому гегемону, угодила в описанную Фукидидом ловушку, запутавшись в «балканском лабиринте»? В заключительной главе мы постараемся дать ответы на эти вопросы.

В силу набора причин исторического характера, связанных как со спецификой политического развития Юго-Восточной Европы, так и борьбой различных цивилизационных моделей за доминирование на этом пространстве, монархия Габсбургов традиционно присутствовала в северо-западной части Балканского полуострова. Западные авторы отмечали «посреднические» функции Австро-Венгрии в процессе взаимодействия балканских народов с внешним миром и прежде всего с Европой. Французский военный аналитик Ж. Нио в конце XIX в. писал о том, что Австро-Венгрия была связующим звеном между Балканами и «европейской цивилизацией»[987], а известный британский историк-славист Р.У. Сетон-Уотсон, активно поддерживавший борьбу югославян против Австро-Венгрии в годы Первой мировой войны, в самом начале XX в. указывал на особую миссию многонациональной монархии Габсбургов, призванной распространить на Балканы свет европейской культуры[988].

В отличие от других великих держав, обладавших обширными геополитическими интересами, внешнеполитические амбиции Австро-Венгрии ограничивались лишь одним регионом: империя Габсбургов увязывала свой великодержавный статус с доминированием на Балканах. Однако усиление Сербии и изменение ее удельного веса в межбалканских взаимодействиях в обозначенный период воспринимались правящими кругами Австро-Венгрии как преграда на пути к достижению гегемонии в Юго-Восточной Европе. Так, существование в регионе государства, стремившегося проводить самостоятельный внешнеполитический курс, а также его национальный состав, который потенциально мог катализировать югославянский ирредентизм в рамках Монархии, вели к тому, что Вена и Будапешт считали Сербское королевство главной угрозой национальной безопасности Австро-Венгрии, как с точки зрения ее балканской стратегии, так и внутриполитической стабильности.

События Боснийского кризиса 1908–1909 гг. превратили югославянский вопрос в ключевую внутри– и внешнеполитическую дилемму Дунайской монархии. Как верно подметил британский историк А.Дж. П. Тэйлор, обращаясь к сюжетам, связанным с аннексией Боснии и Герцеговины, антисербская политика Австро-Венгрии не просто не урегулировала югославянскую проблему, но, напротив, создала ее. Как и в случае с итальянским Пьемонтом, по заключению Тэйлора, агрессивный тон Вены способствовал возвышению позиций Сербии и потери их Австро-Венгрией, которая в начале XX в. обвиняла во всех своих промахах «Пьемонт» югославянский, тем самым опускаясь до уровня столь ненавистного ей малого балканского королевства[989]. Однако сама Вена была склонна рассматривать итоги Боснийского кризиса как несомненный внешнеполитический успех: на страницах кадетской газеты «Речь» цитировались слова австро-венгерского министра иностранных дел А. Эренталя, который утверждал, что обладание Боснией делало империю Габсбургов «балканской державой»[990]. Таким образом, оккупация, а затем аннексия Боснии и Герцеговины отразили стремление Австро-Венгрии закрепить за собой системообразующую роль в Балканском регионе.

Однако гегемонисткие замыслы правящей элиты Дунайской монархии приходили в объективное столкновение с существовавшими балканскими реалиями. Как свидетельствовали крупные международные кризисы последней трети XIX – начала XX в. (Восточный кризис 1875–1878 гг. и Балканские войны 1912–1913 гг.), ключевым фактором формирования регионального порядка в Юго-Восточной Европе были подъем национально-освободительного движения на территории европейской Турции и стремление малых балканских стран реализовать свои национальные программы. Становление регионального порядка на Балканах, таким образом, сопровождалось отторжением из его организма многонациональной Османской империи. В 1913 г. этот процесс был завершен. Однако вопрос о присутствии в Юго-Восточной Европе другой полиэтничной империи – Австро-Венгрии – так и остался нерешенным.

Разумеется, Дунайской монархии, в отличие от Османской империи, никто категоричных диагнозов не ставил: Австро-Венгрия не являлась неизлечимо «больным человеком Европы». К началу 1914 г. в целом не утратило своей актуальности суждение, высказанное еще в 1906 г. российским публицистом Л.М. Василевским относительно судеб империи Габсбургов: «решить вопрос о том, распадется ли она (Австро-Венгрия – О. А.) на составные части или пойдет и дальше по пути централизации – дело почти невозможное. Уместнее ставить вопрос так: дряхлеет ли уже Австрия или она еще не соорганизовалась»[991]. Похожая постановка проблемы отличала историко-аналитические исследования специального корреспондента «Таймс» в Вене Г.У. Стида, который указывал на резистентность Австро-Венгрии внутренним и внешним угрозам, на скрытые запасы ее жизненных сил[992].

Такая осторожность в прогнозах иностранных экспертов обусловливалась тем, что на протяжении долгого времени жизнеспособность и развитие Дунайской монархии определялось слаженной работой целого комплекса политических и социально-экономических институтов, каковыми выступали династия и аристократия, бюрократия и армия, католическая церковь, а также единый внутренний рынок. Однако к началу XX в. ввиду роста национального самосознания и производственных сил народов, населявших Дунайскую монархию, исчерпывался объединяющий потенциал перечисленных институций[993]. В политической жизни страны на передний план выдвинулись вопросы, связанные с усилением дезинтеграционных тенденций в Австро-Венгрии, которые после Балканских войн в восприятии австро-венгерского руководства начали принимать угрожающий размах. Проблема заключалась не только в том, что сопредельные с Австро-Венгрией Сербия и Румыния расширили свою территорию и упрочили позиции в регионе, хотя это и требовало от Вены поиска ответа на новые внешнеполитические вызовы, но и в том, как сербы, и в целом югославяне, а также румыны, населявшие империю, на это реагировали. Положение усугублялось тем, что отсутствие консенсуса среди правящих кругов Австро-Венгрии по вопросу реформирования государственно-политической структуры полиэтничной империи затрудняло выработку сбалансированной и адекватной политики на Балканах. Это тесная корреляция внутри– и внешнеполитических сюжетов, собственно и обусловливавшая драматичность всей ситуации, была точно зафиксирована иностранными наблюдателями. Так, Э. Кроу в разгар Первой балканской войны даже обязал посла в Вене и генерального консула в Будапеште готовить ежемесячные отчеты о местных событиях, указывая на размытость грани между внутренней и внешней политикой Дунайской монархии[994]. Это мнение высокопоставленного чиновника Форин Оффис заочно разделял и кн. Н.А. Кудашев, ибо, по его словам, «весьма трудно обходить молчанием такие факты, которые в любом другом государстве не заслуживали бы быть отмеченными в дипломатических донесениях»[995]. Принципиальным становилось понимание подвижек, происходивших на политической сцене Двуединой монархии, ведь они существенным образом могли сказаться на выработке ее внешнеполитического курса.

Таким образом, острота национальных противоречий, сотрясавших Австро-Венгрию, была весьма распространенной темой для размышлений среди дипломатов и публицистов: система дуализма, языковой вопрос, избирательная реформа в Транслейтании, итальянский, румынский и югославянский ирредентизмы – эти чисто внутренние перипетии Австро-Венгрии были на слуху у современников. Но даже столь неполный перечень вопросов свидетельствовал о многослойности и многоаспектности национальной проблемы в империи Габсбургов и ее проекции на внешнюю политику страны.

Действительно, национальный вопрос в Австро-Венгрии был тем стержнем, вокруг которого вращалась вся внутренняя и внешняя политика монархии. Если на протяжении большей части XIX в. политическая жизнь государства Габсбургов определялась австро-венгерским антагонизмом, то в начале XX в. актуализировались проблемы, связанные с правами и статусом невенгерских и негерманских народов монархии. Особой остротой и запутанностью отличалась национальная проблема в Транслейтании, где против политики «мадьяризации» с разной степенью интенсивности выступали сербы и хорваты, румыны и словаки. Национальный вопрос в Венгрии, как писал Р.У. Сетон-Уотсон, подготовивший ряд трудов по этой теме, «затрагивает буквально все проблемы Ближнего Востока, и то, каким образом он будет решен, окажет решающее влияние на баланс сил на Балканах»[996].

И для иностранных наблюдателей, и для австро-венгерских правящих кругов было очевидно, что перед империей стояла жизненно важная задача, заключавшаяся в реорганизации ее политической системы на более современных и рациональных началах. Одним из вариантов модернизации прежней политической конструкции являлась трансформация Австро-Венгрии из Двуединой монархии в Триединую, где славяне были бы уравнены в правах с немцами и венграми. Британские дипломаты в своих донесениях довольно подробно описывали подобного рода проекты. Если говорить о «югославянском» аспекте создания Триединой монархии, то авторы этой идеи, как виделось британскому консулу в Будапеште Гранту Даффу, призывали к формированию югославянского королевства в рамках империи Габсбургов на базе слияния Хорватии-Славонии, Далмации и Истрии, а также Боснии и Герцеговины, что подразумевало выход из состава Венгрии Хорватии-Славонии. В качестве примера такого замысла Грант Дафф приводил меморандум члена Хорватского сабора Загораца и депутата рейхсрата Сефордича, ссылавшихся на жалованную грамоту Франца Иосифа I от 26 февраля 1861 г., в которой австрийский император отмечал желательность объединения в будущем Далмации с Хорватией-Славонией и «воссоздания древнего королевства Хорватия-Славония-Далмация»[997]. В условиях, когда даже в самой Транслейтании венгры не представляли этнического большинства, Будапешт яростно критиковал любые инициативы государственно-административных реформ, могущих в перспективе лишить венгров их привилегированного положения в империи[998]. Так, эрцгерцог Франц Фердинанд, являвшийся сторонником федерализации Австро-Венгрии, был крайне непопулярен среди венгерской знати.

Теоретически Лондон считал сербо-хорватское сотрудничество решающим фактором успешного противостояния югославян жесткой национальной политике венгров. В начале 1912 г. британские консулы в Рагузе (Дубровник) и в Сараево сообщали о совместных демонстрациях сербов и хорватов, осуждавших действия венгерских властей и солидаризировавшихся со своими соплеменниками, проживавшими в Транслейтании. Такие акции, как правило, заканчивались публичным сожжением венгерского флага[999]. Тем не менее конструктивное сербо-хорватское взаимодействие казалось как сотрудникам Форин Оффис, так и ученым-славистам весьма неопределенной категорией. Оценивая эффективность упомянутых выше манифестаций, британский консул в Сараево Фримен отмечал, что «они показывают, насколько в южных славянах глубоко укоренена любовь к политике, сколь велик в них энтузиазм, но насколько безнадежно они разделены религией»[1000]. Еще в 1908 г. Сетон-Уотсон, оценивая способность двух югославянских народов к политическому объединению, писал о том, что невозможно совместить друг с другом представления о средневековых «империях» Звонимира и Стефана Душана[1001]. В свете этих суждений британских специалистов югославянский вопрос хотя и обладал значительным деструктивным потенциалом с точки зрения внутриполитической устойчивости многонациональной империи Габсбургов, но не угрожал ее территориальной целостности.

Однако, как продемонстрировали Балканские войны, изменение политической конфигурации в регионе оказывало мощное давление на расклад сил внутри самой Дунайской монархии. Помимо, собственно, активизации сербского населения Австро-Венгрии и пополнения за счет ее сербских подданных армии соседнего воюющего королевства, наблюдался рост югославянского движения в целом, а также открытая демонстрация ее славянскими подданными своих просербских симпатий. Так, на страницах Парижского журнала «Ревю дэ дё Монд» описывалась сцена, в которой чешские пехотинцы под впечатлением от сербских побед бросали ружья с криками «Да здравствует Сербия»[1002]. Проекция правительством монархии подобных настроений на общебалканскую обстановку побуждала его держать армию в состоянии постоянной боеготовности. Была проведена частичная мобилизация войск; запасные не отпускались с военной службы, в результате чего довольно большое количество людей было отвлечено от своих рабочих мест, что, как констатировал российский генеральный консул в Будапеште М. Приклонский, наносило урон экономике страны[1003].

Причем австро-венгерские власти, по донесениям дипломатов держав Антанты, своими действиями не только не способствовали разрядке внутриполитической напряженности, а, напротив, сгущали краски и усугубляли обстановку, обращаясь к мерам военного времени. В Боснии, по сообщениям британского консула Фримена, получила разгул шпиономания: повсеместно, с подачи местной администрации, производились аресты и задержания невинных людей[1004]. Сараево, да и вся Босния, как констатировал русский генеральный консул Игильстром, были превращены в военный стан: все училища, музей и другие общественные здания были заняты войсками. Столь удручающая картина, разумеется, наталкивала современников на один принципиальный вопрос, а именно: насколько оправданными выглядели опасения австро-венгерского правительства в восприятии дипломатов Антанты? Не являлись ли они умышленно преувеличены правящими кругами Дунайской монархии, чтобы развязать себе руки для максимального ослабления потенциального противника в регионе?

Расширение Сербского королевства в ходе Балканских войн, как констатировали западные дипломаты, поставило Австро-Венгрию в патовую ситуацию, при которой война становилась чуть ли ни единственным способом затормозить центробежные тенденции на территории империи. Иными словами, с новой силой на поверхность была вынесена сложнейшая проблема международных отношений того времени – проблема сосуществования и взаимодействия великих держав и малых стран в рамках одного региона: границы экспансии и диктата великой державы и право малой страны отстаивать свой суверенитет и защищать свои интересы. Довольно показательным является тот факт, что профессиональные дипломаты и представители гуманитарной общественности имели различные подходы к этим вопросам. Так, например, в русле бытовавшей в ту эпоху системы внешнеполитических представлений Ф. Картрайт не был склонен рассматривать давление Двуединой монархии на Сербию как проявление «агрессии». Подобно другим великим державам, Австро-Венгрия, на взгляд британского дипломата, использовала «право соседства» («Lе droit de voisinage»), чтобы поддерживать порядок на своем «заднем дворе», т. е. в западной части Балканского полуострова. В соответствии с этой логикой империя Габсбургов была не только вольна определять расстановку сил в регионе, но и вмешиваться во внутренние дела соседствовавших с ней малых стран. Подобным же образом, как указывал Картрайт, действовали Россия в Северной Персии и Маньчжурии и США в Центральной Америке.

Британские и французские обозреватели, наоборот, указывали на то, что Балканские войны породили новые тенденции в развитии международных отношений, продемонстрировав жизнеспособность малых стран региона, их решительность и самоотверженность в отстаивании собственных национальных интересов, в том числе, это относилось и к Сербии. В период балканского кризиса 1912–1913 гг., как отмечал Р.У. Сетон-Уотсон, современники в полной мере могли наблюдать последствия национального возрождения Сербии, которое являлось наиболее поразительной чертой недавней балканской истории и которое осталось незамеченным внешним миром[1005]. Констатировалось нежелание австро-венгерского руководства замечать новые веяния в международной жизни. Авторитетный французский журналист Рене Пино указывал на примитивность, «стереотипность» балканской политики Австро-Венгрии: «В Австрии, – замечал он саркастически, – говорят о сопротивлении Сербии так, как во Франции о восстании в Дагомее»[1006].

В аналитических обзорах, появлявшихся в европейских периодических изданиях, французских и британских, Вена зачастую изображалась как сторона, потерпевшая поражение в Балканских войнах. И это притом, что монархия Габсбургов не лишилась никаких территорий, а ее жесткая, агрессивная дипломатия «балансирования на грани войны», казалось бы, приносила свои плоды, например, в виде образования Албанского государства. Чем было вызвано такое несоответствие «реальной» картины и ее журнальных интерпретаций? На взгляд уже цитировавшихся Р. Пино, Г.У. Стида и Р.У. Сетон-Уотсона, итоги Балканских войн и прежде всего усиление и укрупнение Сербского королевства – событие внешнее с точки зрения политической жизни Австро-Венгрии – оказало дестабилизирующее воздействие на сложный организм многонациональной империи Габсбургов[1007]. Так, Сербия, как выражался Пино, «этот постоянный объект насмешек венской бюрократии», превращалась в центр притяжения югославян империи[1008]. И усиление гравитационного поля между югославянским ядром в лице Сербии и югославянским элементом в рамках Дунайской монархии грозило взорвать последнюю изнутри. Однако, в отличие от законов физики, упомянутые авторы, считали главной причиной движения частиц, т. е. югославян, не столько формирование мощного центра, сколько распад прежних политических связей и структур в самой империи Габсбургов, а также желание ее руководства игнорировать этот процесс. И если политики не имеют возможности повлиять на действия физических сил, то Вена, как это представлялось европейским авторам, вполне могла помешать притяжению югославян к Сербии, инициировав перестройку Двуединой монархии[1009].

Еще один важный момент, который высветили события Балканских войн, заключался в том, что фактор общественного мнения начинал все сильнее воздействовать на процесс принятия внешнеполитических решений в Австро-Венгрии. Особенно жаркие дискуссии по вопросам балканской политики Дунайской монархии разгорелись в Транслейтании, что неоднократно фиксировали в своих донесениях русские и британские дипломаты. Как передавал из Будапешта британский генеральный консул У. Макс Мюллер, во время заседания венгерской делегации оппозиция довольно резко критиковала Берхтольда за непоследовательный внешнеполитический курс на Балканах в период кризиса 1912–1913 гг.: провал попыток защитить интересы Австро-Венгрии в регионе и непомерные военные затраты, связанные с частичной мобилизацией войск[1010]. Более того, звучали призывы (правда, не разделяемые подавляющим большинством правящей элиты) о смене внешнеполитической ориентации Двуединой монархии: отход от Драйбунда и развитие сотрудничества с державами Антанты. Одним из выразителей этой точки зрения был видный лидер оппозиции граф М. Каройи[1011].

Неудовлетворенность венгерского общества балканской политикой Вены, с одной стороны, и отсутствие внутри него единодушия по внешнеполитическим сюжетам – с другой, также нашли отражение в венгерской прессе. Как констатировал русский генеральный консул в Будапеште М. Приклонский, на страницах венгерских печатных изданий прослеживались две тенденции: приверженность конфронтационной модели взаимодействия с Россией и ее «балканскими протеже» (Сербией и Черногорией) и осуждение этих провокационных публикаций. Причем, как подчеркивал Приклонский, в будапештских изданиях констатировалась нетождественность интересов Венгрии и Дунайской монархии: «Наше отечество Венгрия, а не монархия, и чем сильнее монархия, тем слабее наше отечество»[1012]. От Вены требовалось доказать обоснованность ее балканской политики, общность интересов обеих частей Дунайской монархии в Юго-Восточной Европе. На деле это означало, что сближение позиций Транслейтании и Цислейтании зависело от обострения ситуации на Балканах, ибо оно предполагало консолидацию усилий Вены и Будапешта для противодействия сербской угрозе военными методами. Общественное мнение, как можно заключить из донесений иностранных дипломатов, вносило изрядный элемент непредсказуемости в выработку балканской политики Австро-Венгрии.

Таким образом, за несколько предвоенных лет произошла практически тотальная «балканизация» внешней политики Австро-Венгрии. Для Вены проблемы поддержания своего международного престижа и внутриполитическая дилемма в виде неурегулированного югославянского вопроса были неотделимы друг от друга и возможность их разрешения увязывалась с доминированием на Балканах, которое предполагало включение Сербского королевства в сферу влияния империи Габсбургов и, соответственно, ликвидацию самой идеи «югославянского Пьемонта». Такая «запрограммированность» австро-венгерской политики на сербском направлении резко лимитировала Вене пространство для дипломатического маневрирования и подталкивала ее к использованию силовых методов для реализации своих целей, заключавшихся в сохранении территориальной целостности империи и ее великодержавного статуса. Вместе с тем специфика существовавшей системы международных отношений: ее многополярный характер, довольно зыбкая граница между противостоявшими друг другу военно-политическими блоками, наличие противоречий в рамках самих блоков (например, австро-итальянское соперничество на Балканах) – все это сдерживало Австро-Венгрию от военного выступления против Сербии. У современников событий создавалось впечатление некоторой непредсказуемости, поливариантности развития событий на Балканах.

Еще один важный момент, который нельзя не отметить, заключается в том, что перспектива исчезновения Австро-Венгрии и образования в Центральной Европе геополитического вакуума не вызывала восторгов ни у британской, ни у французской, ни у российской дипломатии, хотя державы Антанты и были заинтересованы в подрыве международных позиций Драйбунда. Такая точка зрения была особенно распространена среди британского истеблишмента. Предполагалось, что распад империи Габсбургов повлек бы за собой дальнейшее усиление Германии за счет поглощения ею немецких провинций Дунайской монархии и ее выхода к Средиземному морю, а также образование на ее руинах ряда славянских государств, которые составили бы зону перманентной нестабильности в Европе. В свете этого существование Австро-Венгрии являлось важным фактором поддержания силового равновесия на европейском континенте[1013]. Однако летом 1914 г. Дунайская монархия, уже мыслившая исключительно категориями балканской политики и, соответственно, постепенно трансформировавшаяся в региональную державу, непредумышленно сама сделала первый шаг к тому, чтобы обрушить общеевропейское равновесие.

С точки зрения Австро-Венгрии к июлю 1914 г. на европейском континенте сложилась выгодная для нее расстановка сил: прежде всего, это была англо-германская «разрядка», факт существования которой мог удержать Петербург от принятия радикальных шагов. В Вене не осталось незамеченным смягчение позиции Лондона в отношении ее балканской политики. Франц Иосиф в разговоре с Картрайтом отмечал сдержанный тон британской прессы во время балканского кризиса 1912–1913 гг.[1014], а Берхтольд в своей речи перед венгерскими делегатами охарактеризовал положение Англии на международной арене как «связующее звено между двумя Союзами»[1015]. Продемонстрированное Лондоном после Балканских войн стремление дистанцироваться от проблем региона укрепляло в австро-венгерских правящих кругах надежду на британское невмешательство в случае возникновения войны на полуострове.

Убийство Франца Фердинанда послужило Вене сигналом к действию. Затягивать с выступлением против Сербии, на ее взгляд, было опасно. От австро-венгерских дипломатов в балканских столицах стекалась информация о катастрофическом падении влияния Двуединой монархии в регионе. В Бухаресте, по сообщениям австро-венгерского посланника в Румынии О. фон Чернина, «все без исключения полагали, что монархия стоит на пороге заката и распада»; представители России и Франции убеждали румын «покинуть тонущий корабль, пока не поздно». Австро-венгерский дипломат не сомневался в том, что Париж и Петербург работали над созданием нового Балканского союза с целью завершить окружение Монархии и сокрушить ее[1016]. В свете этого расправа над Сербией позволила бы Австро-Венгрии не только урегулировать югославянский вопрос в рамках империи, но и утвердить свои лидирующие позиции в новой подсистеме: разгром соседнего славянского королевства мог вызвать так называемый «эффект победителя», т. е. переход остальных балканских государств на сторону Центральных держав[1017].

В австро-венгерском генеральном штабе разрабатывались различные варианты кампании против Сербии. Предусматривалась как частичная мобилизация (в случае локализации военных действий на Балканах), так и всеобщая (в случае войны против одной из великих держав, России или Италии). В Вене делали ставку на превентивный удар по Сербии, ее молниеносный разгром до вступления в войну России или Италии[1018]. Как уже отмечалось, начальник австро-венгерского генерального штаба Конрад фон Гетцендорф и покойный Франц Фердинанд стремились избежать военного конфликта с Россией, которая по своим людским и материальным ресурсам значительно превосходила Дунайскую монархию. Фон Гетцендорф признавался: «Из всех возможных войн меня больше всего беспокоит перспектива войны с Россией, и я не хочу, чтобы она началась»[1019]. Наиболее предпочтительным выходом для правящих кругов Дунайской монархии явилась бы локализация австро-сербского конфликта на Балканах.

А теперь зададимся вопросом: каким же образом региональные амбиции и страхи угасающей великой державы запустили в действие механизм разрушения всей Венской модели международных отношений? Какие для этого были созданы специфические международно-политические условия?

Вряд ли можно назвать напряженность во взаимоотношениях между великими державами и постоянную политическую турбулентность на Балканах абсолютно взаимообусловленными процессами, ибо их генезис имел различную природу. В первом случае речь шла о динамике соперничества между великими державами в «эпоху империализма», движущим фактором которого было стремление ключевых игроков упрочить свои военно-стратегические, экономические и политические позиции в рамках тогдашней системы международных отношений. Если же эти рамки оказывались тесны для аспираций той или иной великой державы, то она рассчитывала на их «раздвижение», вплоть до возможности обрушения всей международно-политической конструкции. Что же касается нестабильности на Балканах, то она была вызвана более «долгоиграющими» факторами: задачами завершения национального освобождения балканских народов, строительством ими своей государственности, а также адаптацией к новым региональным границам и в связи с этим выработкой modus vivendi со своими соседями. Однако в тех внешнеполитических реалиях блоковое противостояние великих держав и нестабильность на Балканах начали «подпитывать» друг друга, что наглядно продемонстрировали вспыхивавшие в регионе кризисы – Боснийский кризис 1908–1909 гг. и Балканские войны 1912–1913 гг. Этот второй конфликт: характер ведение боевых действий, почти патовая ситуация, в которой оказалась европейская дипломатия из-за желания Австро-Венгрии сломить сопротивление Сербии и Черногории во время Адриатического и Скутарийского кризисов, а также последующие территориально-политические изменения в регионе – создал крайне тревожную атмосферу в Европе[1020].

Развернувшаяся между балканскими государствами борьба на региональном уровне спровоцировала новый виток гонки вооружений и вела к дальнейшей милитаризации международных отношений. Хотя вряд ли можно говорить о том, что опыт и уроки Балканских войн в полной мере были учтены стратегами в европейских столицах, налицо были очевидные вещи: балканские союзники и Турция воевали оружием, изготовленном на оборонных предприятиях великих держав, военные доктрины которых также были частично адаптированы местными игроками. По этому поводу корреспондент британского журнала «Экономист» писал: «Винтовки, амуниции, морское вооружение, осадные и скорострельные орудия, выпущенные разными заводами, так часто обсуждались и сравнивались некоторыми журналистами во время Балканской войны, что временами какой-нибудь циник мог подумать, что это была война саморекламы и взаимной брани между большими компаниями-производителями вооружений, а не национальная и религиозная борьба за контроль над территорией»[1021].

Военные успехи балканских союзников подтолкнули Берлин к принятию нового военного закона. Представляя рейхстагу его проект в феврале 1913 г., рейхсканцлер Т. фон Бетман-Гольвег констатировал, что «в результате событий, разразившихся на Балканах, соотношение сил в Европе резко изменилось»[1022]. Ситуация, на взгляд германского военного командования, все больше приближалась к апокалипсису ввиду проводимых российским руководством мер, направленных на усиление армии империи[1023]. Столь мрачные прогнозы позволяли германскому Генштабу обосновать в глазах правительства и различных политических партий необходимость пополнения состава армии и увеличения расходов на укрепление обороноспособности страны. В итоге в июле 1913 г. рейхстаг вотировал очередной военный закон, предусматривавший увеличение численности армии на 1/6, что обходилось государственной казне 884 млн марок (кроме того, из бюджета выделялась дополнительная статья расходов на военные нужды в 183 млн). Военный министр России В.А. Сухомлинов в общем-то с пониманием относился к этим мероприятиям, инициированным его немецкими коллегами, признавая в разговоре с французским военным атташе генералом де Лагишем, что «Германия находится в критическом положении. Она со всех сторон окружена врагами: Францией – с Запада, Россией – с Востока»[1024].

Реакцией на наращивание германских вооруженных сил стал закон о трехлетней военной службе во Франции. «Германские военные законы, как бы то ни было, ставили нас перед необходимостью вотировать собственные (военные законы – О. Л.)», – вспоминал президент Французской Республики Р. Пуанкаре[1025]. Одобренный в июле 1913 г. Национальным собранием Франции, закон о трехлетней военной службе предусматривал увеличение французской армии на 1/6 в мирное время – зеркальный ответ немцам.

В России же после бурных межведомственных дискуссий относительно дальнейших планов реорганизации русской армии и объемах ее ассигнований Думой в июне 1914 г. была утверждена так называемая «Большая программа», нацеленная, по докладу военного министерства, на «укрепление существующих и создание новых войсковых частей в соответствии с теми увеличениями армий, которые ныне осуществляются во всех западноевропейских государствах после войны на Балканском полуострове»[1026]. Предполагалось завершить выполнение данной программы к ноябрю 1917 г.

Что касается Великобритании, то в адмиралтействе, военном министерстве, а также в специализированных правительственных департаментах, работу которых координировал Комитет имперской обороны, велась подготовка к вероятной войне. Моделировались различные ситуации, с которыми могла столкнуться Англия в случае ее участия в масштабном конфликте: отправка экспедиционного корпуса на континент, защита Индии, обеспечение бесперебойных поставок и торговли, безопасность транспортных и телеграфных коммуникаций и др. Тщательному анализу были подвергнуты различные аспекты ведения войны с Германией: позиция военно-морского флота, морская блокада, проблема германского вторжения в метрополию, боевые действия на континенте, оборона Суэца и Гонконга[1027]. Но все эти приготовления, как подчеркивал секретарь КИО М. Хэнки, в силу комплекса причин носили оборонительный характер[1028].

Балканские войны обозначили не только новый виток гонки вооружений и военных приготовлений, но и придали импульс укреплению внутриблоковых связей по военной линии. Особенно интенсивно велись переговоры о военно-политическом сотрудничестве Центральных держав. К слову, англичан не могла не тревожить появившаяся осенью 1913 г. в австрийской прессе информация об имперской программе строительства военно-морского флота. В австро-венгерском морском ведомстве, по сообщениям «Нейе Фрайе Прессе», планировали закладку 4 дредноутов и нескольких малых крейсеров[1029]. Успешная реализация этой программы грозила вылиться в смещение баланса сил в Средиземноморье в пользу Центральных держав.

Манифестацией союзнической солидарности и показателем эволюции Цвайбунда в сторону еще большей сплочённости и скоординированности действий являлись регулярные встречи венценосных особ, совещания глав генеральных штабов и командующих флотами[1030]. Одной из таких демонстраций единства австро-германского фронта стало свидание Вильгельма II и Франца Фердинанда, состоявшееся в Конопиште в середине июня 1914 г., за полмесяца до гибели наследника австро-венгерского престола в Сараево. Поскольку в состав германской делегации входил статс-секретарь по делам имперского флота гросс-адмирал А. фон Тирпиц, обозреватели могли сделать вывод о том, что кайзер посвятил свой визит «не только созерцанию розария эрцгерцога, но и обсуждению иных проблем, помимо садоводческих»[1031]. Австро-венгерская пресса, по донесению британского посла в Вене М. де Бансена, придавала большое значение встрече в Конопиште, ибо для местной общественности было важно в очередной раз убедиться в незыблемости германской поддержки. На страницах ежемесячного венского издания «Милитэрише Рундшау» констатировалось, что после Балканских войн международная обстановка для Центральных держав в результате «махинаций» Антанты резко ухудшилась: они оказались со всех сторон замкнуты в кольце врагов. Военные приготовления России, жажда реванша Франции, вхождение Румынии в сферу влияния Антанты – все это требовало от Германии и Австро-Венгрии наращивания вооружений, в том числе и военно-морских[1032].

Политическое и военное командование стран Сердечного согласия также пыталось наладить военное взаимодействие в рамках блока, хотя и не в таких масштабах, как их оппоненты из Тройственного союза. Например, британские морские офицеры в большинстве своем полагали, что военные приготовления должны осуществляться исходя из «глобального» охвата будущей войны («Universal War»), в которой друг другу будут противостоять две коалиции держав[1033]. Британский военный атташе в Вене майор Т. Каннингем рапортовал де Бансену: «На протяжении всего прошлогоднего кризиса (Балканских войн – О. А.) военные атташе Сердечного согласия обменивались взглядами, информацией, обсуждали возможное развитие событий, и я имею все основания думать, что нечто подобное происходило в противоположном лагере, а потому кажется странным, что идея совместных действий не должна стать наиболее вероятным способом проведения военных операций как на суше, так и на море»[1034]. В этом же духе, как уже отмечалось, Лондоном и Парижем было заключено соглашение о базировании британского и французского флотов. Весной-летом 1914 г. в обстановке строгой секретности велись переговоры и о заключении военно-морской конвенции между Россией и Великобританией[1035].

Более глубокими были военные контакты в рамках франко-русского альянса. В 1912–1913 гг. состоялись совещания начальников русского и французского генеральных штабов, на которых сторонами были согласованы планы стратегического развертывания войск; принято решение о реновации и строительстве железных дорог, призванных обеспечить концентрацию русских войск вдоль границы с Германией (для реализации этого замысла французская сторона предложила русскому правительству разместить крупный заем на парижском рынке); заключена военно-морская конвенция[1036].

Между тем Тройственный союз и Антанта по составу участников и характеру взаимосвязи между ними являлись весьма непохожими друг на друга военно-политическими комбинациями, что вело к некоторому дисбалансу сил на мировой арене и вносило элемент непредсказуемости в международную жизнь. Отношения Германии и Австро-Венгрии вполне соответствовали описанной Фукидидом модели: более слабое государство было вынуждено следовать в фарватере политики более сильного игрока, чтобы защитить свои интересы. Еще в начале 1912 г., когда за геополитическим горизонтом не была видна «перестройка» существовавшего на Балканах регионального порядка, депутат австрийского рейхсрата К. Крамарж критиковал правительство Дунайской монархии за чрезмерно «тесные узы» с империей Гогенцоллернов, заявляя, что «Австрия была привязана к Берлину телеграфным кабелем, будто железной проволокой»[1037]. Эта тенденция только усилилась после Балканского кризиса 1912–1913 гг.

Воспринимая себя в качестве лидера Тройственного союза, Германия была вынуждена поддерживать своего ближайшего партнера в Европе. Ибо Берлин рассматривал ослабление Двуединой монархии (прежде всего на Балканах, где она была наиболее уязвима) как удар по Драйбунду, а следовательно, как откат его позиций на международной арене. Любая акция, направленная на восстановление влияния Австро-Венгрии в Юго-Восточной Европе, на взгляд германского руководства, могла быть записана в актив австро-германского альянса.

На заседании военного совета 12 декабря 1912 г. глава германского Генерального штаба Г. фон Мольтке-мл. заметил: «.. война неизбежна и чем скорее она начнется, тем лучше»[1038]. Убийство Франца Фердинанда в Сараево, как доносил Каннингем, создавало для этого почти «идеальный» антураж. Во-первых, смерть эрцгерцога от рук серба, пусть и подданного Австро-Венгрии, в какой-то степени оправдывала желание Вены начать, выражаясь современным языком, антитеррористическую кампанию против соседнего государства, на территории которого якобы организовывались антигабсбургские диверсии. Во-вторых, вновь всплывшие на поверхность застарелые разногласия между сербским и хорватским населением Австро-Венгрии делали момент весьма подходящим для «сведения счетов» с Белградом. В-третьих, истощение ресурсов Сербии после Балканских войн, а также сложности, связанные с интеграцией новых земель со значительным болгарским и албанским элементами в ее состав, временно понижали резистентность страны относительно внешней угрозы[1039].

Вместе с тем современники событий отмечали нетождественность внешнеполитических целей Берлина и Вены в рамках Тройственного союза. Для Германии, как справедливо указывал российский правовед С.А. Котляревский, осмысливая «по горячим следам» события Первой мировой войны, вопросы, имевшие жизненно важное значение для Дунайской монархии были сравнительно чужды: проблемы взаимоотношений с Сербией, Болгарией и Черногорией ей казались довольно провинциальными и весьма поверхностно затрагивавшими ее ближневосточные интересы[1040]. Такая разноуровневость интересов партнеров по Драйбунду вела к тому, что в восприятии державы-лидера проблемы регионального порядка, от которых зависел великодержавный статус одного из союзников, стали неотделимы от глобальной повестки дня – «Weltpolitik».

Германия безоговорочно солидаризировалась со своей союзницей. Встречаясь 5 июля в Потсдамском дворце с австро-венгерским послом графом Л. Сегени, Вильгельм II побуждал правительство Двуединой монархии к энергичным действиям[1041]. Но в Вене медлили с окончательным решением: в австро-венгерской правящей элите отсутствовало единодушие по этому вопросу. Против военной партии выступал венгерский министр-президент граф С. Тиса[1042]. В донесениях британских представителей в Австро-Венгрии и в английской прессе констатировались сдержанный тон публичных выступлений Тисы, осуждение им репрессий против сербских подданных Монархии и его взгляд на войну как «крайнюю меру»[1043]. Разногласия между венгерским и австрийским руководством империи позволяли Лондону рассчитывать на затяжку во времени, которая создавала дополнительные возможности для поиска компромисса при посредничестве других великих держав, а также на нехватку решимости у Вены и Будапешта взять на себя ответственность за развязывание войны на Балканах, которая в случае вступления в нее других великих держав грозила вылиться в континентальную. Все же австрийским и венгерским сановникам удалось выработать общую линию, что дало старт дипломатическим и военным приготовлениям Двуединой монархии к нападению на Сербию.

23 июля барон фон Гизль (с 1913 г. он занимал пост австро-венгерского посланника в Белграде) вручил сербскому правительству ультиматум, на который Белграду предписывалось ответить в течение 48 часов. Этот документ был составлен в заведомо неприемлемой форме: признание всех требований Вены фактически вело к ограничению суверенитета Сербии. Как позже вспоминал Чернин, Берхтольд, вырабатывая формулу ультиматума, даже представить себе не мог, что спровоцирует мировую войну. Он с оптимизмом оценивал шансы Двуединой монархии и ожидал либо крупный дипломатический успех в случае капитуляции Сербии перед ультиматумом, либо, если война все-таки разразится, победу австро-германского альянса над франкорусским[1044].

Объяснение жесткости и агрессивности позиции Австро-Венгрии, как представляется, отчасти кроется в той иллюзорности единства Сердечного согласия, которую обнаружила нестабильность на Балканах. «Нейтрализм» Британии, который так удручал французского посла в Лондоне П. Камбона в период Балканских войн, стал обычным явлением политики Форин Оффис[1045]. Еще ранее Э. Грей доказывал германскому послу в Лондоне графу Меттерниху необходимость достижения соглашения между Веной и Петербургом по балканским проблемам, ибо оно удержит их от войны, которая «будет очень неудобна для их друзей и союзников»[1046].

Обеспокоенный перспективой смещения баланса сил на Балканах в сторону Центральных держав, российский министр иностранных дел С.Д. Сазонов телеграфировал послу в Англии Бенкендорфу о желательности «установления в Лондоне не только общих взглядов, но и вытекающих из них совместных выступлений по существу и по форме». Ссылаясь на австро-итальянский демарш в Афинах относительно эвакуации греческих войск из Южной Албании, Сазонов констатировал, что ультимативный тон Вены и Рима проистекал из уверенности в поддержке Германии даже при отсутствии у нее прямых интересов в этой части Европы, а также из их убежденности в слабости Тройственного согласия[1047].

Обнаруженная Англией склонность сочетать политику укрепления Антанты и «разрядку» напряженности во взаимоотношениях с Германией порождала некоторую неопределенность на международной арене и затрудняла процесс принятия внешнеполитических решений другими великими державами, иллюстрацией чего как раз и служат события Июльского кризиса 1914 г. Так, эклектичность Сердечного согласия не позволяла, с одной стороны, выработать России, Франции и Великобритании согласованного подхода к австро-сербскому конфликту, с другой – создавала ложное впечатление у Центральных держав относительно недееспособности Антанты как фактора европейской политики. В связи с этим призывы России трансформировать Антанту в военно-политический союз зазвучали еще более настойчиво в дни Июльского кризиса. Уже после нападения Австро-Венгрии на Сербию С.Д. Сазонов убеждал английского посла в том, что «единственный способ избежать войны заключается в четком заявлении британского правительства о том, что в случае ее начала Великобритания выступит на стороне Франции и России»[1048].

Однако в июле 1914 г. Лондон сознательно «отслоил» австро-сербский конфликт от глобального контекста. Грей, как казалось Бетман-Гольвегу и другим современникам, делал ударение на том, что с чисто международной точки зрения австро-сербское столкновение не имело к Англии никакого отношения[1049]. Более того, 23 июля в разговоре с австро-венгерским послом А. Менсдорфом глава Форин Оффис, указывая на катастрофические последствия войны четырех великих держав (России, Франции, Австро-Венгрии и Германии) для европейской цивилизации, ни словом не обмолвился об участии в этом конфликте Великобритании[1050].

Тональность британской прессы также вселяла уверенность в австро-венгерское руководство в том, что Англия останется в стороне от надвигающегося конфликта. Так, в проправительственной «Таймс» позиция Двуединой монархии оценивалась как «выдержанная» и выражалась надежда на то, что она «будет и дальше действовать в том же духе»[1051]. На страницах либеральной «Вестминстер Газетт» вообще открыто декларировались проавстрийские симпатии: ее статьи перепечатывались венскими и будапештскими газетами. Редакционная политика «Вестминстер Газетт», как отмечал Н. Шебеко, «не способствовала делу мира»[1052].

Несмотря на демонстрируемую британцами индифферентность касательно дальнейшего развития австро-сербских отношений, текст австро-венгерского ультиматума произвел на Грея тягостное впечатление: он назвал его самым «страшным документом, который когда-либо был адресован независимому государству»[1053]. В заявлениях Грея все отчетливее начинала звучать обеспокоенность по поводу возможности перерастания австро-русского конфликта из-за Сербии в европейскую войну. В разговоре с германским послом К. Лихновским британский статс-секретарь подчеркнул, что ультиматум Сербии его не будет волновать лишь в том случае, если он не приведет к столкновению между Россией и Австро-Венгрией. Грей призвал правительства других великих держав оказать умиротворяющее воздействие на Вену и Петербург[1054].

Сводя всю ситуацию к австро-сербскому противостоянию, Лондон стремился избежать ответа на гораздо более серьезный вопрос – о поддержке своих партнеров по Тройственному согласию и в конечном счете о сохранении Антанты. Французы, как во время официального визита Пуанкаре в Россию (20–23 июля), так и после оглашения текста австрийского ультиматума, заверили русское правительство в своей лояльности, а также подтвердили намерение выполнить союзнические обязательства в случае необходимости[1055]. Британцы, напротив, настаивали на своей непричастности к конфликту на Балканах. Сазонов указал Бьюкенену на ошибочность подобного убеждения, поскольку сербский вопрос, по словам главы русского МИДа, являлся частью вопроса европейского[1056]. В Форин Оффис отдавали себе отчет в том, что Париж и Петербург рассматривали австрийские обвинения против Сербии всего лишь как предлог: истинный смысл происходящего заключался в противостоянии Тройственного союза и Антанты.

В Лондоне лица, ответственные на выработку внешнеполитических решений, настаивали на том, что для Англии как глобальной державы нейтралитет оказался бы губительным. Э. Кроу очертил два возможных сценария развития событий. В случае победы Центральных держав он предрекал вытеснение французского флота из Ла-Манша и оккупацию его германским флотом. Торжество франко-русского союза при неучастии Англии в войне поставило бы на повестку дня вопрос о британском контроле в Средиземноморье и безопасности Индии. Интересы Англии, как подчеркивал Кроу, были тесно связаны с Антантой. Таким образом, центральная проблема, которую была призвана разрешить надвигавшаяся мировая война, заключалась не в судьбе Сербии, а в том, удастся ли Германии установить гегемонию в Европе или нет[1057].

Все же в Лондоне не оставляли надежды избежать европейской войны, направив усилия великих держав на урегулирование австро-сербского конфликта. Высокопоставленные чиновники Форин Оффис рассчитывали воспользоваться опытом Балканских войн. Ведь тогда благодаря англо-германскому сотрудничеству удалось удержать Россию и Австро-Венгрию от столкновения. 26 июля Уайтхоллом было выдвинуто предложение провести в Лондоне конференцию в составе послов трех держав (Франции, Германии и Италии) и британского статс-секретаря по иностранным делам[1058]. Лондон ожидал, что в рамках подобного мероприятия Германия окажет умиротворяющее воздействие на свою союзницу.

На первый взгляд, Берлин занял позицию, идентичную Лондону, т. е. подчеркивал свою склонность не вмешиваться в ситуацию на Балканах. По словам германского статс-секретаря по иностранным делам Г. фон Ягова, Грей «совершенно верно» разделял два конфликта: австро-сербский и австро-русский[1059]. Исходя из этого, германское руководство отказывалось участвовать в какой-либо конференции, где от нее требовалось «представить Австрию перед европейским судом из-за ее распри с Сербией», хотя и не исключало возможность посредничества между Петербургом и Веной[1060]. Ягов настаивал на том, что, «если Австро-Венгрия считает необходимым “разобраться” с Сербией, он не понимает, почему должна вмешиваться третья сторона»[1061]. Логика поведения германской дипломатии укрепляла Форин Оффис в мысли о том, что Германия ни словом не призвала свою союзницу к сдержанности[1062].

По воспоминаниям Грея, организация конференции послов, подобно той, которая функционировала в Лондоне в 1912–1913 гг., в тех условиях была самым верным способом сохранить мир в Европе – «достойный мир», «без победителей и проигравших». Сербский ответ[1063]на австрийский ультиматум позволял Австро-Венгрии с честью для себя разрешить создавшийся кризис[1064].

Берхтольд отверг предложение Грея о посредничестве четырех держав на базе сербской ноты, заметив при этом М. де Бансену, что «Сербия не представляет непосредственной угрозы для Великобритании, в отличие от Австро-Венгрии»[1065]. Балльплац прилагал максимум усилий, чтобы убедить Лондон в том, что, принимая военные меры против Сербии, Дунайская монархия решала вопрос сугубо локального характера. Менсдорф пытался объяснить Грею, что выступление Австро-Венгрии было обусловлено объективными причинами: мобилизация, которую она неоднократно проводила в течение последних нескольких лет, ложилась тяжким бременем на экономику империи, и в этот раз правительство было исполнено решимости пойти до конца. По словам австро-венгерского дипломата, Двуединая монархия не стремилась к территориальным приращениям за счет Сербии, а только к «защите своих интересов»[1066].

Думается, что среди главных действующих лиц июльской драмы сработал феномен, получивший в психологии название «эвристика доступности» («availability heuristic»), т. е. выборочный учет прошлого опыта, искажаемого сознанием в процессе принятия решений в новой кризисной ситуации, которая поверхностно, при первом приближении оказывается похожей на предыдущую[1067]. С одной стороны, почти во всех европейских столицах не теряли надежду на мирное разрешение кризиса, спровоцированного сараевскими событиями. Э. Грей неоднократно апеллировал к «дипломатическому наследию» Балканских войн

и практике «концертного» урегулирования международных кризисов. С другой стороны, и Петербург, и Лондон в определенной степени рассчитывали на повторение сценария Боснийского кризиса, только без германского ультиматума, который был бы равнозначен дипломатическому поражению России. В 1908–1909 гг. аннексия Боснии и Герцеговины, а также лишение Сербии и Черногории территориальных компенсаций не привели к подрыву позиций Антанты на Балканах, а также к дисбалансу сил в Европе (Тройственное согласие и Тройственный союз продолжали уравновешивать друг друга). В 1914 г. британская и русская дипломатия были готовы пойти на значительные уступки Австро-Венгрии, в том числе за счет Сербии, чтобы склонить Вену к компромиссу и лишить Германию повода оказать своей союзнице военную поддержку.

Сазонов не только живо откликнулся на предложение главы Форин Оффис о посредничестве четырех держав, но и предложил Берх-тольду прямые переговоры через послов, аккредитованных при правительствах двух империй. Глава русского МИДа выражал готовность заставить Белград максимально удовлетворить претензии Вены при условии сохранения территориальной целостности Сербии и уважения ее прав как суверенного государства. Он призывал австро-венгерское правительство отказаться от своих самых резких требований в обмен на гарантии держав контролировать распространение антиавстрийской пропаганды на территории королевства. Предполагалось, что посланники великих держав в Белграде будут находиться в постоянном неформальном контакте и в случае необходимости оказывать давление на сербское правительство с целью заставить его пресечь деятельность антиавстрийских революционных организаций на территории королевства[1068]. В Вену поступали сообщения от посла в Петербурге графа Ф. Сапари о том, что Сазонов в надежде сохранить мир «хватался за соломинку»[1069].

Лондон, если судить по выдвигаемым им с 26 по 29 июля схемам урегулирования балканского кризиса, с каждым разом все больше и больше демонстрировал свою склонность пойти навстречу требованиям австро-венгерского правительства. Первоначально Грей настаивал на том, что «до разрешения вопроса конференцией сербская территория не могла быть подвергнута вторжению, поскольку тогда все усилия окажутся тщетными и мировая война будет неизбежна»[1070]. Форин Оффис, впрочем как и МИД России, после объявления 28 июля Австро-Венгрией войны Сербии смягчил свою позицию: начало боевых действий между двумя странами не являлось поводом для прекращения австро-русских переговоров. В условиях стремительно меняющейся ситуации Лондон с интересом откликнулся на «план залога», выдвинутый германской стороной. Вильгельм II, оценивший сербский ответ на ультиматум как дипломатический триумф Дунайской монархии, в качестве одного из вариантов урегулирования австро-сербского конфликта называл временную оккупацию австро-венгерскими войсками Белграда и части Сербии с целью гарантировать исполнение сербами условий ультиматума[1071]. Соглашаясь с так называемой «остановкой в Белграде», Грей исходил из того, что в ближайшее время войска Дунайской монархии все равно займут сербскую столицу. Единственное условие, на котором настаивал глава Форин Оффис, был отказ Австро-Венгрии от дальнейшего продвижения вглубь сербской территории[1072]. Россия, как впоследствии отмечал Сазонов, «не возражала и против этого нового предложения, хотя оно и превышало по своей уступчивости все, чего можно было от нее ожидать»[1073].

Несмотря на все попытки склонить правительство Австро-Венгрии к переговорам, чиновники Форин Оффис были убеждены в том, что только Германия, поддержка которой являлась принципиальным фактором бескомпромиссной политики Вены на Балканах, могла воздействовать на свою союзницу. Грей, по его словам, был согласен на любую форму посредничества четырех держав, которую предложит Германия: успех медиации зависел от желания Берлина «’’нажать кнопку” в интересах мира»[1074].

Позиция Великобритании касательно австро-сербского конфликта и ее усилия, направленные на то, чтобы Вена и Петербург урегулировали свои противоречия, трактовались правительствами Германии и Австро-Венгрии как подтверждение нежелания Англии быть вовлеченной в общеевропейский конфликт. Неучастие Великобритании в войне значительно повышало шансы Центральных держав на успех в военном противостоянии с франко-русским союзом. Благоприятная, с точки зрения Берлина, ситуация (вероятный британский нейтралитет, неподготовленность русской армии, перевооружение которой завершилось бы только к 1917 г., гарантированное участие в войне Австро-Венгрии) подтолкнула германское руководство к развязыванию европейской войны.

В Германии, однако, допустили серьезную ошибку в истолковании действий Великобритании. В своем стремлении начать европейскую войну из-за балканского вопроса и в расчете на английский нейтралитет Берлин руководствовался двумя, казалось бы, обоснованными соображениями: во-первых, четкой дифференциацией Лондоном конфликта на Балканах и в Европе, во-вторых, отсутствием у Британии формальных обязательств перед партнерами по Антанте, тем более в отношении Юго-Восточной Европы. Однако участие в войне Франции и перспектива ее поражения кардинальным образом меняли всю картину. Еще в сентябре 1912 г. Грей в секретном меморандуме, перечисляя причины, которые могли подтолкнуть Великобританию к вступлению в европейскую войну, называл попытку Германии, опиравшейся на свою «беспрецедентную мощь», сокрушить Францию. Доминирование Германской империи на континенте, по мнению главы Форин Оффис, привело бы к изоляции Англии[1075]. Решимость германского руководства осуществить «план Шлиффена», предполагавший вторжение в Бельгию и молниеносный разгром Франции, предопределила выступление Британии на стороне Антанты. Грей считал неприемлемыми заверения Бетман-Гольвега о том, что Германия не собиралась присоединять дополнительные французские земли, а также отверг его предложение заключить англ о-германское соглашение о нейтралитете[1076]. Военное поражение Франции обернулось бы для нее потерей статуса великой державы (к тому же Берлин не гарантировал неприкосновенность французских колоний), а значит, германской гегемонией в Европе, а затем и в глобальном масштабе. Решение европейского вопроса позволяло Германии направить свои усилия и ресурсы на достижение преобладания в Азии, что угрожало безопасности британской колониальной империи.

Как говорили древние, nil novi sub luna, поэтому выведенная Фукидидом формула соперничества Спарты и Афин за всеэллинское лидерство выглядит универсальной и даже актуальной спустя 2,5 тыс. лет, в том числе она довольно органично проецируется на характер взаимодействий Лондона и Берлина в преддверии Первой мировой войны – внешнеполитические амбиции империи Гогенцоллернов наталкивались на нежелание Великобритании допустить преобладания Германии в рамках существовавшей системы международных отношений. Парадокс ситуации, однако, заключался в том, что Германия надеялась на нейтралитет своего принципиального антагониста – Англии – в случае «балканского сценария» начала войны между Драйбундом и франко-русским союзом.

Отечественный антиковед И.Е. Суриков высказал интересную мысль о том, что, исследуя тот или иной исторический сюжет, мы стремимся показать не только его «точки соприкосновения с современностью», но и его своеобразие[1077]. Так, погружение «Фукидидовой модели» в «балканский раствор» позволяет проявить многоцветный и сложный снимок межблокового противостояния великих держав накануне Первой мировой войны и его уникальный мирополитический контекст. Заинтересованная в поддержании стабильности на системном уровне, Великобритания считала возможным дистанцироваться от балканских коллизий, в которые были вовлечены ее союзники.

Возрастание роли малых стран Юго-Восточной Европы, казалось, позволяло Лондону «свернуть» свое присутствие в регионе. Доминирование на Балканах коалиции в составе Сербии, Греции и Румынии, для которых общим и жизненно важным интересом являлось подавление ревизионистских устремлений проигравших государств и «ограждение» региона от иностранного контроля, позволило Лондону переложить на местных игроков ответственность по поддержанию стабильности и равновесия на Балканском полуострове.

Подобная тактика в полной мере проявилась в период Июльского кризиса, когда Британия декларировала свою незаинтересованность в австро-сербском конфликте. Выбирая такую модель поведения, Лондон, как нам кажется, исходил из того, что дестабилизация в одном из сегментов подсистемы не вела к краху всего комплекса региональной безопасности, т. е. распространению войны на весь Балканский полуостров, в частности выступлению Болгарии на стороне Центральных держав.

Сербия, Румыния и Греция, на взгляд британцев, разделяли общее понимание проблемы региональной безопасности: нападение на одну из них угрожало безопасности других. Сербия и Греция были связаны союзным договором, а вся политика Румынии, как полагали чиновники Форин Оффис, была направлена на «сдерживание» Болгарии и поддержание силового равновесия на Балканах, поэтому оба эти государства должны были прийти на помощь Сербии в случае нападения на нее Болгарии. Казалось, верность подобных расчетов подтверждала информация, поступавшая из Бухареста и Афин в последних числах июля. Правительства Румынии и Греции сделали совместное предупреждение Софии о том, что если Болгария атакует Сербию, то они двинут на нее свои войска[1078]. Об этом факте были осведомлены и в Берлине. Греческий король Константин I и румынский министр иностранных дел Э. Порумбару при встречах с германскими дипломатическими представителями подчеркивали, что уничтожение Бухарестского мира противоречило интересам их стран[1079].

В Англии не упускали из виду и тот факт, что Сербия и Румыния были заинтересованы в присоединении ряда территорий Австро-Венгрии (первая – югославянских провинций, вторая – Трансильвании). Это также позволяло надеяться на координацию действий Белграда и Бухареста против Двуединой монархии. И, наконец, Лондону казалось маловероятным, что Болгария после сокрушительного поражения во Второй балканской войне отважилась бы выступить против сербо-румынско-греческого союза. При таком раскладе, как минимум, была бы возможна локализация австро-сербского конфликта в пределах западной части Балканского полуострова, как максимум, поддержка Сербии Грецией и Румынией в противостоянии с Австро-Венгрией. В июле 1914 г. создавалось впечатление, что балканский фланг Антанты был укреплен.

Иными словами, для Лондона видимая стабилизация положения на Балканах являлась дополнительным аргументом в пользу сочетания старой «концертной дипломатии» и новой блоковой политики. Однако проблема заключалась в том, что с завершением процесса поляризации системы международных отношений, т. е. с размежеванием великих держав на Тройственный союз и Антанту, система могла функционировать только при условии поддержания силового равновесия между двумя военно-политическими блоками. Кажущееся ослабление связей в рамках одного из блоков истолковывалось соперниками как благоприятный момент, чтобы изменить баланс сил в свою пользу. Отстраненность Англии от балканских проблем, ее непротиводействие (на уровне конкретных шагов) «ультимативной дипломатии», практиковавшейся Австро-Венгрией в отношении Сербии, позволили правительствам Центральных держав увериться в британском «согласии» на локализацию австро-сербского конфликта.

Вместе с тем поддержка, оказанная Германией Дунайской монархии на Балканах, вполне вписывалась в очерченную Фукидидом иерархию межсоюзнических отношений, когда держава-гегемон рассматривала содействие младшему партнеру как средство консолидации собственной сферы влияния. В историографии до сих пор не утихают дискуссии о том, что же произошло летом 1914 г.: «балканизация» или «глобализация» австро-германского союза? Думается, что нужно ставить вопрос несколько в иной плоскости: «Weltpolitik» Германии базировалась на ее преобладании в Центральной и Юго-Восточной Европе (проект «Срединной Европы»)[1080], а потому Берлину было важно контролировать то геополитическое пространство, которое занимала империя Габсбургов. Распад Австро-Венгрии или откол от нее территорий, в том числе балканских, мог затруднить реализацию «мирополитической программы» Германии, которая была готова начать континентальную войну, чтобы продлить жизнь своему союзнику. И в этой игре ставки были предельно высоки. Великобритания, перефразируя печально известную фразу Э. Грея, не желая безучастно наблюдать за тем, как угасала ее мощь, подобно фонарям, видимым из окон Форин Оффис, была вынуждена вступить в мировую войну.

Заключение

В начале XX века усилия всех без исключения великих держав были направлены на достижение равновесного состояния международной системы, однако каждая из них по-своему интерпретировала понятие равновесия. Великобритания, вероятно, в большей степени, чем кто-то из других ключевых игроков, ориентировалась на паттерны прошлого. Равновесие, характеризовавшее функционирование Венской модели международных отношений, было эластичным и в целом абсорбировало те изменения, которые происходили в ее недрах: от появления новых крупных акторов (объединение Италии и Германии) до образования независимых государств в ходе национально-освободительной борьбы. Баланс сил и «концертное» взаимодействие являлись теми инструментами, которые Лондон мастерски комбинировал для сохранения своих ведущих позиций на международной арене.

К рубежу XIX–XX вв. равновесие, поддерживаемое Англией, было размыто, чему способствовали два, казалось бы, не связанные друг с другом фактора. Первый – усиление Германского рейха с его амбициозной внешнеполитической стратегией. Второй – ослабление традиционных империй: Османской империи и монархии Габсбургов, являвшихся неотъемлемыми элементами европейского равновесия еще со времен Вестфальской системы. Они выступали как геополитические скрепы, сцеплявшие различные субрегионы, и если Австро-Венгрия, сопрягавшая Центральную и Юго-Восточную Европу, имела «сердцевинное» положение, то Османская империя – периферийное, фланговое, связывая Балканский регион и Ближний Восток. Становление Балканской подсистемы, с присущей ее новоявленным игрокам – малым странам – полифоничностью, несло в себе угрозу дестабилизации международной системы, масштабы которой обусловливались степенью вовлеченности великих держав в дела региона. Деформация европейского равновесия, таким образом, создала условия для возникновения «балканского лабиринта». Каким же образом в него оказалась втянутой Великобритания?

Провозглашение Германией «эры мировой политики» подтолкнуло Англию к поиску средств «сдерживания» ее главного внешнеполитического оппонента. Этот процесс разворачивался на двух уровнях: общесистемном и региональном. На общесистемном уровне происходило сближение Великобритании с державами (Францией и Россией), которые подобно ей видели в Германской империи главную угрозу международной стабильности. На региональном уровне, что довольно четко прослеживалось на примере Балканской подсистемы, Лондон пытался содействовать складыванию такой расстановки сил среди местных игроков, которая препятствовала бы распространению влияния Германии или лояльных к ней держав в стратегически важном регионе.

В ситуации, когда Балканский полуостров мог быть использован Германией как плацдарм для проникновения на Восток, а Австро-Венгрия и Османская империя выступали в качестве проводников ее влияния, являясь одновременно столпами регионального порядка, оформившегося по итогам Берлинского конгресса 1878 г., Лондон сумел вычленить в подсистеме элементы, стремившиеся к ревизии существовавшего статус-кво, и обозначить, пусть и в завуалированной форме, свое благосклонное отношение к такой перспективе. Этими элементами были болгаро-македонское революционное движение и спонсировавшая его Болгария, которая располагала, по оценкам Форин Оффис, достаточными ресурсами, чтобы подорвать турецкую власть на Балканах и тем самым ослабить Османскую империю в целом, а также Сербия, служившая противовесом наращиванию австро-венгерского влияния в западной части полуострова.

Новая тактика на Балканах неизбежно ставила перед британской дипломатией вопрос о поиске методов ее реализации. Официально Британия декларировала свою готовность вместе с другими великими державами урегулировать возникавшие на Балканском полуострове кризисы, но на региональном уровне она практиковала неформальные средства осуществления своего внешнеполитического курса. Частичная адаптация гладстоновских подходов к решению Восточного вопроса, а также негласное, нигде не зафиксированное сотрудничество с радикалами придавали гибкость и разнообразие британской политике на Балканах. Проведение многочисленных акций и мероприятий просветительского характера, организация фондов помощи, наработка контактов британскими интеллектуалами и представителями прессы с местной элитой и лидерами национально-освободительного движения, а также постоянный акцент британского правительства на гуманитарной компоненте в процессе «македонского урегулирования» можно оценить как удачный пропагандистский ход. В итоге Англия, которая, в отличие от России и Австро-Венгрии, не располагала реальными рычагами воздействия на балканские общества, превратилась в их восприятии во влиятельного внешнего игрока, что, несомненно, являлось успехом британской политики в регионе.

Одним из характерных «зигзагов» балканского «лабиринта» был македонский вопрос, «сконструированный» из множественных взаимодействий великих держав, Османской империи, местных государств и национальных движений. Македонская проблема хорошо иллюстрирует практиковавшееся Лондоном «управление конфликтами» ради обеспечения стабильности более высокого образования – международной системы. Своими далекоидущими проектами македонских реформ, а также сотрудничеством с неофициальными кругами Форин Оффис способствовал нагнетанию напряженности на Балканах, а также вмешательству великих держав в дела региона. С одной стороны, они были вынуждены сконцентрировать свою дипломатию на балканском направлении, в результате чего снижалась их активность в других, более важных с точки зрения британских интересов, секторах международной системы (например, на Ближнем Востоке). С другой стороны, они участвовали в урегулировании македонского кризиса в рамках «европейского концерта», т. е. в некоторой степени их действия были регламентированы, вернее взаимоуравновешены, за счет чего отчасти поддерживался баланс сил в Европе. Таким образом, Британия, раздувая малозначительный с точки зрения мировой политики македонский вопрос, стремилась вернуть равновесие на общесистемном уровне, которое трактовалась ей как сохранение собственных лидирующих позиций.

С заключением англ о-русской Антанты Лондон продолжил активно разыгрывать «балканскую карту», ибо регион рассматривался им как подходящее поле для развития и укрепления сотрудничества с Петербургом. События Боснийского кризиса 1908–1909 гг. отразили расширение вовлеченности Великобритании в процессы, разворачивавшиеся в Юго-Восточной Европе. Жесткая позиция, занятая британским правительством по проблеме предоставления Австро-Венгрией Сербии гарантий о ненападении, а также проявленная благосклонность к Болгарии во время болгаро-турецких переговоров о компенсациях продемонстрировали, что Англия частично приняла на себя функции гаранта безопасности «малых стран» Балканского полуострова. В русле этого подхода Лондон содействовал формированию балканского блока, которому отводилась роль опоры Антанты на юго-восточной периферии Европы и подступах к Ближнему Востоку.

Между тем балканский кризис 1912–1913 гг., протекавший на фоне англо-германской «разрядки», создавал иллюзию наличия альтернативной траектории движения Великобритании к утерянному равновесию. В период работы Лондонской конференции послов Э. Грей пытался продемонстрировать германской стороне, что австро-русский антагонизм на Балканах угрожал миру в Европе. Дистанцируясь от интересов своего партнера по Антанте, Британия предлагала Германии последовать ее примеру, т. е. лимитировать свою поддержку Австро-Венгрии, чтобы «разрядить» международную обстановку. Этим жестом Великобритания показывала, что она признавала особое положение Германии на мировой арене: фактически Лондон предлагал Берлину «разделить» с ним ответственность по поддержанию мира на европейском континенте. Однако подчеркнем, что это был, прежде всего, тактический ход Англии. Разумеется, она не собиралась добровольно «подвинуться» с верхней ступени международно-политической иерархии. В Лондоне не столько заботились об «умиротворении» Австро-Венгрии (самостоятельность ее внешнеполитического курса ставилась под сомнение), сколько надеялись на то, что Германия на какое-то время оставит попытки опрокинуть сложившийся в Европе и на Ближнем Востоке баланс сил.

Стремительность действий балканских союзников застала врасплох как Великобританию, так и другие великие державы. Но можно утверждать, что в целом Форин Оффис положительно оценил произошедшие в регионе изменения в результате войн 1912–1913 гг. Новая расстановка сил на Балканах позволила Лондону внести коррективы в свой внешнеполитический курс в регионе в соответствии с проводимой им политикой англ о-германской «разрядки» на международном уровне. Нераспространение Балканских войн на азиатские провинции Турции, а также заключение соглашения с Германией по Багдадской железной дороге, на взгляд британского правительства, позволяли Англии «ограничить» свое присутствие в регионе.

После Второй балканской войны Великобритания делала ставку на те элементы в рамках трансформировавшейся Балканской подсистемы, которые выступали за сохранение статус-кво в регионе. В 1913–1914 гг., в отличие от периода 1903–1912 гг., Форин Оффис трактовал статус-кво как стабильность. Такое состояние подсистемы, по расчетам англичан, могло быть обеспечено сотрудничеством в рамках треугольника Бухарест – Белград – Афины.

События Июльского кризиса и Первой мировой войны показали, что в 1913–1914 гг. Великобритания допустила ряд серьезных стратегических просчетов на Балканах. Во-первых, демонстративное дистанцирование Англии от балканских проблем, ее непротиводействие (на уровне конкретных шагов) «ультимативной дипломатии», практиковавшейся Австро-Венгрией в обозначенный период, позволили руководству Двуединой монархии увериться в британском «согласии» на локализацию австро-сербского конфликта на Балканах. Это давало Вене уверенность в возможности разрешения югославянского вопроса силовыми методами, что подтолкнуло ее в июле 1914 г. к выступлению против Сербии. Во-вторых, проводимая Лондоном политика англ о-германской «разрядки» расценивалась Берлином как намек на британский нейтралитет в европейской войне, особенно в случае «балканского сценария» ее начала. Даже в период Июльского кризиса Лондон не спешил твердо заявить о поддержке своих партнеров по Антанте. В 1911 г. жесткая позиция, занятая Англией в связи с Агадирским кризисом, предотвратила «всеобщую войну», и, по словам Сазонова, «если бы подобное заявление о солидарности держав Тройственного согласия в вопросе об австро-сербском споре было своевременно сделано от лица правительства Великобритании, из Берлина вместо слов поощрения раздались бы советы умеренности и осторожности (имелось в виду сдерживающее воздействие Германии на Австро-Венгрию – О. Л.)…»[1081] Проводимая Англией политика «умиротворения» Центральных держав на Балканах привела летом 1914 г. к трагическим событиям.

В своих действиях, как представляется, британцы исходили из того, что Греция и Румыния, отстаивавшие незыблемость Бухарестского мира, поддержат Сербское королевство, т. е. уповали на общность интересов региональных игроков, а значит, на относительную самостоятельность Балканской подсистемы и ее способность сопротивляться внешнему давлению.

Главный вопрос заключался в степени автономности региональной подсистемы в реалиях начала XX в., когда взаимодействия между великими державами определяли не только структуру существовавшей системы международных отношений, но от позиции той или иной великой державы зависела расстановка сил на региональном уровне. По логике политиков и дипломатов того времени великодержавный статус государства обусловливался его способностью контролировать политические процессы в сопредельных ему малых странах, а также наличием возможности расширять сферу своего влияния. По мере укрепления позиций местных государств, и прежде всего Сербии, воздействие Дунайской монархии на региональный баланс сил минимизировалось. Таким образом, обретение Балканским регионом некоторой самостоятельности в рамках Венской модели международных отношений было несовместимо со статусом Австро-Венгрии как великой державы. На общесистемном уровне выпадение империи Габсбургов из клуба великих держав («европейского концерта») грозило повлечь за собой перестройку или слом всей структуры международных отношений, что было сопряжено с общеевропейской войной.

Великобритания, в отличие от Центральных держав, не стремилась к ликвидации системной деформации в виде «балканского лабиринта», который, предоставляя различные инструменты поддержания баланса сил (развитие блоковых связей с Россией в рамках Антанты, «разрядка» с Германией как часть «концертного» взаимодействия, выстраивание модели взаимоотношений с малыми странами и национально-освободительными движениями) позволял ей проводить вариативную внешнюю политику, приближавшую ее к заветному равновесию. Такая позиция вступала в явное противоречие с представлением Цвайбунда о европейском равновесии, ведь, как точно подметил британский историк Дж. Барраклаф, «каждая великая держава увязывала свою безопасность с определенным устроением системы»[1082]. И в соответствии с представлениями Германии о комфортной международно-политической среде, существование двух мультисубрегиональных империй, геополитических скреп позволило бы рейху создать необходимую экономическую и политическую основу для его трансформации в глобальный центр силы. А потому в условиях, когда в Юго-Восточной Европе полифония малых независимых государств начала превалировать над полиэтничными империями, выходом из «балканского лабиринта», на взгляд Берлина и Вены, стала война…

Библиография

Источники

Архивные материалы

The National Archives, United Kingdom:

Cabinet Papers

CAB 17 – Records of the Committee of Imperial Defence

CAB 37 – Cabinet Minutes and Papers

CAB 38 – Committee of Imperial Defence: Photographic Copies of Minutes and Memoranda

CAB 41 – Photographic Copies of Cabinet Letters in the Royal Archives

Foreign Office

FO 93 – Records of the Treaty and Royal Letter Department

FO 78 – General Correspondence before 1906, Ottoman Empire

FO 105 – General Correspondence before 1906, Serbia

FO 371 – General Correspondence from Political and Other Departments, post-1906

FO 421 – Confidential Print South-East Europe

FO 881 – Confidential Print (Numerical Series)

FO 800/358-372 – Nicolson MSS

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ):

Ф. 133 – Канцелярия

Ф. 137 – Отчеты МИД России

Ф. 151 – Политархив

Ф. 166 – Миссия в Белграде

Ф. 172 – Посольство в Вене

Ф. 180 – Посольство в Константинополе

Ф. 184 – Посольство в Лондоне

Ф. 192 – Миссия в Софии

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ):

Ф. 559 (Александр Петрович Извольский).

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА):

Ф. 2000 (Главное управление Генерального штаба).

Публикации дипломатических документов:

Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и временного правительств 1878–1917 гг. Сер. 2. Т. XVIII, XIX, XX. М., 1938–1939.

Подготовка балканской войны // Красный архив. Т. VIII, 1925.

Реформы в Македонии. 1902–1905. В 2 т. СПб., 1906.

Сборник договоров России с другими государствами. М., 1952.

Affaires de Macedoine, 1903–1905 ⁄ Ministere des affaires etrangeres. Paris, 1905.

Boghitschewitsch M (Hg.). Die auswartige Politik Serbiens, 1903–1914. Bd. 1. Berlin, 1928.

British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print. Pt.l. From the Mid-Nineteenth Century to the First World War. University Publications of America, 1983–1984:

– Ser. A: Russia. Vol. V. 1907–1909;

– Ser. B. The Near and the Middle East, 1856–1914. Vol. 19. The Ottoman Empire: Nationalism and Revolution, 1885–1908; Vol. 20. The Ottoman Empire under the Young Turks, 1908–1914.

British Documents on the Origins of the War / Ed. by G.P. Gooch and H. Temperley. Vols I, V, IX, X, XI. London, 1926–1938.

Depeches D’Alexandre Mavroyeni Bey, ambassadeur de Turquie a Vienne au ministre ottoman des affaires etrangeres (decembre 1911 – octobre 1912). Istanbul, 1989.

Die groBe Politik der Europaischen Kabinette 1871–1914. Bd. XVIII, XIX, XXII, XXVI, XXVII, XXXIII–XXXVI. Berlin, 1922–1927.

Documents allemands relatifs a 1’origine de la guerre: collection complete des documents officiels / Rassembles… par Karl Kautsky. T. I. Paris, 1922.

Documents diplomatiques franqais (1871–1914). Ser. 2. Paris, 1946–1950.

Documents diplomatiques. Affaires balkaniques. T. 1–3. Paris, 1922.

Foundation of British Foreign Policy from Pitt (1792) to Salisbury (1902); or, Documents, Old and New. Cambridge, 1938.

Lord Salisbury’s Conversation with the Tsar at Balmoral, 27 and 29 September 1896 // The Slavonic and East European Review. 1960. Vol. 39. № 92.

Ottoman Diplomatic Documents on the Origins of World War One. Ed. by S. Kuneralp, G. Tokay. Istanbul, 2008–2012:

– Vol. I (The road to Bulgarian Independence, September 1908 – May 1910);

– Vol. II (The Bosnian Annexation Crisis September 1908 – May 1909);

– Vol. VII (The Balkan Wars 1912–1913).

Osterreich-Ungams Aussenpolitik von der Bosnischen Krise 1908 bis zum Kriegsausbruch 1914. Diplomatische Aktenstiike des Osterreichisch-Ungarischen Ministeriums des Aussem. Bd. 1,8/ Hg. von L. Bittner, A.F. Pribram, H. Srbik and H. Ubersberger. Vienna und Leipzig, 1930.

Pribram A.F. (ed.). Secret Treaties of Austria-Hungary, 1879–1914. Cambridge, 1920.

Rusija i Aneksiona kriza 1908–1909. Titograd, 1984.

The Map of Europe by Treaty: Showing the Various Political and Territorial Changes Which Have Taken Place since the General Peace of 1814. Vol. 4. London, 1891.

Zaitsev V. V. (ed.). Russian diplomats on the future of the European possessions of the Ottoman Empire: A document of September/October (old style) 1903 // Oxford Slavonic papers. 1993. Vol. 26.

Аустро-Угарска и Србија. 1903–1918. Документи из Бечких архива. 1903. Књ. I. Београд, 1973.

Британски дипломатически документи по българския национален въпрос. Т. 1 (1878–1893). София, 1993.

Документи за българската историjа. Т. 4. Документи из турските държавни архиви. София, 1942.

Документи о спољноj политици Краљевине Србиjе, 1903–1914. Књ. 1–7. Београд, 1980–2009.

Документи по обяваване на независимостта на България 1908 година. Из тайния кабинет на кнез Фердинанд. София, 1968.

Зографски Д. (ред.). Извештаи од 1903–1904 година на австриските претставници во Македониjа. Скопjе, 1955.

Илинден во француски дипломатически документи. Скопje, 1993.

Томоски Т. (ред.). Документи од Виенската архива за Македониjа од 1879–1903 г. Скопjе, 1955.

Парламентские дебаты

Hansard’s Parliamentary Debate. London:

– Ser. 4. House of Lords and House of Commons, 1903–1908;

– Ser. 5. House of Commons, 1909–1913.

Мемуары, дневники, письма

Гешов И.Е. Балканский союз. Воспоминания и документы. Пт., 1915.

Сазонов С.Д. Воспоминания. Мн., 2002.

Таубе М.А. «Зарницы». Воспоминания о трагической судьбе предреволюционной России (1900–1917). М., 2007.

Чернин О. В дни мировой войны. Воспоминания бывшего австрийского министра иностранных дел. М., Пт., 1923.

Adib Н. Memoirs. New York, n.d.

Asquith H. The Genesis of the War. New York, 1923.

Baernreither J.M. Fragments of Political Diary. London, 1930.

Bethmann Holhveg Th. Reflections on the World War. London, 1920.

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memoirs. London, 1923.

Chirol V. Fifty Years in a Changing World. London, 1927.

Djemal A. Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919. London, n.d.

Dumaine A. Derniere Ambassade de France en Autriche. Notes et souvenirs. Paris, 1921.

Dumb a K. Dreibund und Entente Politik in Alten und Neuen Welt. Zurich, 1931.

Durham E. Twenty Years of Balkan Tangle. New York, 1920.

Giesl W. Zwei Jahrzehnte im Nahen Orient. Berlin, 1927.

Goschen E. The Diary of Edward Goshen 1900–1914. London, 1980.

Graves R. Storm Centers of the Near East. Personal Memories 1879–1929. London, 1933.

Gregory J.D. On the Edge of Diplomacy. Rambles and reflections, 1902–1928. London, 1928.

Grey E. Twenty Five Years 1892–1916. Vol. I. London, 1926.

Hankey M. Government Control in War. London, 1945.

Ismail Kemal Bey. The Memoirs of Ismail Kemal Bey. London, 1920.

Nekludoff A. Diplomatic Reminiscences before and during the World War, 1911–1917. London, 1920.

Noradounghian H. Les Balkans et la Russie a la veille de la Premiere guerre mondiale. Memoires d’un diplomate ottoman. Istanbul, 2010.

О ’Conor N. Notes from Constantinople. The Political Diary of Sir Nicholas О’Conor, Britain’s Ambassador to the Porte, 1898–1908 / Ed. by J. Burman. Istanbul, 2010.

Pears E. Forty Years in Constantinople: the Recollections of Sir Edwin Pears, 1873–1915. London, 1916.

Poincare R. Au service de la France. Vol. Ill (L’Europe sous les armes, 1913). Paris, 1926.

Russell G. (ed.). Malcolm MacColl, Memoirs and Correspondence. London, 1914.

Schebeko N. Souvenirs: essai historique sur les origines de la guerre de 1914. Preface de Jules Cambon. Paris, 1936.

Steed H.W. Through Thirty Years. 1892–1922. Vol. I. London, 1924.

SutherlandH. Sir William White, K.C.B., K.C.M.G., for Six Years Ambassador at Constantinople; His Life and Correspondence. London, 1902.

Tcharykow N.V. Glimpses of High Politics. Through War and Peace. 1855–1829. London, 1931.

Tilkidom and the Ottoman Empire. The Letters of Gerald Fitzmaurice to George Lloyd, 1906–1915 / Ed. by G.R. Berridge. Istanbul, 2008.

Todorov K. Balkan Firebrand. The Autobiography of a Rebel, Soldier and Statesman. Chicago, 1943.

Waugh T.A. Turkey Yesterday, To-Day and To-Morrow. London, 1930.

Васић Д. Изабрана дела. Т. III. Карактер и менталитет једног поколења. Деветсто трећа. Београд, 1990.

Жуjовић J. Дневник. Т. II. Приредио Др. Тодоровић. Београд, 1986.

Маджаров М. Дипломатическа подготовка на нашите войни. Спомени, частни писма, шифровании телеграми и поверителни доклади. София, 1932.

Татарчев Х. Първият централен комитет на ВМРО. Спомени на д-р Христо Татарчев. Материяли за историята на македонското освободително движение. Кн. IX. София, 1928.

Шатев П. Солунският атентат и заточениците въ Фезан. По спомени на Павел П. Шатев. Кн. IV. Материали за историята на македонското освободително движение. София, 1927.

Публицистика, исследования современников событий

Василевский Л.М. Австро-Венгрия. Политический строй и национальные вопросы. СПб., 1906.

Papers on the Eastern Question / Eastern Question Association. London, 1877.

Abbot J.F. Turkey in Transition. London, 1909.

Argyll G.D.C. The Eastern Question. From the Treaty of Paris 1856 to the Treaty of Berlin 1878, and to the Second Afghan War. Vol. I–II. London, 1879.

Baring M. Letters from the Near East 1909 and 1912. London, 1913.

Berard V. Pro Macedonia: L’action austo-russe. – Les bombes de Salonique. -Le memorandum bulgare. – Une action anglo-franco-italienne. – Aux Hellenes. Paris, 1904.

Booth J. Trouble in the Balkans. London, 1905.

Brailsford H. Macedonia. Its Races and Their Future. London, 1906.

Buxton C.R. Turkey in Revolution. London, 1909.

Buxton N. Europe and the Turks. London, 1907.

Canning S. The Eastern Question. London, 1881.

Cheradame A. La Macedoine; Le chemin de fer de Bagdad. Paris, 1903.

Chirol V. Pan-Islamism. Proceedings of the Central Asian Society. London, 1906.

Cobden R. Russia, Turkey, and England. London, 1876.

De Windt H. Through Savage Europe, Being the Narrative of a Journey (Undertaken as Special Correspondent of the “Westminster Gazette”), throughout the Balkan States and European Russia. London, 1907.

Denton W. Montenegro: Its People and Their History. London, 1877

Dicey E. The Peasant State: An Account of Bulgaria in 1894. London, 1894.

Eliot C. Turkey in Europe. London, 1900.

Evans A. Through Bosnia and Herzegovina on Foot during the Insurrection, August and September 1875. London, 1876.

Farley J. Turks and Christians: A Solution of the Eastern Question. London, 1876.

Fraser J.F. Pictures from the Balkans. London, 1906.

Gooch G.P. Under Six Reigns. London, 1958.

Grogan E.F.B. The Life of J.D. Bourchier. London, 1926.

Halid H. The Crescent versus the Cross. London, 1907.

Halid H. The Turcophobia of the English Imperialists (presented as a detailed Memorandum by Halil Halid, ex-Deputy of Angora, Asia Minor, to the British members of the International Socialist Conference held in Berne in February 1919).

Hogarth D.G. The Nearer East. London, 1902.

Lyde L. A Military Geography of the Balkan Peninsula. London, 1905.

MacColl M. The Sultan and the Powers. London, 1896.

Manifestations franco-anglo-italiennes. Pour 1’Armenie et la Macedoine. Paris, 1904.

McCullagh F. The Fall of Abd-Ul-Hamid. London, 1910.

Miller W. Travels and Politics in the Near East. London, 1898.

Niox G.E. Geographie militaire. Autriche-Hongrie et peninsule des Balkans. Paris, 1887.

Ramsay W.M. The Revolution in Constantinople and Turkey. London, 1909.

Seeley J.R. The Expansion of England. Two Courses of Lectures. London, 1883.

Seton-Watson R. W. The Southern Slav Question and the Habsburg Monarchy. New York, 1969.

Steed H. W. The Hapsburg Monarchy. London, 1914.

Stevenson F.S.A. History of Montenegro. London, 1912.

The Balkan Question: The Present Condition of the Balkans and of European Responsibilities / Ed. by L. Villari. New York, 1905.

The Macedonian Crisis. The Balkan Committee presents the following summary of the situation in the Near East. London, 1903.

Vivian H. Poor Man’s Paradise. London, 1897.

Vivian H. The Servian Tragedy, with Some Impressions of Macedonia. London, 1904.

Wyon R. The Balkans from Within. London, 1904.

Архивите говорят. T. 27. Балканският комитет в Лондон (1903–1946). София, 2003.

Новаковић С. Наjновиjа балканска криза и српско питање. Белешке, размишљања, разговори и политички чланци из 1908–1909. Београд, 1910.

Пресса

L’Orient (1908).

Le Temps (1904, 1912, 1914).

Revue des deux mondes: recueil de la politique, de Г administration et des moeurs (1912).

The Annual Register (1903–1909).

The Contemporary Review (1903–1914).

The Economist (1912).

The Fortnightly Review (1895–1898, 1903–1909).

The Independent Review (1903–1907).

The Nineteenth Century and After (1913).

The Times (1903–1914).

The Westminster Review (1903–1907).

Политика (1906).

Цариградски гласник (1908–1909).

Литература

Абидулин М.А. Официальная идеология и пропагандистские кампании в Османской империи в эпоху правления султана Абдул Хамида II (1876–1909 гг.). Дисс… канд. ист. наук. Саратов, 2009.

Агансон О.И. Балканы накануне Первой мировой войны: на пути к новому балансу сил // Новая и новейшая история. 2014. № 4. С. 17–31.

Айрапетов О.Р. История внешней политики Российской империи (1801–1914). М., 2006.

Айрапетов О.Р. К вопросу о проекте захвата Босфора (из истории внешней политики и стратегии России 1806–1884 гг.) // Etudes balkaniques. 2009. № l.C. 143–158.

Айрапетов О.Р. Балканы, 1897–1898. Принуждение к миру и интернационализация примирения. Первый опыт решения национального конфликта под международным контролем // Россия и война. Международный научный сборник в честь 75-летия Брюса Меннинга. Русский сборник: исследования по истории России. Т. 26. М., 2018. С. 224–244.

Акимов А.А. Революция 1908 г. в Турции // Пробуждение Азии. 1905 г. и революция на Востоке. Л., 1935.

Алексић-Пеjковић Љ. Односи Србиje са Француском и Енглеском 1903–1914. Београд, 1965.

Балканы в конце XIX – начале XX века. Очерки становления национальных государств и политической структуры в Юго-Восточной Европе. М., 1991.

Бирман М.А. Дипломатия Германии и Балканский союз в 1912 г.// Исследования по славяно-германским отношениям. М., 1971.

Бовыкин В.И., Емец В.А., Тютюкин С.В. Советская историография Первой мировой войны. V Конференция советских и итальянских историков. М., 1972.

Бондаревский Г.Л. Английская политика и международные отношения в бассейне Персидского залива (конец XIX – начало XX в.). М., 1968.

В «пороховом погребе Европы». 1878–1914. М., 2003.

Велике силе и Србща пред први светски рат. Београд, 1976.

Вержховицкий М.Э., Кабанов П.Ф. Первая мировая империалистическая война. М., 1964.

Виноградов В.Н. Еще раз о новых подходах к истории Первой мировой войны // Новая и новейшая история. 1995. № 5.

Виноградов В.Н. Двуглавый российский орел на Балканах. 1683–1914. М., 2010.

Виноградов КБ. Боснийский кризис 1908–1909 гг. – пролог Первой мировой войны. М., 1964.

Виноградов К.Б. Буржуазная историография Первой мировой войны (происхождение войны и международные отношения. 1914–1917 гг.). М., 1962.

Вишняков Я.В. «Уничтожить всю коварную Европу». Авантюристы и террористы на Балканах в начале XX века // Родина. 2007. № 1.

Вишняков Я.В. Военный фактор и государственное развитие Сербии начала XX века: монография. М., 2012.

Вишняков Я.В. Население Белграда терроризировано местными войсками // Военно-исторический журнал. 2001. № 3.

Влахов Т. Криза в българо-турските отношения 1895–1908. София, 1977.

Воjводић М. Скадарска криза 1913 године. Београд, 1970.

Војводић М. Србија у међународним односима крајем ХIХ и почетком ХХ века. Београд, 1988.

Восток/Запад: Региональные подсистемы и региональные проблемы международных отношений. М., 2002.

Восточный вопрос во внешней политике России (конец XIX – нач. XX в.). М., 1978.

Вучетић Б. Србиja и Бртаниja 1903–1906. године очима савремене британске штампе // Историjски часопис. 2001. Књ. XLVIII.

Габидулин ХЗ. Младотурецкая революция. Исторические очерки. М., 1936.

Галкин И. С. Дипломатия европейских держав в связи с освободительным движением народов европейской Турции в 1905–1912 гг. М., 1960.

Гришина Р.П. Лики модернизации в Болгарии: (бег трусцой по пересеченной местности). М., 2008.

Гусев Н.С. Болгария, Сербия и русское общество во время Балканских войн 1912–1913 гг. М., 2020.

Данченко С.И. Развитие сербской государственности и Россия 1878–1903. М., 1996.

Дранг нах Остен» и народы Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы 1871–1918. М., 1977.

Ђорђевић Д. Националне революциjе балканских народа 1804–1914. Београд, 1995.

Ђорђић. Односи између Србиje и Аустро-Угарске у XX веку. Београд, 1936.

Екмечић М. Аустро-угарска обавештаjна служба и Маjски преврат у Србији 1903 година // Историјски часопис. 32. 1985.

Емец В.А. Советская историография происхождения Первой мировой войны // Первая мировая война. М., 1968.

Ерусалимский А. С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. М., 1951.

Жогов Л.В. Дипломатия Германии и Австро-Венгрии и первая Балканская война. М., 1969.

Зайцев В.В. Политика Англии на Балканах в период Балканских войн. 1912–1913 гг. Дисс… канд. ист. наук. Харьков, 1968.

Исаева О.Н. Мюрцштегский опыт умиротворения Македонии // Македония: проблемы истории и культуры ⁄ Отв. ред. Р.П. Гришина. М., 1999.

Искендеров П.А. Сербия, Черногория и Албанский вопрос в начале XX века. СПб., 2013.

Исламов Т.М. Австро-Венгрия в Первой мировой войне. Крах империи // Новая и новейшая история. 2001. № 5.

История Балкан: На переломе эпох (1878–1914 гг.) ⁄ Отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2017.

Jовановић С. Влада Александра Обреновића. Књ. II. Београд, 1931.

Каширин В.Б. Дозорные на Балканах. Русская военная разведка в странах Балканского полуострова накануне и в годы Первой мировой войны. М., 2014.

Козенко Б.Д. Отечественная историография Первой мировой войны // Новая и новейшая история. 2001. № 3.

Кострикова Е.Г. Геополитические интересы России и славянский вопрос. Идейная борьба в российском обществе в начале XX века. М., 2017.

Котляревский С.А. Австро-Венгрия в годы мировой войны. М., 1922.

Лабаури Д.О. Болгарское национальное движение в Македонии и Фракии в 1894–1908 гг.: идеология, программа, практика политической борьбы. София, 2008.

Лабаури Д.О. Евангелие и револьвер: социальные и психологические основы болгарской национальной революции в Македонии и Фракии в конце XIX – начале XX в. СПб., 2018.

Лунева Ю.В. Босфор и Дарданеллы. Тайные провокации накануне Первой мировой войны (1908–1914). М., 2010.

Марковой С.Г. Гроф Чедомил, МфатовиЙ викторфанац ме!)у Србима. Београд, 2006.

Миллер А. Ф. Буржуазная революция 1908 г. в Турции // Советское востоковедение. 1955. № 6.

Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война: исторический очерк. М., 2005.

Могилевич А.А., Айрапетян М.Э. На путях к мировой войне 1914–1918 гг. М., 1940.

Морозов Е.В. Путь к Антанте. Англо-французское колониальное соперничество в конце XIX – начале XX вв. СПб., 2008.

Нойманн И. Использование «Другого»: образы Востока в формировании европейских идентичностей. М., 2004.

Нюркаева А.З. Майский переворот 1903 г. в Сербии // Вопросы истории. 1977. № 7.

Основы общей теории международных отношений ⁄ Под ред. А.С. Маныкина. М., 2009.

Пахомова Л.Ю. Балканский лакмус. Австро-венгерская политика в Боснии и Герцеговине и российская дипломатия (1878–1908). М., 2021.

Первая мировая война и судьбы народов Центральной и Юго-Восточной Европы: Очерки истории ⁄ Отв. ред. Е.П. Серапионова. М., 2015.

Первая мировая война: Пролог XX века. М., 1998.

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации ⁄ Под ред. Л.С. Белоусова и А.С. Маныкина. М., 2014.

Петрунина О.Е. Греческая нация и государство в XVIII–XX вв.: очерки политического развития. М., 2010.

Писарев Ю.А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М., 1985.

Писарев Ю.А. Тайны Первой мировой войны. Россия и Сербия в 1914–1915 гг. М., 1990.

Полетика Н.П. Возникновение мировой войны. Л., 1935.

Попов Р. Германия и българо-турските отношения (1902–1904) // Великите сили и балканските взаимоотношения в края на XIX и началото на XX в. София, 1982.

Поршнев Б. Ф. Франция, английская революция и европейская политика в середине XVII в. М., 1970.

Поповић В. Европа и српско питање у периоду ослобођења 1804–1918. Београд, 1940.

Поповић Н. Србија и Царска Русија. Београд, 1994.

Рагунштейн А.Г. Политика Великобритании на Балканах: 1907–1914 гг. Дисс… канд. ист. наук. Курск, 2004.

Растовић А. Велика Британија и Србија. 1903–1914. Београд, 2005.

Растовић А. Балкански комитет о Македониjи // Историjски часопис. 2006. Књ. LIII.

Растовић А. Погледи Велике Британиje и Србиje на проблем Македониjе 1903–1908. године // Историjски часопис. 2002. Књ. XLIX.

Растовић А. Реформски пакет Едварда Греjа на Македониjу 1908. године // Историjски часопис. 2009. Књ. LVIII.

Романова Е.В. Механизм регулирования международных кризисов в начале XX века // Проблемы американистики: Конфликты и кризисы в международных отношениях. Вып. 11. М., 2001.

Романова Е.В. Путь к войне: развитие англо-германского конфликта, 1898–1914 гг. М., 2008.

Романова Е.В. Уроки Крымской войны (Британский взгляд полвека спустя) // Вестник Московского ун-та. Сер. 8. История. 2006. № 3.

Ротштейн Ф.А. Международные отношения в конце XIX века. М.-Л., 1960.

Сенокосов А.Г. Англия и Антанта: на пути к военно-политическому союзу (1907–1914 гг.). Дисс… канд. ист. наук. М., 2005.

Сергеев Е.Ю. Англо-русская Антанта 1907 года. Новые аспекты // Новая и новейшая история. 2007. № 5.

Сергеев Е.Ю. Политика Великобритании и Германии на Дальнем Востоке, 1897–1903. М., 1998.

Сергеев Е.Ю., Улунян А.А. Не подлежит оглашению. Военные агенты Российской империи в Европе и на Балканах (1900–1914). М., 2003.

Силин А. С. Экспансия Германии на Ближнем Востоке в конце XIX века. М., 1971.

Силянов Хр. ОсвободителнитЪ борби на Македония. Т. I–II. Илинденското възстание. София, 1933, 1943.

Соколовская О.В. Греция в годы Первой мировой войны, 1914–1918 гг. М., 1990.

Соколовская О.В. Великий остров Средиземноморья, Греция и миротворческая Европа. 1897–1909 гг.: К 100-летию присоединения Крита к Греции. М., 2013.

Соколовская О.В. Россия на Крите: из истории первой миротворческой операции XX века. М., 2006.

Суриков И.Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Время расцвета демократии. М., 2008.

Терзић С. Српски национални покрет између Русиjе и западних сила (велико раскршће друге половине XIX века) // Европа и Срби: Међународни научни скуп 13–15 дец. 1995. Београд/Нови Сад, 1996.

Тодоров Г. Реформите на големите европски сили во Македонфа. Скофе, 1984.

Туполев Б.М. Германский империализм в борьбе за «место под солнцем». Германская экспансия на Ближнем Востоке, в Восточной Африке и в районе Индийского океана в конце XIX – начале XX в. М., 1991.

Туполев Б.М. Происхождение Первой мировой войны // Новая и новейшая история. 2002. № 4, 5.

Туполев Б.М. Экспансия германского империализма в Юго-Восточной Европе в конце XIX – начале XX в. М., 1970.

Фей С. Происхождение мировой войны. Т. I–II. М., 1934.

Фомин А.М. Война с продолжением. Великобритания и Франция в борьбе за «Османское наследство». 1918–1923. М., 2010.

Фукидид. История ⁄ Отв. ред. Я.М. Боровский. Л., 1981.

Хвостов В.М. Ближневосточный кризис 1895–1897 гг. // Историк-марксист. М., 1929 Т. 13.

Хвостов В.М. История дипломатии. Т. II. М., 1963.

Хевролина В.М. Российская дипломатия и балканский вопрос во второй половине 60-х годов XIX века: стратегия и тактика // Отечественная история. 2005. № 1.

Человек на Балканах. Государство и его институты: гримасы политической модернизации (последняя четверть XIX – начало XX в.) ⁄ Отв. ред. Р.П. Гришина. СПб.; М., 2006.

Человек на Балканах: власть и общество: опыт взаимодействия (конец XIX – начало XX в.). СПб., 2009.

Человек на Балканах: социокультурные измерения процесса модернизации на Балканах: (середина XIX – середина XX в.) ⁄ Отв. ред. Р.П. Гришина. СПб., 2007.

Чернов О.А. Дипломатическая деятельность и исторические взгляды Н.В. Чарыкова. М., 2010.

Хлебникова В.Б. Черногория: феномен национальной государственности. 1878–1916 гг. М., 2016.

Шацилло К. Ф. Россия перед Первой мировой войной (вооруженные силы царизма в 1905–1914 гг.). М., 1974.

Шемякин А.Л. Идеология Николы Пашича: формирование и эволюция (1868–1891). М., 1998.

Шемякин А.Л. Убиение генерала Павловича // Родина. 2007. № 9.

Шеремет В.И. Босфор. Россия и Турция в эпоху Первой мировой войны. (По материалам русской военной разведки). М., 1995.

Шпилькова В.М. Младотурецкая революция 1908–1909. М., 1977.

Ямбаев М.Л. Македония и Россия: 1897–1902 гг. Дисс… канд. ист. наук. М., 2004.

Яхимович З.П. Итало-турецкая война 1911–1912 гг. М., 1967.

Aganson О. The Balkan Curse: Austria-Hungary’s Policy in the View of the Entente Powers on the Eve of World War I // Giiney-Dogu Avrupa Ara§tirmalan Dergisi = The Journal for South-Eastern European Studies. Vol. 31. 1. Vol. 31. № 1.2017. P. 49–61.

Adanir F. Die Makedonische Frage. Ihre Entstehung und Entwicklung bis 1908. Wiesbaden, 1979.

Ahmad F. The Young Turk Revolution // Journal of Contemporary History. 1968. Vol. 3.№ 3.

Ahmad F. Great Britain’s Relations with the Young Turks, 1908–1914 // Middle Eastern Studies. 1966. № 2.

Ahmad F. The Young Turks: Committee of Union and Progress in Turkish Politics, 1908–1914. London, 1969.

Anastasoff C. The Tragic Peninsula: A History of the Macedonian Movement for Independence since 1878. St. Louis, 1938.

Anderson M.S. The Eastern Question 1774–1923. London, 1966.

Barker E. Macedonia. Its place in Balkan Power Politics. London, New York, 1950.

Barnes H.E. The Genesis of The World War; An Introduction To The Problem Of War Guilt, New York, 1929.

Barraclough J. An Introduction to Contemporary History. Harmonds-worth, 1967.

Bazhdaroff G. The Macedonian Question: Yesterday and Today. Sofia, 1926.

Berghahn V.R. Germany and the Approach of War in 1914. London, 1973.

Berton P. International Subsystems – A Submacro approach to International Studies // International Studies Quarterly. 1969. Vol. 13. № 4 (Special Issues on International Subsystems).

Binder L. The Middle East as a Subordinate International System // World Politics. 1958. Vol. 10. № 3.

Bitoski, K. The Salonika Attentats 1903: 100 years of Ilinden / Agency of Emigration, Institute of National History. Skopje, 2003.

Bobroff R. Roads to Glory: Late Imperial Russia and the Turkish Straits. London, New York, 2006.

Booth K., Wheeler N. The Security Dilemma: Fear, Cooperation and Trust in World Politics. Houndmills: Palgrave Macmillan, 2007.

Bosworth R. Italy and the Approach of the First World War. London, 1983.

Brecher M. International Relations and Asian Studies: The Subordinate State System of Southern Asia // World Politics. 1963. Vol. 15. № 2.

Bridge F.R. Great Britain and Austria-Hungary, 1906–1914. London, 1972.

Bridge F.R. The British Declaration of War on Austria-Hungary in 1914 // The Slavonic and East European Review. 1969. Vol. 47. № 109.

Bridge F.R. The Great Powers and the European States System 1815–1914. London, 1980;

British Foreign Policy Under Sir Edward Grey. Ed. by F.H. Hinsley. Cambridge, 1977.

Burman J. Britain’s Relations with the Ottoman Empire during the Embassy of Sir Nicholas O’Conor to the Porte, 1898–1908. Istanbul, 2010.

Burman J. British Strategic Interests versus Ottoman Sovereign Rights: New Perspectives on the Aqaba Crisis, 1906 // The Journal of Imperial and Commonwealth History. 2009. Vol. 37. № 2.

Busch B., Erickson E. Defeat in Detail: The Ottoman Army in the Balkans, 1912–1913. Westport, CT, 2003.

Buzan B., Jones Ch., Little R. The Logic of Anarchy: Neorealism to Structural Realism. New York, 1993.

Buzan B., Wcever O. Regions and Powers: The Structure of International Security. Cambridge, 2003.

Buzan B. The Global Transformation: History, Modernity and the Making of International Relations. Cambridge, 2015.

Cambridge History of British Foreign Policy. 1866–1919. Vol. III. London, 1923.

Cantori L., Spiegel. International Regions: A Comparative Approach to Five Subordinate Systems // International Studies Quarterly. 1969. Vol. 13. № 4.

Clark C. The Sleepwalkers: How Europe went to War in 1914. London, 2013.

Clark I. The Hierarchy of States. Reform and Resistance in the International Order. Cambridge, 1991.

Clayton G.D. Britain and the Eastern Question: Missolonghi to Gallipoli. London, 1971.

Cooper M.B. British Policy in the Balkans // The Historical Journal. VII. 2. 1964.

Copeland D. The Origins of Major War. Ithaca, London, 2001.

Crampton R.J. The Balkans as a Factor in German Foreign Policy, 1912–1914 // The Slavonic and East European Review. 1977. Vol. 55. № 3.

Crampton R.J. Bulgaria. New York, 2007.

Crampton R.J. The Hollow Detente: Anglo-German Relations in the Balkans 1911–1914. London, 1980.

Dakin D. The Diplomacy of the Great Powers and Balkan States 1908–1914 // Balkan Studies. 1962. Vol. 3.

Dakin D. The Greek Struggle in Macedonia, 1897–1913. Thessaloniki, 1966.

Earle E. Turkey, the Great Powers and the Bagdad Railway. A Study in Imperialism. NewYork, 1966.

Edwardian Radicalism, 1900–1914: Some Aspects of British Radicalism / Ed. by A. J.A. Morris. London, 1974.

Einstein A. Ideas and Opinions. New York, 2012.

Evans R.J. In Defence of History. London, 2000.

Fischer F. Griff nach der Weltmacht: die Kriegszielpolitik des Kaiserlichen Deutschland, 1914–1918. Droste, Dusseldorf, 1961.

Fischer F. War of Illusions. German Policies from 1911 to 1914. New York, 1975.

Fromkin D. Europe’s Last Summer: Who Started the Great War in 1914? New York, 2004.

Furguson N. Empire. How Britain Made the Modern World. London, 2004.

Gilpin R. War and Change in World Politics. New York, 1981.

Gooch G.P. Recent Revelations of European Diplomacy. New York, 1967.

Grenville J.A.S. Goluchowsky, Salisbury, and the Mediterranean Agreements, 1895–1897 // The Slavonic and East European Review. 1958. Vol. 37. № 87.

Grenville J.A.S. Lord Salisbury and Foreign Policy. The Close of the Nineteenth Century. London, 1964.

Hale O.J. Publicity and Diplomacy, with Special Reference to England and Germany. London, New York, 1940.

Hall R.C. The Balkan Wars, 1912–1913: Prelude to the First World War. London, 2000.

Hall R.C. Bulgaria’s Road to the First World War. New York, 1996.

Heller J. British Policy towards the Ottoman Empire. 1908–1914. London, 1983.

Helmreich E.C. The Diplomacy of the Balkan Wars 1912–1913. Cambridge, 1938.

Hermann D. The Arming of Europe and the Making of the First World War. Princeton, New York, 1996.

Herz J. Political Realism and Political Idealism: A Study in Theories and Realities. Chicago, IL, 1959.

Hew its on M. Germany and the Causes of the First World War. New York, 2004.

Hitchins K. Rumania, 1866–1947. Oxford, 1994.

Hooton E.R. Prelude to the First World War: The Balkan Wars, 1912–1913 [Kindle edition]. Concord, MA, 2014.

Hyam R. Britain’s Imperial Century, 1815–1914. A Study of Empire and Expansion. London, 1993.

Jankovic B.M. The Balkans in International Relations. London, 1988.

Jannen W. The Lions of July: Prelude to War, 1914. Novato, CA, 1997.

Jdszi O. The Dissolution of the Habsburg Monarchy. Chicago, 1929.

JollJ. Europe since 1870. An International History. London, 1964.

Joll J. The Origins of the First World War. London, 1984.

Kahler M. Rumors of War: The 1914 Analogy // Foreign Affairs. 1979. Vol. 52. № 2. P. 374–396.

Karpat K. The Politicization of Islam: Reconstructing Identity, State, Faith, and Community in the Late Ottoman State. New York, 2000.

Keddie N. Pan-Islamism as Proto-Nationalism // The Journal of Modern History. 1969. Vol. 41. № 1.

Keiger J. France and the Origins of the First World War. New York, 1983.

Kennedy P. The Realities behind Diplomacy. Background Influences on British External Policy. London, 1981.

Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. New York, 1987.

Kennedy P. The Rise of Anglo-German Antagonism, 1860–1914. London, 1980.

Kent M. Agent of Empire? The National Bank of Turkey and British Foreign Policy // The Historical Journal. 1975. Vol. 18. № 2.

Lafore L. The Long fuse; an Interpretation of the Origins of World War I. Philadelphia, 1971.

Lange-Akhund N. The Macedonian Question, 1893–1908: From Western Sources. New York, 1998.

Langhorne R. The Collapse of the Concert of Europe. Basingstoke, 1981.

Lauterpacht E., Greenwood C.J. International Law Reports. Cambridge, 1989.

Lee D.E. A Memorandum Concerning Cyprus // The Journal of Modern History. 1931. Vol. 3.№ 2.

Lee D.E. The Outbreak of the First World War: Causes and Responsibilities. London, 1973.

Levy J.S. The Sources of Preventive Logic in German Decision-making in 1914 // The Outbreak of the First World War. P. 139–166.

Lewis B. The Emergence of Modem Turkey. London, New York, 1961.

Lieven D.C. Dilemmas of Empire 1850–1918. Power, Territory, Identity // Journal of Contemporary History. 1999. Vol. 34. № 2.

Lieven D.C. Russia and the Origins of the First World War. London, 1983.

Little R. The Balance of Power in International Relations: Metaphors, Myths, and Models. New York, 2007.

Lynn-Jones S. M. Detente and Deterrence: Anglo-German Relations, 1911–1914 // International Security. 1986. Vol. 11. № 2. P. 121–150.

MacKenzie D. Apis: The Congenial Conspirator. The Life of Colonel Dragutin T. Dimitrijevic. New York, 1989.

MacMillan M. The War that Ended Peace: The Road to 1914 [Kindle Edition]. New York, 2013.

Mahajan S. British Foreign Policy, 1874–1914: The Role of India. London, 2002.

Marder A. J. The Anatomy of British Sea Power. A History of British Naval Policy in the Pre-Dreadnought Era, 1880–1905. New York, 1940.

Mardin S. Ideology and Religion in the Turkish Revolution // International Journal of Middle Eastern Studies. 1971. Vol. 2. № 3.

Marriot J.A.R. The Eastern Question. A Historical Study in European Diplomacy. Oxford, 1924.

Martell G. The Month that Changed the World: July 1914. New York, 2014.

Mason J. W. The Dissolution of the Austro-Hungarian Empire. London, 1985.

Maurer J. The Outbreak of the First World War: Strategic Planning, Crisis Decision Making, and Deterrence. Failure. Westport, CT, 1995.

May A.J. The Novi-Bazar Railway Project // The Journal of Modern History. 1938. Vol. 10. № 4.

May A.J. Trans-Balkan Railway Schemes // The Journal of Modern History. 1952. Vol. 4. № 4.

McMeekin S. The Russian Origins of the First World War. Cambridge, Mass., 2011.

McMeekin S. July 1914: Countdown to War. New York, 2013.

Medlicott W.N. Bismarck, Gladstone and the Concert of Europe. London, 1956.

Miller В. States, Nations, and the Great Powers: The Sources of Regional War and Peace. New York, 2007.

Minchev D. The Macedonian Question – Origin and Development 1878–1941. Sofia, 2002.

Modelski G. Long Cycles in World Politics. London, 1987.

Monger G. The End of Isolation: British Foreign Policy 1900–1907. London, 1963.

Morris A. Radicalism against War, 1906–1914. The advocacy of Peace and Retrenchment. London, 1972.

Mulligan W. The Origins of the First World War. Cambridge, 2010.

Neiberg M.S. Dance of the Furies: Europe and the Outbreak of World War I. Cambridge, Mass., 2011.

Obradivic I. Britanska politika i stvaranje Albanije 1912–1914 // Tokovi istorije. 2006. № 4.

Origins of World War One / Ed. by R.F. Hamilton, H.H. Herwig. Cambridge, 2003.

Otte T. July Crisis: The World’s Descent into War, Summer 1914. Cambridge, 2014.

Pantev A. Bulgaria’s Place in the Political Strategy of Great Britain // Bulgarian Historical Review. 1973. № 4.

Pantev A. Britain and Bulgaria, 1879–1915. // South Eastern Europe, № 7. Pt. II. 1980.

Papadopoulos G. England and the Near East 1896–1898. Thessaloniki, 1969.

Parsons T. The British Imperial Century. A World History Perspective. Lanham, 2019.

Pavlowitch S.K. A History of the Balkans 1804–1945. London, 1999.

Perry D.M. The Politics of Terror: the Macedonian Revolutionary Movement. Durham, 1988.

Popovic P. Serbian Macedonia: A Historical Survey. London, 1916.

Pribram A.F. Austria-Hungary and Great Britain, 1908–1914. London, 1956;

Pribram A.F. England and the International Policy of the European Great Powers 1871–1914. Oxford, 1931.

Remak J. 1914 – The Third Balkan War: Origins Reconsidered // The Journal of Modem History. 1973. Vol. 43. № 3.

Remak J. Sarajevo. New York, 1959.

Reynolds M. Shattering Empires'. The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918. Cambridge, 2011.

Rizoff D. The Bulgarians in Their Historical, Ethnological and Political Frontiers. Berlin, 1917.

Robbins K. Politicians, Diplomacy and War in Modern British History. London, 1994.

Robert J. System Effects: Complexity in Political and Social Life. Princeton, New York, 1997.

Robinson R., Gallagher J. Africa and the Victorians. The Official Mind of Imperialism. London, 1967.

Sagan S.D. 1914 Revisited: Allies, Offence and Instability // International Security. 1986. Vol. 11. № 2. P. 151–175.

Samardziev B. British Policy towards the Young Turk Revolution, 1908–1914 (Some Problems) // Bulgarian Historical Review. 1983. № 3.

Rossos A. Russia and the Balkans: Inter-Balkan Rivalries and Russian Foreign Policy 1908–1914. Toronto, 1981.

Schmitt В. The Coming of the War 1914. Vol. I–II. New York, 1930.

Schollgen G. Imperialismus und Gleichgewicht. Deutschland, England und die orientalische Frage 1871–1914. Munchen, 1984.

Schroeder P. W. Austria, Great Britain, and the Crimean War: The Destruction of the European Concert. Ithaca, New York, 1972.

Schroeder P.W. Stealing Horses to Great Applause: Austria-Hungary’s Decision in 1914 in Systemic Perspective // An Improbable War: The Outbreak of World War I and European Political Culture before 1914 / Ed. by H. Afflerbach, D. Stevenson. Oxford, 2007.

Schroeder P.W. World War I as Galloping Gertie: A Reply to Joachim Remak // The Journal of Modem History. 1972. Vol. 44. № 3.

Schroeder P.W. A.J.P. Taylor’s International System // The International History Review. 2001. Vol. 23. № 1 (March).

Schroeder P. W. Systems, Stability, and Statecraft. Essays on the International History of Modern Europe / Ed. by D. Wetzel, R. Jervis, and J. Snyder. New York, 2004.

Seton-Watson R. W. German, Slav and the Magyar. A Study in the Origins of the Great War. London, 1916

Seton-Watson R.W. Sarajevo: A Study in the Origins of the Great War. London, 1926.

Seton-Watson R.W. Some Aspects of Dynastic Policy in the Balkans // Transaction of the Royal Historical Society. 4-th Series. 1950. Vol. 32.

Seton-Watson R. W. The Rise of Nationality in the Balkans. London, 1917.

Seton– Watson R. W. William’s Balkan Policy // The Slavonic and East European Review. 1928. Vol. 7. № 19.

Seton-Watson R.W. Disraeli, Gladstone, and the Eastern Question. London, 1962.

Siegel J. Endgame. Britain, Russia and the Final Struggle for Central Asia. London, New York, 2002.

Snyder J. Civil-Military Relations and the Cult of the Offensive, 1914 and 1986 // International Security. 1984. Vol. 9. № 1. P. 108–146.

Sonyel S.R. Minorities and Destruction of the Ottoman Empire. Ankara, 1993.

Steiner Z.S. Britain and the Origins of the First World War. London, 1984.

Steiner Z.S. The Foreign Office and Foreign Policy, 1898–1914. Cambridge, 1969.

Stevenson D. Armaments and the Coming of War: Europe, 1904–1914. Oxford, 1996.

Stevenson D. Militarization and Diplomacy in Europe before 1914 // International Security. 1997. Vol. 22. № 1.

Stevenson D. The First World War and International Politics. Oxford, 1988.

Strachan H. The Outbreak of the First World War. Oxford, 2004.

Swenson V.R. The Military Rising in Istanbul 1909 // Journal of Contemporary History. 1970. Vol. 5. № 4.

Taylor A.J.P. The Struggle for Mastery in Europe. Oxford, 1954.

Taylor A.J.P. The Habsburg Monarchy, 1809–1918: A History of the Austrian Empire and Austria-Hungary. London, 1948.

Taylor A. J.P. The Trouble Makers. Dissent over Foreign Policy. 1792–1939. London, 1957.

Temperley H. British Policy towards Parliamentary Rule and Constitutionalism in Turkey (1830–1914) // Cambridge Historical Journal. 1933. Vol. 4. № 2.

Temperley H. History of Serbia. London, 1917.

Thaden E.C. Russia and the Balkan Alliance of 1912. University Park, 1965.

Tv er sky M., Kahneman D. Extensional versus Intuitive Reasoning: The Conjunction Policy in Probability Judgement // Heuristic and Biases: The Psychology of Intuitive Judgement. Cambridge, 2002. P. 19–48.

The Coming of the First World War / Ed. by R.Y. Evans. Oxford, 1988.

The Great Powers and the End of the Ottoman Empire / Ed. by M. Kent. London, 1984.

The History of the Times. The Twentieth Century Test. 1884–1912. London, 1947.

The Next Great War? The Roots of World War I and the Risk of U.S.-China Conflict / Ed. by R.N. Rosecrance and S.E. Miller. Cambridge, MA, 2015.

The Origins of the First World War / Ed. by H.W. Koch. London, 1984.

The Outbreak of the First World War: Structure, Politics and Decisionmaking / Ed. by J.S. Levy and J.A. Vasquez. New York, 2014.

Thompson W.R. The Regional Subsystem: A Conceptual Explication and a Propositional Inventory // International Studies Quaterly. 1973. Vol. 17. № 1.

Trevelyan G.M. Grey of Fallodon. Boston, 1937.

Turner L. Origins of the First World War. London, 1970.

Unal H. An Example of Balkan Diplomacy: Ottoman Foreign Policy during the Bulgarian Independence Crisis // Balkans: A Mirror of the New International Order. Istanbul, 1995.

Unal H. Britain and Ottoman Domestic Politics: From the Young Turk Revolution to the Counter-revolution, 1908-9 H Middle Eastern studies. 2001. № 2.

Unal H. British Policy towards the Ottoman Empire during the International Crisis: Bulgaria’s Declaration of Independence and the Annexation of Bosnia and Herzegovina, 1908–1909 // Bulgarian Historical Review. 2001. 1/2.

Van Ever a S. The Cult of the Offensive and the Origins of the First World War // International Security. 1984. Vol. 9. № 1. P. 58–107.

Vovchenko D. Containing Balkan Nationalism. Imperial Russia and Ottoman Christians, 1856–1914. New York, 2016.

Vucinich IV. S. Serbia between East and West. The Events of 1903–1908. Stanford, 1954.

Wasti S. T. Halil Halid: Anti-imperialist Muslim Intellectual // Middle Eastern Studies. 1993. Vol. 29. № 3.

Watt D.C. The British Reactions to the Assassination at Sarajevo // European Studies Review. 197E Vol. 1. № 3.

Wedel O.H. Austro-German Diplomatic Relations, 1908–1914. Stanford, 1932.

Weinroth H. Radicals and the balance of Power, 1902–1914 // Historical Journal. 1970. № 4.

Willcox M. Star of Empire: A Study of Britain as a World Power, 1485–1945. New York, 1950.

Williamson S., Jr. Austria-Hungary and the Origins of the First World War. London, 1992.

Williamson S., Jr. The Origins of World War I // The Journal of Interdisciplinary History. 1988. Vol. 14. № 4 (The Origin and Prevention of Major Wars).

Wilson K. Empire and the Continent: Studies in British Foreign Policy from the 1880 to the First World War. London, New York, 1987.

Wilson K. The Policy of the Entente: Essays on Determination of British Foreign Policy 1904–1914. Cambridge, 1985.

Wrigley W.D. Germany and the Turco-Italian War, 1911–1912// International Journal of Middle Eastern Studies. 1980. Vol. 11. № 3.

Zartman W. Africa as a Subordinate State System in International Relations // International Organization. 1967. Vol. 21. № 3.

Ziircher E. Kosovo Revisited: Sultan Re§ad’s Macedonian Journey June 1911 // Middle Eastern studies. 1999. Vol. 35. № 4.

Olga Aganson

In Search of Equilibrium. Great Britain and the Balkan Labyrinth, 1903–1914. Saint Petersburg: Aletheia Publishing House, 2022.

At the turn of the twentieth century the Balkans became a labyrinth of world politics. Its walls were made up of passionate aspirations of newly fledged Balkan states striving to realize their national ideals. This gave rise to their mutual rivalries and predetermined their struggle with multiethnic empires (Austria-Hungary and the Ottoman Empire). While a line between internal and foreign policies of these empires was blurring, new twists of the labyrinth emerged. The great powers, seeking to fill with their influence this geopolitical trap, were doomed to wander through its corridors where their interests would inevitably clash. Great Britain, a world power whose global leadership had begun to erode by the beginning of the twentieth century, had not escaped this fate. The search for a lost equilibrium, i.e. a state of the international system that would provide London with a comfortable international environment, turned its attention to developments taking place in Southeastern Europe. The study of Britain’s Balkan policy leads us to few core problems important for understanding the origins of World War I: the international dimension of the erosion of the Ottoman Empire and Austria-Hungary, which were multi-regional powers and performed as geopolitical staples; the transformation of small states from objects into subjects of international relations and the consequences of this regional polyphony for the European balance of power; the patterns of the great powers interaction in the remolding of the regional order in the Balkans. Particular attention will be paid to the mechanisms and methods of British policy in Southeastern Europe, including the humanitarian factor and unofficial diplomacy, amidst Balkan turbulence and realignment of forces in the international arena. The monograph is written on a wide range of various sources, some of which are used for the first time. The author has also referred to some modem approaches and concepts of the theory of international relations.

Key words: Great Britain, World War I, Balkans, Bosnian crisis, Balkan Wars, July crisis of 1914, Eastern question, Macedonian question.

Примечания

1

Поршнев Б. Ф. Франция, английская революция и европейская политика в середине XVII в. М., 1970. С. 41.

2

Маныкин А.С. Системность в международных отношениях: содержание, причины формирования и этапы развития // Основы общей теории международных отношений ⁄ Отв. ред. А.С. Маныкин. М., 2009. С. 39–78; Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации ⁄ Отв. ред. Л.С. Белоусов, А.С. Маныкин. М., 2014; Gilpin R. War and Change in World Politics. New York, 1981; Buzan B. The Global Transformation: History, Modernity and the Making of International Relations. Cambridge, 2015.

3

Kennedy Р. The Rise and Fall of the Great Powers. Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. London, 1988. P. 224.

4

Seeley J.R. The Expansion of England. Two Courses of Lectures. London, 1883. P. 8.

5

Parsons T. The British Imperial Century. A World History Perspective. Lanham, 2019. P. 30–31.

6

Hyam R. Britain’s Imperial Century, 1815–1914. A Study of Empire and Expansion. London, 1993. P. 3.

7

Kennedy Р. Op. cit. Р. 226.

8

Schroeder Р. W. Austria, Great Britain, and the Crimean War: The Destruction of the European Concert. Ithaca, NY, 1972.

9

В настоящее время политико-географические определения «Балканы» и «Юго-Восточная Европа» практически совпадают. В британской интерпретации Ближний Восток включал в себя часть балканских территорий, Малую Азию, страны Леванта, Северо-Восточную Африку, Аравийский полуостров и западные части Ирана. Hogarth D.G. The Nearer East. London, 1902. P. 2.

10

Термин «Юго-Восточная Европа» был введен в употребление немецким географом Т. Фишером, а в 1863 г. австрийский исследователь и дипломат И.Г. фон Хан использовал понятие «юго-восточный полуостров» применительно к Балканам. Термин «Юго-Восточная Европа» получил широкое хождение после Первой мировой войны, поскольку, как указывает немецкий исследователь М. Бернат, он казался «нейтральным, лишенным политического и идеологического содержания концептом, который нивелировал дихотомию между Дунайской монархией и османскими Балканами» (Todorova М. Imagining the Balkans. New York, 1997. P. 27–28).

11

Lyde L., Mockler-Ferryman A.F. A Military Geography of the Balkan Peninsula. London, 1905. P. 26.

12

Комитет имперской обороны был создан в 1902 г. по инициативе премьер-министра А. Бальфура и был призван заменить существовавший с 1895 г. Комитет обороны при правящем кабинете. КИО, в который входили премьер-министр, ряд ключевых министров, а также высший командный состав армии и флота, координировал деятельность различных ведомств, ведавших вопросами безопасности Британской империи. Решения, выработанные КИО, носили рекомендательный характер. Hankey G.M. Government Control in War. Cambridge, 1945. P. 22–25.

13

The National Archives, UK (далее – TNA). CAB 38/2/6. Report of the Conclusion arrived on the 11th February in reference to Russia and Constantinople. 14.01.1903.

14

Modelski G. Long Cycles in World Politics. London, 1987. P. 30–31.

15

Taylor A.J.P. The Struggle for Mastery in Europe. Oxford, 1954 (русский перевод: Тэйлор А.Дж. П. Борьба за господство в Европе. М., 1958).

16

Schroeder P.W. A.J.P. Taylor’s International System // The International History Review. 2001. Vol. 23. № 1 (March). P. 6.

17

Little R. The Balance of Power in International Relations: Metaphors, Myths, and Models. New York, 2007. P. 11.

18

См., например: Herz J. Political Realism and Political Idealism: A Study in Theories and Realities. Chicago, IL, 1959; Booth K., Wheeler N. The Security Dilemma: Fear, Cooperation and Trust in World Politics. Houndmills, 2007.

19

Little R. Op. cit. Р. 12.

20

Schroeder P.W. Op. cit. P. 18–22.

21

Schroeder P. W. Systems, Stability, and Statecraft. Essays on the International History of Modern Europe / Ed. by D. Wetzel, R. Jervis, and J. Snyder. New York, 2004. P. 223–227. (Цитируемая статья «The Nineteenth Century System: Balance of Power or Political Equilibrium?» была впервые опубликована П. Шрёдером в журнале «Review of International Studies» в 1989 г.)

22

Clark I. The Hierarchy of States. Reform and Resistance in the International Order. Cambridge, 1991. P. 49–90.

23

Allison G. The Thucydides Trap // The Next Great War? The Roots of World War I and the Risk of U.S.-China Conflict / Ed. by R.N. Rosecrance and S.E. Miller. Cambridge, MA, 2015; Maier Ch. Thucydides, Alliance Politics, and Great Power Conflict // Ibid.

24

Фукидид. История/Отв. ред. Я.М. Боровский. Л., 1981. С. 14. На взгляд Фукидида, глубинной причиной начала Пелопонесской войны была борьба Спарты и Афин за лидерство в Элладе: «Истинным поводом к войне (хотя и самым скрытым), по моему убеждению, был страх лакедемонян перед растущим могуществом Афин, что и вынудило их воевать».

25

Крымскую войну (1853–1856) и серию войн, сопутствовавших объединению Италии и Германии, в том числе франко-прусскую войну (1870–1871), следует классифицировать как конфликты регионального масштаба.

26

Calchas (Garvin J.). The Triple Entente // The Fortnightly Review. 1908. Vol. 84. P. 16.

27

Hermann D.G. The Arming of Europe and the Making of the First World War. Princeton, 1997. P. 3; Stevenson D. Militarization and Diplomacy in Europe before 1914 // International Security. 1997. Vol. 22. N 1. P. 158.

28

Berton Р. International Subsystems – A Submacro approach to International Studies // International Studies Quarterly. 1969. Vol. 13. № 4 (Special Issues on International Subsystems). P. 329–330.

29

См., например: Binder L. The Middle East as a Subordinate International System // World Politics. 1958. Vol. 10. № 3; Cantori L., Spiegel S. International Regions: A Comparative Approach to Five Subordinate Systems // International Studies Quarterly. 1969. Vol. 13. № 4; Zartman W. Africa as a Subordinate State System in International Relations // International Organization. 1967. Vol. 21. № 3; Brecher M. International Relations and Asian Studies: The Subordinate State System of Southern Asia // World Politics. 1963. Vol. 15. № 2.

30

Binder L. Op. cit. P. 411.

31

Buzan B., Wcever O. Regions and Powers: The Structure of International Security. Cambridge. 2003. P. 43–44.

32

Ibid. P. 381, 392. Бьюзан и Уэвер также используют термин «Балканская подсистема».

33

Туполев Б.М. Дранг нах Зюд-Остен // В «пороховом погребе Европы». 1878–1914. М., 2003. С. 87.

34

Miller W. The Macedonian Claimants // Contemporary Review. Vol. 83. April 1903. P. 471.

35

Brecher M. Op. cit. P. 220.

36

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. M., 2017. С. 27–28.

37

Маныкин А.С. Указ соч. // Основы общей теории… С. 59–60, 65.

38

Взаимоотношения с Россией, балканскими государствами и Турцией находились в ведении Восточного департамента.

39

Steiner Z. The Foreign Office and Foreign Policy, 1898–1914. Cambridge, 1969. P. 81.

40

The National Archives, Kew, UK (далее – TNA). CAB 37 (Cabinet Minutes and Papers).

41

TNA. CAB 41 (Photographic Copies of Cabinet Letters in the Royal Archives).

42

TNA. CAB 17 (Records of the Committee of Imperial Defence); CAB 38, pre-1914 (Committee of Imperial Defence: Photographic Copies of Minutes and Memoranda).

43

TNA. FO 93 (Records of the Treaty and Royal Letter Department).

44

TNA. FO 78 (General Correspondence before 1906, Ottoman Empire); FO 105 (General Correspondence before 1906, Serbia); FO 371 (General Correspondence from Political and Other Departments, post-1906).

45

TNA. FO 881 (Confidential Print [Numerical Series]).

46

Steiner Z. Op. cit. Р. 93–94.

47

TNA. FO 800 (358–372). Говоря об этом жанре дипломатической корреспонденции, надо отметить, что в XIX в. он приобрел особую популярность среди британских дипломатов, поскольку позволял избежать публикации в «Синих книгах» писем, содержавших конфиденциальную информацию, не предназначенную для широкой общественности.

48

Steiner Z. The Foreign Office under Sir Edward Grey, 1905–1914 // British Foreign Policy under Sir Edward Grey / Ed. by F.H. Hinsley. Cambridge, 1977. P. 22–70.

49

Архив внешней политики Российской империи (далее – АВПРИ). Ф. 180 «Посольство в Константинополе»; Ф. 192 «Миссия в Софии», Ф. 166 «Миссия в Белграде»; Ф. 172 «Посольство в Вене», Ф. 184 «Посольство в Лондоне»; Ф. 151 «Политархив»; Ф. 133 «Канцелярия»; Ф. 137 «Отчеты МИД России».

50

Российский государственный военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 2000 (Главное управление Генерального штаба).

51

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. 559 (Александр Петрович Извольский).

52

British Documents on the Origins of the War (далее – BD) / Ed. by G.P. Gooch and H. Temperley. Vols. I, V, IX, X, XI. London, 1926–1938.

53

Gooch G.P. Under Six Reigns. London, 1958. P. 131.

54

Temperley H. History of Serbia. London, 1917.

55

British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print (далее – BDFA). Pt. 1. From the Mid-Nineteenth Century to the First World War. Ser. A: Russia. Vol. V. University Publications of America, 1983.

56

BDFA. Pt. 1. Ser. B. The Near and the Middle East, 1856–1914. Vol. 19. The Ottoman Empire: Nationalism and Revolution, 1885–1908. 1985; Vol. 20. The Ottoman Empire under the Young Turks, 1908–1914. 1984.

57

Международные отношения в эпоху империализма. Документы из архивов царского и временного правительств 1878–1917 гг. Сер. 2. Т. XVIII, XIX, XX. М., 1938–1939.

58

Rusija i Aneksiona kriza 1908–1909. Titograd, 1984.

59

Osterreich-Ungarns Aussenpolitik von der Bosnischen Krise 1908 bis zum Kriegsausbruch 1914. Diplomatische Aktenstiike des Osterreichisch-Ungarischen Ministeriums des Aussern (далее – OU A). Bd. I, VIII / Hg. von L. Bittner, A.F. Pribram, H. Srbik and H. Ubersberger. Vienna und Leipzig, 1930.

60

Зографски Д. (ред.). Извештаи од 1903–1904 година на австриските претставници во Македонфа. Скофе, 1955; Томоски Т. (ред.) Документи од Виенската архива за Македонфа од 1879–1903 г. Скофе, 1955.

61

Аустро-Угарскаи Србфа. 1903–1918. Документи из Бечких архива. 1903. Кн>. I. Београд, 1973.

62

Die groBe Politik der Europaischen Kabinette 1871–1914 (далее – GP). Bde. XVIII, XIX, XXII, XXVI, XXVII, XXXIII, XXXV, XXXVI. Berlin, 1922–1927.

63

Documents diplomatiques francais relatifs aux origines de la guerre de 1914 (далее – DDF). Ser. 2 (1901–1911). Paris, 1946–1950.

64

Affaires de Macedoine, 1903–1905 / Ministere des affaires etrangeres. Paris, 1905.

65

Documents diplomatiques. Affaires balkaniques. (далее – DD). T. 1–3. Paris, 1922.

66

Документи по обявяване на независимостта на България 1908 година. Из тайния кабинет на кнез Фердинанд. София, 1968.

67

Документы о спольно) политици Кратьевине Србфе, 1903–1914. Кн>. 1–7. Београд, 1980–2009.

68

Boghits cheats ch М. Die auswartige Politik Serbiens, 1903–1914. Bd. 1. Berlin, 1928.

69

Писарев Ю.А. Тайны первой мировой войны. Россия и Сербия в 1914–1915 гг. М., 1990. С. 12.

70

Ottoman Diplomatic Documents on the Origins of World War One (далее – ODD) / Ed. by S. Kuneralp and G. Tokay. Vol. I (The road to Bulgarian Independence, September 1908 – May 1910). Istanbul, 2008.

71

ODD. Vol. II (The Bosnian Annexation Crisis September 1908 – May 1909). Istanbul, 2009.

72

ODD. Vol. VII (The Balkan Wars 1912–1913). Pt. I–II. Istanbul, 2012.

73

Depeches D’Alexandre Mavroyeni Bey, ambassadeur de Turquie a Vienne au ministre ottoman des affaires etrangeres (decembre 1911 – Octobre 1912). Istanbul, 1989.

74

Hansard’s Parliamentary Debates. House of Lords and House of Commons. Ser. 4. London, 1903–1908; House of Commons. Ser. 5, 1909–1913.

75

Steiner Z.S. The Foreign Office and Foreign Policy. P. 193–194.

76

Ibidem.

77

Hansard’s Parliamentary Debates. House of Commons. Vol. 32. 1911. Col. 2569–2570.

78

Grey E. Twenty Five Years 1892–1916. Vol. I–II. New York, 1925.

79

Goschen E. The Diary of Edward Goshen 1900–1914. London, 1980.

80

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. Vol. I. London, 1923.

81

О ’Conor N. Notes from Constantinople. The Political Diary of Sir Nicholas O’Conor, Britain’s Ambassador to the Porte, 1898–1908. Ed. by J. Burman. Istanbul, 2010; Waugh T.A. Turkey Yesterday, To-Day and To-Morrow. London, 1930; Graves R. Storm Centers of the Near East. Personal Memories 1879–1929. London, 1933; Pears E. Forty Years in Constantinople: the Recollections of Sir Edwin Pears, 1873–1915. London, 1916.

82

Tilkidom and the Ottoman Empire. The Letters of Gerald Fitzmaurice to George Lloyd, 1906–1915 / Ed. by G.R. Berridge. Istanbul, 2008.

83

Steed H. W. Through Thirty Years. 1892–1922. Vol. I. London, 1924.

84

Gregory J.D. On the Edge of Diplomacy. Rambles and Reflections, 1902–1928. London, 1928.

85

Сазонов С.Д. Воспоминания. Мн., 2002; Nekludoff A. Diplomatic Reminiscences before and during the World War, 1911–1917. London, 1920; Schebeko N. Souvenirs: essai historique sur les origines de la guerre de 1914. Preface de Jules Cambon. Paris, 1936; Tcharykow N.V. Glimpses of High Politics. Through War and Peace. 1855–1829. London, 1931.

86

Dumba K. Dreibund und Entente Politik in Alten und Neuen Welt. Zurich, 1931; Giesl W. Zwei Jahrzehnte im Nahen Orient. Berlin, 1927; Baernreither J.M. Fragments of Political Diary. London, 1930; Чернин О. В дни мировой войны. Воспоминания бывшего австрийского министра иностранных дел. М., Пг., 1923.

87

Dumaine A. Derniere Ambassade de France en Autriche. Notes et souvenirs. Paris, 1921; Poincare R. Au service de la France. Vol. Ill (L’Europe sous les armes, 1913). Paris, 1926.

88

IKyjoeuh J. Дневник. T. II ⁄ Приредио Др. ТодоровиЬ. Београд, 1986; Bacuh Д. Изабрана дела. Т. III. Карактер и менталитет)едног поколшьа. Деветсто треЬа. Београд, 1990.

89

Гешов И.Е. Балканский союз. Воспоминания и документы. Пг., 1915; Маджаров М. Дипломатическа подготовка на нашите войни. Спомени, частни писма, шифровани телеграми и поверителни доклади. София, 1932.

90

Ismail Kemal Bey. The Memoirs of Ismail Kemal Bey. London, 1920; Djemal A. Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919. London, 1922.; Noradounghian H. Les Balkans et la Russie a la veille de la Premiere guerre mondiale. Memories d’un diplomate ottoman. Istanbul, 2010.

91

Татарчев X. Първият централен комитет на ВМРО. Спомени на д-р Христо Татарчев. Материяли за историята на македонского освободително движение. Кн. IX. София, 1928; Шатев П. Солунският атентат и заточениците въ Фезан. По спомени на Павел П. Шатев. Кн. IV. Материали за историята на македонского освободително движение. София, 1927; Todorov К. Balkan Firebrand. The Autobiography of a Rebel, Soldier and Statesman. Chicago, 1943.

92

Steiner Z. The Foreign Office and Foreign Policy. P. 186.

93

Hale O.J. Publicity and Diplomacy, with Special Reference to England and Germany. London, New York, 1940. P. 40.

94

The History of the Times. The Twentieth Century Test. 1884–1912. London, 1947. P. 402–405.

95

Bridge F.R. Great Britain and Austria-Hungary, 1906–1914. London, 1972. P. 33.

96

BD. Vol. IX (2). № 17. Grey to Cartwright. 11.10.1912.

97

The Times (1903–1914); The Fortnightly Review (1903–1909); The Contemporary Review (1903–1914); The Westminster Review (1903–1907); The Nineteenth Century and After (1913); The Independent Review (1903–1907); The Economist (1912).

98

The Annual Register (1903–1909).

99

Le Temps (1903–1914); Revue des deux mondes: recueil de la politique, de Г administration et des moeurs. (1912).

100

Политика (1905–1906).

101

Цариградски гласник (1903–1909).

102

£ We/Я (1908).

103

Clark С. The Sleepwalkers: How Europe went to War in 1914. London, 2013. P. xxiv.

104

См. историографические обзоры: Сергеев Е.Ю. Актуальные проблемы изучения Первой мировой войны // Новая и новейшая история. 2014. № 2. С. 3–15; Романова Е.В. Современная западная историография о Происхождении Первой мировой войны // Там же. 2014. № 4. С. 127–143; Showalter D.E. Researching World War I: A Handbook. Westport, CT, 2003.

105

Полетика Н.П. Подготовка империалистической войны. 1914–1918 гг. М., 1934; Он же. Возникновение мировой войны. Л., 1935; Могилевич А.А., Айрапетян М.Э. На путях к мировой войне 1914–1918 гг. М., 1940; Звавич А.И. Обострение противоречий между империалистическими державами накануне первой мировой войны. М., 1962; Хвостов В.М. История дипломатии. Т. II. М., 1963; Виноградов К.Б. Боснийский кризис 1908–1909 гг. – пролог первой мировой войны. М., 1964; Истягин Л.Г. Германское проникновение в Иран и русско-германские противоречия накануне первой мировой войны. М., 1979; Туполев Б.М. Экспансия германского империализма в Юго-Восточной Европе в конце XIX – начале XX вв. М., 1970; Остальцева А.Ф. Англо-русское соглашение 1907 года. Саратов, 1977.

106

См., например, обобщающие труды: Первая мировая война: дискуссионные проблемы истории ⁄ Отв. ред. Ю.А. Писарев, В.Л. Мальков. М., 1994; Первая мировая война: пролог XX века ⁄ Отв. ред. В.Л. Мальков. М., 1998; Мировые войны XX века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк ⁄ Науч. рук. В.Л. Мальков, отв. ред. Г.Д. Шкундин. М., 2002; Первая мировая война. Документы и материалы ⁄ Науч. рук. Б.М. Туполев, отв. ред. В.К. Шацилло. М., 2002; Война и общество в XX в. Кн. 1. Война и общество накануне и в период Первой мировой войны ⁄ Науч. рук. В.А. Золотарёв, отв. ред. С.Ю. Листиков. М., 2008.

107

Шкундин Г.Д. Разделяй и властвуй! Вопрос о сепаратном мире с Болгарией в политике держав Антанты (октябрь 1915 – март 1916 г.). София, 2007.

108

Сергеев Е.Ю. Политика Великобритании и Германии на Дальнем Востоке, 1897–1903. М., 1998; Он же. Большая игра, 1856–1907: мифы и реалии российско-британских отношений в Центральной и Восточной Азии. М., 2012.

109

Сенокосов А.Г. Англия и Антанта: на пути к военно-политическому союзу. Диес… канд. ист. наук. М., 2005; Фомин А.М. Война с продолжением. Великобритания и Франция в борьбе за «Османское наследство». 1918–1923. М., 2010; Юдин Н. В. Патриотический подъем в странах Антанты в начале Первой мировой войны. М., 2017; Айвазян А.А. Египетский вопрос в международных отношениях. Диес… канд. ист. наук. М., 2015.

110

Романова Е.В. Путь к войне: развитие англо-германского конфликта, 1898–1914 гг. М., 2008. С. 297.

111

Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации ⁄ Под ред. Л.С. Белоусова и А.С. Маныкина. М., 2014.

112

Галкин И. С. Дипломатия европейских держав в связи с освободительным движением народов европейской Турции в 1905–1912 гг. М., 1960; Писарев Ю.А. Великие державы и Балканы накануне первой мировой войны. М., 1985.

113

Зайцев В.В. Политика Англии на Балканах в период Балканских войн. 1912–1913 гг. Диес… канд. ист. наук. Харьков, 1968; Рагунштейн А.Г. Политика Великобритании на Балканах: 1907–1914 гг. Дисс… канд. ист. наук. Курск, 2004.

114

Восточный вопрос во внешней политике России (конец XVIII – начало XX в.) ⁄ Под ред. Н.С. Киняпиной. М., 1978.

115

Шеремет В.И. Босфор. Россия и Турция в эпоху первой мировой войны. (По материалам русской военной разведки). М., 1995; Айрапетов О.Р. История внешней политики Российской империи (1801–1914). М., 2006; Он же. К вопросу о проекте захвата Босфора (из истории внешней политики и стратегии России 1806–1884 гг.) II Etudes balkaniques. 2009. № 1. С. 143–158. Он же. Балканы, 1897–1898. Принуждение к миру и интернационализация примирения. Первый опыт решения национального конфликта под международным контролем // Россия и война. Международный научный сборник в честь 75-летия Брюса Меннинга. Русский сборник: исследования по истории России. Т. 26. М, 2018. С. 224–244; Чернов О.А. Дипломатическая деятельность и исторические взгляды Н.В. Чарыкова. М., 2010; Лунева Ю.В. Босфор и Дарданеллы. Тайные провокации накануне Первой мировой войны (1908–1914). М., 2010; Кострикова Е.Г. Геополитические интересы России и славянский вопрос. Идейная борьба в российском обществе в начале XX века. М., 2017.

116

Сергеев Е.Ю., Улунян А.А. Не подлежит оглашению. Военные агенты Российской империи в Европе и на Балканах (1900–1914). М., 2003; Каширин В.Б. Дозорные на Балканах. Русская военная разведка в странах Балканского полуострова накануне и в годы Первой мировой войны. М., 2014.

117

Vovchenko D. Containing Balkan Nationalism. Imperial Russia and Ottoman Christians, 1856–1914. New York, 2016.

118

В «пороховом погребе Европы». 1878–1914. М., 2003; Первая мировая война и судьбы народов Центральной и Юго-Восточной Европы: Очерки истории ⁄ Отв. ред. Е.П. Серапионова. М., 2015; История Балкан: На переломе эпох (1878–1914 гг.) ⁄ Отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2017; Виноградов В.Н. Двуглавый российский орел на Балканах. 1683–1914. М., 2010

119

Искендеров П.А. Сербия, Черногория и Албанский вопрос в начале XX века. СПб., 2013; Пахомова Л.Ю. Балканский лакмус. Австро-венгерская политика в Боснии и Герцеговине и российская дипломатия (1878–1908). М., 2021.

120

Гусев Н.С. Болгария, Сербия и русское общество во время Балканских войн 1912–1913 гг. М., 2020.

121

Данченко С.И. Развитие сербской государственности и Россия 1878–1903. М., 1996; Шемякин А.Л. Идеология Николы Пашича. Формирование и эволюция (1868–1891). М., 1998; Гришина Р.П. Лики модернизации в Болгарии: (бег трусцой по пересеченной местности). М., 2008; Вишняков Я.В. Внеконституционные факторы в развитии сербской государственности // Славяноведение. 2006. № 1; Кузьмичева Л.В. Сербо-хорватские конфликты в XIX – начале XX в. // Межнациональные конфликты и способы их урегулирования. М., 2001; Виноградов В.Н. Румыния в годы первой мировой войны. М., 1969; Никитина Т.В. Греция накануне Первой мировой войны. Особенности внутриполитического развития. М., 1984; Соколовская О.В. Греция в годы первой мировой войны, 1914–1918 гг. М., 1990; Петрунина О.Е. Греческая нация и государство в XVIII–XX вв.: очерки политического развития. М., 2010; Хлебникова В. Б. Черногория: феномен национальной государственности. 1878–1916 гг. М., 2016.

122

Исаева О.Н. Мюрцштегский опыт умиротворения Македонии // Македония: проблемы истории и культуры. Отв. ред. Р.П. Гришина. М., 1999; Ямбаев М.Л. Македония и Россия: 1897–1902 гг. Диес… канд. ист. наук. М., 2004; Лабаури Д.О. Болгарское национальное движение в Македонии и Фракии в 1894–1908 гг.: идеология, программа, практика политической борьбы. София, 2008; Он же. Евангелие и револьвер: социальные и психологические основы болгарской национальной революции в Македонии и Фракии в конце XIX – начале XX в. СПб., 2018; Сквозников А.Н. Македония в конце XIX – начале XX века – яблоко раздора на Балканах. Самара, 2010.

123

Цит. по: The Outbreak of the First World War: Structure, Politics and Decisionmaking / Ed. by J.S. Levy and J.A. Vasquez. New York, 2014. P. 3.

124

Seton-Watson R. W. The Rise of Nationality in the Balkans. London, 1917.

125

Idem. German, Slav and the Magyar. A Study in the Origins of the Great War. London, 1916.

126

Ibid. P. 187.

127

Barnes H.E. The Genesis of the World War: An Introduction to the Problem of War Guilt. New York, London, 1927. P. 654–662.

128

Fay S. Origins of the World War. Vol. II. New York, 1928. P. 547–558.

129

Seton-Watson R.W. Sarajevo: A Study in the Origins of the Great War. London, 1926.

130

Idem. Wilhelm II.’s Balkan Policy // The Slavonic and East European Review. 1928. Vol. 7. № 19. P. 19–20.

131

Taylor A.J.P. Op. cit.; Turner L. Origins of the First World War. London, 1970; Lafore L. The Long Fuse; an Interpretation of the Origins of World War I. Philadelphia, 1971; Crampton R.J. The Hollow Detente: Anglo-German Relations in the Balkans, 1911–1914. London, 1980; The Origins of the First World War / Ed. by H.W. Koch. London, 1984; The Coming of the First World War / Ed. by R.Y. Evans. Oxford, 1988; Stevenson D. The First World War and International Politics. Oxford, 1988.

132

Joll J. The Origins of the First World War. London, New York, 1984.

133

Berghahn V.R. Germany and the Approach of War in 1914. London, 1973; Bridge F.R. From Sadowa to Sarajevo. London, 1972; Keiger J. France and the Origins of the First World War. London, 1983; Lieven D.C.B. Russia and the Origins of the First World War. London, 1983; Mason J.W. The Dissolution of the Austro-Hungarian Empire. London, 1985; Steiner Z.S. Britain and the Origins of the First World War. London, 1977; Bosworth R. Italy and the Approach of the First World War. London, 1983.

134

Kahler М. Rumors of War: The 1914 Analogy // Foreign Affairs. 1979. Vol. 52. № 2. P. 374–396.

135

Van Evera S. The Cult of the Offensive and the Origins of the First World War // International Security. 1984. Vol. 9. № 1. P. 58–107; Snyder J. Civil-Military Relations and the Cult of the Offensive, 1914 and 1986 // Ibid. P. 108–146.

136

Lynn-Jones S.M. Detente and Deterrence: Anglo-German Relations, 1911–1914 // International Security. 1986. Vol. 11. № 2. P. 121–150.

137

Sagan S.D. 1914 Revisited: Allies, Offence and Instability // Ibid. P. 151–175. Также см. более позднюю работу по этой теме: Snyder G. Alliance Politics. Ithaca, New York, 1997.

138

Neiberg M.S. Dance of the Furies: Europe and the Outbreak of World War I. Cambridge, Mass., 2011.

139

Jannen W. The Lions of July: Prelude to War, 1914. Novato, CA, 1997; Fromkin D. Europe’s Last Summer: Who Started the Great War in 1914? New York, 2004; McMeekin S. July 1914: Countdown to War. New York, 2013; Martell G. The Month that Changed the World: July 1914. New York, 2014; Otte T. July Crisis: The World’s Descent into War, Summer 1914. Cambridge, 2014.

140

Mulligan W. The Origins of the First World War. Cambridge, 2010; MacMillan M. The War that Ended Peace: The Road to 1914 [Kindle Edition]. New York, 2013.

141

MacMillan M. Op. cit. Loe. 281–282.

142

Mulligan W. Op. cit. Loc. 233.

143

Strachan H. The Outbreak of the First World War. Oxford, 2004. P. 79–80.

144

Ibidem.

145

Clark С. Op. cit. Р. xxiv.

146

Ibid. Р. 557.

147

Fischer F. Griff nach der Weltmacht: die Kriegszielpolitik des Kaiserlichen Deutschland, 1914–1918. Dusseldorf, 1961. Ф. Фишер, тщательно изучив социально-экономические факторы, влиявшие на выработку внешней политики кайзеровской Германии, писал о ее экспансионистском характере, о стремлении германских правящих кругов к «мировому господству». Таким образом, в своей работе Фишер возложил на Германию полную ответственность за начало Первой мировой войны.

148

McMeekin S. The Russian Origins of the First World War. Cambridge, Mass., 2011. P. 1–2.

149

Ibid. Р. 5

150

Ibid. Р. 74–75.

151

Bobroff R. Roads to Glory: Late Imperial Russia and the Turkish Straits. London, New York, 2006. P. 94–95.

152

Reynolds М. Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918. Cambridge, 2011. P. 22–46.

153

Rich D.A. Russia // The Origins of World War I / Ed. by R.F. Hamilton and H.H. Herwig. New York, 2003. P. 196.

154

Otte T.G. A “Formidable Factor” in European Politics: Views of Russia in 1914 // The Outbreak of the First World War: Structure, Politics and Decision-making / Ed. by J.S. Levy and J.A. Vasquez. New York, 2014. P. 94–98; Williamson S., Jr. July 1914 Revisited and Revised: The Erosion of the German Paradigm / Ibid. P. 50.

155

Clark C. Op. cit. P. 558.

156

Williamson S., Jr. Austria-Hungary and the Origins of the First World War. London, 1992.

157

Williamson S., Jr. Op. cit; Maurer J. The Outbreak of the First World War: Strategic Planning, Crisis Decision Making, and Deterrence Failure. Westport, CT, 1995.

158

Tunstall G. Austria-Hungary // The Origins of World War I. P. 149.

159

Remak J. 1914 – The Third Balkan War: Origins Reconsidered // The Journal of Modern History. 1971. Vol. 43. № 3. – Schroeder Р. W. World War I as Galloping Gertie: A Reply to Joachim Remak // The Journal of Modern History. 1972. Vol. 44. № 3.

160

Schroeder P.W. World War I as Galloping Gertie: A Reply to Joachim Remak // The Journal of Modern History. 1972. Vol. 44. № 3.

161

Idem. Stealing Horses to Great Applause: Austria-Hungary’s Decision in 1914 in Systemic Perspective // An Improbable War: The Outbreak of World War I and European Political Culture before 1914 / Ed. by H. Afflerbach, D. Stevenson. Oxford, 2007.

162

Copeland D. The Origins of Major War. Ithaca, London, 2001. P. 70.

163

Levy J.S. The Sources of Preventive Logic in German Decision-making in 1914 // The Outbreak of the First World War… P. 139–166.

164

Van Evera S. Op. cit. P. 83.

165

Copeland D. International Relations Theory and the Three Great Puzzles of the First World War // The Outbreak of the First World War… P. 198.

166

Hall R. The Balkan Wars, 1912–1913: Prelude to the First World War. London, 2000; Hooton E.R. Prelude to the First World War: The Balkan Wars, 1912–1913 [Kindle edition]. Concord, MA, 2014.

167

Холл, помимо всего прочего, указывает на общие поля сражений для Балканских войн и Первой мировой войны: Фракия, область Салоник, Битолы, район р. Струмица и оз. Дойран. Hall R. Op. cit. Р. 132.

168

Имеется в виду, что ключевой вопрос Балканских войн – судьба Македонии – был окончательно решен, подобно многим другим территориально-политическими противоречиям в Европе, только после окончания Второй мировой войны. Ibid. Р. 130.

169

Hooton E.R. Op. cit. Loe. 86.

170

Hall R. Op. cit. Р. 130.

171

Stevenson D. Militarization and Diplomacy in Europe before 1914 // International Security. 1997. Vol. 22. № 1. P. 159. Подробнее: Idem. Armaments and the Coming of War: Europe, 1904–1914. Oxford, 1996.

172

Hermann D. The Arming of Europe and the Making of the First World War. Princeton, N.Y., 1996.

173

Clark С Op. cit. Р. 47–55; Williamson S., Jr. July 1914 Revisited… P. 39–41.

174

MacKenzie D. Apis: The Congenial Conspirator. The Life of Colonel Dragutin T. Dimitrijevic. New York, 1989. P. 123–137; Hall R. Serbia // The Origins of World War I. P. 106.

175

Einstein A. Ideas and Opinions. New York, 2012. P. 58.

176

Argyll G. The Eastern Question. From the Treaty of Paris 1856 to the Treaty of Berlin 1878, and to the Second Afghan War. Vol. I. London, 1879. P. V.

177

Marriot J.A.R. The Eastern Question. A Historical Study in European Diplomacy. Oxford, 1924. P. 2–3.

178

Hansard’s Parliamentary Debates. House of Commons. Ser. 3. Vol. 231. London, 1876. Col. 127.

179

Monypenny W.F., Buckle G.E. The Life of Benjamin Disraeli, Earl of Beaconsfield. Vol. 6. London, 1920. P. 84.

180

Pavlowitch S.K. A History of the Balkans 1804–1945. London, 1999.

181

Мопуреппу W.F., Buckle G.E. Op. cit. P. 13.

182

Seton-Watson R.W. Disraeli, Gladstone and the Eastern Question. A Study in Diplomacy and Party Politics. New York, 1962. P. 31.

183

Соловьев С.М. История падения Польши. Восточный вопрос: (XVIII–XIX вв.). М., 2003. С. 315.

184

Сборник договоров России с другими государствами. М., 1952. С. 163–164.

185

Foundations of British Foreign Policy from Pitt (1792) to Salisbury (1902); or, Documents, Old and New. Cambridge, 1938. Doc. 144. P. 377. The Salisbury’s Circular to the Powers. 1.01.1878.

186

Сборник договоров России… С. 188.

187

Британски дипломатически документи по българския национален въпрос. Т. 1 (1878–1893). София, 1993. № 58. С. 174. A. Layard to Foreign Secretary. 27.04.1880.

188

Canning S. The Eastern Question. London, 1881. P. 7.

189

Farley J. Turks and Christians: A Solution of the Eastern Question. London, 1876. P. 171.

190

Temperley H. British Policy towards Parliamentary Rule and Constitutionalism in Turkey (1830–1914) // Cambridge Historical Journal. 1933. Vol. 4. № 2. P. 165.

191

Министр иностранных дел в 1878–1880 гг., 1885–1886 гг., 1887–1892 гг., 1895–1900 гг., премьер-министр в 1885–1886 гг., 1886–1892 гг., 1895–1902 гг.

192

Cecil G. Life of Robert, Marquis of Salisbury. Vol. II. London, 1921. P. 79–80.

193

Foundations of British Foreign Policy… № 145. P. 384–385. Salisbury to Layard. 9.05.1878.

194

Среди других островов в Восточном Средиземноморье предпочтение было отдано Кипру, прежде всего, из-за его стратегического положения (близость к Сирии и Малой Азии), а также по соображениям экономического характера. См.: Lee D. A Memorandum Concerning Cyprus // The Journal of Modern History. 1931. Vol. 3. № 2. P. 237–241.

195

The Map of Europe by Treaty… № 524. P. 2722–2723. Convention of Defensive Alliance between Great Britain and Turkey. 4.06.1878.

196

TNA. FO 93/1/1. № 368. Paget to Salisbury (secret). 22.10.1887; BDFA. Ser. B. Vol. 19. Doc. 4. Iddesleigh to White (very confidential). 11.10.1886. P. 53.

197

Средиземноморская Антанта 1887 г. была заключена между Англией, Австро-Венгрией и Италией. В своем повествовании мы не будем затрагивать подписание англо-итальянских соглашений, поскольку они распространялись преимущественно на западную часть Средиземноморья.

198

Foundations of British Foreign Policy… Doc. 182. P. 461. Речь не шла о каких-либо конкретных мерах помощи Турции.

199

Ibid. Р. 462.

200

TNA. FO 93/1/1. № 5. Remarques concernant les Bases d’un Accord a Trois (Communicated to the Marquis of Salisbury by Baron de Biegeleben).

201

TNA. FO 93/1/1. Precis of Proposed Reply to Eight Bases; Salisbury to J. Savile. 25.10.1887.

202

Diplomaticus. Lord Salisbury and the Eastern Question // The Fortnightly Review. 1897. Vol. 61. P. 460.

203

Sutherland Н. Sir William White, К.С.В., K.C.M.G., for Six Years Ambassador at Constantinople; His Life and Correspondence. London, 1902. P. 228–229.

204

Ibid. P. 234.

205

Силин А. С. Экспансия Германии на Ближнем Востоке в конце XIX века. М., 1971. С. 81–85.

206

Там же. С. 242.

207

Earle Е. Turkey, the Great Powers and the Bagdad Railway. A Study in Imperialism. New York, 1966. P. 51.

208

Туполев Б.М. Германский империализм в борьбе за «место под солнцем». Германская экспансия на Ближнем Востоке, в Восточной Африке и в районе Индийского океана в конце XIX – начале XX в. М., 1991. С. 256.

209

Schmitt В. The Coming of the War 1914. Vol. I. New York, London, 1930. P. 92.

210

Ерусалимский А. С. Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века. М., 1951. С. 198.

211

Ротштейн Ф. А. Международные отношения в конце XIX века. М.-Л., 1960.

212

Ерусалимский А. С. Указ. соч. С. 232.

213

В этот период английские экономические интересы перемещались из Леванта на Дальний Восток.

214

Бондаревский Г.Л. Английская политика и международные отношения в бассейне Персидского залива (конец XIX – начало XX в.). М., 1968. С. 44, 55.

215

Grenville J.A.S. Goluchowsky, Salisbury, and the Mediterranean Agreements, 1895–1897 // The Slavonic and East European Review. 1958. Vol. 37. № 87. P. 347–356.

216

Ibid. Р. 358–359.

217

Хвостов В.М. Ближневосточный кризис 1895–1897 гг. // Историк-марксист. М., 1929. Т. 13. С. 29–31.

218

Сборник договоров России… С. 303–308.

219

3 января 1896 г. Вильгельм II отправил президенту Трансваальской республики Крюгеру телеграмму, в которой поздравлял его с успешным отражением «набега Джемсона». Этот поступок германского кайзера вызвал в Британии бурю негодования.

220

Хвостов В.М. Ближневосточный кризис 1895–1897 гг. С. 31.

221

Там же. С. 34.

222

Lord Salisbury’s Conversation with the Tsar at Balmoral, 27 and 29 September 1896 // The Slavonic and East European Review. 1960. Vol. 39. № 92. P. 217.

223

Ibid. P. 218–219.

224

Ibid. P. 220.

225

BD. Vol. I. № 16. O’Conor to Salisbury (enclosure: O’Conor to Mouravieff. 12.02.1898).

226

Ibidem.

227

Papadopoulos G. England and the Near East 1896–1898. Thessalonica, 1969. P. 228.

228

Gambier J.W. The Foreign Policy of England // The Fortnightly Review. 1895. Vol. 58. P. 556.

229

MacColl M. Turkey or Russia // The Fortnightly Review. 1895. Vol. 58. P. 951.

230

Gambier G.W. Russia on the Bosphorus // The Fortnightly Review. 1897. Vol. 61. P. 757.

231

Idem. The Foreign Policy of England… P. 544.

232

MacColl M. The Sultan and the Powers. London, 1896. P. 274.; Idem. Turkey or Russia. P. 951–952.

233

W. The Two Eastern Questions // The Fortnightly Review. 1896. Vol. 59. P. 201.

234

Gambier G. W The Foreign Policy of England… P. 553.

235

W The Two Eastern Questions… P. 201.

236

MacColl M. The Sultan and the Powers. P. 79–95.

237

Романова Е.В. Уроки Крымской войны (Британский взгляд полвека спустя) // Вестник Московского ун-та. Сер. 8. История. 2006. № 3. С. 41.

238

Хвостов В.М. Записка А.И. Нелидова в 1882 г. о занятии Босфора // Красный архив. 1931. Т. 3 (46). С. 179–187; Он же. Проект захвата Босфора в 1896 г. //Красный архив. 1931. Т. 4–5 (47–48). С. 50–70.

239

Marder A.J. The Anatomy of British Sea Power. A History of British Naval Policy in the Pre-Dreadnought Era, 1880–1905. New York, 1940. P. 145.

240

Gladstone W.E. Bulgarian Horrors and Russia in Turkistan, with Other Tracts. Leipzig, 1876. P. 17.

241

Burman J. Britain’s Relations with the Ottoman Empire during the Embassy of Sir Nicholas O’Conor to the Porte, 1898–1908. Istanbul, 2010. P. 63–64.

242

Gladstone W.E. Op. cit. P. 19.

243

Ibid. Р. 66.

244

Ibid. Р. 27.

245

Medlicott W.N. Bismarck, Gladstone and the Concert of Europe. London, 1956. P. 3.

246

Schroeder Р. Systems, Stability, and Statecraft… P. 102.

247

По воспоминаниям Дж. П. Гуча, большинство либералов было последователями Гладстона в вопросах внешней политики. Gooch G.P. Under Six Reigns. London, 1958. P. 105.

248

Hobhouse L.T. Democracy and Reaction. London, 1904. P. 164.

249

Weinroth H. Radicalism and Nationalism: An Increasingly Unstable Equation // Edwardian Radicalism, 1900–1914. London, 1974. P. 220.

250

Ibid. Р. 219–220.

251

При этом радикалы резко критиковали так называемую «имперскую идею». Л.Т. Хобхауз, видный британский политик, один из теоретиков «социального либерализма», обвинял адептов империализма в том, что они исказили главные принципы классического либерализма: свободу торговли, мирное существование, самоуправление, развитие демократии. В итоге это привело к насильственному расширению территории, войне, политике протекционизма. (Hobhouse L.T. Op. cit. Р. 47–55).

252

Ноэль-Нойман Э. Общественное мнение. Открытие спирали молчания. М., 1996. С. 342.

253

Cobden R. Russia, Turkey, and England. London, 1876. P. 14–15. Репринт издания 1836 г.

254

Eliot С. Turkey in Europe. London, 1900. P. 1.

255

Ibid. P. 72–84.

256

Evans A. Through Bosnia and Herzegovina on Foot during the Insurrection, August and September 1875. London, 1876. P. vi.

257

Buxton N. Europe and the Turks. London, 1907. P. 1.

258

Ibid. Р. 20.

259

Ibid. Р. 22.

260

Wyon R. The Balkans from Within. London., 1904. P. 75–83, 159–160.

261

Wyon R. Op. cit. P. ix; Booth J. Troubles in the Balkans. London, 1905. P. 17; Fraser J.F. Pictures from the Balkans. London, 1906. P. 32–33.

262

Vivian Н. Poor Man’s Paradise. London, 1897.

263

Denton W. Montenegro: Its People and Their History. London, 1877; Stevenson F.S.A. History of Montenegro. London, 1912.

264

Dicey E. The Peasant State: An Account of Bulgaria in 1894. London, 1894. P. 5–6.

265

Bryce J. Introduction // The Balkan Question: The Present Condition of the Balkans and of European Responsibilities / Ed. by L. Villari. New York, 1905. P. 13–14.

266

Ibid. P. 15.

267

Taylor A. J.P. The Trouble Makers. Dissent over Foreign Policy. 1792–1939. London, 1957. P. 76.

268

См. издаваемые Ассоциацией бюллетени – “Papers on the Eastern Question”.

269

Russell G. (ed.). Malcolm MacColl, Memoirs and Correspondence. London, 1914. P. 51.

270

Grogan E. F.B. The Life of J.D. Bourchier. London, 1926. P. 87.

271

Bosnian and Herzegovinian Fugitives and Orphan Relief Fund // Papers on the Eastern Question, 1877. № 11. P. 19.

272

Так, Дж. Бёрман в качестве одной из причин неэффективности политики Англии в Османской империи называет неудачную организацию британского представительства в Турции (традиционное разделение дипломатической и консульской служб), а также существовавшую тогда в Британии систему подготовки кадров для работы на Ближнем Востоке. Английские дипломаты, как отмечали турецкие сановники, в отличие, например, от своих русских коллег, сами дистанцировались от местного окружения. Burman J. Op. cit. Р. 72–73.

273

Robbins К. Politicians, Diplomacy and War in Modern British History. London, 1994. P.143.

274

Grenville J.A.S. Lord Salisbury and Foreign Policy. The Close of the Nineteenth Century. London, 1964. P. 17.

275

Ноэль-Нойман Э. Указ. соч. С. 102.

276

См. подробнее Robinson R., Gallagher J. Africa and the Victorians. The Official Mind of Imperialism. London, 1961. P. 19–25; Kennedy P. The Rise of Anglo-German Antagonism, 1860–1914. London, 1980. P. 432–437.

277

Russell G. Op. cit. Р. 46.

278

Hansard’s Parliamentary Debates. House of Lords. Vol. 45. 1897. Col. 29.

279

См. работы M. Макколя: MacColl M. The Sultan and the Powers. London, 1896; Vindex (MacColl M.). A Plot Against British Interest in the Levant // Fortnightly Review. 1897. Vol. 61(2).

280

Miller W. Travels and Politics in the Near East. London, 1898. P. 489–490.

281

По мнению Л. Гриффина, в прошлом представителя британской колониальной администрации в Индии, «два великих английских лидера», Гладстон и Солсбери, совершили «роковую ошибку», когда лишили Турцию поддержки и протекции со стороны Великобритании. Chirol V. Pan-Islamism. Proceedings of the Central Asian Society. London, 1906. P. 20.

282

Steed H.W. Through Thirty Years, 1892–1922: A Personal Narrative. Vol. I. New York, 1924. P. 199.

283

Marder A.J. Op. cit. P. 153–156, 272–273.

284

TNA. САВ 38/2/6. Report of the Conclusion arrived on the 11th February in reference to Russia and Constantinople. 14.02.1903.

285

TNA. CAB 38/2/6. Note by W.G. Nicholson, Director-General of Mobilization and Military Intelligence. 23.02.1903.

286

TNA. CAB 38/2/41. Remarks on Memoranda dealing with the Question of a Russian Seizure of Constantinople by L. Battenberg. 30.04.1903.

287

TNA. CAB 38/2/6. Report of the Conclusion…

288

Bryce J. The Near East // The Independent Review. 1903. Vol. I. P. 151.

289

Perry D.M. The Politics of Terror: the Macedonian Revolutionary Movement. Durham, 1988. P. 196.

290

Perry D.M. The Politics of Terror: the Macedonian Revolutionary Movement. Durham, 1988. P. 196.

291

АВ ПРИ. Ф. 192. Д. 10. Л. 291 об. Статистические и этнографические сведения о населении Битольского вилайета.

292

Todorov К. Balkan Firebrand. The Autobiography of a Rebel, Soldier and Statesman. Chicago, 1943. P. 5.

293

Първият централен комитет на ВМРО. Спомени на д-р Христо Татарчев. Материяли за историята на македонского освободително движение. Кн. IX. София, 1928. С. 102.

294

Todorov К. Op. cit. Р. 5.

295

О ’Conor N. Notes from Constantinople. The Political Diary of Sir Nicholas O’Conor, Britain’s Ambassador to the Porte, 1898–1908 / Ed. by J. Burman. Istanbul, 2010. P. 42.

296

Извештаи од 1903–1904 година на австриските претставници во Македонфа. Скофе, 1955. С. 41.

297

Документи за българската исторфа. Т. 4. Документи из турските държавни архиви. София, 1942. №№ 327, 328, 329.

298

TNA. FO 881/8873. General Report on Bulgaria or the Year 1906 / Turco-Bulgarian Relations and Macedonian Insurrection Movement. P. 24, printed in BD. Vol. V. P. 101.

299

The Times. 31.10.1902.

300

В этих двух подразделениях, также как и среди сельских стражников, должны были быть представлены христиане.

301

BD. Vol. V. № 3. Project for reforms in Macedonia. 17.02.1903.

302

BD. Vol. V. № 8. O’Conor to Lansdowne. 23.02.1903.

303

Документа за българската исторфа. Т. 4. № 332.

304

АВПРИ. Ф. 192. Оп. 527. Д. 10. Л. 355. Вечерна пошта. 8.02.1903.

305

Там же. Л. 56-об. Донесение Ю.П. Бахметеву. 10.05.1903.

306

BD. Vol. V. № 4. Lansdowne to Plunkett. 17.02.1903.

307

Так турки, да и сами балканцы называли членов болгаро-македонских чет (отрядов): комитаджи, т. е. «люди Комитета». Pavlowitch S.K. A History of the Balkans 1804–1945. London, 1999. P. 179.

308

АВПРИ. Ф. 166. On. 508/1. Д. 95. JI. 73. Положение дел в Македонии (копия с записки Вейсмана, 23 мая 1903 г.).

309

См. подробнее: Основы общей теории… С. 346–352.

310

Perry D.M. Op. cit. Р. viii.

311

Силянов Хр. ОсвободителнитЪ борби на Македония. Т. I. Илинденското възстание. София, 1933. С. 246–247.

312

Извештаи од 1903–1904 година на австриските претставници во Македонфа. С. 46.

313

См. подробнее: Вишняков Я.В. «Уничтожить всю коварную Европу». Авантюристы и террористы на Балканах в начале XX века // Родина. 2007. № 1. С. 39–43.

314

АВПРИ. Ф. 166. Оп. 508/1. Д. 95. Л. 74–75.

315

Восстание началось 2 августа (Ильин день) в Монастирском вилайете, 19 августа (Преображение Господне) беспорядки вспыхнули в Адрианопольском вилайете.

316

The Times. 6, 7.08.1903.

317

The Times. 8.08.1903.

318

Илинден во француски дипломатически документи. Скофе, 1993. № 8. А. Арли до г. министер за надворешни работа. 5.08.1903; The Times. August 11, 14, 17, 1903. Так, с периодичностью в три дня (14 и 17 августа) были взорваны отрезки важной железнодорожной магистрали Салоники – Ускюб (Скопье).

319

Извештаи од 1903–1904 година на австриските претставници во Македонфа. С. 71–72.

320

The Times. 11.08.1903; Илинден во француски…№ 12. Бургарел до Делкасе. 11.08.1903.

321

The Times. 8.08.1903.

322

Извештаи од 1903–1904 година на австриските претставници во Македонфа. С. 79–81.

323

The Times. 7.08.1903.

324

Сборник договоров России… С. 329D332.

325

АВПРИ. Ф. 166. Оп. 508/1. Д. 52. Л. 133. Секретная телеграмма Ламздорфа Капнисту. 14.02.1903.

326

См. опубликованную В.В. Зайцевым аналитическую записку П.А. Капниста, который подверг критическому разбору выдвигавшиеся российскими дипломатами проекты урегулирования македонского вопроса: Zaitsev V. V. Russian diplomats on the future of the European possessions of the Ottoman Empire: A document of September/ October (old style) 1903 // Oxford Slavonic papers. 1993. Vol. 26. P. 55–74.

327

Извештаи од 1903–1904 година на австриските претставници во Македонфа. С. 75.

328

Там же. С. 34.

329

АВ ПРИ. Ф. 166. Он. 508/1. Л. 230–234. Секретное письмо Чарыкова Ламздорфу. 9.04.1903.

330

Документи од Виенската архива за Македонфа од 1879–1903 г. Скофе, 1955. № 34. Фон Гизл до фон Калиде. 7.07.1903.

331

Schollgen G. Imperialismus und Gleichgewicht. Deutschland, England und die orientalische Frage 1871–1914. Mimchen, 1984. S. 197.

332

Извештаи од 1903–1904 година на австриските претставници во Македонфа. С. 41–42.

333

GP. Bd. XVIII (1). № 5586. Richthofen an Marschall. 24.08.1903; DDF. 2 ser. T. 3. № 438. Bihourd aDelcasse. 22.09. 1903; O’Conor N. Op. cit. P. 219.

334

GP. Bd. XVIII (1). № 5587. Marschall an das Auswärtige Amt. 25.08.1903.

335

Попов P. Германия и българо-турските отношения (1902–1904) //Великите сили и балканските взаимоотношения в края на XIX и начал ото на XX в. София, 1982. С. 222.

336

GP. Bd. XVIII (1). № 5617. Marschall an das Auswärtige Amt. 16.10.1903.

337

The Times. 17.08.1903.

338

Cheradame A. La Macedoine; Le chemin de fer de Bagdad. Paris, 1903. P. 369.

339

DDF. 2 ser. Т. 3. № 32. De Montebello a Delcasse. 17.01.1903.

340

Cheradame A. Op. cit. P. 377.

341

Ibid. P. 389.

342

Berard V. Pro Macedonia: L’action austo-russe. – Les bombes de Salonique – Le memorandum bulgare – Une action anglo-franco-italienne – Aux Hellenes. Paris, 1904. P. 33.

343

Реформы в Македонии. Т. 2. СПб., 1906. № 4. Сообщение Великобританского посла в Вене. 19.09.1903.

344

DDF. 2 ser. Т. 3. № 431. Geoffray a Delcasse. 16.09.1903.

345

Hansard’s Parliamentary Debates. 1904. Vol. 129. Col. 40.

346

The Times, 19.09.1903. Affaires de Macedoine, 1903–1905… № 37. P. Cambon a Delcasse.

347

Argyll G.D.C. The Eastern Question… Vol. II. P. 214.

348

Hansard’s Parliamentary Debates. Ser. 4. Vol. 129. Col. 123.

349

Ibid. Col. 298.

350

Le Temps. 1.01.1904.

351

Manifestations franco-anglo-italiennes. Pour I’Armenie et la Macedoine. Paris, 1904. P. 222.

352

The Times. 24.10.1903; 29.10.1903; 26.01.1904; The Daily News, 7.03.1904.

353

The Macedonian Crisis. The Balkan Committee presents the following summary of the situation in the Near East. London, 1903.

354

The Times. 25.01.1904.

355

Graves R. Storm Centers of the Near East. Personal Memories 1879–1929. London, 1933. P. 201.

356

BDFA. Ser. B. Pt. I Vol. 19. Doc. 51. P. 219. Macedonian question. Memorandum by A. Parker. 8.12.1904.

357

В связи с этим логичным кажется предложение Лэнсдауна о распространении иммунитета на благотворительные организации в европейских провинциях Турции.

358

Graves R. Op. cit. Р. 214.

359

О ’Conor N. Op. cit. P. 231.

360

TNA. FO 78/5295. F. Massy to F. Elliot. 14.10.1903.

361

TNA. FO 78/5295. F. Massy to F. Elliot. 3.10.1903.

362

Так, Н. О’Конор предостерегал турецкое правительство против высылки из страны корреспондента «Дэйли мэйл» Р. Уайона. В одной из телеграмм Уайон сообщал о своем посещении госпиталей в Монастире, где пациенты, получившие тяжелые увечья во время восстания, описывали жестокие репрессии со стороны турок в отношении мирных жителей. О’Сопог N. Op. cit. Р. 220.

363

Grogan E.F.B. Op. cit. Р. 110.

364

TNA. FO 78/5295. № 219. Elliot to Lansdowne. 9.09.1903.

365

BD. Vol. V. № 10. Bonham to Lansdowne. 18.04.1903.

366

О ’Conor N. Op. cit. P. 216.

367

Ibid. P. 48–49.

368

AB ПРИ. Ф. 166. On. 508/1. Д. 52. Л. 277–278. Секретное письмо Чарыкова Ламздорфу. 5.05.1903.

369

DDF. 2 ser. T. 3. № 9. P. 11. De Noailles a Delcasse. 4.01.1903.

370

BD. Vol. V. № 13. O’Conor to Lansdowne.

371

The Times. 2.09.1903.

372

Шатев П. Солунският атентат и заточениците въ Фезан. По спомени на Павел П. Шатев. Кн. IV. Материали за историята на македонското освободително движение. София, 1927. С. 35–36. По воспоминаниям П. Шатева, одного из организаторов взрывов в Салониках, в апреле 1903 г. революционеры в своей оценке международной ситуации исходили из того, что от Англии, пусть и симпатизировавшей борьбе македонских народов против турецкого ига, вряд ли стоило ожидать реального содействия. Британия, как писал Шатев, сама не имела союзников, т. е. находилась в относительной изоляции.

373

Buchanan G. Му Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. Vol. I. London, 1923. P. 62.

374

Dillon E.J. Macedonia and the Far East // The Contemporary Review. Vol. 85. № 258 (February 1904). P. 294.

375

TNA. FO 881/8873. General Report on Bulgaria for the year 1906. Genesis of the Macedonian Insurrectionary Movement. P. 18.

376

Brailsford H. The Macedonian Revolt // The Fortnightly Review. Vol. 74 (September 1903). P. 440.

377

A letter from Sir Arthur J. Evans to The Times, entitled “Who the Macedonians Are”, in which he states his views about Macedonia and her population // Macedonia. Documents and Materials. Sofia, 1978.

378

BD. Vol. V. P. 68. Lansdowne to Monson. 20.02.1904.

379

TNA. FO 881/8873. P. 19.

380

АВПРИ. Ф. 192. Л. 12-об. Донесение Ю.П. Бахметеву 7.01.1901.

381

АВПРИ. Ф. 192. Л. 40-об. Депеша Зиновьева 22.01/4.02.1903.

382

TNA FO 371/15 № 11 Buchanan to Grey 2.09.1906; BD. Vol. V. P. 112. По данным Бьюкенена, в 1906 г. в Болгарии насчитывалось 300 тыс. эмигрантов из Македонии.

383

GP Bd. XIX (1). № 5995. Below-Rutzau an Bülow. 27.12.1903.

384

Pavlowitch S.K. Op. cit. P. 179.

385

TNAFO 371/14/214/15513. Buchanan to Grey 28.04.1906.

386

TNA. FO 78/5295/53. F.R. Maunsell, military attache, to N. O’Conor. 25.09.1903.

387

Ibid.

388

BD. Vol. V. Р. 60.

389

BD. Vol. V. Р. 106–107. Lansdowne to Elliot. 21.09.1903.

390

Влахов T. Криза в българо-турските отношения 1895–1908. София, 1977. С. 50–53.

391

Там же. С. 60.

392

GP Bd. XIX (1). № 6000. Marschall an das Auswärtige Amt. 20.02.1904.

393

Генерал И. Цончев принимал непосредственное участие в Илинденско-Преображенском восстании.

394

Pantev A. Britain and Bulgaria, 1879–1915. // South Eastern Europe. 1980. Vol. VII. № 2. P. 195.

395

Ibidem.

396

TNA. FO 881/8873. P. 27–28, printed in BD. Vol. V. P. 108.

397

TNA FO 371/14/98/3969 Inclosure 1 Du Cane to Scott. 27.01.1906.

398

TNA. FO 881/8873. Military Policy. Armaments. Coast Defence. P. 44.

399

Hansard’s Parliamentary Debates. Vol. 129. 1904. Col. 364.

400

TNA. FO 78/5425 № 429. Buchanan to Lansdowne. 28.11.1905.

401

TNA. FO 78/5295. № 317. Marling to Lansdowne. 6.12.1903; FO 78/5425/360. № 91. Buchanan to Lansdowne. 1.10.1905.

402

АВПРИ. Ф. 137. 1903. Д. 134. Л. 28.

403

GP. Bd. XIX (1). № 5996. Wedel an Bülow. 12.02.1904.

404

GP. Bd. XIX (1). № 6004. Bülow an Wilhelm II. 26.02.1904.

405

Law H. The Situation in the Balkans // The Independent Review. 1904. Vol. II (March). P. 253.

406

АВПРИ. Ф. 192. Д. 10. Л. 229. А. Тошев до Д. Станчова, строго поверително. 28.11.1907.

407

TNA. FO 78/5295. J. Maunsell to F. Elliot. 20.09.1903.

408

BD. Vol. V. № 17. Lansdowne to Monson. 21.10.1903.

409

GP. Bd. XVIII (1). № 5622. Bülow an Marschall. 28.10.1903.

410

O’Conor N. Op. cit. Р. 198, 235.

411

The Annual Register for the Year 1904. London, 1905. P. 319.

412

Lange-Akhund N. The Macedonian Question, 1893–1908: From Western Sources. New York, 1998. P. 159.

413

Ibid. P. 157.

414

Brailsford H. Macedonia. Its Races and Their Future. London, 1906. P. 307.

415

BDFA. Pt. 1. Ser. В. Vol. 19. Doc. 42. P. 181. Memorandum respecting the proposed Reorganization of the Macedonian Gendarmerie by R. Lister. 28.03.1904.

416

Ibid. P. 182.

417

Сквозников A.H. Македония в конце XIX – начале XX века – яблоко раздора на Балканах. Самара, 2010. С. 85–86.

418

Hansard’s Parliamentary Debates. 1904. Vol. 134. Col. 511.

419

Казанова Ю.В. Русская военно-инструкторская миссия в Македонии: формирование и начало работы (Из истории реализации Мюрцштегской программы) // Русский сборник. Т. VI. М., 2009. С. 96.

420

BDFA. Pt. 1. Ser. В. Vol. 19. Doc. 42. Р. 176–177.

421

Affaires de Macedoine, 1903–1905. № 66. P. 79. E. Bapst a Delcasse. Rapport В. 19 mars 1904.

422

Lange-Akhund N. Op. cit. P. 182.

423

BDFA. Pt. 1. Ser. B. Vol. 19. Doc. 43. P. 185. Further Memorandum respecting the proposed Reorganization of the Macedonian Gendarmerie by R. Lister. 17.05.1904; Hansard’s Parliamentary Debates. 1904. Vol. 135. Col. 412.

424

Ibid. Doc. 44. Р. 190. Further Memorandum respecting the Macedonian Gendarmerie by R. Lister. 1.08.1904.

425

Ibid. Doc. 51. P. 221. Memorandum on the Progress of the Macedonian Reforms. 8.12.1904.

426

Ibid. Doc. 44. P. 191; Graves R. Op. cit. P. 202.

427

АВПРИ. Ф. 192. On. 27. Д. 10. JI. 228. По словам А. Тошева, такой же позиции, как и Грейвз, придерживались британские консулы в Ускюбе (X. Сатоу) и в Монастыре (У. Хиткот), только выражали ее более сдержанно.

428

GP. Bd. XXII. № 7433. Aufzeichnung von Holstein. 8.05.1904.

429

Adanir F. Die Makedonische Frage. Ihre Entstehung und Entwicklung bis 1908. Wiesbaden, 1979. S. 210.

430

Hansard’s Parliamentary Debates. 1905. Vol. 149. Col. 1026. Поскольку Россия была в тот период ослаблена в результате поражения в войне с Японией, то надо полагать, что замечание лорда Ньютона относилось, главным образом, к Австро-Венгрии.

431

Ibid. 1905. Vol. 141. Col. 1367.

432

АВ ПРИ. Ф. 192. Оп. 527. Д. 10. Л. 77. Выписка из отчета о деятельности командированных в Македонию русских офицеров со времени их прибытия по 1 июля 1905 г.

433

TNA. FO 371/14/159. № 25. Scott to Grey. 7.03.1906.

434

BDFA. Pt. 1. Ser. B. Vol. 19. Doc. 60. P. 276. Memorandum on Macedonian Reform by A. Parker. 10.05.1905.

435

АВПРИ. Ф. 151. Оп. 482. Д. 2661. Л. 52об.

436

BDFA. Pt. 1. Ser. В. Vol. 19. Doc. 52. Memorandum on Macedonia by A. Parker. 1.02.1905.

437

Ibid.

438

Lange-Akhund N. Op. cit. Р. 293.

439

Affaires de Macedoine, 1903–1905. № 103, Annexe II. Projet de Reglement. 4/17.01.1905.

440

BD. Vol. V. № 37. Lansdowne to Bertie. 3.02.1905.

441

BD. Vol. V. № 36. Lansdowne to Plunkett. 25.01.1905.

442

BDFA. Pt. 1. Ser. В. Vol. 19. Doc. 55. P. 255–259. Memorandum on Financial Reform in Macedonia by A. Parker. 15.03.1905.

443

The Annual Register for the Year 1905. London, 1906. P. 328.

444

Ibidem.

445

BD. Vol. V. № 67. Lansdowne to Russell. 15.11.1905; see ed. note p. 95.

446

Lange-Akhund N. Op. cit. Р. 299.

447

BD. Vol. V. № 75. Lansdowne to O’Conor. 6.12.1905.

448

The Annual Register for the Year 1905. P. 328.

449

TNA. САВ 37/75/38.1905. Proposed Increase in Turkish Customs Tariff.

В 1905–1906 гг. обеспокоенность на этот счет британских общественно-политических кругов только усилилась (Hansard’s Parliamentary Debates. 1906. Vol. 159. Col. 1338).

450

TNA. CAB 37/75/40. Draft Despatch from Lansdowne to Musurus-Pasha. February 1905.

451

Хиджазская железная дорога была призвана соединить Константинополь, центр светской власти султана, с Меккой, местом его пребывания как халифа. По мнению В. Чироля, влиятельного эксперта в вопросах политики Ближнего и Среднего Востока, главы иностранного отдела «Таймс», постройка Хиджазской дороги уменьшала зависимость Порты от Британии, контролировавшей морской путь в Аравию, в котором так нуждался султан для переброски туда войск с целью усмирения волнений среди арабских племен. Chirol V. Pan-Islamism… Р. 9

452

BDFA. Pt. 1. Ser. В. Vol. 19. Doc. 59. P. 266. Lansdowne to Bertie. 11.01.1905.

453

Lauterpacht E., Greenwood C.J. International Law Reports. Cambridge, 1989. P. 248–250.

454

Burman J. British Strategic Interests versus Ottoman Sovereign Rights: New Perspectives on the Aqaba Crisis, 1906 // The Journal of Imperial and Commonwealth History. 2009. Vol. 37. № 2. P. 275–292.

455

TNA. САВ 38/12/42. A Turco-German invasion of Egypt: Note by Sir John French.

456

ГАРФ. Ф. 559. On. 1. Д. 30. JI. 1. Весьма секретная депеша Зиновьева. 10/23 марта 1907; там же. Л. 3. Весьма секретная депеша Зиновьева. 24 марта/ 6 апреля 1907.

457

ГАРФ. Ф. 559. Оп. 1. Д. 41. Л. 1-об. Весьма секретная депеша Зиновьева. 14/27 апреля 1907.

458

ГАРФ. Ф. 559. Оп. 1. Д. 38. Л. 1. Депеша Зиновьева (весьма секретно). 10/23 марта 1907.

459

ГАРФ. Ф. 559. Оп. 1. Д. 41. Л. 7. Весьма секретная депеша Зиновьева 26 июля/ 8 августа 1907.

460

Там же. Л. 13– 13-об. Депеша Зиновьева (весьма секретно). 10/23 октября 1907.

461

Lange-Akhund N. Op. cit. Р. 301–302; Zaitsev V.V. Russia, Austro-Hungary and the Problem of Legal Reform in Macedonia in 1907 // Balkan studies. 1995. Vol. 36. № 1. P. 31–32.

462

TNA. FO 881/9268. Р. 3. Austria-Hungary. Annual Report, 1907. Foreign Policy.

463

Ibid. P. 4.

464

Ibidem.

465

BD. Vol. V. № 181. O’Conor to Grey. 7.02.1908.

466

BDFA. Pt.l. Ser. A. Vol. V. Р. 201. Annual Report on Russia, 1908 / British Project for Reforms.

467

Ibidem.

468

Ibid. P. 202.

469

О’Conor N. Op. cit. Р. 278–280.

470

Этот вывод находит подтверждение в секретном письме российского поверенного в делах в Константинополе А.Н. Свечина, который сообщал о том, что немцы поощряли сопротивление Порты английским требованиям. ГАРФ. Ф. 559. On. 1. Д. 13. Л. 1. Секретное донесение А.Н. Свечина 5/18 августа 1906 г.

471

Резкое осуждение общественного мнения Европы также вызвал тот факт, что участники заговора были назначены на важные государственные посты: Й. Авакумович занял должность главы правительства, Дж. Генчич – министра народного хозяйства, полковник А. Машин – министра строительных работ, генерал Й. Атанацкович – военного министра (Марковић С.Г. Гроф Чедомиљ Мијатовић викторијанац међу Србима. Београд, 2006. С. 243).

472

Государственное устройство Дунайской монархии опиралось на хрупкую систему дуализма, в рамках которой австрийцы и венгры занимали преобладающее положение, а права славян, в том числе югославян, были сильно урезаны по сравнению с правами этих двух народов. В соответствии с соглашением 1867 г. югославянские земли империи были распределены следующим образом: Венгерскому королевству (Транслейтания) были переданы под управление Хорватия со Славонией и Воеводина, а Австрия (Цислейтания) получила Далмацию и Истрию, т. е. все северо-восточное и восточное побережье Адриатического моря, за исключением порта Риека, отданного Венгрии. К Австрии также отошли Крайна, Штирия и Каринтия (Писарев Ю.А. Освободительное движение югославянских народов Австро-Венгрии. М., 1962. С. 1).

473

Сербы и хорваты составляли 14,2 % населения Транслейтании (Шапошников Б.М. Мозг армии. М., 1927. Табл. 1).

474

Seton-Watson R. W. The Southern Slav Question and the Habsburg Monarchy. New York, 1969. P. vii.

475

Подавляющее большинство населения этой балканской страны под национальными устремлениями подразумевало включение в состав государства областей, населенных сербами и являвшихся в Средние века частью Сербской державы. Под властью султана осталась большая часть территории Старой Сербии (Косово, Метохия, Санджак и Вардарская Македония), а Австро-Венгрия, в соответствии со статьей 25 Берлинского трактата, оккупировала Боснию и Герцеговину. В представлении сербов данное обстоятельство свидетельствовало о незавершенности процесса национального освобождения и объединения.

476

Pribram A.F. (ed.). Secret Treaties of Austria-Hungary, 1879–1914. Cambridge, 1920. P. 51–52.

477

АВПРИ. Ф. 166. Д. 52. Л. 6.

478

В донесениях русских дипломатов содержится информация о причастности австро-венгерских агентов к беспорядкам, учиненным албанским населением в Старой Сербии. Там же. Л. 168–169.

479

Воjводић М. Србија у међународним односима крајем ХIХ и почетком ХХ века. Београд, 1988. С. 380–382.

480

Durham Е. Twenty Years of Balkan Tangle. New York, 1920. P. 83–85.

481

Искендеров П.А. Сербия при Обреновичах // В «пороховом погребе Европы». С. 177. Правда, через некоторое время Александр объявил о восстановлении Конституции.

482

АВПРИ. Ф. 137. Д. 134. Л. 8–9. Отчет за 1903 г. по первому департаменту министерства иностранных дел.

483

Tcharykow N.V. Glimpses of High Politics. Through War and Peace. 1855–1929. London, 1931. P. 234. Подтверждение этой информации можно найти в донесении британского посла в Петербурге Ч. Скотта. TNA. FO 105/158/22. Ch. Scott to Lansdowne. 9.07.1903.

484

Данченко С.И. Развитие сербской государственности и Россия 1878–1903. М., 1996. С. 401.

485

Васић Д. Изабрана дела. Т. III. Карактер и менталитет једног поколења. Деветсто трећа. Београд, 1990. С. 162.

486

Dumba K. Dreibund und Entente Politik in Alten und Neuen Welt. Zürich, 1931. S. 182; Васић Д. Нав. дело. С. 185.

487

Екмечић М. Аустро-угарска обавештаjна служба и Маjски преврат у Србији 1903 година // Историјски часопис. 32. 1985; Војводић М. Указ. соч. С. 460–461; Поповић Н. Србија и Царска Русија. Београд, 1994. С. 45; Шемякин А.Л. Убиение генерала Павловича // Родина. 2007. № 9. Сербские историки Войводич и Попович утверждают, что русская тайная полиция и дипломатические представители на Балканах знали о готовившемся заговоре, однако решили предоставить короля Александра его собственной судьбе.

488

Аустро-Угарска и Србија… Књ. I. № 7. C. 55. Die Familie Karađorđević. 14.06.1903.

489

Самосталцы – члены Независимой радикальной партии (Самостална радикална странка), основанной политическими деятелями, покинувшими ряды Народной радикальной партии. Самосталцы выступали против сотрудничества своих бывших однопартийцев с режимом Обреновичей.

490

Аустро-Угарска и Србфа. С. 55.

491

Ibid. № 17. С. 74. Dumba an Goluchowski. 17.06.1903.

492

АВ ПРИ. Ф. 151. Д. 2868. Л. 170. Выписка из донесений и писем Чарыкова. 18.06.1903.

493

АВПРИ. Ф. 151. Д. 2868. Л. 24. Секретная телеграмма Чарыкова Ламздорфу. 30.05.1903.

494

АВПРИ. Ф. 151. Д. 2869. Л. 14. Секретная телеграмма Ламздорфа Капнисту. 9.11.1903.

495

АВПРИ. Ф. 151. Д. 2869. Л. 26. Письмо Муравьева-Апостола-Коробьина. 17.12.1903; Документи о спољноj политици. Књ. 1. № 502. М. Вујић, посланик Краљевине Србије у Аустро-Угарској – Н. Пашићу, министру иностраних дела Краљевине Србије. 27.1/9.02.1904.

496

См., например: Vivian Н. The “The Glorious Revolution” in Servia // The Fortnightly Review. Vol. 74. 1903.

497

BD. Vol. V. № 122. Memorandum by Sir Edward Grey for the King. 14.05.1906; № 123. H. M. King Edward VII to Sir E. Grey. 24.05.1906; № 124. Grey to Goshen.

498

Алексић-Пеjковић Љ. Односи Србиje са Француском и Енглеском 1903–1914. Београд, 1965; Вучетић Б. Србиja и Британиja 1903–1906. године очима савремене британске штампе // Историjски часопис. 2001. књ. XLVIII; Растовић А. Британски краљ Едвард и дипломатски боjкот Србиjе 1903–1906 // Историjски часопис. 2001. књ. XLVIII; Растовић А. Велика Британија и Србија. 1903–1914. Београд, 2005; Марковић С.Г. Указ. соч.

499

Brailsford Н. Macedonia. Its Races and Their Future. P. XI; Durham M.E. Through the Lands of Serbs. London, 1904. P. 259.

500

Dillon E.J. Servia and the Rival Dynasties // The Contemporary Review. 1903. Vol. 84 (July). P. 131–132.

501

TNA. FO 104/157/82. № 98. G. Bonham to Lansdowne. 13.06.1903.

502

Документи о спољноj политици… № 52. Ч. Мијатовић – Министарству иностраних дела Краљевине Србије. 14/27.06.1903.

503

TNA. FO 105/157/100. F. Plunkett to Lansdowne. 14.06.1903. По сообщению британского посла в Вене Ф. Планкетта, между русским и австро-венгерским правительствами «царила полная гармония» по вопросу о возможной кандидатуре на сербский престол.

504

Vivian Н. The Servian Tragedy, with Some Impressions of Macedonia. London, 1904. P. IX.

505

TNA. FO 105/157/179.

506

De Windt H. Through Savage Europe, Being the Narrative of a Journey (Undertaken as Special Correspondent of the “Westminster Gazette”), throughout the Balkan States and European Russia. London, 1907. P. 163–164.

507

The Times, August 19, 1903.

508

Vivian H. The Macedonian Conspiracy // The Fortnightly Review. 1903. Vol. 73. P. 829–831; Idem. The Servian Tragedy… P. 273–274; Scott-James R.A. The Austrian Occupation of Macedonia // The Fortnightly Review. 1905. Vol. 78. P. 894.

509

Документи о спољноj политици…. Вујић – Пашићу. С. 911.

510

Там же. № 432. Вујић – Николићу. 15/28.12.1903. С. 803.

511

GP. Bd. XIX (1). № 5997. Eckardt an Bülow. 14.02.1904.

512

Алексић-Пеjковић Љ. Указ. соч. С. 127.

513

BD. Vol. V. № 134. Thesiger to Е. Grey. 2.05.1906.

514

Политика, 12.08.1906. Хотя эта статья появилась после возобновления отношений с Англией, она отражает дискуссии, которые велись в сербском обществе на протяжении всего обозначенного периода.

515

BD. Vol. V. № 130. Goschen to Grey. 14.04.1906.

516

BD. Vol. V. № 136. Thesiger to Grey. 11.07.1906.

517

TNA. FO 881/8916. P. 4. Report on Austro-Hungarian Affairs for the year 1906. General Foreign Policy.

518

BD. Vol. V. № 139, 6.09.1906, minute by Ch. Hardinge, E. Grey.

519

BD. Vol. V. № 142. Whitehead to Grey. 11.12.1906, enclosure.

520

TNA. FO 105/158/253. Lansdowne’s Draft. 11/12.1905.

521

TNA. FO 105/158/247-252. № 55. Thesiger to Lansdowne. 15.11.1905.

522

TNA. FO 105/158/259. № 59. Thesiger to Grey. 12.12.1905.

523

Жуjовић J. Дневник. Т. II. Приредио Др. Тодоровић. Београд, 1986. C. 119.

524

Политика, 5.05.1906.

525

Политика, 15.05.1906.

526

Документи о спољноj политици …№ 387. С. 721. Министарство иностраних дела Краљевине Србије – генералном козулату Краљевине Србије (Cкопље). 19.11/2.12.1903.

527

BD. Vol. V. № 163. O’Conor to Grey. 12.08.1907, enclosure: Memorandum by G.H. Fitzmaurice.

528

Цит. по: Wasti S.T. Halil Halid: Anti-imperialist Muslim Intellectual // Middle Eastern Studies. 1993. Vol. 29. № 3. P. 564.

529

Halid H. The Crescent versus the Cross. London, 1907. P. 235.

530

Германские представители в переговорах с османскими чиновниками интерпретировали слова английских дипломатов как доказательство проболгарского, но антитурецкого курса Лондона. Так, Маршалль упрекал О’Конора в том, что последний использовал возможность возникновения войны с Болгарией как фактор страха с целью заставить султана удовлетворить требования Софии (GP Bd. XIX (1). S. 126), тогда как, по собственному признанию британского посла, он настойчиво выступал за нормализацию болгаро-турецких отношений (О’Conor N. Op. cit. Р. 241).

531

Hansard’s Parliamentary Debates. 1905. Vol. 141. Col. 1383-84.

532

О проблеме поляризации системы международных отношений в начале XX в. см. подробнее: Романова Е.В. Путь к войне: развитие англо-германского конфликта, 1898–1914. М., 2008.

533

Goschen Е. The Diary of Edward Goschen 1900–1914. London, 1980. P. 161–162; BD. Vol. V. № 180. O’Conor to Grey. 4.02.1908.

534

BD. Vol. V. № 231. Grey to Nicolson. 10.02.1908.

535

Ђорђевић Д. Националне револуциjе балканских народа 1904–1914. Београд, 1995. С. 114.

536

BD. Vol. V. № 230. Goschen to Grey. 5.02.1908, enclosure: Memorandum by Gregory on Aehrental’s “Expose”.

537

BD. Vol. V. № 228. Hardinge to Nicolson. 5.02.1908.

538

L’Orient, 18.07.1908.

539

Steed Н. W. Through Thirty Years. 1892–1922. Vol. I. London, 1924. P. 251.

540

Goschen E. Op. cit. P. 147, 149; BD. Vol. V. P. 204; Steed H.W. Op. cit. P. 251–255; FO 881/9268. P. 5.

541

BD. Vol. V. № 195. Visit to the Emperor of Russia at Reval in June, 1908; № 210. Fitzmaurice to Tyrrell. 25.08.1908.

542

Hanioĝlu M.Ş Preparation for a Revolution: The Young Turks, 1902–1908. New York, 2001.P. 4.

543

Lewis B. The Emergence of Modern Turkey. London, 1961. P. 209.

544

Sonyel S.R. Minorities and Destruction of the Ottoman Empire. Ankara, 1993. P. 241.

545

BDFA. Pt. I. Ser. B. Vol. 20. Doc. 23. P. 49. General Report on Turkey for the Year 1908 / The Constitutional Movement.

546

Ibid. Vol. 19. Doc. 134. P. 513–514. O’Beirne to Grey. 28.07.1908.

547

Ibid. Vol. 19. Doc. 115. Р. 503. G. Barclay to E. Grey. 20.07.1908.

548

Ismail Kemal Bey. The Memoirs of Ismail Kemal Bey. London, 1920. P. 308.

549

Burman J. Britain’s Relations… P. 194.

550

BDFA. Ser. В. Pt. 1. Vol. 19. Doc. 133. Р. 512–513. Memorandum by Ottoman Committee of Progress and Union.

551

Ibid. Doc. 100. P. 496. Lt. -Col. Bonham to Barclay. 12.07.1908; Doc. 117. P. 505. Heathcote to Barclay. 13.07.1908.

552

Ibid. Doc. 104. P. 498. Barclay to Grey. 21.07.1908; Doc. ИЗ. P. 501–502. L. Samson to Barclay. 15.07.1908; Vol. 20. Doc. 6. P. 4. Acting Vice-Consul P. Abelato Consul-General Cumberbatch. 17.08.1908.

553

Ibid. Vol. 19. Doc. 129. P. 509. Lamb to Grey. 26.07.1908.

554

Ibid. Doc. 130. C.A. Creig to G. Barclay. 23.07.1908.

555

Ibid. Doc. 91. P. 491. Heathcote to Barclay. 5.07.1908.

556

Ibid. Vol. 20. Doc. 10. Р. 7–8. Lamb to Lowther. 3.09.1908.

557

Ibid. Vol. 19. Doc. 121. P. 507. Lamb to Grey. 24.07.1908.

558

Цариградски гласник, 25.07.1908.

559

BD. Vol. V. P. 296. Extract from Annual Report for Turkey for the Year 1908.

560

The Annual Register for the Year 1908. London, 1909. P. 331.

561

BDFA. Pt. 1. Ser. B. Vol. 20. Doc. 23. P. 57. General Report on Turkey for the Year 1908 / General Foreign Relations.

562

Ahmad F. The Young Turk Revolution // Journal of Contemporary History. 1968. Vol. 3. № 3 (The Middle East). P. 22.

563

Ramsay W.M. The Revolution in Constantinople and Turkey. London, 1909. P. 7.

564

Ahmad F. Op. cit. P. 23.

565

BDFA. Pt. 1. Ser. B. Vol. 20. Doc. 1. P. 1. Lowther to Grey. 31.08.1908.

566

Ibid. Vol. 19. Doc. 124. P. 508. Barclay to Grey. 24.07.1908.

567

BDFA. Pt. 1. Ser. B. Vol. 20. Doc. 23. P. 53.

568

Buxton C.R. Turkey in Revolution. London, 1909 P. 14.

569

BDFA. Pt. 1. Ser. B. Vol. 20. Doc. 24. P. 106–107. The Turkish Revolution and its Consequences, memorandum by J.A.C. Tilley. 1.03.1909.

570

Ibidem.

571

Cooper М.В. British Policy in the Balkans // The Historical Journal. 1964. VII. 2. P. 264.

572

BD. Vol. V. № 207. Grey to Lowther. 11.08.1908.

573

BDFA. Ser. B. Pt. 1. Vol. 19. Doc. 135. P. 514. O’Beirne to Grey. 20.07.1908.

574

АВПРИ. Ф. 192. On. 527. Л. 263. Копия донесения консула А. Орлова (Ускюб) И.А. Зиновьеву. 20.08.1908.

575

Изучение критского вопроса выходит за рамки нашего исследования. По данной проблеме см.: Соколовская О.В. Россия на Крите: из истории первой миротворческой операции XX века. М., 2006; Она же. Великий остров Средиземноморья, Греция и миротворческая Европа. 1897–1909 гг.: К 100-летию присоединения Крита к Греции. М., 2013.

576

Виноградов К.Б. Боснийский кризис 1908–1909 гг. – пролог первой мировой войны. М., 1964.

577

Лунева Ю.В. Боснийский кризис 1908–1909 годов: провал тайной сделки Извольского и Эренталя // Новая и новейшая история. 2009. № 2; Wedel О. Austro-German Diplomatic Relations, 1908–1914. Stanford, 1932; Schmitt В. E. The Annexation of Bosnia 1908–1909. Cambridge, 1937; Unal EL British Policy towards the Ottoman Empire during the International Crisis: Bulgaria’s Declaration of Independence and the Annexation of Bosnia and Herzegovina, 1908–1909 // Bulgarian Historical Review. 2001. 1/2.

578

Виноградов К.Б. Указ. соч. С. 146–147.

579

Имеется в виду, что Британия перестала рассматривать Болгарию как противовес распространению влияния России на Балканах, а начала воспринимать ее в качестве значимого элемента прежде всего с точки зрения интересов Антанты в регионе.

580

TNA. FO 371/14/15513. Col. Du Cane to G. Buchanan. 23.04.1906.

581

TNA. FO 371/15/42163. Buchanan to Grey. 2.12.1906, printed in BD. Vol. V. P. 114.

582

AB ПРИ. Ф. 192. On. 527. Д. 10. Л. 253. Донесение Д. Сементовскому-Курило. 1.04.1908.

583

TNA. FO 881/9140. Р. 3. Bulgaria. Annual Report, 1907.

584

АВПРИ. Ф. 192. On. 527. Д. 9. Л. 16-1 боб. Извольский – послам в Лондоне и Париже. 29.07.1907.

585

TNA. FO 881/9140. Р. 4.

586

В начале сентября 1908 г. министр иностранных дел Турции отказался пригласить И. Гешова, болгарского дипломатического агента в Константинополе, наряду с дипломатическими представителями других стран на банкет по случаю дня рождения султана, тем самым Порта подчеркивала вассальный статус Болгарского княжества.

587

В конце сентября 1908 г. из-за начавшейся забастовки болгарские войска захватили участок Восточной железной дороги, находившийся на территории Южной Болгарии. Когда забастовка была прекращена, руководство княжества отказалось его очистить, заявив о том, что оставляет за собой право контролировать болгарскую линию с целью обеспечения бесперебойного железнодорожного сообщения. В ответ на протест Порты София заявила, что будет обсуждать данную проблему только с представителями компании, управляющей Восточной железной дорогой.

588

ODD. Vol. I. № 4. Djevad Bey a Tevfik Pacha. 15.09.1908.

589

TNA. FO 881/9140. P. 5.

590

ODD. Vol. I. № 20. Rifaat Pacha a Tevfik Pacha. 25.09.1908.

591

TNA. FO 881/9512. Р. 4. Memorandum on the Near Eastern Crisis, by A. Parker. 29.07.1909.

592

QUA. Bd.I. №№ 1,27, 87.

593

TNA. САВ 37/95/135. Lowther to Grey. 23.10.1908.

594

TNA. CAB 37/95/128. Lowther to Grey. 13.10.1908.

595

ODD. Vol. I. № 93. Tevfik Pachaa Rifaat Pacha. 23.10.1908.

596

ODD. Vol. I. № 67. Rifaat Pachaa Tevfik Pacha. 14.10.1908.

597

TNA. FO 881/9512. P. 24.

598

ODD. Vol. I. № 72. Tevfik Pachaa Rifaat Pacha. 16.10.1908.

599

BDFA. Pt. I. Ser. A. Vol. V. Doc. 60. P. 208.

600

TNA. FO 881/9512. P. 24.

601

TNA. FO 881/9512. P. 27; ODD. Vol. I. № 94. Rifaat Pachaa Tevfik Pacha. 26.10.1908.

602

Ibidem.

603

Crampton R.J. Bulgaria. New York, 2007. P. 176.

604

TNA. FO 421/259. Р. 11–12. Bulgaria. Annual Report, 1909.

605

TNA. FO 421/259. Р. 13.

606

Виноградов К.Б. Указ. соч. С. 132.

607

ODD. Vol. II. № 74. Rifaat Pacha a Tevfik Pacha. 22.10.1908.

608

Документа по обявяване на независимостта… № 55. С. Чапрашиков до цар Фердинанд. 28.09.1908 (ст. сталь).

609

Там же. № 38. С. Чапрашиков до цар Фердинанд. 21.09.1908 (ст. стиль).

610

BDFA. Pt. I. Ser. A. Vol. V. Doc. 102. Annual Report for Russia. 1909. P. 330.

611

BD. Vol. V. № 427. Buchanan to Grey, Minute by Mallet. 4.10.1908. P. 483. Румыния примкнула к Тройственному союзу еще в 1883 г.

612

Романова Е.В. Механизм регулирования международных кризисов в начале XX века // Проблемы американистики: Конфликты и кризисы в международных отношениях. Вып. 11. М., 2001. С. 165.

613

BD. Vol. V. № 349. Grey to Lowther. 9.10.1908.

614

ODD. Vol. I. № 84. Rifaat Pachaa Tevfik Pacha. 18.10.1908.

615

BD. Vol. V. № 379. Grey to Nicolson. 14.10.1908.

616

BD. Vol. V. № 366. Nicolson to Grey. 13.10.1908.

617

TNA. FO 881/9512. P. 43.

618

Цариградски гласник, 1.01.1909.

619

TNA. FO 881/9467. Р. 4. Servia. Annual Report, 1908.

620

TNA. FO 881/9512. Р. 44.

621

ODD. Vol. II. № 36. Azarian Effendi a Tevfik Pacha. 12.10.1908; NA. FO 881/9512. P. 16.

622

OUA. Bd. I. № 265.

623

TNA.FO 881/9467. Р.З.

624

JKyjoeuh J. Указ. соч. С. 161.

625

BDFA. Pt. 1. Ser. A. Vol. V. Doc. 60. Р. 211. Russia. Annual Report, 1908.

626

Ibid. Doc. 103. P. 336. Russia. Annual Report, 1909.

627

Ibid. P. 338–339.

628

BD. Vol. V. № 412. Grey to Nicolson. 27.10.1908.

629

Хвостов B.M. История дипломатии. Т. II. С. 669.

630

BD. Vol. V. № 605. Nicolson to Grey. 24.02.1909.

631

TNA. FO 881/9593. Р. 3. Austria-Hungary. Annual Report, 1909.

632

Die auswartige Politik Serbiens, 1903–1914… № 28. Gruitsch an das Ministerium des Äußern. 21.10/3.11.1908.

633

Ibid. № 60. Gruitsch an das Ministerium des Äußern. 14/27.02.1909.

634

Goschen E. Op. cit. P. 178.

635

Die auswartige Politik Serbiens, 1903–1914… № 18. Gruitsch an das Ministerium des Äußern. 11/24.10.1908.

636

TNA. FO 881/9512. Р. 58. Эти предложения содержались в австро-венгерской ноте от 6 марта 1909 г.

637

BD. Vol. V. № 662. Gruic to Grey. 10.03.1909.

638

TNA. FO 881/9593. P. 4.

639

TNA. FO 881/9512. P. 51.

640

TNA. FO 881/9512. P. 60.

641

TNA. FO 881/9593. Р. 7.

642

BD. Vol. V. № 768. Grey to Goschen. 25.03.1909.; GPXXVI (2). № 9482. Metternich an das Auswärtige Amt. 26.03.1909.

643

BD. Vol. V. № 805. Whitehead to Grey. 30.03.1909; № 809. Cartwright to Grey. 31.03.1909.

644

GP Bd. XXVI (1). № 9127. Aehrental an Bülow. 8.12.1908.

645

BD. Vol. V. № 503. Cartwright to Grey. 6.01.1909, enclosure.

646

Романова Е.В. Путь к войне… С. 165.

647

TNA. FO 881/9418. Р. 4. Austria-Hungary. Annual Report, 1908.

648

TNA. FO 881/9512. Р. 79.

649

TNA. FO 881/9512. Р. 55.

650

BD. Vol. V. № 770. Grey to Goschen. 25.03.1909.

651

Новаковић С. Наjновиjа балканска криза и српско питање. Белешке, размишљања, разговори и политички чланци из 1908–1909. Београд, 1910. С. 54–55.

652

Там же.

653

О внешней политике малых стран см. подробнее: Keohane R. Lilliputians’ Dilemmas: Small States in International Politics // International Organization. 1969. Vol. 23. № 2. P. 291–310.

654

TNA. FO 881/9467. P. 5.

655

BD. Vol. V. № 823. Grey to Nicolson. 2.04.1909.

656

TNA FO 421/259. P. 10. Bulgaria. Annual Report, 1908 / The Great Powers and the Balkan States.

657

Noradounghian Н. Les Balkans et la Russie a la veille de la Premiere guerre mondiale. Memories d’un diplomate ottoman. Istanbul, 2010. P. 14.

658

Tilkidom and the Ottoman Empire. The Letters of Gerald Fitzmaurice to George Lloyd, 1906–1915 / Ed. by G.R. Berridge. Istanbul, 2008. P. 114.

659

Waugh T.A. Turkey Yesterday, To-Day and To-Morrow. London, 1930. P. 129.

660

Бондаревский Г.Л. Указ. соч. С. 5.

661

Tilkidom and the Ottoman Empire. P. 111.

662

Swenson V.R. The Military Rising in Istanbul 1909 // Journal of Contemporary History. 1970. Vol. 5. № 4. P. 172.

663

TNA. CAB 37/99. № 65. Lowther to Grey. 21.04.1909.

664

Adib H. Memoirs. New York, 1926. P. 278.

665

Ahmad F. Op. cit. P. 27.

666

Ramsay W. Op. cit. Р. 17, 19.

667

McCullagh F. The Fall of Abd-Ul-Hamid. London, 1910. P. 31, 43.

668

Ramsay W. Op. cit. P. 15–16.

669

GP. Bd. XXVII (1). № 9595. Marschall an das Auswärtige Amt. 29.04.1909.

670

Baring M. Letters from the Near East 1909 and 1912. London, 1913. P. 15.

671

См. подробнее: Worringer R. «Sick Man of Europe» or «Japan of the Near East»?: Constructing Ottoman Modernity in the Hamidian and Young Turk Eras // International Journal of Middle East Studies. 2004. Vol. 36. № 2.

672

Abbot J.F. Turkey in Transition. London, 1909. P. 276.

673

BDFA. Pt. 1. Ser. B. Vol. 20. P. 125, 130, 159. P. Грейвз, бывший консул в Салониках, входил в состав комиссии по проведению финансовой реформы. Контр-адмирал Гэмбл был назначен морским советником при турецком правительстве. Р.Ф. Кроуфорд, британский таможенный уполномоченный, был привлечен в качестве советника при турецком управлении таможнями.

674

Ibid. Doc. 26. Р. 127. Annual Report on Turkey for the year 1909/Army.

675

Ibid. Doc. 28. P. 187. Annual Report on Turkey for the year 1910/Ottoman Army; Doc. 52. P. 326. Annual Report on Turkey for the year 1911/Army.

676

Ibid. Doc. 28. P. 207. Annual Report on Turkey for the year 1910/Asiatic Turkey/ Mesopotamia.

677

Ibid. Doc. 32. Р. 267. Memorandum respecting the New Regime in Turkey.

678

Ibid. Doc. 59. P. 374. Annual Report on Turkey for the year 1912/Foreign Policy of Turkey/Russia.

679

Tilkidom and the Ottoman Empire. P. 113.

680

BDFA. Ser. B. Pt. I. Vol. 20. Doc. 26. P. 118.

681

GP. Bd. XXVII (1) № 9789. Marschall an Bethmann Hollweg 30.05.1910.

682

BD. Vol. IX.(l). № 181. Lowther to Grey.

683

BDFA. Pt. I. Ser. B. Vol. 20. Doc. 28. P. 196.

684

Ibid. Р. 195.

685

Ibid. Doc. 26. Р. 135.

686

Ibid. Doc. 28. Р. 194.

687

Baring М. Op. cit. Р. 92–93.

688

Ziircher Е. Kosovo Revisited: Sultan Re§ad’s Macedonian Journey June 1911 // Middle Eastern studies. 1999. Vol. 35. № 4. P. 36.

689

BDFA. Vol. 20. Doc. 46. P. 291. Albanian Revolt. Letter by C.M. Marling. 20.06.1911.

690

Ibid. Doc. 32. Р. 263–264. Memorandum by Н. Knatchbull-Hugessen. 16.05.1911.

691

Ibid. Doc. 59. P. 393. Annual Report on Turkey for the year 1912/Turkey in Europe.

692

АВПРИ. Ф. 180. Д. 3761. Л. 301. Петряков – Чарыкову. 30.04.1911.

693

GP. Bd. XXVII (1). № 9786. Marschall an Bethman Hollweg. 10.05.1910.

694

GP. Bd. XXVII (1). № 9790. Tschirschky an Bethmann Hollweg. 27.06.1910.

695

АВПРИ. Ф. 180. Д. 3767. Л. 26. Секретная депеша Чарыкова от 14/27.10.1910.

696

DDF. 2 ser. Т. 13. № 156. Crozier a Pichon. 15.02.1910.; BD. Vol. IX (I). № 213. Cartwright to Grey. 19.02.1911.

697

АВ ПРИ. Ф. 180. Д. 3767. Л. 40-об. Г. Ферхлит – А.Н. Свечину. Салоники 4.10.1910.

698

Там же. Л. 52. Секретная телеграмма Тирса. 16/29.09.1910.

699

BD. Vol. IX (1). № 528 Cartwright to Grey. 11.12.1911.

700

АВПРИ. Ф. 180. Д. 3754. Л. 33. Петряев – Чарыкову. 19.02.1912.

701

Там же. Д. 3761. Л. 258-об. Гартвиг – Нератову. 12.04.1911.

702

Там же. Л. 259.

703

BD. Vol. IX (1) № 477. Cartwright to Grey. 12.06.1911.

704

BD. Vol. IX (1). № 498. Grey to Salis. 26.06.1911.

705

Durham M.E. Op. cit. P. 218.

706

BD. Vol. IX (1). № 497. Grey to Russell. 24.06.1911.

707

BD. Vol. IX (1). № 498. Grey to de Salis. 26.06.1911.

708

МОЭИ. Cep. 2. 1900–1913. T. XVIII. 4. I. № 132. Нератов – Бенкендорфу 27/14.06.1911.

709

Там же. № 135. Посол в Вене Н. Гире – Нератову. 27/14.06.1911.

710

BD. Vol. IX (1). № 503. O’Beirne to Nicolson. 29.06.1911.

711

Конкретные шаги в этом направлении были предприняты осенью 1911 г., когда началась Итало-турецкая война. Петербург выражал готовность пересмотреть русско-турецкое соглашение 1900 г., устанавливавшее зону, в пределах которой запрещалось железнодорожное строительство. Кроме того, Россия предлагала турецкому правительству помощь в защите Проливов и прилегающих к ним территорий, а также обещала содействовать нормализации отношений между Османской империей и балканскими государствами. В свою очередь Петербург требовал от Порты согласия на проход русских военных судов через Босфор и Дарданеллы. Все эти предложения были переданы Н.В. Чарыковым великому визирю в виде проекта русско-турецкого соглашения. Однако позиция великих держав, в том числе партнеров России по Антанте, а также уклончивые ответы Порты препятствовали осуществлению планов Петербурга. Под давлением обстоятельств министр иностранных дел России С.Д. Сазонов был вынужден дезавуировать «демарш Чарыкова». См. подробнее: Лунева Ю.В. Босфор и Дарданеллы. Тайные провокации накануне Первой мировой войны (1908–1914). М., 2010. С. 93–125.

712

АВ ПРИ. Ф. 180. Д. 3761. Л. 555. Доверительное письмо Н.В. Чарыкова. 21.06/4.07.1911.

713

АВПРИ. Ф. 180. Д. 3761. Л. 74. Копия доверительного письма Н. Бирса Нератову. 23.12.1910.

714

BD. Vol. IX (I). № 519. Cartwright to Grey. 4.09.1911.

715

BD. Vol. IX (I). № 510. Bax-Ironside to Grey. 8.08.1911.

716

KentM. Agent of Empire? The National Bank of Turkey and British Foreign Policy // The Historical Journal. 1975. Vol. 18. № 2. P. 376.

717

Джьявид-бей категорически отказался выполнять выдвинутые французами условия. Во-первых, Париж настаивал на обязательном контроле со стороны французских банков над государственной казной Турции. По словам Лоутера, на Кэ д’Орсэ опасались, что полученные деньги могли быть пущены на сооружение Багдадской железной дороги. Во-вторых, оговаривалось, что в случае использования средств, полученных во Франции для закупки оборудования, существенная часть заказов должна быть размещена на французских фирмах. BDFA. Ser. В. Pt. I. Vol. 20. Doc. 28. P. 179–180.

718

Цит. no: Kent M. Op. cit. P. 377.

719

Tilkidom and the Ottoman Empire. P. 141.

720

Kent M. Op. cit. P. 379–380.

721

GP. Bd. XXVII (1). № 9789. S. 256.

722

Halil Н. The Turcophobia of the English Imperialists (presented as a detailed Memorandum by Halil Halid, ex-Deputy of Angora, Asia Minor, to the British members of the International Socialist Conference held in Berne in February 1919). P. 11.

723

BDFA. Pt.I. Ser. B. Doc. 118; АВПРИ. Ф. 180. On. 517/2. Л. 24об. Секретная депеша Чарыкова. 10/27.10.1910.

724

Tilkidom and the Ottoman Empire. P. 121–122.

725

Miller В. States, Nations, and the Great Powers: The Sources of Regional War and Peace. New York, 2007. P. 17.

726

См. Хевролина В.М. Российская дипломатия и балканский вопрос во второй половине 60-х годов XIX века: стратегия и тактика // Отечественная история. 2005. № 1.

727

Vindex (MacColl М.). A Plot Against British Interest in the Levant // Fortnightly Review. 1897. Vol. 61(2). P. 811–814.

728

Силянов Хр. ОсвободителнитТ борби на Македония. Т. II. София, 1943. С. 321–323.

729

Он так и не вступил в силу, поскольку не был ратифицирован сербской Скупщиной.

730

TNA. FO 371/14/123. Е. Scott to Е. Grey. 5.02.1906.

731

The Times, 9.02.1906.

732

А. Стэд был сыном известного публициста У. Стэда, главного редактора журнала «Ревью оф ревьюз».

733

TNA. FO 371/14/238. Buchanan to Grey. 12.05.1906.

734

TNA. FO 371/14/238. Grey to Buchanan. 30.05.1906.

735

TNA. FO 881/8873. Р. 32.

736

О проблеме панисламизма см. подробнее: Keddie N. Pan-Islamism as ProtoNationalism // The Journal of Modern History. 1969. Vol. 41. № 1; Karpat K. The Politicization of Islam: Reconstructing Identity, State, Faith, and Community in the Late Ottoman State. New York, 2000; Абидулин M.A. Официальная идеология и пропагандистские кампании в Османской империи в эпоху правления султана Абдул Хамида II (1876–1909 гг.). Диес… канд. ист. наук. Саратов, 2009.

737

Stead A. Pan Islamism: Some Dangers and a Remedy // The Fortnightly Review. Vol. 80. October 1906. P. 585.

738

MacColl M. The Sultan and the Powers. P. 30.

739

Chirol V. Fifty Years in a Changing World. London, 1927. P. 90.

740

Stead A. Op. cit. Р. 586.

741

Karp at К. Op. cit. Р. 222.

742

Stead A. Op. cit. P. 597–601.

743

Политика, 8.05.1906.

744

Hansard’s Parliamentary Debates. 1906. Vol. 155. Col. 1374; Stead A. The Serbo-Bulgarian Convention and Its Results // The Fortnightly Review. 1906. Vol. 79. P. 515.

745

BD. Vol. V. № 436. Buchanan to Grey. 9.10.1908.

746

Noradounghian Н. Op. cit. Р. 13.

747

Rusija i Aneksiona kriza 1908–1909. Titograd, 1984. S. 561.

748

Ibid. S. 562.

749

Ibid. S. 569.

750

ODD. Vol. II. № 69. P. 72. Azarian Effendi a Tevfik Pacha. 21.10.1908.

751

По мнению X. У нала, Кямиль-паша, хотя и являлся инициатором создания сербо-черногорско-турецкого союза на Балканах, прежде всего, стремился выявить готовность Белграда и Цетинье к подобной комбинации. Переговоры ему были нужны для того, чтобы упредить внезапную болгарскую атаку на Македонию и Фракию. Но как только угроза военного столкновения с Болгарией миновала, Кямиль-паша отказался от совещаний с сербскими и черногорскими спецпредставителями. Таким образом, заключает турецкий историк, видения целей балканского союза Форин Оффис и великого визиря не совпадали. Unal Н. An Example of Balkan Diplomacy: Ottoman Foreign Policy during the Bulgarian Independence Crisis // Balkans: A Mirror of the New International Order. Istanbul, 1995. P. 37–54.

752

Giesl W Op. cit. S. 192.

753

GP Bd. XXVI (2). № 9239. Marschall an das Auswärtige Amt. 5.12.1908.

754

Giesl W Op. cit. S. 195.

755

ODD. Vol. II. Fuad Hikmet Bey a Tevfik Pacha. 20.10.1908.

756

Giesl W. Op. cit. S. 196–197.

757

ODD. Vol. II. № 120. P. 101. Rifaat Pacha a Tevfik Pacha. 12.11.1908.

758

BD. Vol. V. № 436.

759

BD. Vol. V. № 463. Whitehead to Grey. 25.11.1908.

760

Rusija i Aneksiona kriza. S. 569.

761

BD. Vol. V. № 427. Minute by Mallet.

762

GP. Bd. XXVI (1). № 8927. Schoen an Bülow.

763

Rusija i Aneksiona kriza. S. 618.

764

Документи по обявяване на независимостта… № 94. С. 97. Писмо С. Паприков до С. Добрович.

765

BDFA. Pt. 1. Ser. A. Vol. V. Р. 277. Nicolson to Grey. 25.04.1909.

766

АВПРИ. Ф. 192. Оп. 527. Д. 10. Л. 304. Записка о политике России касательно Македонии и Старой Сербии, составлена С. Тухолкой. 3.01.1910.

767

Там же. Л. 34об.-36об.

768

Там же. Д. 19. Л. 21. Извольский – Гартвигу («копия весьма секретного письма»). 19.03.1910.

769

Там же. Д. 10. Л. 327–329. Нелидов – Извольскому. 26.11/9.12.1909.

770

BD. Vol. IX (1). № 176. Findlay to Grey. 22.07.1910.

771

Красный архив. Т. VIII, 1925. № 3. Секретная телеграмма посланника в Белграде. 18.09/1.10.1911. С. 17–18; BD. Vol. Vol. IX (1) № 521. Bax-Ironside to Grey. 16.10.1911.

772

Документи о спољноj политици Краљевине Србиjе… Књ. 5. № 10. М. Димитриевић – М. Миловановићу 7/20.01.1912; № 12. Спалаjковић – Миловановићу. 8/21.01.1912.

773

Giesl W Op. cit. S. 224.

774

BDFA. Pt. 1. Ser. B. Vol. 20. Doc. 24. P. 96–97. The Turkish Revolution and its Consequences. P. 96–97.

775

АВПРИ. Ф. 180. Д. 3767. Л. 49. Гартвиг – Нератову. 26.09.1910.

776

BD. Vol. IX (1). № 217. Barclay to Grey. 6.03.1911.

777

BD. Vol. IX (1). № 533. Barclay to Grey. 22.01.1912.

778

BD. Vol. IX (1). № 304. Grey to Goshen 6.11.1911.

779

Красный архив. T. VIII, 1925. № 42. Нератов – Гартвигу. 22.10/4.11.1911.

780

МОЭИ. Т. XVIII. Ч. II. № 806. Гартвиг – Нератову 5.11/23.10.1911.

781

NA. FO 881/9984. Р. 6. Servia. Annual Report.

782

Helmreich E.C. The Diplomacy of the Balkan Wars 1912–1913. Cambridge, 1938. P. 57–58.

783

Nekludoff A. Diplomatic Reminiscences before and during the World War, 1911–1917. London, 1920. P. 53.

784

МОЭИ. Т. XIX. Ч. II. С. 267–268.

785

Гешов И.Е. Балканский союз. Воспоминания и документы. Пг., 1915. С. 88–90.

786

Между Афинами и Софией не было подписано никаких соглашений относительно разграничения Македонии, а заключение военной конвенции состоялось только в сентябре 1912 г.

787

Гешов И.Е. Указ. соч. С. 30–31.

788

Steed Н. W. Op. cit. Р. 359–361.

789

Noradounghian Н. Op. cit. Р. 30.

790

Depeches d’Alexandre Mavroyeni Bey… P. 10. A Assim Bey. 19.12/1.01.1912.

791

Ibid. Р. 100. A Assim Bey. 28.07/10.08.1912.

792

Ibid. Р. 80. A Assim Bey. 2/15.02.1912.

793

Ibid.P. 101.

794

Ibid. A Assim Bey. 11/24.01.1912. P. 22.

795

Ibid. A Gabriel Ef. Noradounghian. 15/28.08.1912. Р. 111–112.

796

Ibid. A Assim Bey. 29.12.1911/11.01.1912. Р. 17.

797

TNA. FO 881/10110Х. The Military Resources of Bulgaria. Part II (secret). P. 7–17.

798

Ibid. P. 25.

799

Ibid. P. 22.

800

Ibid. Р. 26–29.

801

Ibid. Р. 37.

802

Ibid. Р. 38.

803

Сразу оговоримся, что подобная оценка ситуации не соответствовала действительности. Балканско-средиземноморский регион, как справедливо отмечают Е.Ю. Сергеев и А.А. Улунян, в силу своего географического положения был тесно связан с черноморско-кавказским, который представлял для России жизненно важное значение в военно-стратегическом плане. Сергеев Е.Ю., Улунян А.А. Не подлежит оглашению. Военные агенты Российской империи в Европе и на Балканах (1900–1914). М., 2003. С. 410.

804

TNA. FO 881/10110Х. Р. 21.

805

BD. Vol. IX. (1). № 552. Buchanan to Grey. 21.02.1912. Minutes by Grey and Mallet; NA. FO 800/358/29. Buchanan to Nicolson. 25.07.1912.

806

Интересно процитировать слова российского министра иностранных дел С.Д. Сазонова, который весьма аккуратно охарактеризовал роль России в создании Балканского союза: «Нам было известно… о настроениях, господствовавших в Болгарии и подтверждавших нас в мысли о неизбежности в ближайшем будущем новых осложнений на Балканах. Нам поэтому оставалось только постараться (курсив мой – О. А.) смягчить остроту положения тем, что мы приняли деятельное участие в сближении между собой балканских государств». Сазонов С.Д. Воспоминания. Мн., 2002. С. 57.

807

Crampton R.Y. The Hollow Detente: Anglo-German Relations in the Balkans 1911–1914. London, 1980; Lynn-Jones S.M. Detente and Deterrence. Anglo-German Relations, 1911–1914 // International Security. 1986. Vol. 11. № 2; Романова Е.В. Путь к войне…; Сенокосов А.Г. Указ. соч.

808

Цит. по: Hamilton К.А. Great Britain and France // British Foreign Policy… P. 324.

809

Фей С. Происхождение мировой войны. Т. I. М., 1934. С. 220.

810

Хвостов В.М. История дипломатии. Т. II. С. 775.

811

Halpern P.G. The Mediterranean Naval Situation 1908–1914. Cambridge, 1971. P. 86–110.

812

TNA. CAB 38/20/14. Memorandum. Effect of a British Evacuation of the Mediterranean on Question of Foreign Policy. 9.05.1912.

813

TNA. CAB 38/20/15. Papers prepared by the General Staff: 1. The Attack on Egypt by Turkey. 2. The Defence of Egypt against External Aggression. 9.05.1912.

814

В Беране был убит бывший мэр, серб по происхождению. Дальнейшему ухудшению сербо-турецких отношений способствовали сообщения об убийствах албанцами османских сербов. BDFA. Ser. Pt. 1. В. Vol. 20. Р. 377.

815

В результате взрывов, прогремевших на базаре в Кочане в начале августа 1912 г., последовала резня местных болгар, сопровождавшаяся мародерством. Около 40 человек было убито и 120 серьезно ранено. Ibid. Р. 395.

816

МОЭИ. Сер. 2. Т. XX. Ч. 2. № 485. С. 25–27. Памятная записка австро-венгерского посла в Петербурге министру иностранных дел. 16/3.08.1912.

817

DD. Т. 1. Paris, 1922. №№ 51, 54, 59, 66, 71.

818

BDFA. Pt. 1. Ser. В. Vol. 20. Р. 378.

819

TNA. FO 800/358. Cartwright to Nicolson. 27.08.1912.

820

Ibidem.

821

DD. Т. 1. № 57. Voyage en Russie de R. Poincare. Aout 1912; Сазонов С.Д. Указ, соч. С. 55.

822

TNA. FO 800/358. Nicolson to Granville. 24.09.1912.

823

См. подробнее о роли Франции и Англии в формировании Балканского союза: Галкин И. С. Образование Балканского союза 1912 г. и политика европейских держав // Вестник Московского университета. Сер. общественных наук. Вып. 2. 1956. № 4.

824

BD. Vol. IX (2). № 10. Nicolson to Hardinge. 9.10.1912.

825

TNA. FO 800/358. Nicolson to Grey. 4.10.1912.

826

TNA. FO 800/358. Nicolson to Buchanan. 24.09.1912.

827

Siegel J. Endgame. Britain, Russia and the Final Struggle for Central Asia. London, New York, 2002. P. 144.

828

МОЭИ. Сер. 2. Т. XX. Ч. 2. № 894. Сазонов – Нератову. 4.10.1912; BD. Vol. IX (2). № 18. Grey to Bertie. 11.10.1912.

829

TNA. FO 800/358/135.

830

BD. Vol. IX (2). № 37. Buchanan to Grey. 16.10.1912.

831

Manifesto of the Balkan Committee, 12.10.1912 // Архивите говорят. T. 27. Бал-канският комитет в Лондон (1903–1946). София, 2003. С. 350–352.

832

The Economist, 5.10.1912. Vol. 75. Р. 607.

833

The Economist, 12.10.1912. Vol. 75. P. 661.

834

BD. Vol. IX (2). № 48. Paget to Grey. 23.10.1912.

835

BD. Vol. IX (2). № 43. Buchanan to Nicolson. 17.10.1912.

836

В «пороховом погребе Европы»; Марков Г. България в Балканския съюз срещу Османската империя, 1912–1913. София, 1989; Helmreich Е.С. The Diplomacy of the Balkan Wars 1912–1913. Cambridge, 1938; Hall R. The Balkan Wars, 1912–1913: Prelude to the First World War. London, 2000.

837

Hall R.QTp. cit. P. 43–44, 66–68.

838

См. подробнее: Busch В., Erickson Е. Defeat in Detail: The Ottoman Army in the Balkans, 1912–1913. Westport, CT, 2003.

839

TNA. FO 800/360/131. Hardinge to Nicolson. 29.10.1912. Что касается болгар, то в их боевых качествах Гардинг, по его же словам, никогда не сомневался.

840

BD. Vol. IX (2). № 70. Grey to Goschen. 28.10.1912.

841

BDFA. Ser. B. Pt. 1. Vol. 20. Foreign Relations of Turkey / Great Britain. P. 371.

842

DD. T.l. № 210. Poincare aux Ambassadeurs de France a Berlin, Vienne, Rome. 30.10.1912.

843

Le Temps. 2.11.1912.

844

Le Temps. 27.11.1912.

845

Bosworth R. Italy and the Approach of the First World War. London, 1983. P. 108.

846

GP. Bd. XXXIII. № 12297.

847

GP. Bd. XXXIII. № 12320.

848

TNA. FO 800/360/252. Nicolson to Cartwright. 26.11.1912.

849

TNA. FO 800/360/102. Goschen to Nicolson. 23.11.1912.

850

Проблема эгейских островов будет затронута в § 3 настоящей главы.

851

TNA. САВ 17/55/10-15. М.Р.А. Hanckey to A. Nicolson (The Protection of British Interests in Turkey). 7.11.1912.

852

Pears E. Forty Years in Constantinople: the Recollections of Sir Edwin Pears, 1873–1915. London, 1916. P. 327; Tilkidom and the Ottoman Empire. P. 149–151. Дж. Фицморис, иронизируя, помечал свои частные письма из турецкой столицы как «из бывшего британского посольства в Константинополе».

853

BD. Vol. IX (2). № 120. Lowther to Grey. 5.11.1913.

854

TNA. 800/360/269-270. Nicolson to Hardinge. 21.11.1912; BD. Vol. IX (2). № 135. Nicolson to Buchanan. 5.11.1912.

855

TNA. САВ 17/55/16-17. М.Р.А. Hanckey to A. Nicolson. 12.11.1912.

856

TNA. FO 800/360/77. Goschen to Nicolson. 10.11.1912, printed in BD. Vol. IX (2). № 175.

857

Цит. по: Захер Я.М. Константинополь и Проливы // Красный архив. Т. 6. М., 1924. С. 51.

858

Там же. С. 74.

859

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 470. 1913. Д. 33. Л. 5-10. Докладная записка Н. Обнорского «Россия и Балканский вопрос».

860

Красный архив. М., 1924, Т.6. С. 63.

861

ODD. Vol. VII (1). № 607. Р. 332. Turkhan Pacha a Gabriel Effendi. 24.12.1912.

862

ODD. Vol. VII (1). № 599. Р. 325. Gabriel Effendi a Tevfik Pacha. 23.12.1912.

863

ODD. Vol. VII (1). № 607. P. 331.

864

BD. Vol. IX (2). № 156. Bertie to Grey. 7.11.1912.

865

TNA. FO 800/363/226-227. Nicolson to Cartwright. 4.02.1913.

866

TNA. FO 800/363/255. Nicolson to Lowther. 4.02.1913.

867

BD. Vol. IX (2). № 522. Grey to Goschen. 17.01.1913.

868

Маджаров M. Дипломатическа подготовка на нашите войны. Спомени, частни писма, шифрованы телеграми и поверителни доклады. София, 1932. С. 77.

869

TNA. FO 881/10244. Р. 19. Austria-Hungary. Annual Report, 1912.

870

Ibidem.

871

BD. Vol. IX (2). № 104. Paget to Nicolson. 2.11.1912; № 347. Paget to Grey.

19.12.1912.

872

BD. Vol. IX (2). № 176. Paget to Grey. 26.11.1912. Minutes by Nicolson and Grey.

873

Baernreither J.M. Fragments of Political Diary. London, 1930. P. 134.

874

TNA. FO 881/10244/20; BD. Vol. IX (2). Paget to Grey. 11.11.1912. 1) Постройка железной дороги из любой точки в Сербии к какому-либо из портов Далмации, 2) проведение линии из Сербии через Черногорию к Антивари, 3) сооружение Дунайско-адриатической дороги к нейтрализованному порту в Албании, 4) использование какого-либо порта в Эгейском море.

875

The Times. 25.11.1912.

876

BD. Vol. IX (2). № 198, Minutes by Nicolson and Grey.

877

BD. Vol. IX (2). № 197. Nicolson to Paget. 13.11.1912.

878

TNA. FO 800/360/254. Nicolson to Goschen. 19.11.1912.

879

TNA. FO 800/360/75. Goschen to Nicolson. 10.11.1912.

880

BD. Vol. IX (2). № 303. Buchanan to Grey. 28.11.1912. Вместе с тем, по словам Никольсона, немцы глубоко ошибались, если полагали, что Англия останется в стороне от европейского пожара. BD. Vol. IX (2). № 322. Nicolson to Buchanan.

3.12.1912.

881

BD. Vol. IX (2). № 310. Grey to Goschen. 29.11.1912.

882

GP. Bd. XXXIII. № 12284. Kuhlmann an Bethman Hollweg. 15.10.1912.

883

GP. Bd. XXXIII. № 12339. Wilhelm II an Kinderlen. 7.11.1912.

884

GP. Bd. XXXIII. № 12348. Wilhelm II an das Auswärtige Amt. 9.11.1912. Громкие заявления Германии о поддержке Австро-Венгрии, с одной стороны, и ее нежелание воевать из-за отдаленных албанских деревушек – с другой, на первый взгляд производили впечатление непоследовательности политики Берлина в балканском кризисе. Подобная противоречивость была вызвана мотивами, которыми определялся германский внешнеполитический курс в тот период. Престиж Драйбунда и укрепление связей с Австро-Венгрией представляли принципиальную важность для Германии. Вместе с тем Балканы, которые не составляли первостепенного интереса для Великобритании и Германии, являлись подходящим пространством для реализации англо-германской «разрядки», а потому Берлин не собирался отказываться от сотрудничества с Лондоном из-за второстепенных для него вопросов.

885

BD. Vol. IX (2). № 364. Grey to Cartwright. 9.12.1912.

886

TNA. FO 800/363/251-252. Nicolson to Kitchener. 18.02.1913.

887

См. подробнее: Bojeoduh M. Скадарска криза 1913 године. Београд, 1970.

888

Россия отказалась участвовать в морской демонстрации против Черногории, поскольку это наносило удар по славянской солидарности.

889

Hall R. Op. cit. Р. 94.

890

TNA. FO 800/360/34-37. Cartwright to Nicolson. 25.04.1913.

891

Этот факт был замечен обозревателями «Тан», которые отмечали, что балканским государствам удалось добиться таких значительных успехов только благодаря консолидации их усилий; малейшая трещина в Балканском союзе могла перечеркнуть все достигнутые результаты. Le Temps. 4.11.1912.

892

TNA. FO 800/363/72. Cartwright to Nicolson. 28.02.1913.

893

Сенокосов А.Г. Указ. соч. С. 211–212.

894

Так, А. Никольсон полагал, что Лондон в большей степени нуждался в англо-русском соглашении, чем Петербург, поскольку оно, с одной стороны, позволяло Англии контролировать действия России на Среднем и Дальнем Востоке, с другой – было необходимо для поддержания доверительных отношений с Францией (BD. Vol. IX (2). № 57. Nicolson to Buchanan. 22.10.1912). А по мнению Ч. Гардинга, идеальной политической комбинацией в Азии было бы соглашение между Англией, Россией и Турцией, которая, потеряв все свои европейские владения, в будущем могла трансформироваться в великую азиатскую державу, хотя вице-король Индии признавал, что русские были не самыми удобными партнерами на Востоке (TNA. FO 800/364/106-107. Hardinge to Nicolson. 24.02.1913).

895

TNA. FO 800/363/175. Lowther to Nicolson. 13.02.1913.

896

Греция и Сербия, которые из-за создания независимой Албании были вынуждены отказаться от территориальных приобретений в этой части Балкан, не собирались идти на существенные уступки Болгарии в Македонии. Тем не менее следует отметить, что в феврале 1913 г. Венизелос выражал согласие признать за болгарами почти всю юго-восточную Македонию, если последние откажутся от претензий на Салоники (Hall R. Op. cit. Р. 98).

897

Hall R. Op. cit. P. 100.

898

Crampton R.J. Bulgaria. New York, 2007. P. 200.

899

BD. Vol. IX (2). № 1024. Grey to Bertie. 2.06.1913.

900

TNA. FO 800/368/12. Buchanan to Nicolson. 9.07.1913.

901

В мае 1913 г. в Петербурге состоялась конференция послов, на которой болгарская сторона согласилась уступить Румынии Силистру – важный дунайский порт. София решилась на подобный шаг с целью обезопасить свой тыл от румынского нападения в случае новой вовлеченности Болгарии в военные действия на Балканах.

902

Schebeko N. Souvenirs: essai historique sur les origines de la guerre de 1914. Preface de Jules Cambon. Paris, 1936. P. 161.

903

TNA. FO 800/368/12.

904

TNA. FO 800/368/151. Nicolson to Marling. 9.07.1913.

905

TNA. FO 800/368/143. Nicolson to Cartwright. 8.07.1913.

906

Hansard’s Parliamentary Debates. House of Commons. Vol. 56. 1912. Col. 2290–2291.

907

Djemal A. Memories of a Turkish Statesman, 1913–1919. London, 1922. P. 48.

908

В Константинополе 23 января 1913 г. младотурки под предводительством Эн-вер-бея совершили государственный переворот: под дулом пистолета Кямиль-паша подал в отставку. Пост великого визиря занял Махмуд Шевкет-паша. Младотурки аргументировали свое выступление готовностью Кямиль-паша уступить Адрианополь болгарам. Hall R. Op. cit. Р. 78–79.

909

Кроме того, высокопоставленные чиновники Форин Оффис считали, что возвращение Адрианополя придало бы туркам уверенность в своих силах и сделало бы их менее сговорчивыми, в частности в вопросе проведения реформ в Малой Азии. TNA. FO 800/368/137. Nicolson to Buchanan. 16.07.1913.

910

TNA. FO 800/368/40. Cartwright to Nicolson. 18.07.1913; GP. Bd. XXXV. № 209. Jagow an Tschirschky. 25.07.1913.

911

TNA. FO 800/368/140.

912

GP. Bd. XXXV. № 13589. Wangenheim an das Auswärtige Amt. 25.07.1913.

913

Сергеев Е.Ю., УлунянА.А. Указ. соч. С. 393.

914

Таубе М.А. «Зарницы». Воспоминания о трагической судьбе предреволюционной России (1900–1917). М., 2007. С. 167.

915

TNA. FO 800/368/141-142. Nicolson to Buchanan. 29.07.1913.

916

GP. Bd. XXXVI (1). Lichnowsky an Bethmann-Hollweg. 13.08.1913.

917

Ibidem.

918

TNA. FO 800/366/223. Nicolson to Lowther. 27.05.1913.

919

TNA. FO 800/368/149. Nicolson to Marling. 9.07.1913.

920

TNA. CAB 41/34/25. 10.07.1913.

921

Шкундин Г.Д. Разделяй и властвуй! Вопрос о сепаратном мире с Болгарией в политике держав Антанты (октябрь 1915 – март 1916 г.). София, 2007. С. 12.

922

Philips Price М. The Asiatic Question // The Contemporary Review. 1914. № 572 (February). P. 211–212.

923

Dillon E.J. Roumania and the Spring-Time of Peace in the Balkans // The Contemporary Review. 1913 (December). P. 878.

924

Djemal A. Op. cit. P. 52–56.

925

АВПРИ. Ф. 151. Оп. 482. Д. 2281. Л. 12. Арсеньев – Сазонову. 24.09.1913.

926

Документи о спољноj политици Краљевине Србиje… Књ. VII. Св. 1. № 232. Краљевско српско воjно министарство – Министарству иностраних дела. 14/27.02.1914.

927

АВПРИ. Ф. 151. Оп. 482. Д. 2281. Л. 4. Выписка из доверительного письма посланника в Софии 23 июля 1913 г.

928

АВПРИ. Ф. 151. Оп. 482. Д. 2706. Л. 22. Копия с донесения российского генерального консула в Со луни, 4.12.1913.

929

Там же. Л. 22-об.

930

АВПРИ. Ф. 151. Оп. 482. Л. 2337. Л. б-об. Доверительное письмо посланника в Афинах Демидова. 10.12.1913.

931

Schebeko N. Op. cit. Р. 63.

932

TNA. FO 800/370/19-20. Goschen to Nicolson. 27.09.1913.

933

Hansard’s Parliamentary Debates. House of Commons. Vol. 56. 1912. Col. 2292; DD. T. II. № 468. Pichon a Cambon. 9.08.1913.

934

Seton-Watson R.W. New Phases of the Balkan Question // The Contemporary Review. 1913. № 573 (September). P. 322–330.

935

О ’Neill АЕ. The Balkan Outlook as Seen from Vienna // The Nineteenth Century and After. 1913. Vol. 74. № 440 (October). P. 886.

936

Dillon E.J. The Treaty is Final: It Will Be Abrogated Only by War// The Contemporary Review. 1913. № 573 (September). P. 430–432.

937

TNA. FO 800/368/141. Nicolson to Buchanan. 29.07.1913.

938

TNA. FO 800/372/69. Nicolson to Buchanan. 24.02.1914.

939

Dillon E.J. Albania. To Be or not to Be? // The Contemporary Review. 1914. № 582 (June). P. 881.

940

Ibid. P. 884.

941

Obradivic I. Britanska politika i stvaranje Albanije 1912–1914 // Tokovi istorije. 2006. № 4. S. 134.

942

TNA. FO 800/366/67. Goschen to Nicolson. 3.05.1913.

943

TNA. FO 800/370/157. Nicolson to Hardinge. 29.10.1913.

944

TNA. FO 800/372/152. Nicolson to Goschen. 27.01.1914.

945

TNA. FO 800/366/191. Nicolson to Cartwright. 13.05.1913.

946

АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 1465. Л. 158. Депеша комиссара в Албании Петряева. 17.05.1914.

947

Hansard’s Parliamentary Debates. Ser. 5. 1913. Vol. 56. Col. 2285.

948

Так, англичане полагали, что Австро-Венгрия не позволит Италии создать военно-морскую базу в Валоне. В противном случае австро-венгерский флот оказался бы блокированным итальянцами в Адриатике. TNA. FO 421/287. № 311. O’Beirne to Grey. 2.11.1913.

949

Bosworth R. Italy and the Approach of the First World War. London, 1983. P. 117. Разумеется, австро-итальянские трения продолжали углублять трещины в Тройственном союзе, что играло на руку державам Антанты.

950

TNA. FO 800/372/17. Nicolson to Buchanan. 13.01.1914.

951

Подробнее о концепции взаимодействия системоразрушающих и системообразующих факторов см.: Маныкин А.С. Системность в международных отношениях: содержание, причины формирования и этапы развития // Основы общей теории международных отношений. М., 2009. С. 50–60.

952

BD. Vol. X (1). № 50. Crackanthorpe to Grey. 21.10.1913.

953

АВПРИ. Ф. 151. On. 482. Д. 2281. Л. 77. Депеша комиссара в Албании. 19.12.1913; NA. FO 421/287. № 318. Russell to Grey. 13.11.1913.

954

РГВИА. Ф. 2000. On. 15. Д. 324. Л. 76. Рапорт о военных приготовлениях Австро-Венгрии на южном фронте, 18.05.1913.

955

АВПРИ. Ф. 151. Оп. 482. Д. 2281. Л. 50-об. Депеша комиссара в Албании, 22.11.1913.

956

BD. Vol. X (1). № 20. Crackanthorpe to Grey. 25.09.1913.

957

TNA. FO 881/10435/12. Servia. Annual Report, 1913.

958

BD. Vol. X (1). № 45. Crackanthorpe to Grey. 19.10.1913.

959

Helmreich E.C. The Diplomacy of the Balkan Wars 1912–1913. Cambridge, 1938, p. 426.

960

АВПРИ. Ф. 172. On. 514/2. Д. 859. Л. 199-199-об. Депеша поверенного в делах в Вене. 10/23.10.1913.

961

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 256. Л. 8. Начальник штаба Киевского военного округа по отделу окружного генерала-квартирмейстера – начальнику Генерального штаба. 16.10.1913.

962

BD. Vol. X (1), № 45.0’Beirne to Grey, 30.10.1913.

963

BD. Vol. X(l). № 43. Grey to Goschen. 18.10.1913.

964

BD. Vol. X (1). № 46. Goschen to Grey. 19.10.1913.

965

TNA. FO 421/287. № 122. Grey to Goschen. 20.10.1913.

966

BD. Vol. X(l). № 20.

967

TNA. FO 881/10474. Р. 3–4. Greece. Annual Report, 1913.

968

Anderson F.M., Hershey A.S. Handbook for the Diplomatic History of Europe, Asia and Africa, 1870–1914. Washington, 1918. P. 436.

969

Dakin D. The Unification of Greece. 1770–1923. London, 1972. P. 200.

970

Miller W. A History of the Greek People (1821–1921). London, 1922. P. 146.

971

Соколовская О.В. Греция в годы Первой мировой войны, 1914–1918 гг. М., 1990. С. 13.

972

Halpern Р. Op. cit. Р. 334.

973

Соколовская О.В. Указ. соч. С. 14–15.

974

Halpern Р. Op. cit. Р. 314.

975

The Times, 11.06.1914.

976

Fotakis Z. Greek Naval Strategy and Policy, 1910–1919. London, New York, 2005. P. 80.

977

Ibid. P. 81–82.

978

Ibid. Р. 99; Соколовская О.В. Указ. соч. С. 18–20.

979

Сергеев Е.Ю., Улунян А.А. Указ. соч. С. 409.

980

Речь идет прежде всего о характере взаимоотношений между малыми балканскими государствами.

981

Хвостов В.М. История дипломатии. Т. II. С. 761.

982

BDFA. Vol. 20. Doc. 61. Р. 426. Annual Report on Turkey, 1913.

983

TNA. FO 800/372/210. Nicolson to Hardinge. 15.01.1914.

984

BDFA. Vol. 20. Doc. 61. P. 420–421.

985

Siegel J. Op. cit. Р. 173–196.

986

Dumaine A. Derniere Ambassade de France en Autriche. Notes et souvenirs. Paris, 1921. P. 81.

987

Niox G.L. Geographic militaire. Autriche-Hongrie et peninsule des Balkans. Paris, 1887. P. VI.

988

Seton-Watson R. W. The Southern Slav Question and the Habsburg Monarchy. New York, 1969. P. VIII.

989

Taylor A.J.P. The Habsburg Monarchy, 1809–1918: A History of the Austrian Empire and Austria-Hungary. London, 1948. P. 217.

990

ГАРФ. Ф. 539. Водовозов B.B. On. 1. Д. 3. Л.8.

991

Василевский Л.М. Австро-Венгрия. Политический строй и национальные вопросы. СПб., 1906. С. 51–52.

992

Steed Н. W. The Hapsburg Monarchy. London, 1914. P. 282–283.

993

Jdszi O. The Dissolution of the Habsburg Monarchy. Chicago, 1929. P. 133.

994

TNA. FO 120/894/636. Crowe to Cartwright. 23.12.1912; FO 371/1297/12. Min. by Crowe, 29.03.1912.

995

АВПРИ. Ф. 172. On. 514/2. Д. 859. JI. 140. Депеша поверенного в делах в Вене. 28.08/11.09.1913.

996

Seton-Watson R. W. Racial Problems in Hungary. London, 1908. P. 418.

997

TNA. FO 120/1296/206-208. Grant Duff to Grey. 9.02.1912.

998

По данным военного теоретика Б.М. Шапошникова, этнический состав Венгерского королевства выглядел следующим образом: венгры – 45,4 %, немцы -11,1 %, словаки – 10,5 %, русины-2,2 %, сербы и хорваты – 14,2 %, румыны – 14,5 %. Шапошников Б.М. Мозг армии. Кн. 1. М.-Л., 1927

999

TNA. FO 371/1296/271-272. Lucas Shedwell to Cartwright. 22.01.1912; FO 371/1296/281. Freeman to Grey. 26.02.1912.

1000

Ibidem.

1001

Seton-Watson R.W. Die Zukunft Osterreich-Ungarns und die Haltung der Grossmachte. Leipzig, Wien, 1908. S 31.

1002

Pinon R. L’Autriche et la guerre balkanique // Revue des deux mondes: recueil de la politique, de 1’administration et des moeurs. 1913. T. 13. Periode 6. P. 592.

1003

АВПРИ. Ф. 172. On. 514/2. Д. 605. JI. 4. Приклонский – Бирсу. 13/26.02.1913.

1004

TNA. FO 120/911. Freeman to Palairet. 9.02.1913.

1005

Seton-Watson R.W. New Phases of the Balkan Question // The Contemporary Review. 1913. Vol. 104. № 573 (September). P. 323–325.

1006

Pinon R. Op. cit.P. 585.

1007

SteedH. W. Op. cit. P. 282. Как писал Г.У. Стид, в различных частях Австро-Венгрии было широко распространено убеждение о том, что победы балканских союзников над Турцией нанесли монархии Габсбургов смертельный удар.

1008

Pinon R. Op. cit. Р. 588–596.

1009

Seton-Watson R. W. New Phases of the Balkan Question. P. 328.

1010

TNA. FO 371/1898/412. Max Mueller to Grey. 5.01.1914.

1011

TNA. FO 371/1898/477. Summary of political events in Hungary during the month ofMay. 8.06.1914.

1012

АВПРИ. Ф. 172. Оп. 514/2. Д. 605. Л. 25. Приклонский – Бирсу. 13/26.03.1913.

1013

TNA. FO 800/366/42-43. Cartwright to Nicolson. 25.04.1913.

1014

TNA. FO 371/1576/289. Cartwright to Grey. 28.10.1913.

1015

TNA. FO 371/1576/430. De Bunsen to Grey. 8.12.1913.

1016

OUA. Bd. VIII. № 9902.

1017

Maurer J. The Outbreak of the First World War: Strategic Planning, Crisis Decision Making, and Deterrence Failure. Westport, CT, 1995. P. XIV.

1018

Ibid. P. 20–23.

1019

Цит. no: Maurer J. Op. cit. P. 25.

1020

Писарев Ю.А. Великие державы и Балканы накануне Первой мировой войны. М., 1985.

1021

Armament Firms and the Balkan War (10 December 1912) // The Economist. Vol. 75. P. 1015.

1022

Hermann D.G. Op. cit. P. 182.

1023

Ibid. P. 183.

1024

Ibid. P. 189–190.

1025

Poincare R. Au service de la France. Vol. Ill (L’Europe sous les armes, 1913). Paris, 1926. P. 210.

1026

Цит. по: Шацилло К.Ф. Россия перед Первой мировой войной (вооруженные силы царизма в 1905–1914 гг.). М., 1974. С. 99.

1027

Asquith Н. The Genesis of the War. New York, 1923. P. 173–184.

1028

Hankey M. Government Control in War. London, 1945. P. 31.

1029

TNA. FO 371/1576/269. Cartwright to Grey. 11.10.1913.

1030

См. подробнее: Tunstall G.A., Jr. Planning for War against Russia and Serbia: Austro-Hungarian and German Military Strategies, 1871–1914. Boulder, Colo, 1993.

1031

TNA. FO 120/916. De Bunsen to Grey, 19.06.1914.

1032

Ibid.

1033

TNA. FO 120/915. Т. Cunningham to de Bunsen, 29.12.1913.

1034

Ibid.

1035

Правда, из-за утечки информации Грей был вынужден откреститься от этого факта, чтобы избежать оппозиции со стороны радикальной части кабинета, резко критиковавшей британское сближение с Россией. Вопрос о том, насколько серьезное значение придавал Лондон данным переговорам, остается открытым. По мнению А.Дж. П. Тэйлора, Грей согласился пойти на некоторые уступки России только под влиянием настойчивых просьб французов. Тэйлор А.Дж. П. Борьба за господство в Европе. М., 1958. С. 514.

1036

Шацилло К.Ф. Указ. соч. С. 87–88.

1037

TNA. FO 371/1296/19. Cartwright to Grey, 30.12.1911.

1038

Цит. по: Clark С. The Sleepwalkers. How Europe Went to War in 1914. London, 2013. P. 329.

1039

TNA. FO 120/916. Cunningham to de Bunsen, 16.07.1914.

1040

Котляревский С.А. Австро-Венгрия в годы мировой войны. М., 1922. С. 76–78.

1041

Geiss I. German Foreign Policy, 1871–1914. London, Boston, 1976. P. 165.

1042

Британский генеральный консул в Будапеште У. Макс Мюллер в своих донесениях акцентировал внимание на том обстоятельстве, что в Венгрии не сильно скорбели в связи с трагической кончиной Франца Фердинанда. Причиной непопулярности эрцгерцога в Транслейтании являлась его приверженность идее реорганизации Австро-Венгрии из дуалистической монархии в триалистическую, где славяне получили бы такие же права как немцы и венгры, что привело бы к падению влияния последних. Макс Мюллер иллюстрировал свой тезис следующим красноречивым эпизодом: большая часть венгерской знати не присутствовала на заупокойной мессе, а предпочла отправиться на проходившее в то же самое время торжество по случаю бракосочетания представителей старинных венгерских родов Сапари и Эстерхази. BD. Vol. XI. Max Muller to Grey. 14.07.1914.

1043

The Times, 17.07.1914.

1044

Чернин О. В дни мировой войны. Воспоминания бывшего австрийского министра иностранных дел. М., Пг., 1923. С. 22–23.

1045

Grey Е. Twenty-Five Years, 1892–1916. Vol. I. New York, 1925. P. 264.

1046

Ю46 tnA. FO 120/917. Annual Report on Germany, 19121 Relations with Great Britain.

1047

АВПРИ. Ф. 192. On. 527. Д. 37. JI. 57. Сазонов – Бенкендорфу, 30.01.1914.

1048

TNA. FO 120/918/348. Decypher FO 29 July 1914.

1049

Bethmann Hollweg Th. Reflections on the World War. London, 1920. P. 108.

1050

BD. Vol. XI. № 86. Grey to de Bunsen. 23.07.1914.

1051

The Times, 16.07.1914.

1052

Schebeko N. Op. cit. P. 214.

1053

Цит. no: Bridge F.R. The British Declaration of War on Austria-Hungary in 1914 // The Slavonic and East European Review. 1969. Vol. 47. № 109. P. 407.

1054

BD. Vol. XI. № 99. Grey to Rumbold. 24.07.1914.

1055

Хвостов B.M. История дипломатии. С. 786.

1056

BD. Vol. XI. № 101. Buchanan to Grey. 24.07.1914.

1057

Ibid. Minute by Crowe.

1058

BD. Vol. XI. № 139. Nicolson to Grey, 26.07.1914.

1059

Documents allemands relatifs a I’origine de la guerre: collection complete des documents officiels / Rassembles… par Karl Kautsky (далее – DA). T. I. № 192. Jagow à Lichnowsky. 25.07.1914.

1060

DA. № 248. Bethmann Hollweg a Lichnowsky. 27.07.1914.

1061

BD. Vol. XI. № 158. Rumbold to Grey. 22.07.1914.

1062

BD. Vol. XI. № 185. Goschen to Grey. 27.07.1914. Minute by Crowe (28.07.1914).

1063

Сербы соглашались, хотя и с оговорками, с девятью пунктами ультиматума. Пункт, касавшийся проведения австро-венгерскими должностными лицами расследования на сербской территории касательно организации покушения на Франца Фердинанда, был отклонен.

1064

Grey Е. Twenty-Five Years, 1892–1916. Vol. I. New York, 1925. P. 304.

1065

BD. Vol. XI. De Bunsen to Grey. 28.07.1914; QUA. Bd. VIII. № 10892.

1066

BD. Vol. XI. № 282. Grey to de Bunsen. 29.07.1914.

1067

Cm.: Tversky M., Kahneman D. Extensional versus Intuitive Reasoning: The Conjunction Policy in Probability Judgement // Heuristic and Biases: The Psychology of Intuitive Judgement. Cambridge, 2002. P. 19–48.

1068

BD. Vol. XI. № 198. Buchanan to Grey. 27.07.1914.

1069

QUA. Bd. VIII. № 10999.

1070

DA. Т. I. № 236. Lichnowsky a Jagow. 26.07.1914.

1071

Фей С. Указ соч. Т. II. С. 268–272.

1072

BD. Vol. XI. № 285. Grey to Goschen. 29.07.1914.

1073

Сазонов С.Д. Указ. соч. С. 214.

1074

BD. Vol. XI. № 263. Grey to Goschen. 29.07.1914.

1075

TNA. FO 800/363/128-129. Copy of Memorandum by Grey. 24.09.1912.

1076

BD. Vol. XI. № 303. Grey to Goschen. 30.07.1914.

1077

Суриков И.Е. Античная Греция: политики в контексте эпохи. Время расцвета демократии. М., 2008.

1078

BD. Vol. XI. № 224. Erskine to Grey. 28.07.1914; № 371. Grey to Bax-Ironside. 31.07.1914.

1079

DA. T. I. № 243. Le Roi de Grece a 1’Empereur. 27.07.1914; № 262. Waldburg a Jagow. 26.07.1914.

1080

Hewitson М. Germany and the Causes of the First World War. New York, 2004. P.175.

1081

Сазонов С.Д. Указ соч. С. 199.

1082

Barraclough J. An Introduction to Contemporary History. Harmondsworth, 1967. P. 95.

Content

Ольга Агансон
В поисках равновесия. Великобритания и «балканский лабиринт», 1903–1914 гг

Благодарности

Введение

У входа в «лабиринт» (к постановке проблемы)

Некоторые методологические ориентиры

Говорят источники

Балканские истоки Первой мировой войны в зеркале историографии

Глава I Закат «эпохи империй»: политическая дестабилизация на Балканах и реакция Великобритании

§ 1. «Восточный вопрос больше, чем любая другая проблема современности, будоражил чувства страны»: факторы становления балканской политики Великобритании (последняя треть XIX– начало XX в.)

§ 2. «Локальный и незначительный, македонский вопрос стал главной проблемой европейской дипломатии»: Илинденско-Преображенское восстание 1903 г. как международный кризис

§ 3. Проблема реорганизации политического пространства Европейской Турции: британское видение (1904–1908)

§ 4. От непризнания к восстановлению дипломатических отношений: Великобритания и Сербия в 1903–1906 гг

Глава II Балканская политика великобритании в условиях межблокового противостояния (1908–1911)

§ 1. Балканское «эхо» англо-русского сближения: проект Санджакской железной дороги и Младотурецкая революция 1908 г

§ 2. Боснийский кризис 1908–1909 гг.: проблема ревизии статус-кво в регионе и позиция Форин Оффис

§ 3. Влияние османского фактора на выработку балканской политики Лондона в 1909–1911 гг

Глава III Трансформация регионального порядка на балканах и европейское равновесие, 1912–1914 гг

§ 1. Взгляд из Британии на проекты создания Балканского союза: pro et contra

§ 2. Первая балканская война: полифония малых стран как вызов для великих держав. Роль Лондона в урегулировании конфликта на Балканах

§ 3. От Бухареста до Сараево: новая расстановка сил на Балканах и сворачивание британской вовлеченности в дела региона

§ 4. Одержимость «Карфагеном» захлопнула «Фукидидову ловушку»? Балканское измерение Июльского кризиса 1914 г. и Великобритания

Заключение

Библиография

Источники

Литература

Примечания