Яннис Николопулос

Раздвигая границы. Воспоминания дипломата, журналиста, историка в записи и литературной редакции Татьяны Ждановой

Вечный юноша Яннис Николопулос

Сорок лет назад я познакомилась в Москве с Яннисом Николопулосом, тогда пресс-атташе Греческого посольства. Судьба свела нас по работе: в Москву, Ленинград и Киев привез выставку своих офортов выдающийся греческий художник Тасос, и его сопровождение было поручено Яннису. Меня же, только-только окончившую отделение классической филологии МГУ и благодаря московской Олимпиаде 1980 года сносно выучившую новогреческий язык, прикомандировали к Тасосу и его жене переводчиком. Янниса нельзя было не заметить и не полюбить. Он мало напоминал классического дипломатического работника, хотя, возможно, именно поэтому и был дипломатом высочайшего класса.

Не буду вдаваться в подробности нашей московской дружбы, а сразу перенесусь в Афины, где мы не только возобновили свое знакомство, но и, смею надеяться, стали близкими друзьями. В Афинах я еще раз убедилась в том, что подозревала с самого первого момента нашего знакомства: Яннис – человек без возраста, застывший в ранней молодости, когда люди горят, мечтают, дерзают, делают ошибки и глупости. Кто-то сказал, что старение неизбежно, а вот взросление – вопрос выбора. Это в точности подходит к Яннису Николопулосу.

Этот человек колоссальной эрудиции и богатейшего жизненного опыта, являлся знаковой фигурой в послевоенной истории Греции, Америки, России, несомненно, был другом или врагом сильных мира сего, что для биографии политика и чиновника однозначно ценно. Но по своему складу Яннис не был ни тем, ни другим. Он, скорее, Индиана Джонс, человек мира, человек всех языков и культур, без малейших признаков тщеславия, честолюбия или высокомерия.

Его богатство – это люди, книги и архивы. Материальные ценности малое место занимали и занимают в его жизни: он доказал, что одинаково активно и радостно может жить как в просторной московской квартире, так и в полуподвальной афинской малометражке, с книжными стеллажами от пола до потолка, с маленьким садиком за окнами. Разница только в том, сколько свободных метров ему остается для передвижения по жилой площади.

Идеи не перестают рождаться в его голове, причем «унаследовать» их может каждый: Яннис – чрезвычайно щедро ими делится. Мало того: направляет и помогает в их воплощении. При своем безупречном знании людей он практически всем дает шанс показать себя с лучшей стороны. И у всех действительно есть шанс стать лучше. Другое дело, что пользуются им далеко не все. Яннис – бездонный кладезь историй. Практически каждую беседу с ним хочется записывать, конспектировать и обрабатывать – либо как художественное произведение, либо как исторический материал.

Для меня Яннис Николопулос – неизменный авторитет в том, что касается политики: его не сбивают с толку ни телепередачи, ни газетные статьи, он читает между строк и выносит окончательный приговор. На моем веку он ни разу не ошибся.

Мне бы очень хотелось, чтобы Яннис был счастливее в личной жизни. Хотя не знаю, что значит для Янниса понятие личной жизни.

Его жизнь всегда была на виду. Он, как и его предок возможный Колумб, без устали бороздил океаны и материки – как в прямом, так и в переносном смысле. Ограничивать такого человека было бы преступлением. Да и сейчас, большую часть дня проводя в своем доме в Палио Психико, Яннис не перестает двигаться.

Ибо для него нет различия между внешним и внутренним движением. И это преимущество гениев.

Евгения Кричевская

декабрь 2021

На перекрестках дорог

Избранные судьбой дома встречаются на перекрестке, где пересекается множество путей и множество историй. Один такой был расположен в светло-сером здании конструктивистского стиля, построенном в 1927 году, на тихой улочке неподалеку от Новоспасского монастыря и Крутицкого подворья – памятника XIII века. Здесь на четвертом этаже была квартира, заполненная книгами, картинами, фотографиями, растениями, картами, зеркалами и прочими уникальными антикварными предметами, накопленными за целую жизнь. Здесь разные культуры, разные поколения, люди всех возможных идеологических настроений встречались, чтобы пообщаться, перекусить и выпить, коротая время долгими московскими зимними вечерами. Здесь собирались диссиденты и государственники, академики, актеры, писатели, издатели и бизнесмены. Однажды в 2002 году здесь спасались и переживали за жертв теракта в Театральном центре на Дубровке.

В центре этого салона сидел его шаман Яннис. Он коллекционировал мириады историй, рассказанных ему, передавая их своей семье и гостям всегда с веселой искоркой во взгляде. Если Яннис был рассказчиком, то прежде всего потому, что он знал, как слушать, а любили его, потому что он слушал, никого не осуждая и принимая каждую историю и каждого человека на его собственных условиях. Из слушателей выходят хорошие журналисты и еще лучшие историки.

Мне Яннис достался в наследство от моих родителей, друживших с ним со времени диктатуры полковников, узурпировавших власть и позоривших Грецию. Яннис, живший тогда в США, был среди тех, кто выступал против несправедливости и его роль как пресс-секретаря Греческого посольства в Вашингтоне в то время была особенно важна, ведь он имел доступ к американской прессе. Поскольку США оказывали поддержку Хунте, именно в американских СМИ развернулась борьба за американское общественное мнение. В знак протеста перед своей отставкой Яннис дал просочиться в прессу важным документам. Он продолжал борьбу за свободу, преподавая историю России в ряде американских университетов. Его школьный друг Теодорос Колумбис помнит дни, которые они провели вместе, когда преподавали в Американском университете в Вашингтоне, прежде чем Яннис переехал в Нью-Йорк, и описывает Янниса как «блестящего», «немного сумасшедшего» и «по-настоящему многогранного» человека. После падения диктатуры Яннис был назначен пресс-атташе в Греческом посольстве Нью-Йорка. Последствия недемократического правления к тому времени были слишком очевидны, особенно после развернувшейся трагедии на Кипре. Яннис на собственном опыте испытал совет, который дал нобелевский лауреат Йоргос Сеферис: «Начало любого диктаторкого режима может показаться легким, но в конце неизбежно наступает трагедия».

Я сам встретил Янниса случайно, если мне не изменяет память, на прогулке с родителями неподалеку от нашего дома в Афинах. Но Яннису суждено было сыграть большую роль в моем становлении, не только потому что он поддержал меня в решении стать историком по греческо-русским отношениям, но и потому что он направил меня непосредственно в архив греков Нежина (этот архив находится сегодня в Чернигове) – неизученный и очень важный источник, раскрывающий роль греков в Российской империи XVIII и XIX века.

По сути, как мне предстояло узнать, Яннис активно способствовал многочисленным исследованиям и поддерживал многих ученых. Наряду с Паносом Стаму и Михалисом Лигносом он сыграл важную роль в создании Центра греко-российских исторических исследований, который организовал большое количество конференций и опубликовал десятки важных монографий о греко-российских отношениях на греческом языке. Если греки ознакомилисть с целым рядом работ Григория Арша («украшением» российской исторической науки, по словам Янниса), то это во многом благодаря Центру. Яннис поддерживал и множество других проектов: из текущих примеров можно назвать исследование Лилии Габдрафиковой, Бахтияра Исмаилова и Радика Салихова по экономической истории греческих заводов на Урале.

Исторические труды самого Янниса отличает высокая степень оригинальности, как видно по его книге о греках и России с XVII по XX век. Она охватывает политическую, военную, а также интеллектуальную историю, включая ведущих греческих деятелей эпохи Просвещения в России, таких как Ивана Мелиссиноса и его семью. Другой впечатляющий вклад в современную историческую мысль – это работа Янниса о феномене ожидания, что именно Россия принесет освобождение, о способах его проникновения в христианское население османского мира на протяжении XVIII и XIX веков. Это исследование во многом способствует объяснению свершения Греческой революции 1821 года, а также закладывает основу для понимания идеологии греческого населения после обретения независимости.

Я бы сказал, что мысль Янниса отражает его диаспоральную личность. Рано пережив смерть своего отца-журналиста, он был отправлен в США, и с тех пор его жизнь была многоплановой, разворачиваясь на трех континентах. Даже его увлечение Россией было вызвано переехавшими русскими эмигрантами, с которыми он познакомился во время учебы в Колледже Помона в Калифорнии. Яннис видел в переездах и миграции больше, чем просто дезорганизацию и дезориентацию, для него они воплощались в полном творческом и проницательном потенциале. У людей, постоянно меняющих место жительства, есть множество обличий которыми они открываются миру, и утверждение что есть только одно повествование, только от единственного лица и только одно имя (так, Яннис использует эквивалент Джон, когда пишет на английском языке) не соответствует многогранности жизненного опыта.

Греция была всегда для Янниса рядом, даже если физически он в ней не находился. Я навсегда запомню его рассказ о путешествии съемочной группы греческого телеканала ET-3 в одну греческую деревушку в Нагорном Карабахе, где журналисты встретили несколько женщин, которые потеряли своих мужей и сыновей на войне – на их грустных, но светлых лицах отразилась вся их жизнь. Эти женщины приготовили курицу в честь неожиданных гостей. Подобные люди были для Янниса родственными душами, а такие деревеньки были его Грецией. Мысль его не преследует цель распределить все на категории. Скорее, он освещает сам объект исследования неким сиянием, меняющим восприятие читателя.

Жизнь и работа для Янниса неразрывно связаны, поэтому его работе свойствен особый стиль, этос, который преодолевает разрыв между академической наукой и журналистикой в ее лучшем проявлении. Удивительные вещи случаются на судьбоносных перекрестках дорог, и те, кто продолжит читать, узнают об этом еще больше.

Яннис Каррас, декабрь 2021

От литературного редактора

О Яннисе Николопулосе знают все, кто занимается Грецией или греко-российскими культурными связями. И пишут о нем как о незаурядном человеке неординарной судьбы. Независимо от того, согласен ли автор со всем, что написано о нем другими людьми, сейчас о своей жизни высказался он сам. Итак, главные слова сказаны, характер описан, точка в работе поставлена. Хочу коротко сказать о трех вещах, которые были важны для меня как литературного редактора и близкого человека, делившего последние двадцать лет жизни с Яннисом Николопулосом и помогавшего ему писать эту книгу.

Во-первых, для меня было очень важно, чтобы события жизни автора прозвучали на широком социально-историческом фоне послевоенного мира – фоне, который объясняет, почему он выбрал для себя именно такую жизнь, такое отношение к людям и такие идеи, взгляды и личные приоритеты.

Во-вторых, у Янниса редкие по включенности в общественную жизнь биография и опыт жизни в трех странах, столь разных и непохожих друг на друга, как Греция, США и Россия. Я даже не знаю, есть ли на земле еще кто-то с подобной судьбой. Двадцать пять лет в Греции, тридцать в Америке и тридцать в России – это редкие обстоятельства жизни человека мира, поистине умевшего раздвигать границы между странами и народами. Яннис – один из немногих людей, кто имеет возможность и готов всем своим опытом поделиться. И щедро делился со мной и раньше, и пока мы писали эту книгу, и теперь со всеми, кто готов ее прочитать.

Наконец, в-третьих, где бы он ни жил и в каком бы качестве ни работал, Яннис Николопулос служил своей Родине, Греции, то есть был и остается ее безусловным патриотом. При этом он всегда был максимально открыт другим культурам, с которыми он соприкасался, и воспринимает мир как единое целое, давая нам ценный урок патриотизма без ксенофобии и враждебности, без нетерпимости и утверждения исключительности привычного для себя порядка вещей.

Я благодарна судьбе за то, что время и пространство соединились в наших с Яннисом жизнях таким образом, что наша встреча стала возможной. И я горжусь тем, что помогала ему писать книгу его жизни.

Мемуары пишутся по-разному. Бывает, что автор садится за письменный стол и относительно быстро кладет на бумагу то повествование, которое уже сложилось в его или ее голове. Бывает, что автор нанимает помощников и они записывают воспоминания под диктовку или даже просто пишут книги в мемуарном или биографическом жанре, опрашивая людей, знавших автора на протяжении жизни.

В нашем случае было так: я начала записывать выборочные воспоминания Янниса с его слов лет тринадцать или пятнадцать назад, потом в нашей работе случилась пауза, и Яннис надиктовал часть материала Ольге Кессиди, жене человека, которого он называет своим русским ментором и сравнивает с Вергилием. Эти материалы потом были частично использованы мной в главах, связанных с военным детством Янниса и особенно с его пребыванием в России.

Около десяти лет назад мы с Яннисом возобновили нашу совместную работу над книгой и вели ее в Афинах и в Москве. Яннис рассказывал мне о событиях своей жизни, в основном по-английски, и я потом записывала их и давала читать автору, проверяя правильность и точность записанного. По ходу дела я задавала моему другу много вопросов, в основном касавшихся описания того самого социально-исторического фона, которое мне как неспециалисту по Греции, но при этом политологу и американисту, казалось необходимым для привлечения внимания к книге среднестатистического российского читателя. Я надеюсь, что получилось интересно.

В работе над мемуарами нам помогали несколько человек, которых и Яннису, и мне хотелось бы искренне и от души поблагодарить.

Огромное спасибо Ольге Кессиди за работу по записи эпизодов жизни Янниса, в том числе отрывков, вошедших в мемуары. Эта работа требовала внимания и тщательности, которые Ольга проявила в полной мере. Сердечно благодарим также Евгению Кричевскую за ее полное симпатии и дружбы введение к книге воспоминаний. Оно было очень важным для Янниса, да и для меня тоже.

Мы также искренне признательны Теодоре Яницци за предоставленную автору возможность еще раз осмыслить пережитое и рассказать о нем на заочной встрече, организованной Греческим культурным центром в Москве в серии «Встречи с замечательными людьми».

Большое спасибо детям Янниса: Яннису-младшему, Георгию и Вере Николопулосам, оказавшим большую помощь в отборе фотографий и приведении книги в окончательную готовность. Мы также выражаем свою благодарность нашему издателю Игорю Савкину, проявившему профессиональное и человеческое понимание и терпеливо ожидавшему окончания нашей работы, а также все время верившему в успех нашего дела.

Татьяна Жданова декабрь 2021

Моей матери Розе Протекдикос посвящается

Глава первая

Некоторые сведения о моей семье. Мои детские и школьные годы. Греция в период Второй мировой и гражданской войн (1940–1944, 1944–1945, 1947–1949 гг.)

1. Семейная мифология

В нашей семье из поколения в поколение передается несколько занимательных легенд. Начну с наиболее яркой. О ней, в частности, упоминается в небольшой статье о моей деятельности в России, опубликованной в 1995 году журналом «Новое время»: «Кто бы мог подумать, что потомок великого мореплавателя Христофора Колумба, завершившего эпоху Средневековья открытием Нового Света, обитает в России? Известный греческий журналист Яннис Николопулос действительно ведет свой род от знаменитого генуэзца»[1].

Откуда идут корни этой легенды? Дело в том, что моя мама принадлежала по бабушке к многочисленному генуэзскому роду Коломбо, один из членов которого в XV веке сделал выдающуюся карьеру в Испании. В качестве «адмирала Великого океана» он открыл Новый Свет и водрузил там испанский флаг. Наследники Колумба составили две партии – испанскую и генуэзскую, – между которыми шли длительные распри и судебные разбирательства из-за наследства великого мореплавателя. В итоге победу одержала испанская партия – ей достались почетные звания и открытые Колумбом земли на американском континенте. Генуэзцам же осталась только слава. Вот из этой-то семьи и вышла моя прабабушка, разъезжавшая по улицам города-порта Триеста в карете с фамильным гербом Колумбов. Там же, в Триесте, она вышла замуж за греческого судовладельца Константина Протеджико, или в греческой транскрипции Протекдикоса, – моего прадеда[2].

В упомянутой мной статье приводится ссылка и еще на одну, не менее колоритную легенду: «…его (Янниса Николопулоса. – прим. авт.) корни восходят к эгейскому пирату, женившемуся на русской красавице»[3].

Что же это за «русская красавица»? Напомню читателю, что в конце XVIII века греки принимали активное участие в русско-турецких войнах в качестве корсаров, захватывавших турецкие корабли. Семейная легенда уточняет, что в одной из таких операций предок нашего триестинского Константина Протеджико на своем корабле захватил в Эгейском море турецкое судно, перевозившее невольников из Константинополя в Александрию. Большинство невольников составляли русские люди, которых турки собирались продать в рабство в Египте. Эта работорговля была организована давно, еще в Средние века, крымскими татарами, периодически бравшими в плен мужчин и женщин в южнорусских землях. Обнаружив на захваченном турецком судне «живой груз», мой предок, как было принято в то время, перерезал экипаж и сбросил тела в море. Затем собрал добычу и поделил ее между членами своей команды. Капитану досталась самая красивая русская пленница, которая таким образом стала моей прапрабабушкой.

Свою жену мой предок-пират поселил на острове Кеа, где она родила ему семерых детей. Похоже, что, помимо красоты, эта женщина обладала еще и склонностью к авантюризму. Она без промедления объявила себя русской княжной. Не исключено, что она действовала по примеру княжны Таракановой, красивой авантюристки, утверждавшей, что она родом из царской семьи. Забавная могла быть интрига: сама Тараканова – «псевдокняжна», а моя покойная прапрабабушка – «псевдотараканова». И хотя ее княжеское происхождение до сих пор в семье никто не оспаривал, я лично полагаю, что прабабушка, скорее всего, была шустрой украинкой, создавшей о себе романтическую легенду. Она благополучно закончила свою жизнь на Кеа, а ее потомки, как истинные греки, бесстрашно покоряли разные моря. Одна их ветвь и поселилась в Триесте.

А вот еще одна история – уже не легенда. Мой прадед по отцу Антониос Леонардос жил на полуострове Пелопоннес в Аркадии, в большой горной деревне под названием Каритена. Деревня располагалась на склонах горы при входе в ущелье, где протекает река Алфей. Однажды Антониос, из-за своей крайней вспыльчивости и общей свирепости известный всей Аркадии под кличкой «Туркандонис» (буквально – «Андонис-турок», или «злой Андонис»), не поделил с соседом речную воду и в припадке ярости убил его. Совершив это тяжкое преступление, мой прадед был вынужден покинуть деревню и стать изгоем-скитальцем. Думаю, что в горы он бежал не только из-за угрозы кровной мести и стремления избежать ареста. Туркандонис хорошо усвоил культурные традиции горного Пелопоннеса, наделявшие, между прочим, таких «абреков» героическими чертами и популяризировавшие их как защитников бедных. Сейчас мы знаем, что это были обычные разбойники, получавшие дань с местных землевладельцев и коммерсантов. Последние разбойничьи банды такого типа исчезли в Греции только во время Второй мировой войны. В эти годы почти все они – как, например, известная банда Караливаноса – из бандитов переквалифицировались в примитивных повстанцев и влились в отряды партизан-коммунистов, сражавшихся против немцев.

Как бы то ни было, у Туркандониса имелась любимая дочь Элени. Учитывая криминальную историю отца, девушка вряд ли могла рассчитывать на хорошую партию, и отец выдал ее замуж за местного вдовца по фамилии Николопулос, жившего с несколькими детьми. Впоследствии эта пара каритенцев стала моими бабушкой и дедушкой. В приданое бабушка получила тот самый участок земли с водяной мельницей, из-за которого ее отец вынужденно стал местным изгоем.

Элени воспитала пятерых детей своего мужа и родила еще шестерых. Двое из них, в том числе мой отец, выросли и прожили свою жизнь на исторической Родине, в Греции. Остальные дети Иоанниса и Элени и большинство многочисленных отпрысков этих детей были в разное время рассеяны обстоятельствами по странам Европы и Америки. Так что за пределами Греции сейчас живет большая «диаспора» Николопулосов, в которой рождаются и вступают в жизнь все новые поколения нашего не вполне ординарного рода.

Одна из бабушкиных правнучек, сделавшая прекрасную оперную карьеру в США и ставшая лауреатом нескольких престижных международных конкурсов вокалистов, лет десять назад наведалась в Каритену[4].

Там она просила показать ей место под названием «Кавия» («Пещера»), на котором и по сей день стоят разрушенная мельница и церквушка – историческое напоминание о местных нравах и горячей крови наших общих предков.

2. Семейная история

А теперь оставим в покое семейные предания и перейдем к семейной истории. Мой отец, Антониос Николопулос, родился в 1896 году в Аркадии, в вышеупомянутой Каритене, в семье землевладельца и нотариуса Иоанниса Николопулоса. Антониос ходил в начальную школу в Каритене, а среднее образование получил, как и другие местные дети, в соседней деревне Андрицене. Там он окончил гимназию, возникшую на базе известной библиотеки дальнего родственника моего прадеда – Константиноса Николопулоса.

Этот Константинос, носивший псевдоним Агатофрон («тот, кто правильно думает»), был композитором и историком музыки, сыгравшим большую роль в воссоздании византийской музыкальной традиции в период греческого просвещения (XVIII век) и тем самым обозначившим основы преемственности греческой музыкальной культуры как составную часть движения за национальное возрождение Греции. В этом качестве он отмечен в истории новогреческого эллинизма[5].

Агатофрон родился в Смирне, но большую часть жизни провел в Париже, где стал большим эллинистом и, к моменту революции 1830 года, главным библиотекарем французского короля Карла Χ. Всю свою жизнь Константинос собирал книги и в итоге оказался владельцем одной из богатейших классических библиотек в Европе. Свою библиотеку из 4000 томов он и послал незадолго до своей кончины в родную деревню, где плодами его трудов смогли воспользоваться несколько поколений юных каритенцев, в том числе мой отец и почти все мои родственники. От них я слышал не один рассказ о том, как, жалея обувь, дети преодолевали путь между двумя деревнями босиком, закинув связанные между собой ботинки за спину. В Андрицене они жили в сьемных комнатах, посещая свой дом раз в неделю.

Кстати, примерно в то же время, когда Константинос собирал свою замечательную библиотеку, Каритена заняла важное место в греческой истории, став штаб-квартирой Теодороса Колокотрониса, самого выдающегося военного лидера периода греческой революции 1821 года. Всем известен памятник Колокотронису, установленный в центре Афин, перед старым зданием парламента. Однако я с детства помню памятник в Каритене с двумя артиллерийскими орудиями по бокам, располагающийся перед входом в крепость на горе. Сохранился и дом Колокотрониса, недавно отреставрированный государством и ставший музеем. Кстати, сам герой бывал в нашей семье и общался с моими предками. Рассказы об этом передаются моими родственниками из поколения в поколение.

Был у меня и еще один замечательный предок-выходец из Каритены – Василис Николопулос. Василис, живший в XIX веке, был родным братом моего прапрадеда. Он стал известен в Греции, в частности, тем, что был первым выпускником юридического факультета Афинского университета, после учреждения последнего в 1837 году. Василис занимал ответственные посты в государственных учреждениях независимой Греции, в частности, работал министром по делам образования и церкви и избирался депутатом греческого парламента. Его женой была дочь тогдашнего премьер-министра Вулгариса.

Надо сказать, что потомки Василиса Николопулоса, двоюродные братья моего отца Спирос и Димитриос Николопулосы сыграли довольно важную роль в профессиональной карьере и политической жизни моего отца. В значительной степени благодаря этим родственным связям, а также дружбе и совместной работе с кузенами, особенно со Спиросом, мой отец вошел в греческую политическую элиту и занял одно из ключевых мест в партии и близком окружении великого греческого либерального лидера XX века Элефтериоса Венизелоса.

Спирос был литератором и владельцем ежевечерней политической газеты «Этнос» («Нация»). О газете «Этнос» я расскажу чуть ниже. О самом Спиросе добавлю, что он писал повести и пьесы, с успехом исполнявшиеся в нескольких афинских театрах. Димитриос был видным греческим дипломатом. Все должности и места его дипломатической службы мне неизвестны, но я знаю, что одно время Димитриос работал греческим консулом в Аддис-Абебе, а затем был временным поверенным в делах Греции в СССР и возглавлял посольство в Москве. Там он, кстати, и погиб в 1938 году при странных обстоятельствах, якобы совершив самоубийство[6]. Димитриос проявился и как талантливый писатель, оставивший после себя несколько книг[7].

И Спирос, и Димитриос, тяготевшие к Венизелосу и находившиеся в самой гуще событий того времени, тесно общались и очень хорошо дружили с моим отцом.

Обращает на себя внимание склонность обоих моих родственников к литературному творчеству. Надо сказать, что в нашей семье писатели не такая уж большая редкость. Помимо Спироса и Димитриоса, писательский талант обнаружился также у племянника Спироса Костаса Кириазиса – автора многочисленных исторических романов. Обилие литераторов в нашей семье и тот факт, что, кроме моих родственников, никто из известных мне каритенцев по писательской стезе не пошел, наводит меня на мысль о нашем влахском происхождении.

Влахи представляли собой остатки латиноязычных чиновников и солдат Западной Римской империи, которые осели в более или менее изолированном положении в горах Византии и поэтому не эллинизировались, когда после VI века н. э. остальное население Византийской империи перешло на греческий язык. Они всегда стремились к образованию и культуре и легко воспринимали европейские языки, возникшие на основе латыни.

Однако так далеко в семейную историю не заглянешь. Что же касается семьи моего отца Антониоса, то в ней, кроме него самого, было еще десять детей. Пятеро старших – Элени, Константинос, Христос, Николаос и Спирос были рождены в первом браке моего деда Иоанниса Николопулоса. Его жена Эфросини Мадзурани рано умерла, и дедушка женился во второй раз, как было сказано выше, на Элени Леонардос, дочери свирепого Туркандониса. От этого союза родились Василис и Стаматина, умершие в младенчестве, а также мой отец Антониос, дочь Фотини (Фотула) и еще два сына – Йоргос и Гераклис. Все выжившие дети окончили гимназию в Андрицене, но их дальнейшая жизнь сложилась по-разному.

Элени вышла замуж за начинающего юриста Теодороса Каридиса и принесла ему в приданое нотариальную контору своего отца в Каритене. Эту контору они с мужем держали потом всю жизнь. У Элени и Теодороса было пятеро детей, и все они, кроме погибшего в 1940 году на войне в Албании Василиса, со временем перебрались в Афины. Христос получил экономическое образование и много лет работал генеральным директором крупнейшей в Греции шоколадной мануфактуры Павлидиса.

Все остальные дети, за исключением моего отца, пошли по пути, давно проторенному сотнями тысяч греков – они эмигрировали. Толчком к этому послужили разразившиеся в начале XX века эпидемии дакоса и филлоксеры, заболеваний, поразивших, соответственно, оливы и виноградники в Италии, Греции и Северной Африке. Эти эпидемии имели трагические последствия не только для сельского хозяйства, но и для всей экономики Греции, учитывая вызванный ими резкий спад экономической активности. В результате тысячи греков, и не только крестьян, были вынуждены отправиться в Новый Свет в поисках лучшей жизни.

Первым, около 1900 года, уехал в США мой дядя Константинос Николопулос, который обосновался в Нью-Йорке, в Бруклине, где занимался коммерцией и делами местной греческой общины. О нем я еще буду писать, потому что не раз встречался с ним в годы моей жизни в Америке. Примерно тогда же уехали за границу еще два сводных брата моего отца – Николаос (Никос) и Спирос. Никос поехал учиться во Францию, где вскоре умер от туберкулеза, а Спирос некоторое время работал в Кот-д’Ивуаре в торговом бизнесе магната Тангалакиса (дальнего родственника и уроженца Каритены) и тоже умер молодым от неизвестной тропической болезни.

Младшая сестра отца Фотула вышла замуж за Костаса Матцикаса и вместе с мужем также эмигрировала. Точно не помню, где в США жили Матцикасы – то ли в Нью-Йорке, как Константинос, то ли в одном из небольших городков Новой Англии. В эмиграции они родили четверых детей (еще один ребенок родился у них позже в Греции). К 1912 году в США оказались уже и Йоргос с Гераклисом. Йоргос уехал из Греции один в возрасте 13 лет, сев на корабль в Патрасе. Он жил в Чикаго и работал полицейским, а позднее занимал пост шерифа в городе Гэри в штате Индиана. От этого периода у него осталась шерифская звезда, долго производившая впечатление на всех юных членов семьи. Что касается Гераклиса, то он уезжал очень молодым и, вероятнее всего, как другие греки-иммигранты, работал официантом в каком-нибудь чикагском ресторане.

Неизвестно, как сложились бы в Америке судьбы всех моих родственников, но через пятнадцать-двадцать лет там разразилась Великая депрессия, и Николопулосам и Матцикасам пришлось вернуться в Грецию, где жизнь на тот момент была все-таки легче, чем на американской земле. Все они, кроме Константиноса, оставшегося в Нью-Йорке, приехали в первой половине 1930-х годов и осели в Афинах. Матцикасы привезли некоторое количество заработанных в эмиграции денег и купили дом в симпатичном афинском районе Патиссия.

Йоргосу после работы в полиции было трудно найти занятие по профессии, и он держал мини-магазин – периптеро, где ему помогали дети и юные племянники. Его семья жила в старинном пригороде Петралоне в старом двухэтажном доме, приобретенном Йоргосом на деньги от приданого его жены Пенелопы. (Пенелопа была красивой дочерью вышеупомянутого Тангалакиса, брак которой с выписанным для этой цели из США в 1935 году Йоргосом был устроен ближайшими родственниками, в том числе моим отцом.) У Йоргоса родились дочь и два сына, один из которых, врач по специальности, впоследствии стал начальником главного военно-морского госпиталя и дослужился до звания адмирала греческих ВМС. Гераклис получил юридическое образование. И он сам, и многие другие родственники в начале 1930-х годов работали в издательском комплексе моего отца Антониоса, к которому я и хочу сейчас перейти в моем рассказе.

Добавлю только, что родным отца пришлось по-настоящему нелегко, потому что в Греции все их намечающиеся успехи и дальнейшие жизненные планы опрокинула Вторая мировая война. В 1945 году, уже после окончания войны, четверо из пятерых детей Фотулы вернулись в США. Сама Фотула к этому времени уже умерла, а Йоргос и Гераклис были в слишком преклонном возрасте, чтобы еще раз начать все сначала. Несколько позже для продолжения образования в Америку поехал и единственный сын Христоса Иоаннис, ставший там электроинженером и работавший в известных фирмах Вестингауз и Саноко.

Но вернемся к жизненному пути моего отца Антониоса. Завершив учебу в Андрицене, он уехал в столицу, где, как и его отец до него, с успехом окончил юридический факультет Афинского университета. В отличие от моего деда, отец не пошел по юридической линии и стал профессиональным журналистом. Он работал главным редактором ежевечерней газеты «Этнос» – вышеупомянутого семейного издания, которым владел кузен отца Спирос[8].

Газета «Этнос», основанная Спиросом Николопулосом в 1913 году, была первой газетой, которая поддерживала политическую карьеру Элефтериоса Венизелоса с того момента, когда будущий «великий грек» приехал с Крита в Афины. В начале 1930-х годов Венизелос приступил к созданию широкой либеральной политической платформы и стремился взять под свое крыло всех социалистов, за исключением коммунистов, в которых он видел опасных конкурентов в борьбе за власть. Для этого ему нужна была газета нового типа, не отягощенная бременем политической грызни предыдущего десятилетия.

Учитывая, что основное влияние на политику в Греции оказывали тогда не вечерние, а утренние газеты, Венизелос учредил новое политическое издание и выбрал моего отца, которого очень любил как журналиста, в качестве главного редактора. Так в 1932 году появилась на свет ежедневная утренняя либеральная газета «Неос Космос» («Новый мир»), а спустя два года – еще несколько других газет и журналов, во главе которых встал мой отец и которые стали своего рода «рупором» для партии Венизелоса.

Учрежденные либеральной партией издания объединились в издательский концерн «Та Граммата» («Беллетристика»), где отец занял пост председателя правления. Эта группа изданий выпускала и распространяла книги и периодику, в частности, экономическую газету «Эргасия» («Труд», выходила в 1930–1960-х годах), где, как и в газете «Неос Космос», часто печатались статьи и комментарии отца, а также заметки и статьи самых видных представителей греческой интеллигенции – т. н. «поколения 30-х годов».

Под эгидой «Та Граммата» выходили еще женский журнал, книжное обозрение и спортивная газета, а также популярные серии греческой и мировой классики, издававшиеся в целях просвещения греческого населения. Кроме того, концерн торговал бумагой и другой продукцией, необходимой для издательской деятельности.

Политическим советником всего этого предприятия Венизелос назначил близкого к себе перспективного либерального политика и будущего премьер-министра Греции Георгиоса Папандреу, который, таким образом, на долгие годы вошел в жизнь нашей семьи.

О судьбе политической газеты я скажу позже. Пока лишь подчерк ну, что мой отец Антониос Николопулос был одним из самых блестящих и влиятельных журналистов своего поколения, оставившим по себе добрую профессиональную и человеческую славу. Однако эта слава дорого стоила отцу, с точки зрения интересов семейного бизнеса и личного благосостояния. Уйдя из «Этноса» в «Неос Космос» и «Та Граммата», он потерял право на участие в наследстве Спироса Николопулоса, рано умершего бездетным, и не смог стать владельцем газеты, в итоге доставшейся молодым племянникам кузена.

Я точно не знаю, из каких средств финансировалась весьма масштабная издательская деятельность моего отца. Общая финансовая поддержка политической партии Венизелоса и его важнейших инициатив в значительной степени исходила от крупнейших греческих предпринимателей – судовладельцев, текстильных и зерновых королей, видных коммерсантов. В основном это были представители международной греческой диаспоры, поддержавшие в Первой мировой войне Великобританию и Антанту, в то время как в Греции правила королевская династия с датскими, германскими и русскими корнями.

Если более широко посмотреть на роль и место этих людей не только как благодетелей либеральных греческих СМИ, но и как важной самостоятельной силы в греческой истории XX века, думаю, можно сказать, что именно эти люди финансировали становление и развитие современной Греции, в первую очередь ее промышленности, банковского сектора и морского флота. Между двумя мировыми войнами основные инвестиции в страну шли от греков из Лондона.

Сам Венизелос был тесно связан с кругом людей диаспоры не только политически, но и лично, через свой брак с Еленой Скилицци, происходившей из богатой семьи лондонских греков. Именно пробританская позиция Венизелоса, толкнувшего в свое время Грецию на участие в Первой мировой войне вопреки нейтралистской позиции короля Константина I, с одной стороны, привела к т. н. «национальной схизме» (буквальному расколу страны на две части в этот период), а с другой – создала условия для развития «особых отношений» между Грецией и Великобританией в 1920–1930-х годах и активного вмешательства британцев в греческие дела во время и после Второй мировой войны.

Замечу мимоходом, что в здании на проспекте королевы Софии в Афинах, где когда-то находилась личная резиденция греческого лидера, в наши дни располагается посольство Великобритании.

В международную диаспору уходит своими корнями и моя семья со стороны матери. Моя мать Роза, урожденная Протекдикос, родилась в 1900 году в Афинах, но происходила из банковских и коммерческих кругов греческой диаспоры в Триесте – главном торговом порту Австро-Венгерской империи, своего рода средиземноморской Одессе. Ее предки по отцовской линии, выходцы с греческих островов, были моряками, капитанами парусных кораблей и благополучными триестинскими банкирами. Одним из таких моряков-капитанов был дед моей мамы Константинос, уроженец острова Кеа. Его жена Нина Коломбо родилась в Генуе и была итальянкой-католичкой из рода Колумбов.

Сын Константиноса и Нины, мамин отец Эммануил Протекдикос, был видным коммерсантом и, кстати сказать, масоном тридцать третьего философского градуса. Его положение как греческого масона хорошо показывает сохранившаяся у меня фотография членов масонской ложи Афин, с дедом Эммануилом в самом центре живописного собрания. А propos замечу, что свою старшую дочь и сестру моей матери Нину дед также выдал замуж за мастера-масона по фамилии Сеферлис. От дяди Сеферлиса у меня остался маленький крестик, привезенный им из очередной поездки в Иерусалим. (Как вообще все масоны и особенно мастера масонских лож, он с трепетом относился к этому городу и часто посещал места, где находятся с вященные для «вольных каменщиков» каменоломни царя Соломона, заложившего на их основе древний иерусалимский Храм.)

Мамина мама и моя бабушка Вирджиния Мацалор была родом из местных словенцев. Имен ее родителей я не знаю, но слышал, что они, как и сама Вирджиния, которую многие звали «Фурланой», происходили из сельскохозяйственного региона Фурли между Триестом и Венецией, где жило довольно много славян. Известно, что бабушкины братья работали в пароходной компании «Ллойд Триестино», перевозившей пассажиров между Триестом и другими средиземноморскими портами. Насколько я знаю, и другие члены ее семьи работали на кораблях или в порту Триеста.

По-гречески Вирджиния говорила плохо, но по мере сил поддерживала греческий язык в собственной семье в интересах детей. Со своими родственниками бабушка говорила на триестинском диалекте итальянского языка. Об одном из кузенов Вирджинии было известно, что он служил офицером в австро-венгерской армии и во время Первой мировой войны попал в плен к британцам. Последние сохраняли в то время «джентльменское» отношение к военнопленным офицерам, и мой родственник провел годы плена довольно сносно, время от времени даже играя в футбол со своими товарищами по лагерю. Как рассказывали у нас в семье, Англия произвела на него неизгладимое впечатление. Вообще, все мои родные по бабушкиной линии были чистой воды «западниками», так как их культура была западной.

В Грецию бабушка Вирджиния попала в конце 1890-х годов в связи с тем, что ее муж Эммануил был назначен главой триестинской представительской фирмы в Афинах. К сожалению, через десять-пятнадцать лет благополучной жизни мой дедушка заболел и умер, оставив в столице в трудном положении вдову, почти не говорившую по-гречески, и четверых детей. Все это происходило на фоне Первой мировой войны, расчленившей Австро-Венгерскую империю на несколько новых государств, так что возврат домой был для бабушки крайне затруднителен, если вообще возможен.

В результате Вирджиния и большинство ее детей осели в Греции, и только самый старший сын, мой дядя Константин Протеджико, учившийся и начинавший работать в Триесте, остался жить на родине, став там со временем видным банкиром – директором местного Итальянского банка. Старшая дочь Нина, также задержавшаяся вначале в Триесте, после смерти отца добралась до Афин и стала первой помощницей матери в воспитании своих братьев и сестер. Все эти дети семьи Протекдикос родились в Триесте. Моя мама, шестая по счету и самая младшая, – одна из всех родилась в Афинах.

Моя бабушка была католичкой, а дедушка православным греком. По закону о смешанных браках, действовавшему в Триесте в то время, все мальчики, родившиеся от таких браков, «наследовали» вероисповедание своих отцов, а девочки – матерей. Таким образом, сыновьям Вирджинии предстояло стать православными, а дочери должны были воспитываться в католической традиции. Однако, когда моя бабушка осталась одна в Греции с маленькими детьми, она решила всех детей сделать православными, в том числе и девочек. Детей своих бабушка держала в ежовых рукавицах. Сама она при этом до конца жизни оставалась ревностной католичкой.

Все дети прекрасно учились в греческих школах и впоследствии заняли достойные места в греческом обществе. Например, мамин брат Димитриос Протекдикос, которого в семье звали Мимисом, стал одним из директоров коммерческого банка «Этники трапеза» («Национальный банк»), и по сей день являющегося одним из крупнейших банков Греции. Он был женат, но детей не оставил. Другой брат, Никос, стал директором коммерческого Ионического банка в Афинах. У него был один сын Теодорос (Дори), воевавший во время Второй мировой войны в Северной Африке и ставший впоследствии успешным коммерсантом в области купли-продажи кораблей.

О моем дяде Константине Протеджико и тете Нине Сеферли я уже упоминал чуть выше. Добавлю лишь, что у дяди был один сын, который умер в возрасте восемнадцати лет от пневмонии после высокогорного похода по Альпам. Нина и Сеферлис имели трех дочерей, работавших в Афинах банковскими служащими. Одна из них – Вирджиния, названная в честь своей бабушки, вышла замуж за Мицоса Леонардоса, кузена моего отца и его доверенного лица в «Та Граммата».

Вторая сестра мамы, Мария, стала женой бизнесмена Вангелиса Заппаса, который происходил из семьи греческой диаспоры в Румынии. Наиболее состоятельные члены этой семьи давно известны в Греции как крупные благотворители. В частности, миллионеру и меценату Евангелосу Заппасу, одному из богатейших европейцев конца XIX века, греки обязаны появлением в центре нашей столицы известной достопримечательности – элегантного выставочного павильона «Заппион», гармонично вписавшегося в зеленый парковый массив вокруг здания греческого парламента на площади Конституции[9].

Кем приходился Евангелису наш родственник Заппас я точно сказать не могу, – по-моему, он происходил из менее состоятельной ветви знаменитой семьи, – но родство определенно было. Вангелис и Мария родили одного сына, который впоследствии заведовал компьютеризацией Национального банка Греции.

У мамы Розы были и другие родственники, сделавшие прекрасные карьеры. В частности, трое из ее кузенов, носившие фамилию Лазаридис и происходившие с острова Кеа (из ветвей, образовавшихся от уже известных читателю предка-пирата и «русской княжны»), также стали известными людьми. Аристидис Лазаридис много лет занимал пост главы государственного Центрального банка Греции (аналога российского Центробанка). Его брат Михалис возглавлял крупный банк в Салониках. Третий брат Иоаннис, был кадровым государственным служащим и работал генеральным директором Министерства внутренних дел Греции. Он, кстати, потом сыграл не последнюю роль в моей жизни.

Наконец, четвертый брат Лазаридис, чье имя я, к сожалению, забыл, много лет возглавлял муниципалитет острова Кеа. Насколько я помню, моя мама и другие Протекдикосы часто ездили в гости и отдыхать на Кеа. Когда я и сам, уже взрослым, впервые приехал на этот живописный остров, мой родственник-мэр настойчиво уговаривал меня купить там участок земли. (Возможно, это имело смысл – за прошедшие годы Кеа превратился в популярное место отдыха афинской интеллигенции.)

Что касается самой моей мамы Розы, то она получила образование в престижном женском институте «Арсакион». Когда маме было двадцать лет, руководство «Арсакиона» послало ее в Египет, чтобы она организовала школу для детей греков-строителей Суэцкого канала в Порт-Саиде[10]. Роза, сама еще тогда молодая девушка, блестяще справилась с этой задачей, проработав на посту директора порт-саидской школы около пяти лет. В Порт-Саид с мамой отправилась и бабушка Вирджиния, которая все эти годы лично держала их дом и освобождала маму от бытовых забот. Надо сказать, что маме хорошо платили, потому что на деньги, заработанные в Египте, она смогла позже купить дом в уже упоминавшейся Патиссии, где с XIX века селились семьи представителей афинского среднего класса. Похоже, мама была первой из девушек семьи Протекдикос, которая как-то связывала свое будущее с полученной профессией и работала в ней, по крайней мере, некоторое время.

Вернувшись в Грецию, Роза Протекдикос преподавала в своей alma mater, «Арсакионе», занималась общественной и благотворительной деятельностью, участвовала в проектах социальной и образовательной помощи бедным слоям населения и женщинам. Она также непрестанно организовывала помощь беженцам, в огромном количестве прибывавшим в Грецию в 1920-х годах из Малой Азии[11].

Именно в это время мама увлеклась журналистикой и начала печатать свои статьи об образовании в газете «Этнос». Там она познакомилась с моим отцом, и в 1930 году мои родители поженились. Мама была правой рукой отца при создании газеты «Неос Космос». Она также работала в руководстве благотворительного фонда, занимавшегося проблемами матери и ребенка, и даже возглавила первый женский журнал «Гинека» («Женщина»), созданный в 1936 году под эгидой «Та Граммата». Однако с появлением детей (я родился 25 марта 1935 года, а моя сестра Элви – 21 мая 1937 года) отец настоял, чтобы мама оставила работу, и стал типичным греческим домашним деспотом. Он старался ограничивать жизнь жены кухней и детьми и всячески отлучал ее от всего, что выходило за рамки патриархальной семейной жизни.

С одной стороны, мама приняла такую перемену как неизбежность, отошла от профессиональных дел и отдала свою жизнь этой миссии – воспитанию детей, хозяйственным обязанностям и беззаветному служению интересам мужа и семьи.

С другой стороны, таланты и способности в землю не зароешь. Мама всю жизнь много читала на пяти иностранных языках и хорошо писала как журналистка.

И хотя когда-то она вошла в афинскую общественную жизнь дилетанткой, стремившейся реализовать свои представления о социальном благе, в течение жизни у мамы развились хорошее деловое чутье и незаурядные способности к менеджменту. Она стоически держала семью и хозяйство в любых, порой весьма сложных, обстоятельствах, рационально и дальновидно используя имевшиеся в нашем распоряжении материальные и финансовые ресурсы.

Разумеется, родители совершенно по-разному относились к воспитанию детей. Следуя в русле западноевропейской традиции, мама не забывала, что когда-то занималась вопросами защиты прав ребенка. Отец же проявлял себя как классический эллинист и постоянно ссылался на идеи Платона и других древних философов, говоривших о пользе сурового воспитания. При этом он считал, что своим «западническим всепрощением» его супруга портит нас. Мы, дети, страдали от этого разлада в воспитании и в меру своих сил пытались его сгладить.

К слову сказать, уже тогда я начал ощущать некую двойственность восприятия, сохранившуюся во мне, как я думаю, и поныне. С одной стороны, пока я рос и формировался как личность, я настойчиво стремился следовать современной западной культуре, которая казалась мне более цивилизованной, чем греческая. С другой стороны, став взрослым, я часто испытывал чувство утраты, вспоминая, как в детстве бывал счастлив, ощущая блаженный дух и волшебную атмосферу греческой церкви в афинском предместье Психико, где проходили мои ранние годы.

Оценивая под этим углом зрения трудности и испытания, выпавшие на долю нашей семьи в 1930–1940-х годах, надо сказать, что именно мама с ее практическим и рациональным подходом оказалась в итоге нашей спасительницей, уберегла нас от голода в тяжелые времена. Благодаря ее усилиям наша семья не только выжила в войне, но и избежала экономического краха в тяжелые послевоенные годы. На протяжении всей жизни с отцом мама неоднократно помогала ему выходить из трудных ситуаций и кризисов, возникавших из-за его импульсивных и зачастую недальновидных действий.

Будучи профессиональным журналистом и издателем, заложившим фундамент крупного предприятия – группы газет, типографии и издательства, – отец с азартом жонглировал всем этим, принося экономические интересы своей семьи в жертву собственным принципам и политическим убеждениям. Можно сказать, что в жизни он следовал призывам великого греческого писателя Казандзакиса, который внушал своему читателю: «Ты должен любить ответственность и говорить: я один могу спасти землю. А если она не спасается, то это моя вина»[12].

Вот и папа считал, что он в ответе за все.

Так, ведя тщетную борьбу против довоенной диктатуры генерала Метаксаса, протестуя и не желая подчиняться требованиям цензуры, мой отец прекратил в 1936 году издание своей газеты «Неос Космос». Устроенный им по этому поводу демарш был предельно выразительным: в один печальный день газета вышла с броским заголовком о своем закрытии, под которым зияла дыра из сплошных белых полос, оставленных цензором. В то время как остальные греческие газеты продолжали выходить под цензурой и действовали в пределах возможного, отец делал театральные жесты и повторял свое решительное «нет!». А когда пришли немцы, он и вовсе прикрыл деятельность всех своих издательских предприятий, – не только чтобы избежать цензуры, но и чтобы оккупанты не смогли воспользоваться их материальной базой. Результаты этого саботажа были плачевны: немцы все захватили или уничтожили, а уцелевшие остатки отцовского имущества достались его конкурентам.

Что же касается мамы, то она, в принципе поддерживая моральные основания поведения отца, оставалась в большей степени европейкой и старалась мыслить и действовать рационально. Именно это помогло ей спасти кое-что из собственности семьи во время войны и поддерживать нас, пока я и моя сестра подрастали.

Еще в 1935–1941 годах мама вложила небольшое количество скромных семейных сбережений в почти даровые земельные участки на пустырях уже упомянутого района Психико. Можно только поражаться ее рачительности – мама сумела обратить в выгодную и нвестицию те скудные деньги, которые ей удавалось отложить, экономя на хозяйственных расходах, – и экономической прозорливости. Спустя сорок-пятьдесят лет бывшие пустыри превратились в цветущие сады, где располагаются иностранные посольства и роскошные виллы греческой буржуазии. Сегодня здесь находится самая дорогая земля в Греции.

Забегая вперед, скажу, что в конце 1960-х годов мама организовала на купленных участках строительство трех-четырех жилых домов, где мы получили долю в виде некоторого количества квартир. Эти квартиры вскоре начали приносить нашей семье весьма приличный доход. К этому моменту мы, дети, уже выросли и начали «вершить великие дела» за океаном, – я стал историком и дипломатом, а моя сестра Элви – психотерапевтом и известной коннозаводчицей в штате Индиана. Понимая, что в Греции мы ничего не сможем добиться, не имея под ногами прочной финансовой базы, мама всеми силами старалась сохранить и приумножить в наших интересах столь удачно обретенное богатство.

Мастерски управляя семейной недвижимостью, мама вновь повернула фортуну к нам лицом и предоставила мне и сестре возможность реализовывать свои профессиональные устремления. А мы, будучи уже взрослыми, под влиянием генофонда нашего отца не сумели сохранить достижения этого нового этапа маминой деятельности. Нас увлекали то мечты о завоевании американских ипподромов, то интеллектуальные фантазии о возможностях манипулирования политикой сверхдержав, и в этих наших экзистенциальных экспериментах мы беспечно растратили практически все мамины завоевания.

Во всяком случае, история нашей семьи – хорошая иллюстрация к уже прозвучавшей на этих страницах мысли о внутреннем конфликте между греческой и европейской культурами. Рискну предположить, что этот конфликт нашел свое выражение не только в спорах и разногласиях между близкими мне людьми, но и в зигзагах и коллизиях послевоенной истории моей страны, и явился не последним из факторов, приведших к серьезным проблемам в жизни современной Греции.

Мой папа был индивидуалистом и одиночной звездой. Он мог, как Геракл, совершать подвиги, но в одиночку. А мама обладала даром социальной организации и могла вдохновлять и успешно организовывать коллективную деятельность, налаживать сотрудничество между отдельными людьми и группами.

Папа олицетворял собой тип героя, а мама – тип хорошего политика. Она старалась не высовываться, а координировать. Как журналистку, маму трудно было себе представить пишущей пламенную статью, хотя, когда надо было, она умела это делать. Потому что как носительница европейской культуры мама была рационалистка, а не оппортунистка, т. е. она всегда решала проблемы, полагаясь на разум, и не бросалась немедленно использовать любую открывающуюся возможность. И при этом у нее была глубоко моральная душа.

Мама обладала сильно развитым чувством ответственности, а также умением работать вместе с отцом и быть ему преданным другом и партнером во всех делах. Прекрасно сознавая все недостатки своего мужа, мама тем не менее глубоко уважала его и считала героем. Вдвоем мои родители всегда действовали как одна команда. После смерти отца в 1950 году мама собрала все оставшиеся в доме ресурсы и продолжила издание отцовской газеты «Неос Космос». Под маминым руководством газета выходила еще целых десять лет[13].

Жаль, что женщины маминого поколения не занимались политикой, иначе она могла бы подняться до больших высот и сыграть важную роль в тогдашней политической жизни Греции. Кстати, благодаря маме я всегда с пониманием и уважением относился к участию женщин в профессиональных и общественных делах и имел, в отличие от многих моих соотечественников, более адекватные представления о роли женщин в истории и современном обществе.

Я рад тому, что воспринял от мамы ее убеждение в ценности коллективной деятельности и сотрудничества. Свойственная европейской культуре способность к эффективной коммуникации и координации на уровне обычных людей – это то, чего до сих пор так не хватает греческой общественной культуре. Да, похоже, и близкой к ней и глубоко небезразличной мне общественной культуре России.

3. Самые ранние воспоминания. Мои домашние. Политическая и культурная среда в Психико

Помню ранние проявления чувства ревности, или, выражаясь языком современной психологии, «эдипова комплекса». Мама надела уличный костюм и накрасилась. У меня, видевшего такое первый раз, это вызвало острую реакцию. Я подумал, что мама украшает себя для кого-то другого, начал топать ногами и бешено орать. Мама ушла, оставив меня с няней Деспиной, которая долго не могла меня успокоить. Я просто взорвался. Такого бешенства, мне кажется, я не чувствовал потом никогда в жизни.

Детская ревность порой находила выход в мстительности. Издательство и типография «Та Граммата», где работал мой отец, располагались в афинском районе Псири, недалеко от площади Омония. Оттуда папа обычно приезжал домой обедать на служебной машине. Появлялся он часа в два. Кухарка накрывала стол и подавала, а мама присутствовала. Помню, как-то раз папе чрезвычайно понравился обед, и после еды он долго сидел один в столовой с довольным видом.

Я залез под сиденье его раттанового стула и через дырку кольнул папу в зад какой-то булавкой. Папа отобрал у меня булавку и начал бегать по дому в поисках мамы, а затем читал ей лекцию о безобразных последствиях ее воспитания. Я смотрел на всю эту сцену с крайним злорадством. Выпустив пар, папа выбросил булавку в туалет и спустил воду, чтобы орудие преступления снова не попало ко мне в руки. Мне было тогда всего два года.

Примерно в то же время родилась моя сестра. Я помню, как мама отправилась в родильный дом, а меня забрала к себе на какоето время моя крестная, тетя Фросо Карапанос. Фросо была родом из богатой греческой семьи в Александрии. Греки Египта, проживавшие главным образом в Александрии и Каире, в первой половине XX века составляли костяк национальной египетской буржуазии. Они держали в своих руках практически всю текстильную индустрию и торговлю хлопком в стране и, разумеется, относились к «сливкам» египетского общества. Дедушка Фросо был крупным хлопковым магнатом и при этом мультимиллионером. Кроме всего прочего, он стал известен тем, что финансировал археологические раскопки храмового комплекса Зевса в греческом Эпире. Находки от этих раскопок позже заполнили целое крыло здания Национального археологического музея в Афинах.

Семья Фросо вынуждена была оставить Александрию после начала деколонизации в Египте, когда собственность ее семьи была национализирована. В Афинах бывшие египетские греки должны были как-то обеспечивать себя, и Фросо, как и другие, пошла работать. Она без труда нашла себе место в Национальном банке Греции, где была назначена в офис одного из директоров банка – уже упоминавшегося мной Димитриоса Протекдикоса, брата моей матери и моего дяди Мимиса. Мимис пленился красотой и умом Фросо и женился на ней. Когда я родился, тетя Фросо стала моей крестной матерью. Своих детей у нее не было, и тетя активно занималась моим воспитанием.

К сожалению, замужество моей крестной оказалось неудачным. После десяти лет супружеской жизни Фросо завела роман с британским офицером, – как я подозреваю, не без задней мысли вернуться с ним в Египет. Роман закончился несчастливо и разрушил ее брак. Мимис уехал в Лондон и жил там один, пока не встретил молодую женщину-польку, которая на склоне лет скрасила его одиночество своей любовью и заботой. Полька работала официанткой в ресторане и жила вместе со своей пожилой матерью в небольшом домике в лондонском пригороде Кью-Гарденз. В этом домике дядя Мимис и провел последние годы своей жизни. Там он наконец обрел душевное равновесие и семейное тепло.

Но все это было уже много позже. А пока что крестная Фросо забрала меня в свой дом в Кифисии, старейшем аристократическом предместье на севере Афин, у подножия горы Пендели. Там в те годы проживали многие богатые горожане. Кифисия славилась замечательными сосновыми рощами и буколическими полянами, где бродили бесчисленные стада овец. Идиллические пейзажи вызывали почти что курортный интерес к этим местам и привлекали многих зажиточных греков из диаспоры. Конечно, я был тогда еще слишком мал, чтобы понимать прелесть афинских предместий. Единственное, что я хорошо понимал, – это то, что мама куда-то исчезла, поэтому я несколько дней проплакал без остановки до момента, когда крестная вернула меня домой. Там я впервые познакомился со своей новорожденной сестрой Элви, мирно спавшей в маленькой кроватке. Я как-то сразу понял, что я больше не один, что нас, детей, у мамы двое.

Это было очень хорошее, теплое чувство. И хотя я продолжал ревновать маму ко всему свету, к сестре я ревности никогда не испытывал и был счастлив ее рождением, на всю жизнь обретя в лице Элви верного друга и товарища. Бывали, однако, между нами и смешные моменты. Например, мама часто вспоминала наши скитания во время войны, когда мы жили то у одних, то у других родственников в Каритене и Афинах. Спальных мест всегда не хватало, и мы с сестрой спали с мамой, по обеим сторонам от нее. При этом каждый из нас крепко хватался за мамину руку и тянул ее к себе. Вспоминая впоследствии эти сцены, мама, с присущим ей мягким и отчасти «черноватым» юмором, называла нас с сестрой двумя разбойниками с Голгофы.

Но пойдем дальше. Итак, мое детство прошло в афинском предместье Психико, куда мы переехали из квартиры при отцовской газете вскоре после моего рождения в 1935 году. Там родители арендовали большой дом на улице Стратигу Калари, в котором, кроме нас, поселилось еще много каритенских родственников, приглашенных папой. Папе нравилась коммунальная жизнь его родственников в Петралоне, и он хотел завести в нашем доме такие же порядки. Мама протестовала, и мы потом дважды переезжали в дома меньшего размера, где жили уже без родственников. Все эти дома находились неподалеку друг от друга.

Психико – старое, давно известное место. Свое название оно получило в память о благородном поступке святой девы Филофеи, устроившей там в XVI веке общественный колодец с питьевой водой. В переводе с древнегреческого, «психико» означает «от души» и к психиатрии не имеет никакого отношения.

В 20–30-х годах XX века эта афинская окраина начала застраиваться и постепенно превращаться в новое популярное место обитания греческой элиты. Здесь стали селиться иностранные негоцианты, сотрудники международных фирм и особенно состоятельные деятели диаспоры, вернувшиеся на Родину. Возникли предвестницы зеленых улиц и площадей, которым в будущем предстояло радовать обитателей здешних мест своими цветниками, красивыми мощеными тротуарами, а также «говорящими» названиями: улица Камелий, улица Нарциссов, площадь Эвкалиптов… Появились роскошные виллы и известные афинские школы – женский институт «Арсакион», мужская гимназия «Варвакион», лицей «Афинский колледж». Все эти учебные заведения были открыты на благотворительные пожертвования богатых греческих филантропов.

Так, например, «Арсакион», где, как я уже писал, обучалась моя мама, основал зажиточный бухарестский врач Арсакис. «Варвакион» был учрежден на средства известного негоцианта греческой диаспоры из России Варвакиса, бывшего, кстати сказать, до 1820 года монопольным владельцем производства каспийской икры. Что же касается «Афинского колледжа», то он был обязан своим появлением щедрости баснословно богатого мецената Бенакиса – «короля» египетского хлопка и основателя одного из главных афинских музеев. Ученики этих школ и вообще все маленькие психикиоты, среди которых, кстати сказать, было очень много иностранцев, вели себя как настоящие «аристократы» и «люди мира» – в духе обитателей Царского села или московской Немецкой слободы.

В связи с филантропией и Варвакисом стоит заметить, что представители греческой диаспоры из дореволюционной России вообще сыграли немаловажную роль в создании инфраструктуры образования и культуры в Греции после завоевания ею независимости. Они жертвовали крупные денежные средства на строительство школ и лицеев по всей стране, а также внесли свой вклад в развитие важнейших научных учреждений в греческой столице – Афинского университета Национальной библиотеки и Афинской академии наук.

В центре Психико находился дворец, где жили престолонаследник Павел с супругой, принцессой Фредерикой, и другие члены многочисленной греческой королевской семьи. Надо сказать, что дворец был достаточно скромным. Он сохранился и по сей день, но совершенно заброшен и разваливается на глазах.

А окружающие его современные виллы, как говорится, «цветут пышным цветом». Больно смотреть, как переименовавшие улицу Фредерики в улицу Демократии нувориши демонстрируют стране «реальную демократию», играя на левых настроениях избирателей и набивая свои карманы за их же счет. Неудивительно, что страна уже давно находится в тяжелейшем кризисе, а в последние годы балансирует на краю полного банкротства…

Тем не менее, каким бы благополучным ни выглядел нынешний Психико на фоне остальной современной Греции, на его долю и долю его жителей в XX веке выпало немало тяжких испытаний, в том числе в период второй мировой войны, немецкой оккупации и гражданской войны в Греции. Прожив в Психико до пятнадцатилетнего возраста, я стал очевидцем и в какой-то степени участником этих событий. Их бешеный накал во многом повлиял на становление моего поколения, определил мой собственный характер.

Однако не будем забегать вперед – до войны Психико жил относительно мирной, хотя и динамичной в общественном смысле жизнью. Мы, дети, росли в окружении ярких людей, в атмосфере, как губка напитанной политическими идеями, культурными влияниями и человеческими связями. Все это переплеталось порой самым удивительным и причудливым образом и было густо замешано на греческой истории и особенно греческой политике. Греки вообще очень «политические» люди и обычно идентифицируют себя с той или иной политической идеологией или партией. Так и мы с Элви с детства слышали от мамы о нашей семье, что «мы – социалисты». При этом надо сказать, что сами политические партии в Греции представляли собой в то время свободные коалиции, возникавшие главным образом вокруг харизматических деятелей, а не вокруг определенных политических принципов и платформ.

Как я уже говорил, мой отец входил в круг ближайших сподвижников выдающегося государственного деятеля Греции Элефтериоса Венизелоса (1864–1936). В греческой политике Венизелос представлял элиту так называемой новой Греции – территорий, освободившихся от турецкого ига до и в ходе Балканских войн XX века. Свою политическую карьеру он начал на Крите в конце турецкого периода и выдвинулся во время событий, связанных с греко-турецкими столкновениями на острове и выходом Крита из-под турецкого правления на рубеже XIX и XX веков (между прочим, в то время на Крите, по решению великих европейских держав, использовались в качестве миротворцев русские войска). Критский политик выражал интересы значительной части греческого среднего класса.

Находясь у власти в Греции с 1910 по 1932 год (с перерывами), Венизелос много сделал для модернизации государственной системы страны, возвращения ей исконных греческих земель и укрепления греческих позиций на Балканском полуострове. Греческий лидер лелеял т. н. «большую идею» о восстановлении былого величия греческого (византийского) государства. На достижение этой цели были направлены его усилия по организации совместной борьбы Балканских стран против Турции еще до Первой мировой войны, а позже – его действия по вовлечению Греции в эту войну на стороне Антанты и дипломатическая работа по обеспечению выгодных для греческой нации условий заключения мира.

Нельзя, однако, забывать и о том, что две Балканские войны, имевшие место в период правления Венизелоса, – в 1912–1913 годах и в 1913 году, – закрепившие присоединение Крита к Греции и приведшие к освобождению Македонии, Эпира, Эгейских островов и других греческих территорий, лишили жизни более 140 000 людей, а Малоазийский поход греческих войск, начатый с санкции союзников в 1919 году также при Венизелосе[14], завершился для Греции полным разгромом, результатом которого стали в том числе трагедия Смирны в 1922 году и т. н. греко-турецкий обмен населением в 1922–1923 годах, закрепивший массовый исход греческого населения из Турции в Грецию (около 1,5 млн. беженцев из Малой Азии, Восточной Фракии и горных территорий Северной Анатолии и Кавказа) и перемещение в Турцию 400 000 мусульман из районов континентальной и островной Греции[15]. Эти события, которые для греков неразрывно связаны с именем Венизелоса, резко увеличили территорию и численность населения Греции в 1920-х годах, обеспечив приток довольно хорошо образованной и при этом дешевой рабочей силы для развития экономики. Одновременно они обострили политические и социокультурные конфликты, с которыми приходилось иметь дело греческим политикам.

По сути, главным таким конфликтом было противостояние двух Греций – старой и новой, – двух обществ, двух экономик. Старая Греция опиралась на королевскую династию и круги земельной аристократии, в первую очередь Пелопоннеса, а также на армию, традиционно поддерживавшую правящего короля. Греческие короли (в ΧΧ веке их было шесть) состояли в той или иной степени родства с германскими и датскими монархами и являлись частью системы протектората европейских держав по отношению к Греции после достижения ею независимости[16]. Правление Венизелоса, о котором я пишу, проходило в основном при короле Константине I (1913–1917, 1920–1922) и сопровождалось практически непрерывным противостоянием между премьер-министром, с одной стороны, и консервативными группировками землевладельцев-роялистов во главе с активно вмешивавшимся в политику монархом.

Движение за обновление Греции представляли внутри страны круги либеральной буржуазии, а также формирующийся средний класс и просвещенная интеллигенция. Особую роль в этом движении играли представители нескольких поколений международной греческой диаспоры. Так, после греческой революции 1821–1827 годов, в Грецию бежали из Оттоманской империи изгнанные султаном Махмудом II фанариоты Константинополя (компактно проживавшие греки, занимавшие высокие посты в османской административной иерархии). В период после Первой мировой войны продолжился исход греческих элит из регионов Оттоманской, Российской и Австро-Венгерской империй. Большое количество зажиточных греков, разбогатевших в Египте, Румынии и России, вынуждены были оставить эти страны в связи с происходившими там социально-экономическими и политическими потрясениями и вернуться на историческую Родину.

Все эти люди, составившие костяк среднего класса «новой» Греции, стремились играть активную роль в греческой политике и греческом обществе и поддерживали партию Венизелоса, выступавшего в качестве своеобразного «толкача» модернизации. Собственно, модернизация и составляла суть идеологии партии «великого грека». Именно при Венизелосе Греция добилась первых успехов в преобразовании своего традиционного уклада: в 1910–1920-х годах были проведены конституционная, административная, налоговая и аграрная реформы, учреждены крупные банки – национальный «Греческий банк» и «Сельскохозяйственный банк» для кредитования крестьянских хозяйств, – создано министерство авиа ции и построен первый афинский аэропорт «Татой», открылись 3000 новых школ. Кстати, эти и другие экономичееские программы, инициированные нашим лидером и давшие работу в том числе многочисленным грекам диаспоры, оказавшимся в Греции после Первой мировой войны, отчасти смягчили положение в Греции в период мирового экономического кризиса 1929–1933 годов по сравнению с другими странами.

Надо заметить, что многие из греков диаспоры, вернувшихся в Грецию в этот период, приехали без средств к существованию и стали коммунистами. Так, например, в Салониках, бывших при османах экономической столицей Балкан и в более позднее время сосредоточивших значительную часть греческой промышленности, они пополнили ряды первой Социалистической партии Греции, созданной там в 1920 году образованными испаноязычными еврейскими рабочими[17]. О роли греков-беженцев из Малой Азии в греческом сопротивлении в годы Второй мировой войны и об их участии в греческой гражданской войне я еще напишу отдельно.

Тогдашнее афинское общество было небольшим, и люди круга Венизелоса, многие из которых жили в Психико, с детства были у меня на глазах. Конечно, главной фигурой там был сам великий политик, но он умер, когда я был очень маленьким, поэтому я его, к сожалению, не помню. Однако в офисе моего отца всегда висел его портрет, позже переехавший в наш дом. Этот портрет я храню как семейную реликвию в моей афинской квартире. Особенно близкие дружеские отношения поддерживал с моим отцом сподвижник Венизелоса и либеральный политик Кафандарис, являвшийся самой серьезной фигурой в движении за обновление страны, во главе которого стоял Венизелос. Он тоже умер рано.

После вынужденного отъезда из Греции в 1923 году короля Константина Греция двенадцать лет жила при республиканском правлении. В 1933 году национальные выборы выиграла роялистская партия, и Венизелосу пришлось уйти в отставку. Спустя два года в стране была восстановлена монархия. В 1936 году король Георг ΙΙ посадил на пост премьера генерала Иоанниса Метаксаса, который руководил страной до апреля 1941 года и умер во время хирургической операции при не вполне ясных обстоятельствах перед самой немецкой оккупацией. Многие сравнивают Метаксаса с Пилсудским и называют диктатором и фашистом. Генерал действительно ненавидел коммунизм, либерализм и парламентскую демократию и упразднил все политические партии и свободные профсоюзы, но он не был расистом и не преследовал этнические меньшинства. И именно он отказался сотрудничать с Гитлером и произнес вошедшее в историю категорическое «οχι!» («нет!») в ответ на требование Муссолини пропустить итальянские войска на территорию Греции для оккупации стратегически важных военных районов[18].

Когда я начал взрослеть и интересоваться политикой, в послевоенной Греции оставались только два деятеля и две группировки, боровшиеся друг с другом за политическое наследие либеральной партии Венизелоса. С одной стороны, это были сын и наследник Венизелоса Софоклис и находившаяся под его началом критская родня. С другой – либеральный деятель и член правительства Венизелоса Георгиос Папандреу и его семья, представлявшие регион Пелопоннеса – тогдашний центр греческой политической кухни. Именно пелопоннессца Папандреу Венизелос в 1932 году назначил политическим советником издательского концерна «Та Граммата», которым руководил мой отец. И именно с его семьей мы позже соседствовали в Психико, о чем я расскажу чуть ниже.

Борьба за влияние между семьями Венизелоса и Папандреу продолжилась и в следующем поколении – между сыном Георгиоса Андреасом Папандреу и племянником Венизелоса Константиносом Мицотакисом, сыном родной сестры великого лидера Катинго Венизелос, вышедшей замуж за местного критского политика Кириакоса Мицотакиса. Поскольку сын Венизелоса умер бездетным, его племянник претендовал на руководство партией, основанной и выпестованной дядей. В конце концов, в единоборстве между старыми и новыми либералами победили деятели из старой элиты – семья Папандреу.

Говоря о борьбе греческих политических элит, необходимо иметь в виду, что их положение на протяжении XX века менялось в связи с изменениями относительного веса и политического влияния различных регионов Греции. Если до Второй мировой войны века политическим центром новой Греции был освободившийся еще в 1893 г. Крит, то с 1950-х годов его место в этом качестве заняли территории Северной Греции, в первую очередь Македония, получившие свободу от османского владычества на полтора десятка лет позже. Их главным политическим представителем стал Константинос Караманлис, также создавший свою династию.

Таким образом, мы видим, что в греческой политике прошлого столетия главную роль играли три семейные династии – Венизелосы, Папандреу и Караманлисы, а также королевская семья. Перипетии и катаклизмы первой половины века неизбежно подрывали власть короля, а новая элита во главе с Папандреу усиливала позиции, так что греческая монархия постепенно слабела.

Однако, по иронии судьбы, последний удар по ней был нанесен не либеральными оппонентами короля Константина II (1964–1974), а военной хунтой «черных полковников», которые, придя к власти в 1967 году, наплевали на короля и фактически выгнали его из Греции, уничтожили всю политическую жизнь в стране и заставили покинуть Родину огромное число представителей политической и культурной элиты. В 1972 году «полковники» провозгласили Грецию республикой. В 1974-м они были отстранены от власти, но монархия так и не вернулась. Сейчас греки по-прежнему живут при республиканском правлении.

Кстати, греческие военные активно вмешивались в политику на всем протяжении XX века. Еще до 1967 года они организовали несколько попыток государственных переворотов, первый из которых был в 1909 году. В 1922–1930-х годах в Греции имели место т. н. «военная революция» во главе с полковником Пластирасом 19, а затем две военные диктатуры – генералов Пангалоса и Кондилиса. Во время одной из попыток захвата власти группой офицеров-венизелистов против правительства Цалдариса я и родился. Мое появление на свет в 1935 году в афинской клинике Маяку сопровождалось артиллерийской канонадой, которую моя мама приняла за салют в честь Дня независимости.

Очевидно, что военные хунты в Греции – не что иное, как наследие военно-бюрократической системы в Османской империи, где, как во всех неразвитых обществах, более или менее эффективное функционирование достигалось за счет опоры на простейшие формы человеческой организации – применение грубой силы. Этим также обьясняется определенный параллелизм в хронологии и технологии военных переворотов в Греции и Турции, ведь четыреста лет греки и турки жили бок о бок в одной стране.

Но вернемся к моему детству в Психико. Осенью 1940 года мы переехали на улицу Хризантем, по-гречески – «Хрисантемон», – в дом номер 17, которому суждено было стать нашим семейным домом на долгие годы. Впоследствии при смене нумерации он стал домом 23, и так его и помнят по сей день все мои родственники и друзья. Инициатором переезда был мой отец, который говорил, что скоро будет война и что нам надо перебираться поближе к полиции и рынку.

В новом доме мы арендовали верхний этаж и мансарду. Позже, уже во время войны, мои родители выкупили у наших хозяев эту часть дома, а также небольшой домик в саду, где жила семья садовника. Смысл этой покупки был в том, чтобы избавиться от большей части наших денег, постоянно обесценивавшихся ужасающей инфляцией периода оккупации.

До переезда на новое место мы провели все лето на море, в Каламаки. Родители сняли небольшой павильон, и мы жили там с мамой и няней Деспиной, а отец приезжал к нам на выходные. Это была моя первая встреча с морем. Мы с Элви не вылезали из него три месяца.

В Каламаки мы познакомились с семьей греков из Америки по фамилии Папасидери. Они жили на вершине горы с видом на море, в деревянном доме фермерского типа. Вокруг дома Папасидери располагалась гигантская плантация фисташковых деревьев с водяной мельницей, приспособленной для полива фисташек, заполнения бассейна и других хозяйственных нужд. И сама плантация, и технические устройства на ней нас очень поразили. В семье было четверо детей – две девочки и два мальчика. Все они родились в США. Имен девочек я не помню, а мальчиков звали Мелетис и Михалис. Им было лет семь – девять, то есть они были старше нас с Элви года на четыре, но они тем не менее с удовольствием играли с нами. Мы провели в компании детей Папасидери много счастливых часов.

В 1945 году, когда закончилась война, мы с мамой и Элви поехали навестить наших друзей в Каламаки. Мы рады были обнаружить, что ни они сами, ни их дом за годы войны не пострадали. Однако вокруг было много разрушений, поскольку рядом находился военный аэродром и его во время войны бомбили. Там я впервые увидел дома, разрушенные авиационными бомбами. Это было очень страшно.

Но это было через пять долгих лет. А пока что, осенью 1940 года, мы вернулись из Каламаки в Психико и стали устраивать жизнь на новом месте.

В доме номер 17 по улице Хрисантемон бок о бок с нами жили весьма интересные люди. Сейчас или чуть позже я расскажу немного обо всех.

Я хорошо помню мою няню Деспину, происходившую с острова Наксос.

В то время все более или менее благополучные афинские дома имели прислугу из провинции – с островов или из деревень материковой Греции. Эти люди, особенно женщины, обычно оставались в семьях своих хозяев на всю жизнь и становились практически членами этих семей. Наша Деспина появилась у нас в семье, когда я родился, и прожила с нами несколько лет, помогая маме растить меня и Элви, а потом уехала к себе домой на Наксос. Я ее прекрасно запомнил, потому что она была очень хорошая.

Позже Деспина прислала себе замену – свою внучку с тем же именем, которое мы переиначили на свой лад, превратив в Деспину́. Деспину́ было тогда лет пятнадцать, и она два или три года работала у нас как помощница по всем домашним делам. До Деспину́ у нас ненадолго появилась столь же юная девица из Каритены, по имени Политими. Для меня, четырех-пятилетнего мальчика, Политими стала идеалом женской красоты. Я помню, как следовал за ней по комнатам дома, когда она по очереди закрывала в них окна и зажигала камины. Пока разгорался камин в кабинете отца, я усаживался с Политими в отцовское кожаное кресло, обнимал ее руками за шею и был счастлив, ощущая себя совсем взрослым. Конечно, моя мама это быстро прекратила.

Вообще, можно без преувеличения сказать, что наш новый дом оказался микрокосмом тогдашней Греции и в огромной степени театром. Семья, у которой мои родители арендовали и потом купили полдома, была из Константинополя.

Это были муж и жена Атанасиос и Пенелопа Эфстратиадис, а также их дочь Маро, впоследствии вышедшая замуж и носившая фамилию Папандропулу.

В Константинополе Атанасиос был крупным дельцом, производившим операции на международном нефтяном рынке. Он встретил шестнадцатилетнюю франко-левантинку Пенелопу, когда та работала певицей в одном из местных кафешантанов и состояла фавориткой у некоего влиятельного паши.

Атанасиос влюбился без памяти, умыкнул красотку вместе с вещами и погрузил ее на эгейский парусник «каик», шедший в сторону Греции. Вместе с Пенелопой он прихватил и большой контейнер для оливкового масла, который предварительно доверху загрузил золотыми монетами. В Афинах именно на эти деньги Атанасиос купил одно из главных зданий на известной площади Омония, где он держал свою контору, а также дом 17 по улице Хрисантемон, где родилась Маро и где позже стала жить и наша семья.

Маро рано убежала из дома, выйдя замуж за красивого парня из Патраса, который учился на инженера-строителя. С началом войны этот парень, Харилаос Папандропулос, был призван в армию и отправился воевать на Ближний Восток.

Маро вернулась к родителям в Афины и вскоре родила мальчика. Этого мальчика, Танасакиса, или как его все звали, Накиса, я увидел первый раз младенцем в коляске, в нашем садовом домике, куда мы ходили по воздушной тревоге прятаться от итальянских самолетов, с конца октября 1940 года бомбивших военный аэродром Татой и порт Пирей. Кстати, когда Накис вырос, он стал известным журналистом и даже руководителем двух европейских союзов журналистов – работников печатных и электронных СМИ.

Я также помню, что, когда мы впервые пришли в наше импровизированное убежище, мы обнаружили там незнакомую полосатую кошку, только что родившую пятерых или шестерых котят. В какой-то момент кошка, утомившись от созданного нами шума и гама, взяла за холку одного из котят и понесла его в наш дом. Таким же образом она методично перенесла к нам в детскую комнату всех своих новорожденных. Разумеется, вся компания осталась у нас жить.

Кошка-мать получила от моей мамы кличку «Трисевгени» («Трижды аристократка») и стала ее любимицей. Я помню детей Трисевгени: белоснежного Аспрулиса, с годами превратившегося в вальяжного кота, лениво надзиравшего за порядком в доме, и особенно серого в белых пятнах Пицициса, который выбрал моего отца своим хозяином, спал у него в ногах на кровати, и каждый день встречал с работы на автобусной остановке. (К началу войны папа уже распрощался со служебной машиной и пользовался городским транспортом.)

Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами: впереди, словно знаменосец, медленно шествует кот, как бы сигнализируя, что ведет отца домой и что пора накрывать на стол. За ним, с газетой под мышкой, мой отец. Отец, как правило, возвращался из издательства примерно в одно и то же время, но я до сих удивляюсь тому, как точно Пицицис соображал, когда наступало время покидать дом и двигаться к автобусной остановке. Когда я и Элви были детьми, мы, конечно, считали, что животные думают и чувствуют, как люди.

Говоря об обитателях нашего дома, нужно упомянуть еще о трех живших с нами людях, к двум из которых я питал и до сих пор питаю глубокое уважение.

Я уже писал о походах в садовый домик. Там жили садовник Костис Мартакис, который, кроме нашего общего сада, работал еще в каменоломне неподалеку, на склоне горы Турковунья, и его жена Гарифо. Костис приехал в Афины с острова Хиос, а Гарифо была беженкой из Малой Азии. У нас на Хрисантемон она работала кухаркой на две семьи – нашу и семью Эфстратиадис.

Гарифо очень вкусно готовила и в зрелые годы, уже после смерти Костиса, поехала работать кухаркой в семью богатого судовладельца-хиота, жившего в Нью-Йорке. Она была в курсе всех дел нашей семьи, но никогда этим не злоупотребляла и вообще была очень честной и порядочной женщиной. У меня сохранились о ней самые теплые воспоминания.

Столь же добрые воспоминания сохранились у меня и о человеке, арендовавшем подвал нашего дома со стороны сада. Там жил старик-беженец из Трапезунда, которого звали Корнелиус. Видимо, семья Корнелиуса была довольно богатой, потому что его племянники смогли открыть в Греции фабрику по производству носков. Сам старик говорил по-гречески, используя много понтийских выражений, и мы не всегда хорошо его понимали, но он также говорил и по-французски. Корнелиус был замечательным, стойким и морально крепким человеком. Я еще расскажу о нем чуть ниже.

Но довольно о моих домашних. Люди, окружавшие нас в Психико, были не менее интересными. Так, в одном квартале с нами на нашей улице жила первая семья будущего лидера Греции Георгиоса Папандреу: его бывшая супруга София и сын Андреас. София дружила с моей матерью, и я мог наблюдать ее жизнь довольно близко. Андреас был старше меня на шестнадцать лет и, как и я много лет спустя, учился в «Афинском колледже». Сам Георгиос Папандреу оставил семью и жил в районе Экали со своей второй женой – актрисой Кивели Андриану и рожденным в этом браке сыном Йоргакисом.

Я хорошо помню, что каждый день в нашем доме начинался с телефонного разговора между моим отцом и старшим Папандреу по текущим политическим вопросам. Обычно эти разговоры происходили во время завтрака, за которым мы с Элви присутствовали, поэтому я помню не только сам факт, но и бурный характер этих обменов мнениями. Меня всегда поражало то, как страстно мой отец и Папандреу обсуждали злободневные моменты. Обыкновенно это кончалось тем, что отец в сердцах обругивал своего советника последними словами и швырял трубку. То же самое повторялось на следующий день. Так продолжалось годами.

За это время умер великий Венизелос, сменились две военные диктатуры, сопровождавшиеся полным крушением либеральной партии, и в конце концов, Вторая мировая война, которая опрокинула все, как цунами, и остановила эти звонки. Они возобновились после войны, когда мы все вернулись в свои дома – наша семья из Каритены и наших временных пристанищ, а Георгиос Папандреу из Египта, где он возглавил в 1944 году греческое правительство в изгнании (до отъезда в Каир в течение всей оккупации Папандреу оставался в Афинах). Звонки продолжались вплоть до смерти моего отца в 1950 году.

Поскольку мы близко общались семьями, мы знали, что бывшие супруги София и Георгиос Папандреу познакомились через госпожу Афину Фотини Ксенос, близкую подругу нашей семьи. София была дочерью гречанки и польского генерала Минейко, бежавшего в Грецию после одного из польских восстаний в Российской империи во второй половине XIX века. Знакомство греческого политика и Софии Минейко случилось в литературно-музыкальном салоне, который держала госпожа Афина Ксенос в 1920-х годах в Берлине в период Веймарской Республики. София и Георгиос родили Андреаса Папандреу, будущего многолетнего лидера Греции и, между прочим, на одну четверть поляка.

Я еще буду писать о представителях семьи Папандреу, которая играла важную роль в современной греческой истории, и в том числе об Андреасе, с которым я так или иначе сталкивался в разные периоды моей жизни. Пока лишь упомяну об эпизоде, который случился незадолго до описываемого мной времени и о котором я слышал в пересказе моей соседки Маро Папандропулу.

Маро как-то проходила по улице в Психико и увидела группу юношей, оживленно обсуждавших предстоявшие общенациональные выборы. (Вероятнее всего, это были выборы 1936 года.) Среди этих юношей был Андреас Папандреу, который активно агитировал собравшихся против своего отца. Маро, шокированная поведением нашего соседа, отозвала Андреаса в сторону и принялась ругать за сыновнюю нелояльность. Молодой Папандреу сощурил глаза и презрительно процедил: «Молчи, дура! Ты ничего не понимаешь в политике».

Года три спустя, Андреас вынужден был уехать из Греции в Америку после скандала, развернувшегося вокруг его участия в организации троцкистского кружка сначала в «Афинском колледже», а затем на юридическом факультете Афинского университета.

Он был ненадолго арестован и подвергся избиениям в «асфалии» (политической полиции), после чего, по разным данным, был отправлен в США то ли своей матерью, сумевшей организовать ему трехмесячную американскую визу, то ли отцом, уладившим дело с «асфалией» через договоренность с министром внутренних дел Маньядакисом. В Грецию Папандреу-сын вернулся только в 1964 году, чтобы делать греческую политику – так, как он ее понимал.

Госпожа Афина Ксенос заслуживает отдельного внимания. Афина была из семьи богатых греческих промышленников – производителей табачных изделий, на протяжении нескольких поколений живших в Германии. Она была очень хорошо образованной женщиной, с крупным музыкальным талантом, и одно время даже концертировала. Мужем Афины был грек-фабрикант, производитель табачных изделий в Берлине. Двери их берлинского дома были широко открыты для политиков, представителей литературной и художественной интеллигенции и греческих студентов, ходивших туда для расширения образования и знакомства с интересными людьми. Перед войной муж госпожи Ксенос, предвидя будущие потрясения, убедил ее в необходимости переехать в Афины и купил участок для строительства виллы в Психико, а также доходный дом в городе. К сожалению, однако, сам господин Ксенос не дожил до этого переезда, скоропостижно скончавшись в Берлине.

Таким образом его вдова попала к нам в Психико вместе со своим пятилетним сыном, неизменно одетым как маленький лорд Фаунтлерой. Со временем Фрау Ксенос подружилась со своими новыми соседями, в том числе с моей матерью и с семьей Папандреу, уже давно дружившими между собой.

А я подружился с ее сыном Ламбисом, который стал моим ближайшим школьным другом вплоть до самого моего отъезда в Америку. Позже мы с Ламбисом возобновили нашу дружбу и часто виделись во время моих наездов в Грецию.

При переезде из Германии Афина Ксенос привезла с собой в Психико все содержимое своего берлинского салона: мебель, картины, скульптуры, а также два прекрасных рояля. Мы все прошли через этот дом, где психикиоты прикасались к европейской культуре с большой буквы. Многие ходили в салон госпожи Ксенос семьями, в том числе госпожа София Папандреу, водившая туда сначала Андреаса, а потом и нескольких своих внуков. Ее маленькая внучка, тоже София и сестра будущего премьера Георгиоса Папандреу, была любимой ученицей замечательной пианистки. Кстати, надо сказать, что занятия с госпожой Ксенос дали творческий старт нескольким крупным греческим музыкантам международного уровня – например, Георгиосу Даскулису, а также брату и сестре Манолису и Матине Коккалисам.

После войны в доме Ксеносов часто бывали музыкальные концерты, и я до сих пор вспоминаю безупречный вкус и порядок этих любительских вечеров. Мой друг Ламбис Ксенос тоже прекрасно играл на фортепиано и, конечно, очень любил свою маму и гордился ею. К сожалению, от уникальной виллы-музея госпожи Ксенос ничего не осталось. Оба ее обитателя умерли, в том числе и мой друг Ламбис, а на месте их дома возведена стандартная «поликатикия» – городской дом из нескольких квартир. В память о вилле Ксеносов я храню кусок напольной плитки из нашей музыкальной гостиной, подобранный мной на этом «пепелище».

Глава вторая

Мое детство в зеркале войн 1940-х годов

1. Исторический фон событий моего детства. Начало войны и немецкой оккупации

После получения Грецией независимости, ее история отчасти напоминает историю Кавказа в последние двести лет: постоянное балансирование между войной и миром, неспокойное сосуществование двух, формально уважающих друга, цивилизаций – православного христианства и ислама – с периодическими всплесками противостояния, временами доходящего до резни. То же самое мы видим и в наши дни на всем протяжении т. н. Среднего Востока, от Средиземноморья до Индийского океана и дальше на восток, вплоть до Филиппин. Культура в этих обществах «замешана» на войне, человек всегда во всеоружии, всегда готов к походу – сплошное психологическое «казачество».

Сколько я себя помню, я всегда проявлял интерес к старому оружию. Ребенком я рыскал по подвалам и чердакам в поисках ржавых ятаганов и пистолетов, собирал рассказы о подвигах прадедов «против турок» в греческих горах. Элегантные дачные высоты, на которых был возведен наш район Психико, носят грозное название «Турковунья», что означает «Турецкие горы». Тогда я не знал, что вскоре здесь развернутся реальные кровопролитные сражения, и уже не с турками. Увы, в 1930-х годах оружие перестало быть для моих современников предметом преимущественно фольклорного или музейного интереса. Развитие техники и технологий привело к тому, что уничтожение людей встало на новую, промышленную основу. Европа начала готовиться к очередной войне.

Готовилась к ней и Греция под руководством генерала Метаксаса. Греческий диктатор был умным человеком и большой военной фигурой. Именно он руководил всей штабной работой в победоносных для греков войнах 1912–1913 годов, в результате которых Греция получила от Турции все населенные греками северные территории и возродилась как европейская страна со значительным региональным влиянием. Я думаю, что если бы генерал и дальше оставался у руля греческой военной машины, то, возможно, поражения в войне 1919–1922 годов и Малоазийской катастрофы можно было бы избежать.

Метаксас получил военное образование в школе генерального штаба в Германии и был доверенным лицом Константина I, греческого короля из династии Глюксбургов, сочувствовавшего Германии и даже служившего в прусской армии. Генерал также симпатизировал немцам, но предрекал им повторное поражение в грядущей войне, так как, несмотря на все успехи в наращивании германского флота, а также активность прогерманского лобби в самой Греции, был уверен в превосходстве англосаксов на море и их способности контролировать Мировой океан.

Под руководством Метаксаса в Греции к началу Второй мировой войны были приняты некоторые важные меры в области национальной обороны.

Общеизвестно, что наша страна обладала сильным военно-морским флотом, оставшимся от Первой мировой войны. С авиацией и танками дела обстояли значительно хуже. Своей авиапромышленности у Греции не было, и греческие летчики летали на довольно старых польских, французских, немецких и британских самолетах. После 1936 года государство закупило партию современных французских истребителей и британских бомбардировщиков, однако общая численность греческих ВВС была по-прежнему невысокой – около 150 боевых и учебных машин. Было закуплено и небольшое количество иностранных танков, только их на вооружении греческой армии было еще меньше.

Еще с Балканских войн на военных складах в Греции оставалось много австрийского стрелкового оружия модели «Маннлихер». В середине 1920-х годов предшественником Метаксаса генералом Пангалосом были сделаны крупные закупки винтовок «Маннлихер-Каркано», производившихся в Италии. При Метаксасе были закуплены дополнительные партии стрелкового оружия у итальянцев, а также размещены крупные государственные заказы на оборонных заводах греческого промышленника Бодосакиса, производившего боеприпасы.

Кроме того, в 1936–1940 годах были проведены масштабные фортификационные работы для защиты страны от потенциальной агрессии со стороны Болгарии. В ходе этих работ была создана трехсоткилометровая система оборонительных сооружений во Фракии, известная как «линия Метаксаса», – аналог линий Мажино во Франции и Маннергейма в Финляндии.

Однако самое главное, что сделал Метаксас, – он укрепил структуру и дисциплину в армии, отстранил военных-республиканцев, которые на протяжении 1920–1930-х годов непрерывно воевали между собой и с роялистами по политическим вопросам, подрывая тем самым общую боеспособность греческих вооруженных сил. Одновременно диктатор изолировал как политическую силу греческих коммунистов, в которых он видел большую опасность для страны и против которых при генерале были проведены жесткие репрессивные меры.

К началу войны с итальянцами в октябре 1940 года у греков была хотя и не очень большая – 120 000 человек, – но весьма боеспособная армия.

Отражая нападение итальянцев, греки сражались не на жизнь, а на смерть.

Под натиском греческих войск восемь дивизий Муссолини, вступивших в северо-западную часть Греции – Эпир, были отброшены обратно в Албанию. Оттуда весной 1941 г. итальянцы начали повторное вторжение в Грецию и вновь потерпели сокрушительное поражение, несмотря на большое превосходство в живой силе (к марту уже двадцать шесть дивизий и около полумиллиона солдат и офицеров против примерно двухсот тысяч греков после проведения частичной мобилизации). Перспективы войск дуче были весьма плачевны, и они могли бы быстро закончить свой поход в пучине Адриатического моря, если бы не помощь Гитлера, вынужденного спасать союзника от полного военного разгрома.

Греческая авантюра Муссолини, ставившая целью превращение Средиземного моря в «mare nostrum», внутреннее море Италии, не была согласована с Гитлером. Муссолини не уведомил Гитлера о своих военных планах в отношении Греции, оскорбившись тем, что узнал о вводе немецких войск в Румынию из газет. Гитлер не о собенно жаловал итальянцев и злорадствовал, когда их побили греки. Однако он готовил войну с СССР и не желал сохранения в Средиземноморье британского стратегического плацдарма на территории Греции, беспокоясь в первую очередь о безопасности нефтяных промыслов в Плоешти, снабжавших топливом германскую военную промышленность. Особенно его раздражал британский военный контингент на Крите, находившийся там с 1939 года по просьбе греческого правительства.

Таким образом, в декабре 1940 года Гитлер утвердил план военной операции по захвату Греции и Югославии, получивший кодовое название «Марита» и ставший, наряду с битвой за Крит, частью Балканской кампании нацистской Германии. В апреле 1941 года немецкое военное командование развернуло операцию против Греции на севере, в Македонии и Фракии, через территории Югославии и Болгарии.

Бои с немцами в Северной Греции были крайне ожесточенными. Греческие солдаты и офицеры воевали до последнего патрона. Тем из них, кто выжил в сражениях в Македонии, немцы отдали военные почести и отпустили их домой. Проявляя редкую для него снисходительность к противнику, Гитлер надеялся склонить греков на свою сторону. Он был разочарован своим фашистским партнером Муссолини и стремился создать дополнительную юго-восточную опору для германского рейха в Греции.

Видимо, этим объясняется и еще один реверанс германского фюрера в сторону греков: выступая в мае 1941 года в бундестаге, Гитлер признал, что из всех противостоящих вермахту стран «только греки сражались с небывалой храбростью, не боясь смерти»[19]. В необычном поведении германского фюрера и эпизодах скрытого политического зондирования сыграла свою роль и немецкая разновидность «филэллинизма». Впервые проявившись в период греческой революции 1821–1827 годов, немецкий «филэллинизм» вылился при нацистах в декларации о взаимозависимости индустриальной экономики Германии с аграрной экономикой Греции и других Балканских стран, а также в элемент расовой теории Третьего рейха, считавшей греков ближайшими «арийскими» родственниками немцев[20].

Кстати, еще в 1930-х годах шеф абвера адмирал Вильгельм Канарис заигрывал с греками, пытаясь вывести Грецию из орбиты британского влияния.

Он несколько раз приезжал в Грецию и активно пытался вербовать греческих офицеров, пользуясь своей фамилией, совпадавшей с фамилией известного героя войны за независимость Греции адмирала и политика Константиноса Канариса.

В результате вербуемые решили, что Канарис – грек, и начали, в свою очередь, выуживать из немецкого разведчика конфиденциальную информацию о Германии. Вот такой исторический анекдот.

Во время боев в Северной Греции и Албании немецкие самолеты сбрасывали над расположениями греческих войск листовки, которые должны были убедить греческих солдат в том, что немцы пришли к ним «не как враги, а как товарищи», имея в виду «древнюю дружбу» германского и греческого народов, и призывали присоединиться к германской «борьбе за освобождение Европы от английских эксплуататоров»[21].

Греки игнорировали все эти явные и завуалированные сигналы и продолжали свое отчаянное сопротивление. Надо сказать, что укрепленная перед войной линия Метаксаса с честью выполнила предназначенную ей роль во Фракии, и немцы, которые шли через Болгарию, не смогли продвинуться дальше этой линии на греческой границе[22]. В то же время немецкие силы, шедшие через Югославию, ударив между двумя греческими фронтами (итальянским в Македонии и германским во Фракии), сумели полностью уничтожить сербскую армию, беспрепятственно войти в Грецию и меньше чем за неделю захватить Салоники и продвинуться в направлении Афин.

С югославской стороны у греков не было линии Метаксаса, потому что Югославия считалась дружественной страной. Никому в Греции не могло прийти в голову, что югославы пустят немцев прокатиться по своей стране, как по широкому бульвару. В югославском правительстве и югославской армии, которая, кстати, в десять раз превышала по численности греческую (в 1941 году она составляла 1 миллион двести тысяч человек), шли внутренние распри: Юго славия была объединением трех основных этносов и культур – сербской, хорватской и мусульманской, и им было трудно договориться друг с другом о единой линии в отношении противника. Военное командование опоздало с мобилизацией и развертыванием юго славских сил, одновременно в стране активизировались националисты и пораженцы. В этих условиях югославское правительство быстро капитулировало.

Греки делали все, что могли, но силы были неравны. Из двадцати одной дивизии греческой национальной армии пятнадцать были задействованы на итальянском фронте, и только шесть могли быть использованы против девятнадцати отборных дивизий вермахта, в том числе пяти танковых и трех горных. Таким образом, сдержать наступление немецких сил на этом направлении было уже невозможно, и положение Греции в апреле 1941 года стало практически безнадежным. В этой ситуации британцы вывели свои войска, пожертвовав Грецией, чтобы выиграть время и противостоять Роммелю в Северной Африке.

Британские части выводились через остров Крит, где с 20 по 31 мая 1941 года произошла кровопролитная битва между британцами и воевавшими под их началом остатками греческих регулярных войск, с одной стороны, и немецкими коммандос – с другой. В ходе немецкой воздушно-десантной операции «Меркурий» немцы захватили Крит и получили стратегический контроль над Восточным Средиземноморьем. Однако их потери были неожиданно высоки, и после критской операции, называемой «кладбищем немецких парашютистов», немцы больше отдельных воздушно-десантных операций во Второй мировой войне не проводили нигде, в том числе и в Советском Союзе. Кстати, Крит был также первым местом, где немцы столкнулись с ожесточенным сопротивлением гражданского населения.

Потерпевшие поражение британские войска были с Крита эвакуированы.

Король Георг II эвакуировался вместе с ними в Каир и дальше в Лондон, дав англичанам гарантию, что Греция не выйдет из союза против Гитлера. Многие греческие солдаты ушли в горы и примкнули к формировавшимся местным партизанским отрядам. Те греческие воинские подразделения, которые смогли добраться до побережья, уплыли на небольших парусных судах на юг и образовали греческий контингент в составе вооруженных сил союзников в Египте и Палестине.

Позже греки из этих частей продолжили ратные подвиги, совершенные на первом этапе войны в Албании, Македонии и Фракии, участвуя в важнейших сражениях союзников против немцев и итальянцев в Северной Африке – битвах при Тобруке и Эль-Аламейне. В 1942 году на Ближнем Востоке был сформирован так называемый Священный полк, состоявший почти исключительно из греческих офицеров и курсантов военных училищ и воевавший в вышеупомянутых местах в Северной Африке, а также участвовавший в неудачной для союзников Додеканесской операции по освобождению Южно-Эгейских островов осенью 1943 года. В 1943–1944 годах греческие воины сражалсь под британским командованием в большой и трудной кампании союзных войск против немецких армий на Апеннинском полуострове – морском десанте в Сицилии и наступательных операциях по всей Италии, в результате которых, в частности, 3-я Горная греческая бригада отвоевала город Римини.

С апреля 1941 года вся континентальная Греция была оккупирована немецкими войсками. Афины пали 27 апреля. Надо сказать, что оккупация Греции проходила для немцев очень тяжело. Греки – ветераны борьбы против итальянских фашистов в 1940–1941 годах организовали в греческих горах настоящую повстанческую армию. Важнейшую роль в организации этой армии сыграли греческие левые – и в первую очередь коммунисты. Еще в 1940 году, после нападения итальянцев, генеральный секретарь Греческой коммунистической партии (ККЕ)[23] Никос Захариадис призвал соотечественников сплотиться вокруг правительства и всеми силами бороться с итальянским фашизмом за свободу и независимость Греции. Эту решительную позицию Захариадис занял, несмотря на данное Сталиным через Коминтерн указание европейским коммунистам не вмешиваться в борьбу между империалистическими противниками[24].

После нападения Германии на Грецию и через несколько месяцев после этого на Советский Союз коммунисты заявили о необходимости объединения всех национальных сил в борьбе за освобождение страны от германо-итальянского ига и оказания всемерной поддержки СССР. Они призвали греков вступать в народно-освободительный фронт и учредили такую организацию – ЕАМ[25] – в сентябре 1941 года. К весне 1942 года эта организация уже имела вооруженное крыло – ΕΛΑΣ[26] – и вела активную партизанскую войну на значительной территории Греции. Немцы ответили на это искусственно созданным голодом в крупных городах и сожжением сотен греческих деревень. Ниже я еще буду писать о греческом сопротивлении, но хочу сразу отметить, что по уровню организации, боевой эффективности и политическому влиянию это движение можно сравнить только с движением сопротивления под руководством Тито в Югославии и партизанской эпопеей в лесах оккупированной советской Белоруссии.

Историки в Греции и других странах до сих пор спорят о роли и месте стратегической операции «Марита» и битвы за Крит во Второй мировой войне.

Большинство греков считают, что подготовка и проведение боевых действий против греков и британцев на территории материковой Греции и особенно на Крите задержали передислокацию ряда немецких частей на Восточный фронт и тем самым на полтора-два месяца задержали немецкое наступление под Москвой осенью 1941 года, лишив вермахт возможности выполнить свои стратегические задачи до наступления холодов. Некоторые оппоненты этой точки зрения за рубежом возражают, что к моменту критских событий передислокация немецких частей для наступления на Москву была уже завершена и виновниками задержки осуществления плана «Барбаросса» были не греки, а поздняя весна и сильнейшая распутица в Польше. Существует и российская точка зрения, что немецкое наступление на Москву было задержано на два месяца упорным сопротивлением советских войск под Смоленском в июле-сентябре 1941 года.

Разумеется, после нападения гитлеровской Германии на СССР героическое сопротивление советских войск стало важнейшим фактором, сломавшим все планы германских стратегов, в том числе и план «Барбаросса». Однако, как мне кажется, здесь важно иметь в виду, что операция «Марита» напрямую увязывалась немецким в оенным командованием с планом «Барбаросса» таким образом, что силы вермахта, которые планировалось задействовать в Греции, после завершения операции должны были принимать участие в так называемом «блицкриге» на Восточном фронте в составе группы армий «Юг».

Мы знаем, что начало операции «Барбаросса» действительно было перенесено Гитлером с 15 мая на 22 июня 1941 года, но немецкие документы указывают на то, что причиной этого, скорее всего, была не битва на Крите, а необходимость выделения дополнительных сил для Балканской кампании ввиду тяжелого положения итальянских союзников в Албании[27]. Интересно, что в январе 1943 года И. В. Сталин, выступая по московскому радио в связи с решающими успехами Советской армии в Сталинградской битве, среди прочего, сказал: «Мне очень жаль, что в связи со старостью мне еще недолго осталось жить, чтобы поблагодарить греков, сопротивление которых сыграло решающую роль во Второй мировой войне». Видимо, Сталин знал, о чем он говорит[28].

2. Каритена. Сельская школа и продолжение учебы в Психико

Как и все греки, наша семья в годы войны тоже хлебнула лиха. Я уже упоминал, что либеральная и антифашистская газета моего отца «Неос Космос» была закрыта, а собственность семьи – типография и остальное оборудование – захвачены немцами. Маме с двумя маленькими детьми пришлось спасаться в горах Аркадии на Пелопоннесе. Первый и очень трудный год оккупации мы провели в Каритене, откуда ведет свой род наша семья Николопулосов, в доме у сестры отца тети Элени.

Я точно знаю, что, если бы мы остались у себя дома в Психико, мы бы не выжили. Город был блокирован немцами, и еду не подвозили. Германские оккупационные власти сразу же начали тотальную реквизицию продовольствия. Кроме того, британцы заблокировали все средиземноморские порты, в результате чего Греция, до войны ввозившая по 500 000 тонн пшеницы в год (или 40 % всего потребляемого зерна), оказалась полностью отрезанной от импорта продуктов питания. В один момент греки оказались заложниками «черного рынка», и вскоре на улицах Афин и других городов люди начали умирать от голода. В нашем районе Психико сьели всех птиц, очень быстро с улиц пропали также кошки с собаками. Особенно тяжелой в столице была холодная зима 1941/1942 года, когда от голода ежедневно умирали по триста человек. Всего в семимиллионной Греции за время оккупации умерли по этой причине, по разным оценкам, от трехсот до пятисот тысяч человек[29]. Эта трагедия получила у нас в стране название «Большого голода».

Помогать людям пытались греческая православная церковь и международные организации. При некоторых церковных приходах организовывались благотворительные кухни для детей и взрослых. Международный Красный Крест, который нехотя терпело в городе немецкое командование, время от времени продавал голодающим продукты питания с большими скидками, но эта помощь была ограниченной и совершенно неадекватной тогдашним потребностям. В самом начале оккупации в городе работал Американский комитет помощи на Ближнем Востоке («Ниар ист релиф»), созданный в целях оказания помощи сиротам, пострадавшим от геноцида армян и греков в Турции. Комитет раздавал людям еду бесплатно, но его очень быстро выгнали немцы. Пока организация действовала, там работала мама моего близкого друга Насоса Христидиса.

В общем, от голода многие горожане пытались спасаться в деревне. Вот и мы поехали в Каритену, к родственникам.

Каритена образовалась в центре Аркадии вокруг средневекового франкского замка («кастро»), выстроенного в XI–XII веках над ущельем реки Алфей. Эта полноводная река спускается с крутых Аркадских гор, огибает великолепный античный храм Аполлона, – близнец афинского Парфенона, – и направляет свои чистейшие воды в сторону Олимпии, родины Олимпийских игр. Греческие мифы рассказывают нам о прекрасных музах, живших в древнем Алфее. Одним словом, идиллические места. Туда мы и отправились с мамой и сестрой в апреле 1941 г. при приближении немцев к Афинам. Отец категорически отказался покидать город, не желая оставлять без присмотра дом и типографию.

Я помню, что в Каритену мы ехали на такси в колонне беженцев, перемещавшихся пешим ходом и на автомобилях. Параллельно с колонной двигались колоритные остатки британских войск, состоявших главным образом из австралийцев и новозеландцев, в последний момент направленных союзниками в помощь погибающей Греции и теперь направлявшихся в порт Каламата для переброски на остров Крит.

Эти войска были дислоцированы у нас в Психико под прикрытием вековых деревьев с конца 1940 года. Весной 1941 года они были посланы воевать вместе с греками на север в Македонию, где в ущелье Темби, недалеко от горы Олимп, располагался в тот момент важный участок линии греческой обороны против немецкого блицкрига. Однако войска союзников вынуждены были скоро вернуться ввиду опережающего продвижения немецких дивизий в Югославии и связанного с этим решения британского командования о выводе своего экспедиционного корпуса из Греции.

Из-за этих войск наша колонна подверглась интенсивной бомбежке немецкими штурмовиками. Две волны воздушной атаки прошли над нами, когда мы пересекали автодорожный мост через Коринфский канал. Немцы готовили захват моста и планировали блокировать канал кораблями с моря, чтобы затруднить эвакуацию британских войск. Однако мы успели перебраться на другую сторону канала и пережили бомбежку[30].

От бомб и снарядов беженцам пришлось укрываться в нишах, выкопанных в качестве укрытий в стенах канала, – высота этих стен около восьмидесяти метров. Помню, как небритые греческие солдаты, стоя на небольших земляных платформах, передавали нас, детей, сверху вниз, с одного уровня укрытий на другой, а вокруг падали бомбы, поднимая вверх столбы воды. В итоге, пройдя через это первое и весьма жуткое военное испытание, мы к вечеру доехали до города Триполиса, а с наступлением ночи добрались и до Каритены.

Приближалась Пасха, шла Страстная седмица. Насколько я помню, в Каритену мы прибыли 17 апреля, в ночь с Великого четверга на Великую пятницу. Пока наше такси медленно поднималось по извилистым улочкам селения, за нами следовала целая толпа любопытствующих местных детей. По дороге также двигались греческие солдаты, пешком возвращавшиеся домой от северной границы.

Пасха для греков – самый великий праздник года, поэтому солдаты пели грустные предпасхальные песни. В Каритене не было ни электричества, ни водопровода. Сотни лет жители возили воду на осликах по горным тропинкам. Это означало, что мы не просто оставили Афины и переехали в деревню, а переместились в другой век. В ту ночь, при свете керосиновых ламп, мы сидели за столом с нашими родственниками в доме тети Элени. Картина была совершенно средневековая. Там были только женщины и дети, ибо все мужчины, в том числе трое сыновей моей тети, были на войне.

Потом начали приходить местные мужчины, возвращавшиеся после боев в горах Албании. Их вид также напоминал о Средневековье: рваные полевые формы, заросшие щетиной и измученные, исхудалые лица. При первом их появлении близкие бросались к ним навстречу, но мужчины делали знак рукой – не приближаться, так как их одежда кишела вшами. Помню как в каждом дворе горели костры. Над кострами были подвешены огромные чаны с горячей водой, где кипела полная насекомых одежда воинов. Детей отправляли прочь, мужчины раздевались, бросали одежду в котлы и мылись. Так было в каждом дворе…

Мне в это время было шесть лет, а моей сестре – четыре, и мы осваивали наше «родовое гнездо». Мама бегала за нами и старалась объяснять все, что вокруг нас происходило. Ведь мама в первую очередь была профессиональным педагогом и только потом уже журналисткой. Она стремилась помочь нам воспринять две тысячи лет местной истории. Иногда история, мифология и местные порядки причудливо переплетались между собой в нашем сознании. Так, например, у моей сестры в Каритене неожиданно возник интерес к образу Пегаса. В горной Каритене люди столетиями использовали ослов и мулов для передвижения и перевозки грузов. Так вот, Элви решила, что в каждом подвале, где жили местные ослики, непременно должен был обитать Пегас. Наверно, именно тогда в ее душе поселилась мечта о будущем коннозаводческом бизнесе.

Выше я уже упоминал, что, живя в Америке, моя сестра занималась коневодством. На своем ранчо в штате Индиана она выращивала самых быстроходных лошадей в мире – арабских скакунов, которых мечтала внедрить на местные ипподромы. После смерти Элви – она умерла от рака в 1997 г., – дети моей сестры получили в наследство целый табун таких скакунов. Однако, будучи не в состоянии уплатить огромный налог на это наследство, мои племянники были вынуждены от него отказаться и передать все имущество американскому государству. Красавцы арабских кровей так и не попали на бега в США. Такая вот печальная история.

Но вернемся к военным событиям в Каритене. Вскоре там появился итальянский патруль. Надо сказать, что немцы, захватив Грецию, разделили ее на три зоны оккупации и сами непосредственно заняли только Афины, Салоники, Крит и несколько больших островов в Эгейском море. В греческих деревнях они не появлялись и контролировали их через итальянцев, которые, находясь под началом у немцев, должны были периодически инспектировать завоеванные последними территории. Даже в Афинах немцы, не располагавшие лишними войсками, держали в своих руках только пункты, имевшие военное значение. Всеми административными вопросами, как я помню, занимались итальянцы. Греческие территории во Фракии и Восточной Македонии, аннексированные болгарами, контролировались болгарской армией[31].

Разбитые греками в албанских горах итальянцы выполняли свою задачу с очевидной неловкостью и сильно не усердствовали. В Каритене итальянский патруль встретили погребальными песнями, стоя на крышах своих домов, вдовы и матери греческих солдат, погибших в Албании. В их числе была и наша тетя Элени, не дождавшаяся своего сына Василиса. Зрелище было душераздирающее. По итальянцам было видно, что они чувствуют себя весьма неудобно, но при этом не упустят случая чем-то поживиться.

Когда они вошли в наш дом, появившийся первым итальянский сержант быстро обнаружил упаковку с несколькими банками сгущенного молока, отправленную нам, детям, из Афин отцом. Свою находку он с торжествующим видом продемонстрировал командиру, молодому лейтенанту. Наша мама, выросшая в триестинской семье, свободно говорила по-итальянски и тут же обрушила на голову лейтенанта такой поток брани, что он, покраснев, приказал сержанту вернуть коробку, что тот и сделал с большим неудовольствием. Лейтенант извинился перед моей матерью и удалился. После этого инцидента престиж Розы Протекдикос, одержавшей победу над представителями войск Муссолини, необычайно возрос в глазах всех каритенцев.

В конце концов, итальянцы ушли и больше мы их не видели. Таким образом, во время Второй мировой войны моя вторая малая родина Каритена так и осталась не оккупированной неприятельскими войсками. Вообще, если говорить о Пелопоннесе в целом, то надо признать, что итальянские войска не оставили после себя больших разрушений. Те греческие деревни и городки, которые сгорели, в большинстве своем были сожжены немцами. А что касается Каритены, то ее сожгли сами местные жители уже позже, в ходе гражданской войны.

В Каритене мы прожили год. Именно там я начал ходить в школу.

Кстати, эта школа была построена на выхлопотанные моим отцом государственные средства, и отношение ко мне было самым благожелательным. Надо сказать, что вне школы существовали свои нравы, достаточно дикие, на мой взгляд. Так, например, любимым занятием школьников было метание камней друг в друга по правилам настоящей войны. Эти правила, например, гласили, что, если твой камень, описав определенную траекторию, заденет «противника», тебе засчитывается победа.

Узнав об этом, я однажды так удачно метнул свой камень, что попал прямо в голову деревенскому парню по имени Фриксос, укрывавшемуся за большим камнем неподалеку. Полагая, что я убил этого Фриксоса, носившего, кстати, имя мифологического героя, я направился в горы, решив последовать примеру моего предка Туркандониса и стать «абреком». Если учесть, что отец мальчика был начальником местной полиции, я не на шутку испугался. В результате «абреком» мне пришлось пробыть всего один день, так как меня искали всей деревней и кричали, что Фриксос жив и что я могу выходить из укрытия. Ну, я и вышел.

Надо сказать, что мы вовремя уехали из Каритены. Если бы мы остались еще на год, не знаю, чем бы это для нас закончилось. В конце 1942 года на Пелопоннесе замелькали первые вспышки грядущей гражданской войны. На контролируемых партизанами территориях начались конфликты между ΕΛΑΣ и теми местными крестьянами, которые не хотели вступать в ΕΑΜ. К политическим и иным разногласиям примешивались и старые деревенские и межклановые счеты, так что дома в деревнях горели часто. Позже в тех же местах появились вооруженные отряды правых, известные как «батальоны безопасности» и состоявшие на службе у правительства коллаборационистов. Эти отряды приходили из Патраса и Каламаты и сжигали уже дома тех, кто пошел в ΕΑМ. Такие столкновения происходили в горных районах Греции на протяжении всей оккупации.

Когда я в 1955 году первый раз после войны приехал в Каритену, я увидел, что половина домов сожжены. Я задал тете Элени вопрос: «Это сделали немцы?» Тетя ответила мне: «Нет, дорогой. Это сделали греки». К счастью, оба выживших на войне в Албании сына тети Элени успели вовремя сбежать в Афины. В Каритену они больше никогда не вернулись. Позже, в 1943 году, зачистку на Северо-Восточном Пелопоннесе делали уже немцы – вернее, австрийские альпийские стрелки. После свержения Муссолини и выхода Италии из войны германское командование ожидало там наступления со стороны британцев. Последние смогли обмануть германское командование относительно своих намерений и в итоге наступали в Сицилии. А за британскую военную хитрость заплатили несколько десятков греческих деревень. Но все это было еще впереди.

Вернувшись в Афины весной 1942 года, я начал ходить в школу. При этом моя мама приложила максимум усилий, чтобы мы с Элви забыли бесшабашные порядки Каритены и всерьез занялись учебой. Первой школой, которую я посещал, была начальная школа в Психико. Занимались мы, однако, не в самой школе, где при немцах был устроен госпиталь для немецких раненых, а в здании церкви Cв. Димитрия Солунского. Атмосфера этой церкви, ее мозаики и фрески так сильно повлияли на мой духовный мир и общий настрой, что я помнил о них всю жизнь. Именно они помогли мне открыть для себя Византию, о которой многие мои современники, увлекшиеся Западом, старались забыть, демонстрируя безразличие или даже некоторое пренебрежение к православной культуре.

Ничего удивительного в этом не было. В моей социальной среде в образовании и воспитании безраздельно властвовали европейские языки и европейская культура. Я, к примеру, по аналогии с героем «Евгения Онегина», раньше начал читать по-французски, нежели по-гречески.

После ухода немцев в октябре 1944 года, когда мы начали учиться уже в здании школы, обнаружилось, что стены там обильно разрисованы примитивными баварскими ландшафтами – творениями рук немецких раненых. Контраст между этими картинками и византийскими фресками был настолько разителен, что мы, школьники, ощущали явный диссонанс между духом византийской культуры и современной нам западной атмосферой. Я думаю, этот диссонанс ощущали еще наши предки со времен Возрождения. По счастью, наша строгая директриса Элени Параскева распорядилась забелить весь этот настенный «новодел», и мы сразу почувствовали облегчение. Подобные процедуры впоследствии были проведены практически во всех школах и лицеях района.

При всем том в детстве моими любимыми писателями были все-таки писатели Европы: Сервантес, Кнут Гамсун, Киплинг и особенно Артюр Гобино, которого я читал, разумеется, на французском языке. Последний просто завораживал меня своими историями о Среднем Востоке. (О его расистских взглядах я узнал много позже.) Разумеется, как все греческие подростки, я прочел увлекательные и патриотичные исторические романы Пенелопы Делта. Делта, известная греческая писательница и, кстати, дочь уже упоминавшегося мной греческого миллионера и мецената Бенакиса, родилась в Египте и с 1916 года жила и работала в Греции. Обращаясь в своих произведениях к великой истории греков и богатейшим традициям греческого народа, она фактически формировала мировоззрение молодого поколения в период становления греческого государства, начиная от балканских войн до Второй мировой войны[32].

В Греции были и другие писатели, создававшие книги для детей и подростков, но их читали гораздо меньше, чем иностранных авторов, так как все эти писатели пользовались архаичной «кафаревусой» (одним из двух современных вариантов новогреческого языка – упрощенной версией «койнэ», афинского диалекта древнегреческого языка эллинистического периода)[33].

Делта справедливо считала «кафаревусу» – язык государства, политической жизни и высокой литературы – сложной и неудобной для детского восприятия и писала на «димотики», разговорном народном греческом языке, используемом в повседневном общении. Яркий историко-литературный талант, человечность и простой, но образный язык, понятный и удобный для читательской аудитории, сделали Пенелопу Делта классиком национальной греческой литературы и одним из самых любимых детских авторов. Я читал ее запоем.

Читал я, конечно, и других классиков новогреческой литературы – Григориоса Ксенопулоса, прозаика и одного из создателей Общества греческих литераторов, и Александроса Пападиамандиса. Последнего называют «отцом» новогреческого романа и «греческим Достоевским». Тогда же я прочел и первые в моей читательской жизни биографические книги. Мне, например, особенно понравился роман Димитриоса Викеласа «Лукис Ларас», где на примере героя была показана судьба обычного человека, попавшего в необычные условия[34].

Интересно, что форму романа Викелас выбрал для описания событий своей собственной жизни. Автор происходил из хорошей хиотской семьи, все члены которой погибли в 1923 году от рук малоазиатских турок. Дополнительный драматизм этой истории придавал тот факт, что резня случилась в нарушение установлений самих османов – остров Хиос считался собственностью матери султана (и, соответственно, частью султанского гарема) и как таковой был неприкосновенным.

Что касается русской литературы, то в Греции в это время она ко мне в руки не попала, за исключением «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева, в котором я тогда мало что понял. С Достоевским, Толстым, Чеховым и другими русскими писателями я познакомился уже позже, в Америке, где читал их в английском переводе.

Библиотеки в Психико в то время не было. Она появилась только много позже, в 1970-х годах, когда местный муниципалитет приспособил под библиотеку заброшенный дом писателя Космаса Политиса. После войны в среде школьников царила культура «нечитающих». Да и какое могло быть чтение, когда на улицах валялись горы брошенной амуниции и можно было хвастаться перед друзьями своими находками? О литературе мы не говорили, книгами не обменивались, читали втайне друг от друга то, что имелось дома на иностранных языках.

В начальной школе Психико я проучился до десяти лет и, окончив ее в 1945 году, перешел на следующую ступень – в лицей. Лицейское образование я получал в уже упоминавшемся мной «Афинском колледже», созданном с помощью семей Бенакис и Делта. «Афинский колледж» был и остается для греков их собственным «Итоном». Мальчиков записывали туда с рождения. Из «Афинского колледжа» вышли несколько греческих премьер-министров и многие министры, а также большинство греческой профессуры, осевшей в европейских и американских университетах.

В «Афинском колледже» я учился в течение пяти лет, вплоть до 1950 года. Там все же поддерживался определенный баланс между греческой и западной культурами, поскольку мы сочетали освоение греческих классиков с подготовкой к жизни в современном мире с помощью углубленного изучения английского языка. Колледж придерживался американских подходов к образованию. Тогда считалось, что американская система образования более прогрессивная, нежели греческая, не в последнюю очередь благодаря интенсивным занятиям командными видами спорта, формирующими характер и гражданский дух. Должен, кстати, признаться, что к этим занятиям я относился без большого энтузиазма, предпочитая им более древнюю греческую традицию спортивного единоборства. Помню, что особенных успехов я добился в греко-римской борьбе и считался чемпионом школы в своем возрасте и весе.

Кроме того, в организации школьной жизни в «Афинском колледже» использовались некоторые американские практики, призванные формировать у учащихся навыки социального общения и демократического участия. Поэтому в каждом классе был избранный ученик-«президент», который вел тематические обсуждения и координировал разные внеклассные мероприятия. Я был таким «президентом» в своем классе в течение трех лет.

За время учебы в школе и лицее у меня, конечно, появились друзья. Надо сказать, что в Психико я и моя сестра были окружены детьми из очень пестрых в социальном смысле семей. С одной стороны, в нашем районе было много детей беженцев из Малой Азии. Их родители жили и работали в магазинчиках и мастерских, находившихся в помещениях закрытого старого рынка неподалеку от нашего дома.

Так, я помню, что дружил с сыновьями владельца химчистки братьями Михаилиди, а также с сыном смотрителя каменоломни Йоргосом Пицинасом.

С другой стороны, в округе было и немало отпрысков богатых семей, которые купили или построили дома в Психико. К этой среде принадлежал, например, мой друг Танасис Герцос, с которым я дружу и по сей день. Кстати, в школе у моего друга был русский наставник, Михаил Манко, заинтересовавший Танасиса Россией. Мой друг потом много лет работал в России и стал меценатом греко-российских культурных связей.

Значительную часть нашего послевоенного детского и подросткового контингента составляли дети греков диаспоры, а также дети от смешанных международных браков. Самым близким моим другом в то время был Питер Монти, сын атташе канадского посольства в Афинах и англизированной левантийки голландского происхождения. После войны Питер уехал в Канаду, учился там в иезуитском колледже, стал священником-иезуитом и уже много лет работает со слабослышащими людьми в качестве капеллана католической церкви в Оттаве. Кроме Питера, я близко дружил с Яном Хасиотисом и Алекосом Сикиотисом. Ян был сыном греческого морского офицера и матери-норвежки. Семья Сикиотис была из Южной Африки. С Алекосом мы после войны прочесывали остатки британских военных складов в поисках интересных находок. Однажды я нашел немецкий пулемет и мы с друзьями его осматривали. Во время этого осмотра Ян Хасиотис нажал на гашетку и чуть не потерял большой палец на правой руке, потому что пулемет выстрелил по-настоящему. Что стало впоследствии с Яном и Алекосом, я не знаю.

Самой яркой девочкой в нашей компании была Ксения Калагеропулу, дочь русской художницы-эмигрантки. Мама Ксении старалась организовать из нас детский театр. Не уверен, что из этого что-то получилось, зато ее дочь стала одной из самых известных в Греции актрис театра и кино.

Все мы, местные и приезжие, общались, играли в футбол или «воевали», используя в наших «боях» найденное оружие, иногда кидались камнями, как в Каритене. Мы дружили, не ощущая социальных различий. Именно тогда я впервые открыл для себя эти черты – демократизм и отсутствие чувства принадлежности к социальному классу, – свойственные грекам. Странным образом, мы воспроизвели в Психико атмосферу греческой деревни, где все равны. Нашей общей малой родиной был район Турковунья. Позже, когда я случайно встречался с членами нашего маленького сообщества, меня всегда поражали возникавшие между нами почти что родственные чувства.

Уже позже в Психико приехали американские подростки – дети военных и работников различных организаций, связанных с осуществлением объявленной в 1947 году доктрины Трумэна[35]. Они как будто перенесли в Грецию атмосферу американских предмес тий. Юные американцы ездили на велосипедах и играли в американские игры. Тогда я узнал, что такое комикс, супермен и Микки-Маус. Американские родители часто отмечали дни рождения своих чад детскими праздниками и приглашали на них юных соседей-греков. Когда мне исполнилось двенадцать лет, такой праздник устроила для меня и моя мама. Но самое главное – мы много говорили по-английски, что в итоге оказалось для меня очень полезным.

Помню смешное: уже тогда все мои американские друзья носили джинсы.

В Греции никаких джинсов и в помине не было, и мальчики-подростки до 18 лет носили шорты с длинными гольфами. Конечно, зимой, когда было холодно, все ходили с красными коленками. С 18 лет дозволялось иметь взрослый костюм, как у отца, обычно из тяжелого сукна и, как правило, один-единственный.

В общем, в 1947 году я возмечтал о джинсах. Мама нашла более-менее подходящий синий хлопчатобумажный материал, и мы обратились к госпоже Виктории – портнихе, обшивавшей нашу семью, беженке из Константинополя.

Разумеется, то, что в итоге получилось у госпожи Виктории, довольно слабо напоминало джинсы – портниха еще восприняла необходимость делать накладные карманы и молнию, но категорически отказалась использовать оранжевые нитки. Однако, несмотря ни на что, я был уверен, что являюсь единственным обладателем джинсов в Греции, и был совершенно счастлив! Через два года та же Виктория сшила мне настоящий мужской костюм, который позже пропутешествовал со мной в Америку и обратно в чемодане, где и по сей день хранится мой первый архив.

Стоит добавить, что наша портниха знала о моем увлечении оружием и как-то принесла мне из пригорода Пирея Кокинья, где она жила, кусок обшивки транспорта боеприпасов, взорванного в Пирейской гавани во время войны. Много позже я отнес его в Музей военной истории, где он стал одним из ценных экспонатов.

Лето 1947 года мы с мамой и Айви провели на Родосе, где в то время работал один из маминых кузенов, Георгиос Протекдикос. Додеканесские острова были захвачены у турок итальянцами в 1911 году, поэтому после Второй мировой войны они вошли в состав Греции. Наш родственник занимался восстановлением первых современных отелей Родоса, построенных итальянцами в период между двумя мировыми войнами. Позже он же получил заказ на электрификацию королевского дворца в Афинах. Так что на острове мы жили в хорошем номере и провели там все три летних месяца.

Кстати, в то лето нашим гостем и в Афинах, и на Родосе был представитель триестинской части семьи, 15-летний Пауло, правнук Марии Протекдикос, сестры моего деда. Один из его дядей воевал во время войны в итальянской армии и был захвачен союзниками в Северной Африке. Он два года провел в качестве военнопленного в Америке, о которой сохранил самые теплые воспоминания. При этом сам Пауло американцев ненавидел и, решив, что я слишком увлекаюсь ими, однажды жестоко избил меня. Это, кстати, послужило мне уроком и в дальнейшем я посвятил немало времени физическим упражнениям и заметно улучшил свою спортивную форму.

В 1950 году в возрасте пятидесяти четырех лет умер от лейкоза крови мой отец. Это заболевание часто встречается среди типографских работников и связано с отравлением организма свинцом и другими тяжелыми металлами. Папа много времени проводил в типографии и, к сожалению, не избежал этой участи. Он болел три года и долго лежал в больницах. Мама делала для отца все, что могла.

В этот период ему очень помогала солидная медицинская страховка Союза редакторов ежедневных афинских газет. Но, к сожалению, чуда не произошло.

Таким образом, мне пришлось определяться в жизни раньше, чем многим моим однокашникам. И хотя лицей я окончить не успел, учился я там неплохо и смог получить стипендию для продолжения образования в американском колледже. После войны наша семья осталась с весьма скудными средствами к существованию, поэтому платное обучение в Греции нам было не по карману. Однако другого в то время в стране не было, и идея продолжить образование в Америке казалась разумной. Мой свободный английский язык – продукт велосипедных прогулок с американскими друзьями – тоже помог делу, поэтому к 1950 году, когда я отбыл на учебу в США, я был полностью готов к школьной и студенческой жизни и вообще к жизни в этой стране – так, как если бы я там вырос.

3. Психико в период оккупации и гражданской войны

Хочу особо остановиться на памятном для меня времени немецкой оккупации Психико и начале гражданской войны в Греции.

Я уже упоминал, что в 1942 году мы вернулись из Каритены в свой дом на улице Хрисантемон. Там мы воссоединились с отцом. К этому времени немецкое командование открыло дороги в город, а британцы немного ослабили морскую блокаду, и ситуация для людей несколько улучшилась. В магазинах и на лотках уличных торговцев появились кое-какие продукты. «Черный рынок» заработал более активно, хотя там, разумеется, были дикие цены.

Кроме того, благодаря вмешательству Международного комитета Красного Креста и шведского правительства, с лета 1942 года немцы разрешили шведскому и турецкому Красному Кресту завозить в Афины муку, и голодные люди стали получать хлеб, а дети – манную крупу и молоко. Средства на эту операцию предоставили греческое правительство в изгнании во главе с Эммануилом Цудеросом и американская Ассоциация помощи пострадавшим от войны в Греции. Интересно, что помощь Красного Креста поступала не только в Афины, но и в остальную Грецию, где она распределялась среди населения через местные комитеты ЕАМ.

Склонные к юмору в любых обстоятельствах, греки начали распевать стишки, положенные на мотив известной мексиканской песенки «Сьелито линдо» («Прекрасное небо»), известной в России как «Челита» (перевод, разумеется, вольный):

Мясо и рыбу в трюме качает,

Сделайте нам одолженье —

Чего Ваша милость желает?

О чем желудок мечтает?

Ай-ай-ай-ай,

Швеции – слава!

Накрыла нам стол, —

Виват, хлебосол!

Споем мукомолу «Браво!».

Наша семья по сравнению с этими бедолагами находилась в гораздо лучшем положении, и мы в этот период от голода не страдали, хотя питались более чем скромно. Ели мы в основном хлеб и овощи, которые покупали на рынке у крестьян, привозивших в Афины на продажу продукцию своих огородов.

Во время войны мы стали есть не слишком популярную у греков свеклу. Очень хорошо шли свекольная ботва и капустные кочерыжки. Ни мяса, ни рыбы на нашем столе во время войны я не помню. (Между прочим, в период оккупации несанкционированная ловля рыбы была запрещена.) Одно время у нас была коза, но потом ее украли.

Однако не все жители Психико могли похвастаться таким относительным благополучием. Например, членам упоминавшейся выше семьи Ксенос пришлось очень несладко. Экономические потрясения военного периода привели к тому, что их вилла осталась недостроенной, а от другой приобретенной накануне войны недвижимости долго не было никакой прибыли, поэтому во время войны Афина и ее сын чуть не умерли с голоду. В конце концов, семья выжила только благодаря тому, что госпожа Ксенос преподавала музыку детям со всей округи, причем за гроши.

Кстати, я помню, что к концу оккупации активизировалась местная благотворительность. В начале 1944 года мой папа стал помогать голодающим. Он организовал в Психико комитет социальной солидарности, который собирал деньги и закупал продукты для примерно 1000 детей из бедных семей, в основном беженцев из Малой Азии, живших вокруг Психико и горы Турковунья. Я не знаю, где члены комитета доставали продукты, но помню, что они распределялись через местные школы. Кроме того, по праздникам организовывалась бесплатная столовая в открытом театре «Колизеум», находившемся в то время в сосновой роще неподалеку от церкви Св. Димитрия.

Тем не менее, несмотря на некоторое облегчение ситуации с едой, экономическое положение в целом было просто катастрофическим. Греческая экономика, изрядно подорванная шестью месяцами войны в Албании, была окончательно добита во время немецкой оккупации. Немцы попросту грабили природные ресурсы страны, реквизировали все топливо, продовольствие и медикаменты и отправляли вермахту в Северную Африку.

Вся хозяйственная инфраструктура была разрушена, большинство автомобильных и железных дорог, а также порты разбомблены немцами.

Был конфискован весь транспорт. Греческая промышленность на восемьдесят процентов лежала в руинах, резко упало сельскохозяйственное производство. Коллаборационистское правительство Георгиоса Цолакоглу – генерала, подписавшего греческую капитуляцию, выплачивало немцам стоимость оккупации своей же собственной страны, и в Греции стремительно развивалась гиперинфляция[36].

Я уже не говорю о том, что в годы оккупации немцы в массовом порядке убивали гражданских людей, подозреваемых в неповиновении или участии в греческом сопротивлении. Десятки тысяч мирных греков погибли в этот период от немецких репрессий или репрессий со стороны уже упоминавшихся «батальонов безопасности», созданных в 1943 году правительством Иоанниса Раллиса (он занимал пост главы правительства после Цолакоглу и преемника последнего Логотетопулоса). Эти батальоны свирепствовали в городах, действуя так, как действовали в то же время полицаи на оккупированной территории Советского Союза. На любого человека в галстуке они смотрели с подозрением как на либерального интеллигента, связанного с сопротивлением.

Кстати, в дальнейшем, после ухода немцев, «акции возмездия» против т. н. «коллаборационистов», т. е. людей, подозревавшихся в сотрудничестве с оккупантами, начали партизаны-коммунисты, а их, в свою очередь, громили «батальоны безопасности». И те и другие убивали людей тысячами.

Большинство евреев, проживавших до Второй мировой войны в Греции, погибли в лагерях смерти[37]. Так, в марте 1943 года была депортирована и практически полностью уничтожена процветавшая до войны пятидесятитысячная историческая еврейская община в Салониках. В октябре 1943 года вышел нацистский указ о регистрации евреев в Афинах[38]. Надо сказать, что некоторые греческие евреи успели покинуть страну еще до начала войны. Так, например, я помню нашу соседку по Психико госпожу Магнифико, которая в 1940 году уехала в нейтральную Португалию. Перед отъездом она оставила на мамино попечение свой холодильник. Электрические холодильники тогда считались невообразимым техническим новшеством, поскольку большинство людей хранили продукты в специальных деревянных ящиках. Мама сохранила холодильник госпожи Магнифико в целости и сохранности и вернула его хозяйке, когда та вновь появилась в Афинах в 1946 году.

Как правило, спастись удавалось тем евреям, которые убегали в горы или на другие территории, где немцы не появлялись, а итальянцы вели себя нейтрально. Еврейских беглецов там прятали у себя многие местные жители (часто при содействии ЕАМ). К чести греков, надо сказать, что их лучшие представители, включая архиепископа Афин и всей Греции Дамаскиноса, а также руководителей Академии наук, Афинского университета, Торгово-Промышленной палаты, крупнейших профессиональных и культурных ассоциаций и обществ, деятели культуры и искусства и др., протестовали против депортации евреев из Салоников[39], а греческие коммунисты выпустили осенью 1943 года прокламацию о единстве греческого народа и обещали всеми возможными средствами вести борьбу с преследованием евреев[40].

Известно, что даже сотрудники греческой полиции, на которую была возложена ответственность за исполнение указа о регистрации, выписали евреям довольно много паспортов с греческими фамилиями. Во главе полиции всю войну стоял кадровый полицейский Ангелос Эверт, по мере сил прикрывавший на своем посту и евреев, и эласовцев-диверсантов, и партизанские и британские агентурные сети. Немцы не подозревали его в саботаже из-за его баварских корней (предки Эверта приехали в Грецию еще в середине XIX века при короле Оттоне). Однако безжалостный каток геноцида был организован немцами крайне «эффективно», и большинству греческих евреев помочь не удалось.

Все та же Афина Ксенос во время оккупации чуть не погибла. Проходя по улице, немецкий офицер услышал, как Афина говорит с кем-то по-немецки, и решил, что она берлинская еврейка. Бедную женщину забрали в комендатуру и уже наметили к отправке в лагерь в Польшу вместе с другими обреченными людьми. На счастье госпожи Ксенос, сцену ее задержания на улице видел другой офицер, знавший, кто она такая. Он уведомил сына Афины Ламбиса и вместе с ним ходил по инстанциям, пока арестантку не отпустили. Но ей повезло больше остальных.

Из всего этого хорошо видно, что в период между 1941 и 1945 годами риск и опасность для жизни в Афинах были разлиты в воздухе, в том числе в Психико. Несмотря на все это, жители Афин и другие греки не побоялись в 1943 году выйти на несколько крупных демонстраций, организованных группами сопротивления. Каждая из них собрала от 100 до 500 тысяч человек и сопровождалась столкновениями с силами порядка, в которых было убито несколько сотен демонстрантов.

Наиболее впечатляющей была всеобщая забастовка и 300-тысячная демонстрация в Афинах в марте 1943 года против намеченной гражданской мобилизации и отправки в Германию греческих рабочих. В ходе этой демонстрации афиняне смогли занять Министерство труда и сжечь списки людей, подлежавших отправке. В июле того же года состоялась 500-тысячная демонстрация против расширения болгарской зоны оккупации, сорвавшая высвобождение дополнительных немецких дивизий для отправки на Восточный фронт.

Все эти акции не имели прецедентов в других европейских столицах и даже дали некоторым наблюдателям основание считать Афины «столицей европейского сопротивления»[41]. Из соображений объективности добавлю, что демонстрантам приходилось иметь дело главным образом с итальянскими, а не с немецкими солдатами, тем не менее каждая из этих акций повлекла за собой человеческие жертвы.

А недавно я услышал от своего друга Сифиса Захариадиса, сына генсека ККЕ Никоса Захариадиса, что его мама рассказывала ему о крупной стихийной демонстрации в связи с контрнаступлением Советской армии под Москвой. В течение всей оккупации многие люди в Афинах узнавали о положении дел на фронтах из радиосообщений Совинформбюро. Затем они рассказывали об услышанном своим знакомым или расклеивали по городу листовки об этих событиях. Так что, услышав 6 декабря 1941 года о том, что немцы отброшены на 40 километров от Москвы, тысячи афинян двинулись в центр города, где состоялась бурная 500-тысячная манифестация.

Сифис рассказал и еще одну историю о знакомой его матери, которая как-то раз громко играла на пианино, пока ее соседи этажом выше слушали московское радио. В это время в дом, услышав музыку, вошел немецкий офицер. Он сидел довольно долго, пока женщина, внутренне обмирая, продолжала играть свое музыкальное произведение. Дослушав, офицер похвалил ее игру и сказал:

«А если Вы и Ваши соседи и дальше собираетесь слушать московское радио, я рекомендовал бы делать это тише». Вот такие бывали во время войны эпизоды.

Непосредственных контактов с немцами у членов нашей семьи не было, если не считать того, что с ними имел дело отец по поводу издательства и типографии. Я уже раньше писал, что немцы все забрали, но стоит немного рассказать об обстоятельствах этого дела. В 1941–1942 годах немцы собрались издавать на Крите газету «Голос вермахта» для распространения в частях, воевавших на Ближнем и Среднем Востоке и в Северной Африке. Для этого они начали реквизировать в Афинах типографское оборудование. В основном афинские издатели пользовались старым, уже изношенным оборудованием. Папино же оборудование, закупленное в 1938–1939 годах и практически новое, оказалось самой лучшей добычей для германской военно-пропагандистской машины.

Папе фантастически повезло, что с немецкой стороны этим вопросом занимался приличный человек. Этого офицера звали Георг Дитрих, и он отвечал за издание немецких военных газет на территории всего Средиземноморья. До войны Дитрих был журналистом и владельцем газеты в Штутгарте, так что он смог оценить качество журналистской и издательской работы моего отца. Немец изыскал возможность хотя бы в какой-то степени компенсировать реквизицию, и отец получил сумму, которая помогла выживать не только нам, но и другим семьям, связанным с издательской группой «Та Граммата».

Несмотря на то что в повседневной жизни мы и другие жители Психико с немцами особенно не пересекались, не заметить немцев в нашем районе было невозможно. На некоторых дорогих виллах жили представители немецкого военного командования. Например, неподалеку от нас на улице Стратигу Калари в шикарном доме с великолепным садом жил какой-то генерал, по всей видимости занимавший высокий пост в штабе командования немецкими силами в Северной Африке. Во всяком случае, у дверей его дома всегда стояли часовые в форме африканского корпуса армии генерала Роммеля. В Психико также можно было видеть немецких артиллеристов: по району были рассредоточены артиллерийские орудия, за которыми следили соответствующие службы.

Но лучше всего я помню немецких раненых, гулявших по улицам и уютным скверам Психико. Они проходили лечение в госпиталях, располагавшихся в зданиях института «Арсакион» и «Афинского колледжа». Многие из них были очень загорелыми и носили на голове солнцезащитные шлемы. Я думаю, что свои ранения, в основном очень тяжелые, они получили в сражениях при Тобруке и Эль-Аламейне. Мне эти парни запомнились тем, что ходили группами и в полном молчании. Потом я понял, что это были последствия психологического шока.

При всех тяготах и опасностях военной действительности, жизнь в Психико, и в частности в нашем доме, продолжалась. Я уже ранее отмечал некоторую театральность всего того, что в нем происходило. Эта театральность сохранилась и во время войны. Так, уже известная читателю хозяйка дома и бывшая покорительница мужских сердец Константинополя Пенелопа оказалась женщиной, склонной к интригам и не слишком надежной супругой своего мужа Атанасиоса Эфстратиадиса. Она не верила, что ее зять вернется с войны, и всеми мыслимыми и немыслимыми способами привлекала для дочери Маро потенциальных женихов.

При этом, как стало известно позже, Пенелопа заходила довольно далеко и даже использовала какие-то приворотные зелья, которые подливала объекту ее интереса в кофе. Одно время в качестве такого объекта она рассматривала даже моего отца, но потерпела позорное фиаско. Интриги неуемной Пенелопы затевались на глазах у нашей кухарки Гарифо и крайне ее возмущали, поэтому она считала правильным предупреждать о них мою мать. Кажется, впоследствии Пенелопа была очень сконфужена, когда зять Харилаос вернулся с фронта, забрал Маро и ребенка и немедленно отбыл в Патрас.

Одновременно госпожа Эфстратиадис занялась собственной личной жизнью и завела любовника по фамилии Дзиффер, который ежедневно навещал ее после ухода мужа в контору. Иногда Атанасиос возвращался домой раньше времени, и потревоженный любовник вынужден был прыгать через окно в сад, что прекрасно могли видеть все, включая детей, кто находился на первом этаже в нашей части дома. После этого господин Дзиффер, являвшийся, помимо всего прочего, близким другом Атанасиоса, обходил дом с другой стороны и звонил в парадную дверь, возвещая о своем прибытии к обеду. Сейчас трудно представить себе, что весь этот цирк происходил во время войны, в 1942–1944 годах, но, как говорится, «из песни слова не выкинешь».

Сильно поражал всех во время войны обитатель подвала старик Корнелиус. Каждое утро Корнелиус вставал в восемь часов, выходил в сад под нашим балконом и обливался холодной водой из-под садового крана. Затем он возвращался в дом, одевался, пил кофе и уходил пешком за двадцать километров в афинский пригород Неа-Иониа, где жили беженцы из Малой Азии и где располагалась носочная фабрика его племянников. Там Корнелиус забирал тюк с новой партией изготовленных носков и шел дальше, на рынок, где распродавал носки, забирая себе долю и оставляя остальное своим родственникам. И так изо дня в день, при полном отсутствии транспорта. Он был очень гордый и хотел обеспечивать себя сам.

Мы не знали, были ли у нашего соседа из подвала когда-либо свои дети – в Трапезунде нередко бывали резни. Но Корнелиус выжил и даже сумел заработать кое-какие деньги, обменивая людям сохранившиеся у них старинные и обычные золотые монеты на золотые британские фунты, имевшие хождение по всей Греции и остальной Европе в период оккупации. Фунтами старик никогда не торговал – его маленькую прибыль составляла разница в содержании золота между британскими и прочими монетами.

Поскольку англичане вбрасывали в страну немалые деньги, поддерживая греческое сопротивление, эти фунты, именовавшиеся в Греции лирами, в большом количестве всплывали на черном рынке и служили достаточно стабильной валютой. Немецкие марки и итальянские лиретты были привязаны к греческим драхмам, выпускавшимся коллаборационистским правительством, и на них мало что можно было купить. Суммы, указанные на греческих банкнотах, исчислялись миллиардами драхм. Поэтому люди, которые во время оккупации работали в государственных учреждениях, вынуждены были распродавать свое имущество и ужасно голодали.

В нашем доме на Хризантемон, 17 мы прожили до начала 1943 года, когда нас вдруг выселили. Немецкое командование ожидало десантной операции англичан в Греции и начало укреплять фортификации на горе Турковунья. По нашей улице в районе нового рынка и дальше в направлении на юг, к центру города, должна была пройти система траншей, составлявшая часть этих фортификаций. Немцы забрали у владельцев все дома на нашей улице и еще несколько домов поблизости и развернули там казармы для солдат и офицеров.

Нам ничего не оставалось, как пойти жить к родственникам.

Поселились мы в доме покойного Спироса Николопулоса на улице Стратигу Калари в доме номер 21. Там жили вдова брата Спироса Иоанниса тетя Маранфи, с матерью и сыном Костасом, и однокашница Маранфи Элени Параскева, о которой я уже упоминал как о директоре моей школы. Вместе с моей мамой Розой они составляли колоритную группу выпускниц института «Арсакион».

В доме была своеобразная, почти музейная, атмосфера – в прихожей стоял бюст Спироса, бережно сохранялись его библиотека и архив. У тети Маранфи наша семья прожила около года. В начале 1944 года мы переехали на улицу Парнисос, где муниципалитет предоставил нам в аренду пустовавший дом. Там мы прожили до освобождения Афин. Странно, но каждый раз, переезжая в новый дом, мы как бы начинали жить в новом мире, с новыми родными, друзьями и т. д.

Я хорошо помню, как 12 октября 1944 года зазвонил колокол нашей церкви Св. Димитрия. Одновременно зазвонили все городские колокола: немцы покинули Афины. Продвижение Красной армии по Дунаю угрожало им окружением, поскольку закрывало выход с Балканского полуострова. Так что немцы уходили из города весьма поспешно. Солдаты и офицеры вермахта собрали вещи, сели в свои грузовики и уехали. В нашем доме от них осталась только чужая мебель, конфискованная для нужд немецкой казармы, и рисованный портрет Гитлера с назидательной записью о величии фюрера, выполненной от руки в готическом стиле на обороте.

В итоге немцы ушли, как и пришли, через Северную Грецию и Югославию, оставляя за собой разрушенные автомобильные и железные дороги. Возможно, что и Афины могли бы сильно пострадать при немецкой эвакуации, но, как потом стало известно, отступление немцев из города осложнили бои с силами подвижных отрядов 1-го корпуса ΕΛΑΣ, стремившегося воспрепятствовать разрушению немцами важнейших городских объектов, дорог и электростанций. Благодаря этому особых разрушений в Афинах не было, электричество работало, на улицах шла более или менее нормальная жизнь.

Одновременно британские и греческие войска с итальянского фронта в символическом количестве десантировались в пелопонесском порту Патрас во главе с министром обороны правительства Греции в изгнании Панайотисом Каннелопулосом. Их встречали эласовские почетные караулы. Партизаны, кстати, были довольно плохо одеты – униформ у них не было, так же как и приличной обуви. Некоторые носили на головах немецкие каски, на которых было написано «ΕΛΑΣ».

Созданное немцами марионеточное коллаборационистское правительство развалилось, а его члены разбежались по домам. Улицы Афин пестрели флагами и были переполнены людьми. То тут, то там образовывались стихийные группы, где пели и танцевали, а также качали военных – британцев и греков, вернувшихся из Италии и Египта. Как я понимаю, так же чествовали членов ΕΛΑΣ в рабочих районах города.

В общем, в те дни в сердцах моих соотечественников царили восторг и надежда на счастливое будущее – дорога для прихода к руководству страной легитимных греческих властей была открыта. Однако политическая ситуация была очень непростой. Помимо короля Георга и правительства в изгнании в Каире, находившегося там с 1941 года, финансировавшегося британцами и признававшегося легитимным союзниками, в Греции с марта 1944 года действовало так называемое «правительство в горах», созданное левыми партиями и провозгласившее курс на «народную демократию». Это правительство, также известное как Политический комитет национального освобождения (ΠΕΕΑ)[42], возглавлял социалист и близкий друг моего отца Александр Сволос, однако его фактическим лидером был коммунист Георгиос Сиантос.

По сути, Комитет представлял собой временное правительство, созданное в противовес прогерманским афинским коллаборационистам и роялистскому «эмигрантскому» правительству в Каире, не признававшемуся левыми силами. Это правительство опиралось, с одной стороны, на уже упоминавшийся ранее Национально-освободительный фронт (ЕАМ), который к 1944 году превратился в массовую политическую организацию, объединявшую представителей четырех греческих левых партий и симпатизировавших им патриотических сил, и с другой – на Греческую народно-освободительную армию (ΕΛΑΣ), созданную в декабре 1941 года как военное формирование ЕАМ и возглавлявшуюся кадровым полковником Стефаносом Сарафисом и коммунистом Арисом Велухиотисом[43]. C 1943 года объединение имело собственную дипломатическую миссию, через которую шли связи с коммунистами за рубежом, а также с западными союзниками.

ЕАМ-ΕΛΑΣ были безусловными лидерами в движении греческого сопротивления и претендовали на центральную роль в политическом устройстве послевоенной Греции. На пике своего влияния ЕАМ насчитывал около полутора миллиона членов, в том числе по 70 000 человек в ΕΛΑΣ и ее действующем резерве и 400000 человек в ΕΠΟΝ, Объединенной Всегреческой организации молодежи[44]. Преобладающее влияние левых сил в стране подтверждают и послевоенные исторические исследования, свидетельствующие о том, что к моменту освобождения Греции от немецкой оккупации выражающее интересы EAM «правительство в горах» фактически осуществляло власть почти на всей территории Греции[45]. Местные комитеты ЕАМ также действовали по всей стране, занимаясь как военно-политическими, так и экономическими и социальными вопросами.

Несмотря на то что ПЕЕА пользовался поддержкой значительной части населения страны, англичане его не признавали и намерены были всячески препятствовать захвату власти в Греции коммунистами. Тем не менее это была сила, с которой надо было считаться.

Интересно, что ЕАМ и ПЕЕА получили поддержку у большинства военных моряков, служивших в соединениях греческих ВМС, базировавшихся в Каире, Александрии и Порт-Саиде. В апреле 1944 года там вспыхнули волнения, связанные с деятельностью антифашистской военной организации, пытавшейся оказать давление на правительство в изгнании во главе с Эммануилом Цудеросом с тем, чтобы заставить его признать ПЕЕА как основного партнера и действительного представителя Греции и сформировать правительство национального единства.

Восстание было практически всеобщим, к нему присоединился даже командующий флотом адмирал Константинос Александрис. Однако британцы потребовали от греческого командования немедленно подавить беспорядки, пригрозив в противном случае потопить греческий флот в Александрии. Этим вопросом занимался лично Черчилль. В итоге операцию по блокированию мятежников проводили силами британцев заменивший Цудероса в ходе этого кризиса новый премьер-министр Софоклис Венизелос и новый командующий флотом Петрос Вулгарис. К концу операции из 30000 греческих военнослужащих на Ближнем Востоке 20000–22000 солдат и офицеров оказались в британских концентрационных лагерях в Египте, Эритрее, Судане и Ливии.

Другими претендентами на политическое влияние были патриотические группировки правого, антикоммунистического толка, в том числе Национально-республиканская греческая лига (ΕΔΕΣ) Наполеона Зерваса[46] и в меньшей степени Национальная социальная оборона (ΕΚΚΑ) Димитриса Псарроса[47], с того же 1943 года находившиеся в состоянии ожесточенной борьбы с ΕΛΑΣ.

В их рядах находилось немалое число военнослужащих старой греческой армии. Вообще, еще в 1941 году в этой армии произошло размежевание – одна часть ушла к коммунистам и примкнула к ΕΛΑΣ, тогда как другая пополнила собой вышеупомянутые группировки, существовавшие при поддержке англичан. Немцы старались не воевать с антикоммунистами и де-факто к 1943 году сделали из них коллаборационистов, вошедших в «батальоны безопасности».

Уже с начала 1944 года – когда после поражения в Сталинграде и Северной Африке немцы начали отступать под натиском Красной армии в Центральной и Южной Европе и перспектива освобождения Греции стала реальной – начались многосторонние переговоры между основными греческими партиями и политическими группировками. В мае того же года состав нового правительства, которому предстояло действовать от имени короля, был согласован. В результате достигнутого компромисса «правительство в горах» было интегрировано с «правительством в изгнании» в демократическом правительстве национального единства. Новое правительство включало представителей всех политических сил Греции, кроме коллаборационистов. ΕΑΜ, рассчитывавший обеспечить себе долю министерских постов, соответствовавшую политическому весу организации, в итоге получил только четверть этих постов.

Согласование происходило в Ливане под руководством только что заступившего на свой пост очередного премьер-министра в изгнании Георгиоса Папандреу. А 26 сентября в итальянской Казерте ΕΑΜ-ΕΛΑΣ пошли на дальнейшие уступки, подписав с Папандреу, британским командованием и лидером ΕΔΕΣ Зервасом соглашение, передавшее все вооруженные формирования в стране в подчинение верховного главнокомандования Греции, фактически возглавлявшегося британским генералом Скоби. Соглашение, в частности, запрещало любые военные действие в Афинах, кроме санкционированных британским командованием, и безоговорочно объявляло «батальоны безопасности» вражескими формированиями[48]. 14 октября в Афины вступили британские парашютисты, а также подразделения греческого Священного полка и Греческой 3-й горной бригады. Вместе с войсками, вернувшимися на Родину с итальянского фронта, пришел мой кузен Дори Протекдикос. Когда в Греции появились немцы, он, как и многие другие, добрался морским путем до Среднего Востока, где вступил в Священный полк и успешно воевал с немцами в Северной Африке. За проявленную в этих сражениях храбрость Дори в возрасте восемнадцати лет был произведен в лейтенанты прямо на поле боя, в Эль-Аламейне. Разумеется, нас, детей, интересовал в первую очередь он, а не старик Папандреу.

Часть Священного полка расположилась в Психико, в здании моего будущего лицея на территории «Афинского колледжа». Дори немедленно появился в нашем доме вместе с товарищем, нагрузив мою бедную мать большим тюком с обмундированием, приготовленным на стирку. Мне тогда было девять лет, но я потребовал, чтобы меня одели в одну из принесенных кузеном униформ, и в таком виде вышел на улицу в качестве «освободителя». Наши соседи и друзья были свидетелями этой комичной сцены.

Вслед за греческими формированиями и передовыми британскими подразделениями 18 октября 1944 года в Афины прибыли правительство Георгиоса Папандреу и представители союзного военного командования во главе с генералом Скоби. Мы, разумеется, радовались назначению Папандреу, поскольку, как я уже упоминал, до войны он работал политическим советником газеты «Неос Космос» и был близок к моему отцу. Однако самому Папандреу пришлось нелегко, так как за эйфорией первых дней освобождения последовали три месяца своеобразного междуцарствия, когда развернулась закулисная борьба за власть между греческими политиками. В эту борьбу включилась и новая номенклатура ΚΚΕ.

Хотя коммунисты и участвовали в правительстве Папандреу, в руководстве ΚΚΕ шел спор о том, что делать дальше: продолжать сотрудничество с Папандреу или немедленно захватить власть и установить полный контроль над страной. Коммунисты не верили, что британцы будут долго терпеть их в правительстве. На тот момент у них было явное преимущество в военной силе: ΕΛΑΣ контролировала большую часть материковой и островной территории Греции. Помимо всего прочего, ΕΛΑΣ представляла собой армию вполне регулярного типа, так как в нее входили профессиональные кадры довоенной национальной греческой армии. По разным причинам эти военнослужащие не покинули страну с приходом немцев и воевали против последних в составе партизанских частей, причем в значительной степени оружием, использовавшимся национальной армией в войне с итальянцами в Албании.

Замечу, что не последнюю роль в превращении к 1944 году коммунистов в ведущую военную и политическую силу страны сыграли и действия британского правительства. Как я уже писал, первые партизанские группы возникли в греческих горах еще зимой 1941 года, и самые эффективные из них были под коммунистическим руководством. В последующие два года англичане, опасавшиеся, что Греция и Югославия станут союзниками Гитлера, и понимавшие, что коммунисты – единственная сила, которая ни при каких условиях не сможет договориться с немцами, наводнили обе эти страны агентами «Интеллидженс сервис» и практически каждую ночь сбрасывали в местах расположения ΕΛΑΣ оружие, боеприпасы и контейнеры с золотыми фунтами стерлингов.

Позже, по мере усиления ΕΛΑΣ, британские стратеги перешли от поддержки Греческой народно-освободительной армии к активному противодействию ей как в военном, так и в политическом отношении через усиление поддержки ΕΔΕΣ и ΕΚΚΑ.

Одновременно с англичанами в Греции в это время действовала и группа офицеров-грекоамериканцев из Управления стратегических служб США, симпатизировавших партизанам и наблюдавших за действиями британских союзников. Будучи убежденными сторонниками демократического правления и с подозрением относясь к колониалистским манипуляциям Великобритании, Рузвельт и его правительство скептически относились к «монархическому плану» Черчилля для послевоенной Греции и стремились ему воспрепятствовать.

Папандреу понимал крайнюю сложность всей этой ситуации и попытался начать кампанию по созданию новой национальной гвардии, которая могла бы объединить все существующие военные формирования партизанского типа, а также средневосточные войска. Предполагалось, что частью этой кампании, проходившей в середине октября – конце ноября 1944 г., станут демобилизация и разоружение ΕΛΑΣ и ΕΔΕΣ.

Однако британское военное командование в первую очередь заботилось о разоружении ΕΛΑΣ. Еще до декабрьских событий, обостривших противостояние политических сил в Греции, британцы настаивали на выполнении Казертского соглашения и стремились держать отряды ΕΛΑΣ на периферии, не допуская их в Афины. Например, я помню, как у нас в Психико, неподалеку от «Афинского колледжа», появилась группа партизан с лошадьми и повозками и осталась в здании колледжа на ночлег. Не знаю, зачем эти люди приехали в наш район, – возможно, просто крестьянские парни захотели посмотреть на столичную жизнь. Однако их «экскурсия» закончилась плачевно: в середине ночи отдых партизан был прерван появлением отряда британских военных, ослепивших мирно спавших мужчин светом автомобильных фар и предъявивших им приказ генерала Скоби о сдаче оружия. В результате эласовцы, униженные, но не готовые идти против союзного командования, были разоружены и отправлены на все четыре стороны.

Подобные эпизоды не могли остаться без последствий. Трения между сторонами усиливались. Коммунистическое руководство не желало соглашаться на ослабление своего влияния, особенно учитывая, что британцы и правительство Папандреу делали ставку на вооруженные формирования правых. Поэтому министры – выходцы из партизан подали в отставку, покинув правительство. Начался политический кризис, так как все вооруженные силы, возглавляемые компартией, отказались разоружиться и войти в состав новой национальной гвардии.

За этим последовала серия демонстраций в поддержку ΕΑΜ на улицах Афин, и в самом начале декабря 1944 г. вспыхнул вооруженный конфликт между партизанскими силами ΕΛΑΣ, с одной стороны, и силами правительства Папандреу и британскими частями – с другой. В результате военных столкновений 3 декабря новое правительство Греции и небольшой британский военный контингент оказались изолированными в здании греческого парламента на площади Конституции в центральной части города. Практически во всех районах города, в том числе у нас в Психико, появились партизанские отряды, приступившие к установлению «народной власти».

В этот момент многим казалось, что коммунисты берут верх и дорога к власти для них открыта. В это уверовали и сами коммунисты. Однако, к несчастью для них, греческим коммунистам был неизвестен тот факт, что на переговорах Черчилля со Сталиным в Москве в начале октября 1944 года, когда обсуждалась послевоенная судьба Балканских стран, появилась знаменитая «процентная формула», по которой Черчилль признал за Сталиным решающее влияние в освобожденных Красной армией Болгарии и Румынии, но не в Греции. (По Югославии была принята т. н. компромиссная процентная формула 50 на 50, а по Греции и Румынии – формула 90 на 10 и 10 на 90, что применительно к греческой ситуации практически означало, что независимо от степени народной поддержки коммунисты не могли составлять более десяти процентов от общего числа членов любого нового послевоенного греческого правительства[49].

Будучи в неведении относительно этих договоренностей, греческие коммунисты пошли на авантюрный шаг и сообщили Сталину, что уже контролируют страну. При этом они попросили помочь им оружием и боеприпасами. Коммунисты были уверены, что Сталин их поддержит, не понимая, с кем имеют дело. А Сталин, опасавшийся заключения сепаратного мира между союзниками и Германией, не хотел раздражать Черчилля и Рузвельта, и их, естественно, не поддержал. Известно, что ответ из Советского Союза пришел руководству компартии через лидера болгарских коммунистов Георгия Димитрова, жившего в то время в Москве. В письме Димитрова содержались ссылки на опасность международных осложнений и нехватку оружия. Глава советской военной миссии в Греции полковник и разведчик Григорий Попов также рекомендовал греческим коммунистам проявлять сдержанность и воздерживаться от резких шагов.

Тем временем оценил обстановку и Черчилль, ожидавший, что коммунисты попытаются взять власть силой оружия. 25 декабря 1944 г. он сам прилетел в Грецию и сел за стол переговоров со всеми партиями, включая коммунистическую, которая к тому времени уже месяц вела военные действия. Черчилль активно искал политический выход из положения и одновременно направил в Грецию четыре британские дивизии, доведя численность британских войск в стране с 8 до 50 тысяч человек. С этого момента фактически борьбу с коммунистами на улицах Афин вели британские танки. Интересно, что британские силы, направленные в этот период в Грецию, были вдвое мощнее экспедиционного корпуса, воевавшего против вермахта в 1941 году. Операция проводилась под названием «Манна» и официально была предназначена для раздачи гуманитарной помощи греческому населению. По иронии судьбы, частью операции «Манна» были бомбардировки британской авиацией рабочих кварталов в Пирее.

В результате прямого военного вмешательства англичан битва за Афины разрешилась поражением левых сил. Последние были вынуждены покинуть город и уйти вглубь страны, где партизанская армия еще владела ситуацией. Оставив Афины, коммунисты захватили с собой в качестве заложников большое число афинян. Шесть тысяч человек они убили еще в городе. При этом пострадали в первую очередь не столько простые горожане, сколько представители афинской буржуазии и творческой интеллигенции, что говорит о классовом характере всего этого конфликта.

Неудивительно, что после подобных эксцессов непродолжительного коммунистического правления настроения греческого населения изрядно переменились и коммунистические порядки потеряли былую популярность.

Не получив поддержку с Севера, коммунисты осознали, что проиграли этот раунд гражданской войны, и пошли на уступки, заключив политическое соглашение с правительством Папандреу и британским командованием. Однако разоружаться в одностороннем порядке они все равно не были готовы и игнорировали соответствующий приказ генерала Скоби.

В это время англичане закончили формирование Национальной гвардии, в состав которой, по согласованию с правительством и в нарушение Казертского соглашения, было включено большое количество элементов из «батальонов безопасности». Национальная гвардия получила поддержку от Черчилля в виде британских войск, авиации, артиллерии и других вооружений, а также греческих войск, переброшенных из Италии.

Надо сказать, что «батальоны безопасности» вели себя не менее жестоко, чем коммунисты в Афинах. В этом смысле жутким примером служит трагический конец упоминавшегося комиссара ΕΛΑΣ Ариса Велухиотиса. Летом 1945 года в результате окружения и разгрома его отряда правительственными войсками лидер ΕΛΑΣ покончил самоубийством, подорвав себя гранатой. Участвовавшие в акции головорезы-роялисты из нерегулярных правых формирований отрезали головы Арису и его адъютанту Дзавеласу и выставили их на обозрение в городе Трикала.

В общем, коммунистам пришлось признать свое поражение. Новое соглашение, подписанное ΕΑΜ в феврале 1945 года в местечке Варкиза под Афинами, обязало левых разоружиться[50], и ΕΛΑΣ была распущена.

В последующие пять лет с созданной преимущественно американцами новой Национальной армией Греции воевала преемница ΕΛΑΣ Демократическая армия Греции, вооруженное крыло ККЕ. Но это было уже не то, потому что по большому счету левые потеряли свои вооруженные силы. А из Советского Союза по этому поводу не донеслось ни звука.

Когда я начал осмысливать историю греческой гражданской войны, я долго не мог понять, почему, по сути дела контролируя страну, коммунисты пошли на заключение соглашения в Казерте и тем самым подписали себе смертный приговор. Лишь много позже я услышал от человека, близко знавшего генсека ККЕ Захариадиса и бывшего для меня достоверным источником, что по этому вопросу руководство компартии ходило консультироваться в посольства СССР в Каире и Бейруте. Некоторое время от Сталина не было ответа, а потом один из послов сказал, чтобы подписывали. А о «процентном соглашении» греческие коммунисты, как и весь мир, узнали только в 1953 году из мемуаров Черчилля.

Тем временем Афины пытались вернуться к мирной жизни. Во время декабрьских событий город понес огромные потери и находился в ужасном состоянии. Было взорвано множество зданий, ведь Афины были настоящим полем боя в течение тридцати трех дней.

В этой обстановке вернулся из Дахау Никос Захариадис, просидевший в немецком концлагере всю войну. В начале 1945 года он появился в городе одетым в британскую военную форму и немедленно взял на себя руководство компартией. Сразу же обнаружилось, что он против договоренностей, заключенных в Варкизе. Всю вину за военные неудачи Захариадис возложил на своих коллег по ЦК. При этом он резко развернул партию в направлении реванша, решив предпринять новую попытку взять власть.

По инициативе секретаря и под его железным руководством в начале 1946 г. начался новый этап гражданской войны, на этот раз в Северной Греции. Теперь целью коммунистов был захват достаточной территории для провозглашения отдельного государственного образования – Греческой демократической республики, которая должна была самостоятельно продержаться до момента своего признания со стороны стран народной демократии во главе с СССР.

Пользуясь послевоенной неразберихой в стране, Демократическая армия, созданная Захариадисом, смогла осуществить первый этап этого плана и создать на территориях у границы с Албанией и Югославией некое объединение, в котором было сформировано собственное прокоммунистическое правительство. Однако Сталин продолжал придерживаться принятой ранее позиции и не признал новую «страну». Соответственно, никакой помощи от СССР греческие коммунисты не получили. Сталин не верил в успех армии Захариадиса и предупредил Югославию, что «восстание в Греции должно быть свернуто»[51].

Почему Сталин обращался именно к югославам? Потому что последние, в лице Тито, надеялись использовать действия греческих коммунистов для создания так называемой независимой «Эгейской Македонии», ее последующего присоединения к Югославской Македонии и объединения обеих Македоний в единую Федерацию под руководством югославского лидера. Столицей этой единой новой Македонии, по плану Тито, должен был стать греческий город Салоники.

В свете подобных замыслов, ссора Тито со Сталиным была неизбежна, и тут коммунисты допустили неожиданный политический просчет. Притом что вся военная помощь коммунистам шла исключительно из Югославии[52], Захариадис в конфликте Тито со Сталиным открыто поддержал последнего.

В ответ Тито принял решение закрыть границу Югославии с Грецией и отложить осуществление всех планов о создании Эгейской Македонии. Захариадис оказался в капкане. С одной стороны, коммунистам элементарно не хватало сил для продолжения войны. С другой стороны, в это же время национальная армия стала более боеспособной, получив дополнительную военную помощь от американцев.

В результате в 1948–1949 гг. операциями крупного масштаба национальная армия сокрушила армию левых сил. Выжившие в этих боях коммунисты были разоружены и разосланы своим руководством по всем соцстранам, начиная с Советского Союза, где примерно двенадцать тысяч человек получили «великодушное» разрешение Сталина поселиться в городе Ташкенте[53]. На этом закончилась греческая гражданская война. Вскоре Греция вошла в НАТО вместе с Турцией, обеспечив себе полную поддержку со стороны США, а греческая компартия и левое движение в целом стали маргиналами в греческой политической жизни на несколько десятилетий…

Но посмотрим, как все эти исторические события соотносились с реальной жизнью моей семьи и ее окружения в Психико, где в середине октября 1944 г. я участвовал в торжествах по поводу освобождения Греции от немцев. Как мы помним, немцы за время своего пребывания укрепили район системой фортификаций: дзотами, окопами и т. д. Все это они оставили нам «в наследство». Вскоре появились представители партизанской армии, которая закрепилась на этих местах, и в течение ноября в Психико установилась партизанская власть, пользовавшаяся военной и гражданской инфраструктурой, оставленной немцами. Это были люди, участвовавшие в организации антифашистского сопротивления под руководством ΚΚΕ. Через них ΚΚΕ учредила у нас «народную демократию».

В новых органах власти главной фигурой была некая Афанасия – владелица киоска на автобусной остановке Фарос. Как и большинство других кадров новой власти, она являлась беженкой из Малой Азии. Обычно эти люди проявляли организационные и деловые качества, необходимые для формирования коммунистического аппарата. Вообще, надо иметь в виду, что беженцы из Малой Азии составляли подавляющее большинство греческих коммунистов. Они, как правило, были бедными, не имели хороших жизненных перспектив и легко попадали в орбиту коммунистической пропаганды.

Итак, Афанасия бросила свой киоск и переехала к нам на улицу Хризантемон, в виллу, хозяева которой вовремя ретировались в более безопасное место. Мы, дети, подружились с ее маленьким сыном и вместе играли. Нашей любимой игрушкой был огромный револьвер, раздобытый мальчиком из боеприпасов матери.

На нашей улице появилась также семья одного комиссара, прошедшего войну в горных партизанских соединениях. Семья состояла из самого комиссара, которого звали Христос Стурайтис, его супруги Ламбринии и трех маленьких ребятишек – Тасоса, Такиса и Йоргоса. Эти дети были членами существовавшей в горах организации юных коммунистов. Их головы были забиты лозунгами и призывами, совершенно нам тогда незнакомыми. Они тоже пели партизанские песни, которые я процитирую дословно (в русском переводе, разумеется):

Это мы, Эллада, твои дети,

Которые поднялись в горы,

Чтобы воевать

За тебя и твою свободу…

Мы написали

На наших знаменах:

«Народная демократия

Без короля»…

Мы не хотим,

Чтобы он вернулся в Грецию,

Он должен об этом сам подумать —

И он, и вся его свита.

Мы не будем работать,

Чтобы они ели!

Мы не боимся немецких пуль

Или фашистских кинжалов.

В наших сердцах мы несем

Народную демократию без короля…

От этих ребят мы получили первые сведения о гражданской войне, почувствовали ее вкус. В течение ноября признаки приближения новой битвы стали более заметными. На всех стенах появились революционные лозунги, написанные красной краской, а в расположенных ниже уровня Психико районах Афин начались беспорядки и вооруженные столкновения. Довольно скоро шум сражения начал распространяться, достигнув и наших высот. Мы стали получать и реальные «боевые подарки», вроде шальных пуль и осколков снарядов. Когда в военные действия вмешалась британския авиация, выстрелы стали более целенаправленными – стреляли по всему, что двигалось. У детей нет чувства страха, поэтому мы собирали эти «сувениры» еще горячими и создавали довольно впечатляющие коллекции. Считалось, что, у кого осколки горячее, тот и выиграл соревнование.

Вскоре британские войска предприняли наступление против партизан, расположившихся в окопах и укрепленных пунктах вокруг нашего дома. До начала операции священник нашего прихода Св. Димитрия, отец Иаковос, обошел весь район, предупреждая, что ожидается артиллерийский обстрел. Мы ему не поверили, однако мама сказала, что мы укроемся в подвале. Отец в это время прятался у родственников, потому что партизаны разыскивали его и некоторых других жителей Психико, чтобы арестовать их как классовых врагов. По всему нашему району рыскали патрули ОПΛА (т. н. Организации защиты народной борьбы)[54], военизированной структуры типа советской ЧК.

Я хорошо помню, как такой патруль явился к нам. Он состоял из четырех человек, которые потребовали предоставить им отца, а узнав, что его нет на месте, начали обсуждать, что «надо брать женщину». На наше счастье, в какой-то момент они взглянули на меня и мою сестру и махнули рукой. Тогда самый молодой из патрульных положил руку на дверцу комода, где, как я знал, лежали все наши ценные вещи, и попытался открыть ее. И тут я в первый раз в своей жизни выступил в защиту интересов семьи: «Оставь, это закрыто на ключ». Юноша покраснел, и патруль засобирался восвояси. По прошествии лет я понимаю, что, если бы наши ценности были тогда реквизированы «чекистами», нам пришлось бы очень туго в последующие несколько лет.

Пикантная подробность во всей этой истории заключалась в том, что прятал отца от боевиков ОПΛА его родной брат Гераклис, который, как я уже писал, был юристом и членом упоминавшегося выше народного фронта ΕΑΜ. Впоследствии Гераклис стал одним из ведущих защитников в процессах против коммунистов и левых, проходивших в военных трибуналах на протяжении многих лет после окончания гражданской войны.

Как бы то ни было, визит ΟΠΛΑ мы пережили без потерь, но, учитывая приближавшийся артобстрел, о котором предупреждал отец Иаковос, поспешили переместиться в подвал. Незадолго до этого все наши соседи покинули свои дома, и улица Хрисантемон стояла совершенно пустой. Только мама сказала: «Будь что будет – мы никуда отсюда не пойдем». Обстрел оказался очень сильным и разрушил, помимо окопов, все здания, в которых партизаны могли найти укрытие, в том числе заброшенное административное здание каменоломни – излюбленное место наших детских игр на близлежащем склоне горы Турковунья.

Британская полевая артиллерия стреляла несколько дней. У нас не было воды, и во время передышек мы с сестрой ходили к колодцу, чтобы сделать запасы. Мы уже знали, что если послышатся звуки падающих снарядов, то надо лечь в канаву. Однажды на обратном пути от колодца мы с сестрой услышали характерный звук, не дойдя нескольких шагов до нашего дома. Я замер, стоя у куста олеандра. Элви легла на землю. Осколок снаряда вонзился в землю прямо у моих ног. Мы, конечно, испугались, но воду все-таки принесли и впредь были осторожнее.

В начале января я, как обычно, сидел на возвышении, наблюдая за происходящим внизу, и внезапно увидел, как со стороны британских артиллерийских позиций появились солдаты новой национальной гвардии, осторожно продвигавшиеся в сторону нашего рынка. Когда они приблизились, начальник группы поднял автомат и выпустил длинную очередь по рынку, ожидая ответного огня. Однако ответного огня не последовало – партизаны успели покинуть эти места в течение предыдущей ночи.

Убедившись, что сопротивления нет, гвардейцы заняли наш квартал и, поскольку наш дом стоял на виду, расположили в нем штаб-квартиру. Нам, хозяевам, дали одну комнату на всех, собрав там же всю нашу мебель.

В остальных комнатах соорудили казарму. Разумеется, мы, дети, с большим вниманием за всем этим наблюдали.

Вскоре к нам в дом привели нескольких партизан, захваченных в горах отрядами новой Национальной гвардии. Так мы впервые увидели драматические сцены жестокого обращения с пленными, бессмысленные допросы и побои. Проведя свои допросы, военная разведка арестовала весь гражданский состав «народного правительства» во главе с Афанасией и также привела к нам домой. Там были булочник из Одессы дядя Авраам, чьи сыновья воевали в ΕΛΑΣ, хозяева продуктового и овощного магазинов, слесарь, да и вообще большинство местных мелких торговцев. Все эти бедные люди, которых мы хорошо знали, в течение ноября превратились в социальных антагонистов и были очень напуганы. Но, к счастью, их не расстреляли.

Неожиданно для нас с сестрой, мама обратилась к начальнику. Очень спокойно и убедительно она сказала, что все эти люди – мирные граждане и попали сюда по какому-то недоразумению. Офицер, недавно мобилизованный из запаса журналист, знавший моего отца, по-видимому, тоже не хотел впадать в крайности и всех отпустил… Слава Богу! Если бы не мамино вмешательство, англичане отправили бы всех арестованных военным кораблем в лагерь военнопленных в Северной Африке, и неизвестно, когда бы они оттуда вышли.

К слову сказать, некоторым из реально запятнавших себя членов «народного правительства» удалось под шумок скрыться от возмездия соседей-горожан. Так, например, бесследно исчез парикмахер Велизариос, возглавлявший при недолгой коммунистической власти местную ячейку ОПΛА. Парикмахера впоследствии заочно обвиняли в том, что он под покровом ночи проник в госпиталь, где лежали несколько пожилых психикиотов из числа его бывших клиентов, и перерезал им горло той же бритвой, которой он прежде сбривал им щетину.

Помню, как в ночь, когда отступали партизаны, двое молодых людей из их рядов, в экзотичных черных партизанских шапках и при оружии, подошли ко мне: «Ты знаешь, где мы можем спрятаться?» – «Может, возле церкви?» – предположил я. Кажется, они так и поступили и спрятались в церковном подвале. Дело кончилось тем, что, когда пришла Национальная гвардия, один успел удрать, а второй погиб от пули. Под ближайшими соснами его и закопали местные жители.

Позже я как-то шел в школу – она была тогда в церкви – и увидел, что из-под земли торчит сапог. Я понял, что там похоронен человек, и остановился. Под сосной я нашел вещи, которые погибший хранил в своих карманах. Там было несколько патронов немецкого происхождения, черная с красным нашивка со словами «Свобода или смерть!» (по-видимому, эти партизаны принадлежали к знаменитому отряду под командованием еще живого на тот момент комиссара Велухиотиса) и алюминиевое кольцо с инициалами по-латински.

Недавно, по прошествии шестидесяти лет, кто-то посадил маленькую сосну на месте могилы этого солдата и повязал ее красной лентой. Значит, эта могила и связанная с ней память сохранились. Я этому рад. А на стене церкви до сих пор различим след той фатальной пули.

Рассказ о гражданской войне в Психико был бы неполным, если бы я не упомянул о том, что самое главное сражение в нашем районе проходило около дома для престарелых, известного как «Гирокомион»[55]. В этом сражении бился с партизанами и отобрал у них это историческое здание особый отряд иракских ассирийцев, служивших в британской армии. О подробностях этого сражения я узнал много лет спустя, встретив в интернете воспоминания ассирийских солдат, воевавших на этом месте. После изгнания их из Ирака Саддамом Хусейном эти бывшие воины теперь живут в Австралии[56].

Наконец, совсем уж напоследок я приберег очень личное воспоминание о втором этапе гражданской войны в Греции (1946–1949 гг.), которое до сих пор отдается болью в моем сердце.

Как и многие другие афинские школьники старших классов, мобилизованные в эти годы для помощи раненым в военных госпиталях, в 1947 г. я был призван в качестве бойскаута для работы в военном госпитале «Арсакион». Работать мне и другим скаутам приходилось в основном летом, когда мы были свободны от школьных занятий. Однако главная причина нашей сугубо сезонной работы заключалась в том, что именно в летние месяцы проходили интенсивные операции новой Национальной армии против сил Демократической армии Захариадиса, занимавшей тогда позиции в горах Северной Греции.

К 1947 году уже была создана регулярная греческая армия, в которую вошли греческие войска, воевавшие в Северной Африке, Священный полк, Горная бригада имени Римини и остатки повстанцев-антикоммунистов, воевавших против ΕΛΑΣ еще с 1943 года. Когда британцы передали ответственность за поддержание мира в Греции своим американским союзникам, действия греческой армии стали более активными, а столкновения с хорошо укрепленной армией Захариадиса – более тяжелыми и кровопролитными. (Самые знаменитые бои произошли в 1949 г. на горах Вици и Граммос в Северной Греции.) Все эти столкновения дали много тысяч жертв с обеих сторон как убитыми, так и ранеными.

Что касается коммунистов, то они отправляли своих раненых в военные госпитали, находившиеся на территории Югославии. Солдат Национальной армии привозили в Афины, где их распределяли по разным госпиталям. Часть из них, в основном самые тяжело раненные солдаты, попадали в госпиталь под номером 423, которым и был «Арсакион».

Главным образом это были пехотинцы, пострадавшие при взрывах мин в ходе штыковых атак против линий обороны Захариадиса. В госпитале им в массовом порядке ампутировали ноги. Когда эти люди приходили в себя после наркоза и обнаруживали, что лишились одной или двух ног, многие из них не хотели дальше жить и пытались срывать на себе повязки, чтобы вызвать кровотечение и поскорее умереть.

Поскольку операции шли днем и ночью и медперсонала не хватало, нам, двенадцати-четырнадцатилетним мальчишкам-скаутам, приходилось физически удерживать несчастных от этой формы самоубийства и убеждать их, что стоит жить. Пока нам было по двенадцать лет, мы держали раненых вдвоем-втроем. Когда в 1949 г. мне исполнилось четырнадцать, я уже мог справляться в одиночку. Кроме того, мы присутствовали и помогали при перевязках, а также выполняли различные просьбы раненых и просто разговаривали с ними.

Среди солдат было много неграмотных, поэтому нам часто приходилось писать за них письма их родным и близким. Конечно, большинство из этих солдат были крестьянами с гор, понимавшими, что в мирной жизни их перспективы весьма безрадостны. Лучшее, на что они могли рассчитывать, – это получить от государства лицензию и всю жизнь продавать газеты в уличном периптеро.

Прошло много лет, а у меня до сих пор стоит перед глазами здание «Арсакиона», – женской школы, где в свое время училась моя мама, – битком набитое больничными койками, и прилежащая к нему территория, полностью заставленная санитарными палатками. Я думаю, что тогда в «Арсакионе» находилось несколько тысяч людей. От одного из них у меня осталась на память фотография – молодой и цветущий человек с автоматом в компании двух товарищей по оружию. Я храню эту фотографию всю свою жизнь.

Глава третья

Из Греции в США. Учеба и взросление в Америке

(1950–1955 гг.)

1. Выбор жизненного пути после смерти отца. Отъезд в США. Школа Кейта. Адаптация к американской жизни

Как я уже писал в первой главе, весной 1950 года, после смерти отца, я начал подумывать об отъезде в Америку, и уже в августе того же года мне представилась возможность осуществить свои планы. Помогла мне в этом неправительственная организация «Американская полевая служба»[57].

У этой организации очень интересная история, о которой стоит сказать несколько слов. «Америкэн филд сервис», или AFS, возникла в 1915 году – за два года до вступления США в Первую мировую войну – как добровольческая служба полевой санитарной помощи, действовавшая на всех фронтах в составе Антанты. Служба была негосударственной: инициатором ее появления был бывший директор американского монетного двора Э. Пайатт Эндрю, прибывший во Францию в качестве добровольца и сумевший на базе Американского санитарного госпиталя в Париже организовать перевозку раненых в военные госпитали непосредственно с поля боя.

Инициатива привлекла внимание в США и стала популярной, особенно в среде молодых американских аристократов и отпрысков богатых семей, действовавших под влиянием романтического духа эпохи. Одним из таких героев-шоферов машин первой помощи, прославившихся в рядах AFS, был полевой санитар Эрнест Хемингуэй, позднее описавший выпавшие на его долю военные испытания в автобиографическом романе «Прощай, оружие!».

Деятельность службы была возобновлена после начала Второй мировой войны в 1939 году под руководством генерального директора, американца греческого происхождения Стивена Галатти. (Предки Галатти, жившие на острове Хиос, попали в Бостон после резни хиотов в 1823 году, в период Греческой революции.) Добровольцы AFS находились в Европе с марта 1940 года, а в 1941 году AFS официально вступила в союз с британскими и свободными французскими вооруженными силами, и в дальнейшем ее добровольцы-шоферы служили вместе с французскими, британскими, польскими, австралийскими, новозеландскими, индийскими и южноафриканскими войсками на фронтах Ближнего Востока, Северной Африки, Италии, Германии, Индии, Бирмы и Франции. За все время Второй мировой войны 2196 шоферов-санитаров AFS вывезли с передовой около 700000 раненых.

После войны «Америкэн филд сервис» искала способы наведения «мостов мира» между измученными войной странами и народами, и Галатти пришла в голову идея приглашения школьников из Европы на учебу в университеты и средние школы США с помощью специальных международных молодежных стипендий. В 1946 году совместно с несколькими другими коллегами-добровольцами мировых войн он инициировал образовательную программу для европейских школьников, а уже через год на обучение в США приехала группа школьников из шести стран, в том числе из Великобритании, Франции, Голландии и Чехословакии. Одновременно организация выделила средства для того, чтобы помочь американской молодежи лучше узнать мир за пределами их страны.

Через два года после окончания гражданской войны в Греции в европейскую стипендиальную программу была включена и наша страна. В дальнейшем «Америкэн филд сервис» помогла многим молодым грекам, интересовавшимся образовательными возможностями в США, а пока что, в первый год работы организации в Греции, стипендий было совсем немного. Стивен Галатти обратился к президенту «Афинского колледжа», известному эллинисту Гомеру Дэвису, и тот отобрал в колледже всего трех мальчиков – Реноса Константинидиса, Костаса Меленгоглу и меня. Я попал в эту тройку потому, что был единственным в школе круглым отличником предыдущего учебного года. Одновременно, через руководство женского колледжа Пирса, Галатти нашел еще двух девочек – Риту Экономиди и Катю Пападопулу.

Все принятые в программу школьники говорили по-английски и были достаточно подготовлены, чтобы учиться в американских учебных заведениях.

С Реносом Константинидисом мы потом вместе учились в колледже Помона. Костас Меленгоглу вернулся в Грецию и стал государственным чиновником. Риту Экономиди взяли на работу в AFS, и она потом долго работала представителем этой организации в Греции. О дальнейшей судьбе Кати я не знаю. Из нас четверых все, кроме меня, отпрыска относительно благополучной семьи из привилегированного Психико, происходили из семей выходцев из Малой Азии. Позже я еще напишу о том, какое это имело значение для становления моего мировоззрения.

Вот так я попал в США. Именно Американская полевая служба выдала мне годовую стипендию (грант) для обучения в первоклассной калифорнийской школе для мальчиков, помогла с визой и оплатила дорогу из Греции и обратно.

Надо добавить, что вся наша семья, так или иначе, оказалась втянутой в орбиту деятельности AFS. Организация постепенно начинала создавать отделения в разных странах. К настоящему времени их, если не ошибаюсь, уже более пятидесяти, а сама AFS трансформировалась из военно-полевой службы в глобальную сеть, продвигающую международные образовательные и культурные молодежные обмены, добровольчество и межкультурное обучение. Выпускниками ее разнообразных программ являются более 450 000 человек во всем мире.

В 1951 году было создано и отделение AFS в Греции. Деятельное участие в развитии обменных программ и работе этого отделения сыграла моя мама. Она вошла в эту работу как волонтер и мать одного из стипендиатов и через непродолжительное время уже пользовалась в AFS серьезным авторитетом.

Как я помню из маминых рассказов, она всячески старалась способствовать поддержанию в программе американских профессиональных и этических стандартов и противостоять греческому легкомыслию и кумовству в отборе кандидатов. Во время моего пребывания в Америке мама неоднократно принимала в нашем доме молодых американцев. Через три года после меня на учебу в США по гранту AFS отправилась и моя сестра Элви – она прошла обучение в средней школе города Манитоук в штате Висконсин, на Среднем Западе[58].

Итак, в августе 1950 года я взошел на борт американского сухогруза компании «Америкэн экспорт лайнз», доставлявшей гражданские и военные грузы в Восточное Средиземноморье и осуществлявшей также пассажирские перевозки. Сухогруз «СС-Ла Гуардиа», названный в честь знаменитого мэра Нью-Йорка, шел обратным рейсом из Хайфы через Пирей, Неаполь, Лиссабон и канадский Галифакс. На корабле было полно молодежи, ехавшей учиться в США, и каждый вечер на палубе устраивались вечеринки, где знакомились друг с другом, общались и веселились десятки юношей и девушек, среди которых мне особенно запомнились молодые израильтяне. Эти ребята, главным образом восточноевропейского происхождения, на тот момент уже успели отслужить в израильской армии и даже принять участие в первой арабо-израильской войне 1948 года.

До сих пор помню самого авторитетного человека в этой компании – бравого молодого ветерана Пинхаса Мендельсона. Все без исключения мои новые друзья носили на корабле военную форму – видимо, другой одежды у них не было, так что мне порой казалось, что я нахожусь в плавучем военном кибуце. Это, однако, не мешало нам с большим удовольствием проводить вместе время, шутить, флиртовать, петь и танцевать хору на палубе. За всеми этими занятиями десятидневный путь до Нью-Йорка пролетел незаметно.

Вообще, еврейская тема интересовала меня и моих афинских сверстников еще и раньше, до моего отъезда в Америку. В нашей школе учились немало ребят из еврейских семей, спасенных греками или бежавших от преследования в горы либо за границу, поэтому мы эмоционально воспринимали события, связанные с борьбой евреев против англичан в Палестине и образованием в 1948 г. государства Израиль.

Как юны мы ни были, мы ощущали жестокость и цинизм британской политики ограничения и даже запрещения еврейской иммиграции, проводившейся с конца 30-х гг. Эта политика блокировала спасение жертв Холокоста до и во время войны, а после войны мешала восстановлению исторической справедливости и препятствовала выполнению Великобританией положений мандата Лиги Наций 1920 г. в части обязательств перед евреями. Мы следили за всем этим и одно время даже играли в «Хагану» – это была подпольная диверсионная организация, созданная для защиты еврейских поселений на палестинских землях.

В дальнейшем вооруженная борьба палестинских евреев приняла более сложную конфигурацию и переросла в войну между Израилем и рядом арабских государств Ближнего Востока. Во всех этих событиях нам виделась некая аналогия с событиями греческой гражданской войны 1947–1949 гг. С политической точки зрения, война в Палестине в эти годы была войной против британского империализма, а греческая гражданская война – войной против мирового коммунизма. Не уверен, знали ли мы тогда о роли Сталина, который хотя и выступил против англичан и поддержал создание государства Израиль, в дальнейшем принял сторону арабов. Таким образом, он бросил на произвол судьбы не только греческих коммунистов, но и евреев, тоже надеявшихся на помощь Советского Союза.

Так или иначе, нам тогда казалось естественным, что молодежь, прошедшая обе этих войны, стремилась получить и совершенствовать свое образование в США. Ведь американское образование предоставлялось всем этим людям бесплатно: они учились на выделявшиеся в массовом порядке гранты и не платили ни копейки.

Но вот наше путешествие подошло к концу. В Нью-Йорке меня ждали старший брат моего отца Константинос (ставший в Америке просто Константином) и его многочисленные дети, а также другие родственники, проживавшие в США уже более полувека. Я уже писал об эпидемии дакоса, из-за которой многие греческие крестьяне в свое время покинули Грецию. Мой дядя был не крестьянином, а хозяином среднего по размеру земельного владения, одновременно занимавшим административный пост в Каритене, однако ему тоже пришлось эмигрировать, потому что земля больше не приносила дохода.

В Америке дяде и членам его семьи пришлось довольно трудно. Они не были подготовлены к тому, чтобы работать своими руками или организовать собственный бизнес, и занялись торговым посредничеством, одновременно участвуя в политической жизни греческой эмигрантской общины.

Надо сказать, что такие люди, как мой дядя, входили в элиту новогреческого государства, оформившегося после освобождения греков от ига Османской империи в 30-х годах ΧΙΧ века. Я уже писал о том, что родина моих предков Каритена находилась в самом центре событий, связанных с борьбой за освобождение. Местная элита играла в этих событиях значительную роль, и из нее, помимо Колокотрониса, вышло немало политических лидеров независимой Греции.

Уезжая в конце XIX века из страны, мои близкие и дальние родственники рассчитывали туда позднее вернуться, поэтому и в Америке они вели активную политическую деятельность, связанную не только с делами диаспоры в Новом Свете, но и с развитием ситуации в самой Греции. Я уже писал, что братья моего отца и вообще большинство нашей родни, эмигрировавшей в США и прожившей там не менее двадцати – двадцати пяти лет, вернулись оттуда после Первой мировой войны и особенно в период Великой депрессии.

Дядя Константин в Грецию не поехал и постепенно занял в Нью-Йорке респектабельное положение, ограниченное тем не менее рамками греческой общины. Его дочери впоследствии отошли от греческой среды и вышли замуж за своих способных еврейских однокашников, которые могли делать карьеру и деньги в Америке более свободно.

Вот эта-то родня и встретила меня в Нью-Йорке. И дядя, и все остальные члены его семьи были мне очень рады и всячески проявляли гостеприимство. Однако я приехал учиться, имел гарантированную хорошую стипендию и, несмотря на радушный прием, не собирался надолго задерживаться у родственников. Поэтому, пожив с ними несколько дней, я сел в автобус и отправился в штат Калифорния, в широкоизвестный город Санта-Барбара. Именно там находилась школа Кейта, в которой отныне я должен был учиться[59].

Прибыв в Санта-Барбару, я немедленно приступил к занятиям. Сразу стало ясно, что и в учебном процессе, и в повседневной жизни все здесь очень сильно отличается от того, к чему я привык дома. Что же касается географии и климата, то у меня было ощущение, что я не уезжал из Греции: то же солнце, то же тепло и то же море, точнее говоря – океан.

Мои первые впечатления на новом месте были связаны с организацией дела в школе. Например, меня крайне удивило, что нас, учащихся, заставляли убирать окрестную территорию. В Греции дети не работали, и хотя мы, молодые греки, прошли через войну, в сравнении с моими американскими соучениками я чувствовал себя настолько избалованным, что мне было стыдно. Помню чувство обиды на маму, которая, безгранично любя нас с сестрой, слишком многое делала за нас и не привила нам тех черт характера, которые помогли бы выжить в условиях жесткой конкуренции. Тем не менее вскоре я научился заправлять свою постель, понял, что и как надо делать, и принялся старательно подражать одноклассникам, которые, происходя из богатых семей, занимались спортом, водили машину, держались независимо и выглядели более взрослыми, чем я.

С точки зрения набора предметов, изучавшихся в рамках учебной программы, разница между школой Кейта и «Афинским колледжем» не была такой уж огромной – все-таки «Афинский колледж» был довольно американизированным учебным заведением. Со своей стороны, элитная частная мужская школа Кейта не была стандартной американской средней школой – она была больше похожа на школу при колледже или подготовительную к колледжу. Соответственно, в обеих школах основной упор был на математику и историю. И там, и там было много занятий спортом.

Хотя были и кое-какие отличия. Не помню, чтобы физика, химия и биология изучались в школе Кейта отдельно, – скорее всего, по американской образовательной традиции, они были объединены в учебную дисциплину об окружающем мире. В «Афинском колледже» мы изучали эти дисциплины по отдельности и для каждой у нас были отдельные большие лаборатории.

В греческой школе у нас в программе была древнегреческая литература и не было зарубежной. В школе Кейта, конечно, никакой древнегреческой литературы не было, зато была английская и американская, а также французская литература. Элементарное обществоведение изучалось в курсе истории. Все эти предметы представляли для меня огромный интерес.

Получил я и скромное музыкальное образование. Некоторое время я учился игре на фортепьяно, но это было недолго. Зато почти год я пропел в школьном хоре. Наш репертуар составляли итальянские мадригалы, Гендель, а также средневековые англосаксонские песнопения на латинском языке. Тогда же я начал слушать виниловые пластинки с записями известных музыкантов, в основном исполнявших легкую музыку.

Я помню, что мои новые товарищи приняли меня хорошо, всячески старались поддержать и вообще были мне добрыми «учителями» в моей адаптации к американской жизни. Я вспоминаю о них с большим чувством благодарности. Школа Кейта в Санта-Барбаре представляла собой интернат, куда приезжали на учебу мальчики из разных городов и штатов США. Поэтому мое общение с однокашниками не ограничивалось совместной учебой и внешкольными занятиями в общежитии и на спортплощадке. Во время каникул приятели приглашали меня погостить в своих домах, и это также помогало мне интегрироваться в американскую среду и готовиться к дальнейшей жизни в стране.

Что меня особенно поразило на первых порах, так это терпение, с которым меня обучали. На меня не кричали, не оскорбляли, но внимательно следили за мной и помогали. Как спортивные тренеры ребята также были очень благородны.

Надо добавить, что я был гораздо моложе других юношей в моем классе – им было по семнадцать-восемнадцать лет, а мне пятнадцать, – поэтому я считаю себя их должником.

С точки зрения количества и качества знаний, которыми мы обладали, я был более образован, чем мои товарищи. Очевидно, что тогдашние греческие школы (в отличие, кстати, от университетов) давали более солидную подготовку, чем американские. Это моих друзей не волновало – они совсем не завидовали мне.

В общем, я стал одним из лучших учеников школы.

Порой меня вызывали на уроке для решения какой-то алгебраической задачи, с которой, кроме меня, никто не мог справиться. Я не помню ни одного раза, когда бы я не выполнил задание. В другом месте меня за это избили бы, но здесь ребята относились ко мне с неизменной доброжелательностью. Замечу, что в Греции я не блистал математическими способностями. В Америке же я понял, почему до сих пор не проявил себя в математике: учитель в афинской школе был крайне несдержан: кричал, ругался и просто уничтожал меня.

Позже, когда я окончил свое образование и тоже стал преподавать, я всегда ориентировался в своей работе на метод, с которым познакомился в американской школе. Я не думаю, что это было проявлением моей «американизации» – дело было просто в уважении к человеческой личности, открытии и развитии ее способностей.

Надо сказать, что разница в возрасте между мной и моими одноклассниками получилась оттого, что, когда я в 15 лет приехал в Санта-Барбару, мне оставалось учиться в «Афинском колледже» еще четыре года – три в лицее и один на младшем курсе колледжа. В школе Кейта я прошел собеседование у руководства, и мне предложили поступить не в 8-й класс, а сразу в выпускной, 12-й. При этом я должен был в ускоренном режиме, за год, пройти трехлетнюю американскую программу по математике. Поскольку я мечтал по окончании школы поступить в университет в Америке, я с радостью ухватился за эту возможность как можно быстрее получить аттестат о среднем образовании. Школа помогла мне, предоставив дополнительные уроки по математике, которые я ежедневно брал у замечательного репетитора-англичанина. Он-то и сделал из меня первого математика в классе.

Кстати, в один прекрасный день президент «Афинского колледжа» Гомер Дэвис, отправивший меня в Америку, навестил меня в школе Кейта. Он был в США по другим делам и не поленился заехать в Санта-Барбару, чтобы узнать о моих успехах. В тот день я дежурил на кухне, а Дэвис зашел в столовую пообедать. Я так ловко обслужил его, что он был очень доволен. Ну и, конечно, мои отличные баллы по математике и истории его тоже обрадовали.

Фактически единственным, что настраивало моих американских однокашников против меня, был мой чрезвычайный интерес к войне: оружию, подробностям военных операций и эпизодам военной истории. Когда я написал очень хорошую дипломную работу о битве при Геттисберге (ключевом сражении гражданской войны 1861–1865 годов, переломившем ее ход в пользу северян), учителя дали мне самые высокие оценки, но мои товарищи надо мной смеялись. Они не понимали моего увлечения – по своему духу послевоенное поколение в США было глубоко антивоенным, настроенным на мирную жизнь и мирные дела. Они также мало интересовались политикой. Можно сказать, что они были не политизированы, а «футболизированы».

Американская трагедия второй половины XX века была в том, что именно этих ребят несколькими годами позже отправили воевать – сначала в Корею, а потом и во Вьетнам. В конце 60-х годов антивоенные настроения этого поколения достигли пика и вылились в прямо-таки революционную ситуацию.

Массовые волнения в американском обществе потребовали перемен, и в итоге после окончания войны во Вьетнаме правительству США пришлось пойти на упразднение общенациональной армии, основанной на призыве, и заменить ее профессиональной армией. Логика строительства профессиональных вооруженных сил, а также последующие войны, предпринятые страной в разных регионах мира, поставили американскую экономику на рельсы кризисного развития, которое явственно и драматично проявилось в последние годы.

Ирак, Афганистан и другие военные операции давнего и недавнего времени продемонстрировали тщетность использования военной силы для решения сложных социальных проблем и проблем развития. К этому выводу меня подтолкнули не только наблюдения за событиями и историческими процессами в мире, но и личные размышления и переживания: в Ираке и Афганистане воевал мой сын Антон Николопулос, в недавнем прошлом майор американской армии. Как и многие его ровесники, молодые офицеры, мой сын пережил на службе глубокую депрессию. Разочаровавшись в этих войнах и видя их бессмысленность, мой сын подал в отставку и отказался от многообещающей военной карьеры.

В этой связи я вспоминаю и сына моего американского дяди Константина, носившего классическое греческое имя Пракситель и погибшего в конце Второй мировой войны на острове Окинава. Тогда от участия в войне никто не отказывался, так как это была война против фашизма. Сегодня гражданскую молодежь в Америке на войну больше не призывают, однако профессиональная армия явно не справляется со своими задачами, потому что не в состоянии удержать хороших офицеров. Это, конечно, трагично…

Вообще, надо сказать, что мой интерес к военным делам, мой личный опыт переживания военных событий в Греции очень рано сформировали мой интерес к истории. Я хотел понять, как и почему происходят конфликты между людьми и странами, почему сталкиваются культуры и целые цивилизации. Читая, размышляя, слушая умных людей, я пришел к выводу, что войны являются лишь симптомами болезни, а не самой болезнью. Чтобы лучше понять болезнь, надо смотреть на состояние всего организма в целом. Иначе говоря, изучая историю, необходимо одновременно изучать экономику, психологию и другие гуманитарные науки, да и культуру в целом. Все это меня очень захватывало, и я ни минуты не колебался в выборе профессии: я решил стать историком и изучать международные отношения.

Как и все мои одноклассники, весной 1951 года я разослал свои документы в разные американские университеты, запросив стипендию на дальнейшее обучение. К июню пришли ответы: меня были готовы принять Гарвардский и Колумбийский университеты, а также Калифорнийский университет в Беркли и колледж Помона, тоже в Калифорнии. Первые три университета предоставили мне стипендии, покрывающие стоимость обучения, но только Помона-колледж предложил мне оплачивать, помимо этого, еще и общежитие и питание. Так что, как ни заманчиво выглядели перспективы обучения в престижных университетах «Лиги плюща», денег у меня не было, и это определило мое решение – я должен был переехать в университетский городок Клермонт и стать студентом Помоны.

Забегая вперед, замечу, что в моей жизни я еще много раз пользовался различными стипендиями и грантами. После окончания средней школы и колледжа я получал средства на обучение в университетах Лондона и Парижа и, наконец, в блестящем Центре исторических исследований при Колумбийском университете в Нью-Йорке. За счет этих средств мне удалось полностью осуществить все мои надежды на получение хорошего образования, несмотря на отсутствие финансовой поддержки со стороны семьи – она была тогда просто невозможна. Поэтому я до сих пор очень ценю и уважаю всевозможные государственные и частные филантропические фонды и программы, направленные на помощь талантливой молодежи.

Но все это было потом, а пока что истекала моя годовая американская виза, выданная для целей образования при содействии «Америкэн филд сервис», и мне пришлось в августе 1951 года покинуть Соединенные Штаты, чтобы вновь вернуться в страну уже через месяц, в начале следующего учебного года. Перед отъездом AFS организовала мне и другим участникам обменной программы прекрасный автобусный тур по США. С этим туром мы проехали всю Америку с запада на восток, сделав остановки в нескольких крупных городах: калифорнийском Лос-Анджелесе, где нам показывали голливудские киностудии, крупном городе Среднего Запада Сент-Луисе в штате Миссури, а также в Вашингтоне и Нью-Йорке, расположенных на Восточном побережье.

В Вашингтоне нас принимал сенатор Фулбрайт, тогдашний председатель комитета по международным делам американского конгресса. Мне запомнился также прием для нашей группы в предместье американской столицы, в доме у Роберта Кеннеди, работавшего тогда в министерстве юстиции США. Мы с удовольствием поплавали в его бассейне. Интересно, что из 50 участников тура 48 были немцами. Кроме них и меня, в поездке был еще только один финн.

После завершения тура мне выдали билет на пароход для возвращения в Грецию. Пароход назывался «Королева Фредерика», и я плыл на нем, как и большинство тогдашних пассажиров, в третьем классе. Вместе со мной возвращались в Европу и другие участники программы. Здесь я опять оказался в окружении немцев. В пути мы разговаривали, обменивались впечатлениями, личными планами. Удивительно, что в Америку я плыл с молодыми израильтянами, а обратно со сверстниками из Германии. Мы все были дети войны, но смотрели не назад, а вперед, в мирное будущее.

На пароходе было много и американских греков, ехавших навестить родственников или по делам, а также невезучих греческих иммигрантов, депортированных американскими властями. После Второй мировой войны, когда греческая экономика лежала в руинах и греки в массовом порядке покидали страну, они не могли свободно въезжать в Америку из-за ограничительного иммиграционного законодательства, действовавшего в США еще с 1924 года. Например, в 1946–1947 годах годовая амерканская квота для Греции составляла всего 307 человек[60]. В 1952 году в США был принят закон об иммиграции и гражданстве, широко известный как Закон Маккарэна-Уолтера, который аннулировал некоторые, в первую очередь расовые, барьеры на пути иммиграции в США, но сохранил крайне низкие иммиграционные квоты для африканцев, азиатов и выходцев из Восточной и Южной Европы, в том числе для греков.

В соответствии с этим законом, легализоваться в США имела возможность только очень небольшая часть греков-иммигрантов, преимущественно уже проживавших к тому времени в США. Поэтому греки, попадавшие в Америку на кораблях, в большинстве случаев оказывались в тяжелейшей ситуации как нелегалы. Они пытались продлевать краткосрочные визы, прятаться от американской иммиграционной службы, жениться на греко-американках и т. д., однако все равно их отлавливали и в массовом порядке высылали обратно в Грецию. Гуляя по палубе «Королевы Фредерики», я познакомился с одним таким депортированным. Он пребывал в глубокой депрессии, не желая возвращаться в Грецию. За ночь до нашего прибытия в порт Пирея он покончил самоубийством, выбросившись за борт. Это трудно забыть.

В Греции я пробыл недолго – ровно столько времени, сколько нужно было для того, чтобы повидаться с семьей и оформить следующую американскую учебную визу. Затем я сел на очередной сухогруз, и с этого момента началась моя – уже взрослая – одиссея в Америке.

2. Дальнейшее обучение. Колледж Помона

Колледж Помона, куда я прибыл для прохождения первого этапа университетского образования – четырехлетнего бакалавриата по международным отношениям, – являлся частью так называемой Ассоциации колледжей Клермонта (CC)[61], куда также входил консорциум Клермонтского университета. Эта ассоциация была организована по типу традиционных английских университетов вроде Оксфорда и Кембриджа, являющихся, по сути, объединениями нескольких отдельных колледжей и школ. В СС входили учебные заведения, специализировавшиеся на изучении отдельных гуманитарных предметов и проблем.

Став студентом Помоны, я без проволочек взялся за учебу. За четыре года обучения я освоил большое количество разных предлагавшихся курсов, в том числе курсы по всемирной истории – европейской, русской, американской и дальневосточной, – истории философии и социальной мысли, международным отношениям, политологии, социологии и экономике. Кроме того, поскольку в колледже Помона работал прекрасный профессор-эллинист Г.-Дж. Кэрролл, я продолжил занятия по классической греческой литературе.

Профессор Кэрролл сыграл в моем образовании очень важную роль, и я вспоминаю о нем с огромной благодарностью и даже благоговением, потому что он не только формально обучал меня и нескольких других греческих студентов литературе нашей страны, но и уделял нам при этом очень много личного времени и внимания. Этот замечательный ученый значительно расширил мое понимание классической греческой литературы и греческой литературы вообще. Он организовывал неформальные кофейные посиделки, где обсуждал со мной и моими товарищами новости новогреческой литературы. Современных греческих писателей мы тогда почти не знали, потому что в средней школе их не проходили.

Профессор также познакомил нас с западными писателями и историками – Байроном, Тойнби и др., – которые объясняли нам, как и другим читателям, греческую культуру и ее роль в европейской цивилизации, что тоже было нам в новинку и будило в нас интерес к нашей национальной традиции, нашим собственным корням и побуждало серьезно относиться к этому, а не игнорировать. Профессор Кэрролл и его жена часто приглашали меня домой и вообще заботились обо мне как о родном сыне. Иногда я даже получал от профессора его автомашину для поездок в Лос-Анджелес.

Но продолжу о своих занятиях. Разумеется, я изучал страноведение России, Китая и региона Латинской Америки и, соответственно, русский, китайский и испанский языки и литературу. Русский язык я изучал три года, а китайский и испанский языки по два. Кроме этих трех языков, я еще два года изучал немецкий. Языки мне давались легко – видимо, не зря мой триестинский дед Эммануил Протекдикос знал семь языков, а моя прабабушка-итальянка и моя мама – по пять. Так что в колледже я очень много читал по-испански, а китайскую поэзию даже по-китайски.

Занятия по русскому языку проводил эстонец профессор Эйн, который был очень симпатичным человеком с хорошим чувством юмора и огромным запасом разных рассказов и баек из русской истории. Студенты всегда слушали его с большим интересом. Еще два курса, к которым я относился очень серьезно, – это английская литература (именно тогда моими любимыми писателями стали Джозеф Конрад и Грэм Грин) и так называемое «творческое письмо» на английском языке, ведь именно на этом языке мне предстояло писать в моей будущей профессии.

Поскольку курсов было много, мне надо было очень много и быстро читать и обсуждать прочитанное с профессорами и их ассистентами. Этому немало способствовала чудесная библиотека Ассоциации колледжей Клермонта. Вообще, обучаясь в Помоне, я активно пользовался всеми научными, образовательными и культурными ресурсами и возможностями, предоставляемыми Ассоциацией. Говоря об этом, стоит упомянуть, что в колледже Помона был также прекрасный факультет искусств, где я с удовольствием занимался глиняной скульптурой и керамикой.

Была у меня и общественная работа, хотя и очень недолго. На втором году обучения меня избрали в Совет иностранных студентов Юго-Западных Штатов США. У Совета были большие планы по организации студенческих конференций по обмену опытом, выработке правил поведения в процессе обучения и в жизни на кампусах и т. д., но в то время было плохо с междугородной связью, и из этих планов ничего не вышло. Мы помучились несколько месяцев и сдались.

Моя дальнейшая жизнь сложилась так, что я прожил в США в общей сложности двадцать пять лет. Их можно условно разделить на несколько периодов. Мой первый американский период, о котором я пишу в этой главе, продолжался пять лет. Я начал его пятнадцатилетним школьником, а закончил дипломированным б акалавром, вышедшим из университета в двадцать лет с изрядным багажом знаний и страстным стремлением к реализации своего научного и человеческого потенциала. Это самый определяющий период в жизни человека – от отрочества до возмужания. Кем же я был? Каким было мое мировоззрение?

Я думаю, что, несмотря на либеральные и даже, можно сказать, в чем-то социалистические убеждения моих родителей, политически в этот период я был безотчетно «правым». В этом смысле сыграла свою роль гражданская война в Греции и насилие по отношению к оппонентам, в том числе людям моего социального слоя, которое сопровождало действия ΕΛΑΣ. Я совсем не понимал, за что они сражались, и даже думаю, что в то время у меня было так мало симпатии к носителям этого насилия, что, если бы мне сообщили, что кого-то из них повесили или расстреляли, я бы сказал: «Так им и надо!»

Случилось так, что в студенческом общежитии колледжа Помона я оказался в одной комнате с моим греческим товарищем по американской программе AFS Реносом Константинидисом. Ренос был из семьи малоазиатских беженцев и много рассказывал мне о страданиях, которые его семье и другим подобным семьям пришлось пережить в Греции. Разумеется, он был «левым». Это заставило меня впервые серьезно задуматься о проблемах социального неравенства и более широко и с определенным любопытством взглянуть на причины, историю и последствия гражданской войны, политическую жизнь в Греции. С другими моими товарищами мы эти проблемы не обсуждали, потому что американские студенты не интересовались политикой, и уж тем более греческой.

Не могу сказать, что я очень сильно интересовался политикой, однако я положительно реагировал на американскую политическую систему. Пока я учился в Помоне, я застал президентские выборы 1952 года и был доволен, когда на них победил республиканец Дуайт Эйзенхауэр. Он нравился мне своей критической позицией в отношении военно-промышленного комплекса, и я носил на лацкане пиджака небольшой круглый значок «I like Ike»[62]. Вообще, я тогда считал, что послевоенное время было хорошим, благополучным временем для Америки. Колледж Помона был учебным заведением высокого уровня, и его руководство выступало против маккартизма. Поэтому у нас не было никаких гонений на либералов и левых и к нам свободно принимали на работу профессоров из других университетов, где им было плохо.

Напомню, что я ехал в Америку убежденным маленьким западником. Пять лет спустя я стал человеком с более сложным, неоднозначным взглядом на мир.

На Западе со мной случилось чудо: через Запад я открыл для себя Восток. Такое бывает. И хотя в то время я полагал, что стал западным человеком, молодым американцем, я также хотел больше знать обо всем, что имело отношение к моим собственным корням.

Эти корни уходили в глубину византийского мира, православие и историю тех народов, которые жили на юге и востоке европейского континента, то есть на Балканах, в России и частях бывшей Восточно-Римской империи, подпавших под тюркско-монгольское иго. Историческая общность, объединившая эти народы, насчитывает от трех до пяти столетий, является крайне важной, и игнорировать ее невозможно, неправильно.

Таким образом, обучаясь в колледже Помона, я ощутил огромный интерес к истории и современной практике взаимоотношений между Востоком и Западом. Самыми крупными событиями в международных отношениях этого времени были Корейская война 1950–1953 годов и смерть Сталина в марте 1953 года. В этой связи я углубился в изучение двух коммунистических стран, сыгравших ключевую роль в противостоянии в Корее, – маоистского Китая и Советского Союза, постепенно сбрасывавшего оковы сталинизма. Одновременно я изучал китайский и русский языки.

Курсы по китайской истории и культуре в нашем колледже возглавлял доктор Чэн, бывший ректор Пекинского университета, находившийся в Калифорнии в качестве беженца. Китайским языком я занимался два года, и надо сказать, весьма успешно. Помню, с каким удовольствием я однажды зашел в китайский квартал и заказал обед по-китайски в одном из местных ресторанов. Я так увлекся китайской культурой, что мне даже предложили новую стипендию для продолжения карьеры в качестве китаеведа. Однако русский язык мне тоже давался очень хорошо: я быстро продвигался в занятиях и к концу обучения уже мог читать на русском языке «Евгения Онегина». Разумеется, Пушкин стал моим любимым автором.

Я уже писал раньше, что в Греции почти совсем не читал произведений русских писателей. Их тогда довольно мало переводили в нашей стране. Например, скандинавскую литературу греки знали гораздо лучше русской. О советской литературе я уже не говорю.

Именно в Америке я впервые познакомился с Толстым, Достоевским, Чеховым и другими русскими авторами в английских переводах. Я помню, что начал свое знакомство с русскими писателями с «Преступления и наказания» Достоевского, потом прочел «Идиота» и уже не мог остановиться. Особенно я полюбил Гоголя, Куприна и Бунина.

В конце концов, через четыре года учебы я как бы вышел на перепутье, где нужно было выбирать дальнейшую дорогу. Я не сомневался, что буду учиться дальше, и выбрал русский язык и русскую историю, так как ощущал большее духовное родство с русской культурой, чем с китайской. По сути дела, отказавшись от изучения подлинно азиатского Китая, я обрел все тот же Восток, но со значительным элементом западной культуры.

Вопросы, которые ставил Пушкин, имели смысл и для меня. Я хотел понять: как избежать судьбы Онегина? Как правильно пользоваться свободой, которую дает финансовая независимость? («Вот мой Онегин на свободе…») При этом я очень полюбил Россию, которая органически связана с Пушкиным.

3. Новые знакомства. Личная жизнь в Америке

Пока я адаптировался в Клермонте к американской жизни, я начал работать. Например, в летнее время подрабатывал как журналист, строительный рабочий, помощник на сборе сельскохозяйственного урожая и т. д., то есть «шабашничал». Это сблизило меня с моими сокурсниками и помогло усвоить многие черты, свойственные американскому характеру. Среди них важнейшей чертой было, безусловно, отношение американцев к труду. Труд вообще, и особенно работа своими руками, воспринимался здесь с гордостью и уважением. Можно сказать, что в Америке того времени царил культ простого человека. Об этом, кстати, напоминает нам и американская литература того периода – произведения Стейнбека, Хемингуэя, Дос Пассоса и других.

В Калифорнии уважительное отношение к труду и рабочему человеку обнаруживало себя особенно наглядно. Его проявляли многие американцы, пострадавшие от Великой депрессии 30-х годов и занимавшие откровенно левые позиции по разным социальным и культурным вопросам. В их числе были также американские участники интернациональных бригад, воевавших против Франко в гражданской войне в Испании.

Социальные взгляды и идейные убеждения этих людей были важной составляющей философского и политического контекста, в котором в то время развивался американский либерализм и его политическое оформление – либеральное крыло демократической партии США. Они также служили противоядием от диаметрально противоположных общественных настроений – популярной американской идеологии легкого обогащения и всевластия денег.

Я познакомился с людьми, которые отражали эти либеральные взгляды.

Напомню, что я был моложе своих сокурсников, но тяготел к людям более взрослым и развитым. В это время моими друзьями стали Дик Барнс и Джим Шелдон[63]. Вместе с ними я проводил много времени в среде местных калифорнийских мексиканцев, а также бедных иммигрантов из Мексики.

Как известно, в 1848 г. американцы отвоевали у Мексики большую часть северо-западных территорий, ставших современными юго-западными штатами США. В процессе американизации этих территорий мексиканские жители превратились в людей «второго сорта». Мы работали с ними на полях и заводах, общались в неформальной обстановке – пили пиво в кафе «Эль Сентенарио» и «Ла Исла» неподалеку от Клермонта, сидели в ресторанчиках и бильярдных, ели их еду, слушали их музыку. Именно тогда я очень полюбил мексиканские серенады, исполнявшиеся ансамблями музыкантов «марьячи».

Выше я уже писал, что в средней школе увлекался спортивной борьбой и вообще любил мериться с товарищами физической силой. Борьбу на руках – армрестлинг – я практиковал и в Калифорнии и стал известен как серьезный соперник во всех мексиканских кантинах, особенно в одной, вблизи Сан-Бернардино, где никто, как ни старался, так и не смог меня победить.

Я хорошо помню мои беседы с приятелем-индейцем Эрнесто, нелегальным иммигрантом с фигурой воина-инка, а также с садовником нашего колледжа мексиканцем доном Антонио Эрмосильо. У дона Антонио была замечательная биография: в юности он был одним из бесстрашных бойцов «valientes», сражавшихся в отрядах знаменитого героя мексиканской революции 1910–1917 гг. генерала Панчо Вильи. Иногда я видел, как он работает в саду без рубашки, и поражался количеству пуль, изрешетивших его мощный торс. Я немедленно вспоминал прочитанное и услышанное о кровопролитных боях в Северной Мексике, особенно о битве при Торреоне против узурпатора Уэрты.

Надо заметить, что калифорнийским мексиканцам было нелегко получить хорошее образование. Из всех мексиканцев, проживавших в местном испаноязычном районе, или по-испански «барио», в колледже Помона учился только один человек – девушка по имени Глория Гонзалес, очень способная и симпатичная. Глория сделала впоследствии прекрасную профессиональную карьеру и много лет занимала влиятельные посты в Министерстве образования штата Калифорния. Кстати, я был кавалером Глории на выпускном вечере ее класса. (В соответствии с американской традицией, юноши и девушки приходят на это важное мероприятие парами, при этом инициатива приглашения обычно исходит от девушки.)

Во второй половине дня я регулярно подрабатывал на сельскохозяйственных работах в большом цитрусовом концерне «Санкисд Лемон Асоссиэйшн». Концерн имел собственную железнодорожную станцию, где мы грузили ящики с лимонами в вагоны-рефрижераторы. До сих пор помню, что в вагон входило ровно девятьсот пятнадцать ящиков. Кроме меня, все работники были мексиканцами. Нами командовал двухметровый управляющий по фамилии Шварц.

Он носил шляпу и имел замашки образцового лагерного надсмотрщика.

Постепенно я начал писать очерки о жизни мексиканцев Калифорнии на основе историй, которые слышал от своих мексиканских друзей. Как бы между делом, в процессе совместной работы и на досуге, я выучил испанский язык. Весной 1952 года я послал несколько своих очерков на конкурс публицистических работ студентов южнокалифорнийских университетов и получил первую премию. В жюри конкурса входили руководители газеты «Лос-Анджелес таймс», которые тепло поздравили меня на церемонии подведения итогов и попросили дать им знать, если я захочу работать журналистом[64]. Между прочим, в школе Кейта узнали о моем успехе из газет и решением президента школы объявили этот день Днем Джона Николопулоса, освободив школьников от занятий.

Премия по тем временам была колоссальной – тысяча долларов. На эти деньги я купил холодильник и отправил его пароходом из Лос-Анджелеса в Грецию, где, как я уже отмечал в рассказе о своем детстве, холодильники были редкостью. На остальные деньги летом того же года я предпринял довольно продолжительное путешествие на юг – в Мексику, Гватемалу, Сальвадор, Гондурас и на Кубу.

Моей основной целью в этой поездке было участие в трехмесячной летней школе испанского языка в Университете Гватемалы. Эта школа и связанный с нею опыт дали мне очень много. В Гватемале я открыл для себя не только «страну вечной весны» с прекрасным климатом и цветущими горными лесами, но и потрясающий культурный слой, в котором увидел аналогию со средиземноморским миром. Я с изумлением узнавал в экспансивной смеси испанцев и индейцев черты своих родных и знакомых. Согласно распространенной антропологической теории, краснокожие индейцы Северной и Южной Америки сибирского происхождения. Их предки были выходцами из тюркско-монгольских племен Азии.

Мое знакомство с Гватемалой и другими странами южноамериканского континента дало мне возможность освоить латиноамериканскую модель мира и понять, что между жителями севера и юга Америки существуют столь же напряженные отношения, как между западной и восточной культурами в Европе.

В Гватемале я познакомился с несколькими симпатичными людьми и много разговаривал с ними о местной культуре и политике. В частности, я заинтересовался проходившей в стране президентской избирательной кампанией и ходил слушать выступления кандидатов на выборах. В это время у власти в Гватемале находился президент Арбенс. Под его руководством буржуазно-демократическое правительство принимало меры по преодолению феодальной отсталости и укреплению национальной экономики, стремилось проводить независимую внешнюю политику.

По инициативе Арбенса был принят закон о защите национальных ресурсов, не допустивший американские компании к разработке гватемальской нефти. В 1952 году в стране началась аграрная реформа, в ходе которой были национализированы латифундии местных олигархов, а также изъята часть земель, принадлежавших американской «Юнайтед фрут компани»[65]. Последняя контролировала в то время 95 процентов гватемальских банановых плантаций и фактически распоряжалась в стране.

Как известно, через два года в Гватемале произошел государственный переворот, организованный ЦРУ, и Арбенс лишился своего поста. Помню, что на массовых митингах, проходивших в рамках избирательной кампании, присутствовал один молодой американец, которого я подозревал в том, что он агент ЦРУ. Он не скрывал злобы и пренебрежения, слушая как гватемальцы обсуждают демократическую реформу, и напомнил мне известного персонажа романа Грэма Грина «Тихий американец». Позже я встречал таких и в Греции. Один из них сказал мне как-то презрительно: «Вы, либералы, все одинаковые».

Мне очень импонировал дух фиесты, сопровождавший политические обсуждения в Гватемале – они проходили под звуки благозвучного латиноамериканского ксилофона – маримбы. Женщины были одеты в традиционную одежду индейцев майя и напоминали фигуры из витрин этнографического музея.

На период обучения в летней школе я попросил разрешения посещать вечерние занятия по истории, литературе и археологии индейцев майя в местном университете. Эти занятия проводились на испанском языке, и я хотел тем самым не только больше узнать о культуре Латинской Америки, но и сразу же закрепить знания, полученные в языковой школе. По мнению руководства школы, я делал большие успехи в испанском, и мне, единственному из студентов-иностранцев, разрешили делать два дела одновременно.

Посетив первые лекции, я, конечно, сразу же заметил признаки антиамериканизма у студентов: американцев называли «гринго». Ко мне как к греку относились хорошо. В столичном городе Гватемала проживала только одна греческая семья, владевшая шоколадной фабрикой «Атенас» («Афины»). Ее владелец в свое время женился на местной женщине, и их дети носили греческие имена: Аристотель, Ликург и т. д. Тогдашний консул Греции в Гватемале был француз, торговец люстрами, державший магазин на центральной улице. Я был первым греком, которого тот увидел, не считая хозяина шоколадной фабрики.

Занятия по культуре майя оказались очень интересными. Помню, что я изучал лунный календарь майя, их иероглифы и обычаи, а также основы языка какчикель, на котором говорили индейцы в гватемальских деревнях. В какой-то момент я даже отправился в джунгли посмотреть на основные археологические памятники на полуострове Петен. В этот период там работала археологическая экспедиция Пенсильванского университета, и мне удалось ненадолго подключиться к ее работе.

Памятники находились на низменности, в месте, носившем название Уахактун. Незадолго до этого закончился сезон дождей, и мне предстояло спуститься туда из горной столицы Гватемалы, чтобы проверить, не было ли обрушений в местах проведения археологических раскопок. Я помню, что летел из Гватемалы на военном самолете сначала в город Флорес, а затем в Уахактун, основное место сосредоточения пирамид майя. Иного способа добраться туда в то время просто не существовало. Я помню, что из Флореса в Уахактун меня сначала хотели отправить на джипе, но из этого ничего не вышло, потому что дорогу развезло и джип быстро увяз.

Когда я долетел до места, меня встретили белый испанец по фамилии Ортиз и индеец, имени которого я уже не помню. Они отвели меня в хижину, где меня покормили тортильями с рисом и уложили спать в гамаке. Через какое-то время я проснулся от громких звуков. Оказалось, что в хижине происходит собрание секты свидетелей Иеговы, члены которой читали вслух журнал иеговистов «Аталайя».

Мне запомнилось, что руководил ими восьмидесятилетний старик-китаец, который с восемнадцати лет работал в качестве кули на плантациях, где добывали чикле – смолу деревьев саподилья, служившую основой для производства жевательной резинки. Там он подхватил тропическую лихорадку, вылечить которую смогли только иеговисты, следствием чего и было его обращение и последующее возвышение до главы всей этой компании. Меня, кстати, пригласили участвовать в собрании, на что я откликнулся с большим интересом.

Помню, что, проснувшись на следующее утро, я спустил ноги с гамака и чуть не наступил на большого питона, свернувшегося кольцами на земле и переваривавшего какую-то пищу. От неожиданности и испуга я схватился за привезенный мной из города нож-мачете и убил несчастного, о чем потом очень сильно сожалел.

В Уахактуне я пробыл неделю. В помощь мне выделили уже знакомого мне индейца и двух лошадей, и мы всю неделю совершали вылазки на места раскопок вокруг многочисленных пирамид. Я фотографировал пирамиды с разных ракурсов, чтобы выявить имевшие место обвалы. Позже я послал все эти фотографии руководителю археологической экспедиции из Филадельфии. Помню, что, когда я фотографировал сверху, стоя на пирамидах, я видел на пологе тропического леса снующих туда-сюда и громко кричащих обезьян. В первый же день индеец убил небольшую антилопу, нарезал из нее куски мяса и сушил их на солнце. Этим мясом мы кормились каждый день, закусывая его рисом и все теми же тортильями.

Кроме Уахактуна, я потом еще побывал на местах раскопок пирамид майя в Тикале. Но это была другая история, менее экзотичная, потому что Тикаль уже тогда посещало много туристов и я туда попал с экскурсией, организованной Гватемальским университетом для слушателей летней школы.

Помню еще одну такую экскурсию, на Тихоокеанское побережье, куда нас повезли купаться. Я и еще одна девушка, с которой я разговаривал, пока мы купались, чуть не утонули – нас захватил отлив и унес далеко в море. Помогли нам индейцы-спасатели, заметившие почти на горизонте две барахтавшиеся фигуры и эвакуировавшие нас на моторных лодках-каноэ. Помню чувство бессилия от невозможности совладать с силой океана, безжалостно тащившего нас все дальше и дальше от берега. Помню, как потом лежал без сил на горячем песке и не верил, что остался жив. Повезло нам и в том, что нас каким-то чудом не заметили местные акулы. В общем, в Гватемале я впервые ощутил страх перед темными силами природы. Впоследствии я часто думал о них в связи с начавшейся в 1960 году жуткой и невероятно кровавой гражданской войной в «стране вечной весны».

На обратном пути из Гватемалы я сделал короткие остановки в Сальвадоре, Гондурасе и на Кубе. В столице Кубы я был несколько часов и успел только пройтись по набережной Малекон и бросить взгляд на шикарные бары и казино старой Гаваны. Это было еще до Фиделя Кастро. С Кубы я перебрался морем в Майами, а оттуда до ехал автобусом дальнего следования до Лос-Анджелеса. Ехал я через Техас и остановился в Сан-Антонио у Мориса Леви, моего однокашника из «Афинского колледжа» и хорошего друга. В 1950 году его семья эмигрировала из Греции в США. С Морисом мы приятно провели время, катаясь на лошадях на ранчо недалеко от его дома.

Я уже писал, что во время учебы в колледже слышал много интересных историй. Причем рассказывали их не только мексиканцы. Так, однажды я провел два месяца летних каникул в Северной Дакоте, участвуя вместе с моим другом Джимом Шелдоном в строительстве дамбы Гаррисон на реке Миссури[66].

В Северную Дакоту мы ехали на машине Джима, и именно в этой поездке я научился водить машину. Джим оказался великолепным учителем, спокойным и доброжелательным – одним из лучших в моей жизни.

Помню, что с нами работал один тридцатипятилетний немец, бывший офицер, командовавший подразделением в Первой немецкой парашютной дивизии. Эта дивизия была разгромлена греками в 1941 году при парашютном десанте немцев на Крите, а ее остатки были присоединены к частям генерала Роммеля в Северной Африке. Наш знакомый немец служил в личной охране Роммеля и каким-то образом попал в плен к англичанам. По освобождении из плена он сумел перебраться в Канаду и устроился на стройку чернорабочим. Он рассказывал мне об операциях на севере африканского континента, а также о своем участии в операции группы Отто Скорцени, которая в сентябре 1943 года освободила из заключения и тайно вывезла в Германию низложенного итальянского диктатора Бенито Муссолини.

Начав самостоятельную жизнь в Калифорнии, я много общался с местной богемой, откуда вышли некоторые писатели и художники, позже получившие известность в США и за их пределами. Мое первое глубокое чувство было к одной талантливой юной художнице по имени Клэр Ванвлит. Сегодня она известный американский график, лауреат престижных стипендий и премий. Были у меня и другие влюбленности в девушек из круга молодых интеллектуалов и художников, но гораздо менее глубокие.

С Клэр мы расстались по той причине, что были очень молоды – мне было восемнадцать лет, а ей двадцать, – и не готовы к созданию семьи. Однако девушка оказала на меня большое влияние. Так, считая меня недостаточно культурным, она старалась способствовать развитию моих литературно-музыкальных вкусов и художественных способностей. Вскоре я уже посещал американские музеи и картинные галереи. Особенно мне нравились Леонардо да Винчи, Дюрер, малые голландцы, Пикассо, Ван Гог, Матисс, Сезанн, Брак и некоторые другие европейские художники.

С подачи Клэр я увлекся классической музыкой и начал слушать Моцарта и Баха. Вместе с моей подругой мы слушали «Бранденбургские концерты» и «Хорошо темперированный клавир», ходили на концерты известной арфистки Ванды Ландовской. Тогда же я открыл для себя русскую музыку – Чайковского, Рахманинова, Стравинского, а затем увлекся американским джазом. Моими любимцами стали Луис Армстронг, Каунт Бейси и некоторые другие известные исполнители.

Кстати, с моей любовью к Каунту Бейси связана история о том, как я впервые познакомился с американской уличной преступностью. В то время я довольно часто ездил из Клермонта в гости к моему другу Весу Робинсону, который жил в Сан-Франциско. Однажды я приехал без звонка и не застал дома ни самого Веса, ни его домашних. Пришлось мне уходить ни с чем. Добравшись до станции, откуда отправлялись автобусы фирмы «Грейхаунд», я обнаружил, что следующий экспресс идет в Клермонт только утром. С собой у меня был обратный билет и немного денег – всего несколько центов. Я знал один джаз-клуб, или, как их называли, дайв, и решил провести там часть времени до отъезда.

В тот вечер в клубе выступал Каунт Бейси. Я взял кока-колу и слушал великого джазмена в полной эйфории. В два часа клуб закрыли, и мне, как и всем, пришлось уходить. На дороге к автостанции меня окружила банда молодчиков во главе с мускулистым парнем с металлическим крюком вместо одной руки. С угрожающим видом парень потребовал денег. Я вывернул карманы, предъявил десять центов и предложил ему пойти выпить на эти деньги в ближайший бар. Парень ухмыльнулся и сказал: «Пойдешь с нами». И вправду, дойдя до какого-то бара, вся компания ввалилась туда и немедленно завязала там драку. Я стоял у двери и, не дожидаясь, пока обо мне вспомнят, успешно ретировался. Мне удалось спокойно дойти до автостанции и вернуться в Клермонт без потерь.

Расскажу еще об одной романтической истории, имевшей важные последствия. С отъездом Клэр на дальнейшую учебу в Сан-Диего я остался один и грустил о своей утраченной подружке. Через какое-то время на моем горизонте появилась ее знакомая Хелен, тоже художница. Хелен была способной, артистической натурой, но еще более «богемной» и сведущей, чем Клэр.

Я познакомился с ней на одной из богемных вечеринок, и мы понравились друг другу. Сойтись ближе нам помогло умение танцевать польку. Полька нравилась нам обоим, и мы танцевали ее до одури. Так я перестал страдать по Клэр и сблизился с Хелен. Мы подружились, и вскоре она стала моей девушкой.

С Хелен мы прожили вместе год в небольшом съемном домике среди апельсиновых рощ Клермонта. Жили мы прекрасно, легко, празднично, но в конце года нам предстояло расставание – мое четырехлетнее пребывание в Калифорнии подходило к концу, а вместе с ним подходил к концу и первый американский период моей жизни.

Кстати, полька потом всю жизнь ассоциировалась у меня именно с образом Хелен. Два десятилетия спустя со мной произошел забавный эпизод. Я работал в то время в Университете штата Нью-Йорк в Олбани, и меня пригласили на польскую свадьбу. Выпили мы там по-польски – немало. Неожиданно я обнаружил, что нахожусь в центре зала в паре с рыжеволосой полькой и танцую, естественно, польку же. Мы отплясывали долго и с упоением. В конце концов, я рухнул на пол, и меня увезли домой. Когда я проснулся на следующее утро, у меня было такое чувство, что накануне я танцевал эту польку с Хелен, а от случайной рыжеволосой музы не осталось даже воспоминаний.

Летом 1955 года я окончил обучение в колледже Помона и получил диплом международника. В июле истекала моя очередная американская виза, и мне снова нужно было возвращаться в Грецию. Я простился с Хелен и срочно отправился в Нью-Йорк и Балтимор в поисках греческого корабля, на котором я мог бы добраться до дома. Пока я искал корабль, я прожил месяц в Нью-Йорке в общежитии AFC, куда меня поместили по старой дружбе. Общежитие находилось рядом с офисом AFC в особняке где-то в районе 30-х улиц Манхэттена.

Найдя подходящее судно, я нанялся на него матросом и отплыл домой. По независящим от меня причинам, плавание затянулось (об этом я расскажу ниже), и в Афины я прибыл только в конце ноября, гораздо позже намеченного срока. Дома я обнаружил отправленное еще в августе письмо от Хелен, которая сообщала, что беременна. Я сразу же попытался связаться с ней, но безуспешно. Родителей Хелен уже не было в живых, а наши общие знакомые знали только, что она уехала в Нью-Йорк, не оставив адреса.

Найти свою подругу я пытался много раз, но она как сквозь землю провалилась. О том, что с ней случилось, я узнал только через пятьдесят с лишним лет. Родив ребенка, Хелен тут же отдала его на усыновление и вскоре вышла замуж, сменив фамилию. Надо сказать, что секретность с американских архивов по усыновлению детей была снята совсем недавно, после принятия в США соответствующего законодательства. Разумеется, многие усыновленные дети немедленно стали разыскивать своих настоящих родителей, пользуясь интернетом. Так и мой сын узнал о своих родителях и выставил свои данные в сети. Совершенно случайно попав на это объявление, я сразу понял, что это мой первый сын, и связался с ним.

Гэри живет в Калифорнии, у него жена и трое детей. Мы начали переписываться и разговаривать по телефону. Летом 2010 года мы встретились в Греции, в родовом гнезде Каритене. На встречу приехали все Николопулосы, включая семьи двух моих старших сыновей и мою собственную семью. Надо сказать, что за мою жизнь у меня появилось еще пятеро детей, четыре сына – Димитрий, уже упоминавшийся Антон, Яннис и Георгий – и дочь Вера.

Мой старший сын нашел и свою маму. Хелен уже много лет живет в Пенсильвании. Кроме моего сына, она родила еще троих детей и недавно овдовела. По иронии судьбы, ее покойный муж был греко-американцем.

Глава четвертая

Возвращение в Европу. Дальнейшая жизнь на Западе

1. Путешествие домой. Опыт плавания по морям и океанам

1955 год был для меня очень активным с точки зрения мореплавания. Расскажу две истории, которые прольют свет на ход и относительно быстрое завершение моей морской карьеры. История первая. Я только что упоминал, что возвращался из Америки в Грецию морским путем. Греческое судно «Алики П.», на которое я поступил служить, представляло собой старый-престарый «либерти шип». Тип корабля «либерти» американцы производили тысячами для военных перевозок по всем континентам во время Второй мировой войны. Использовались они, кстати, и в СССР для перевозок по ленд-лизу в годы Второй мировой войны. Обычно этих кораблей хватало не более чем на два рейса из-за действий немецких подводных лодок на морях и океанах. С расчетом на столь короткий срок жизни они, главным образом, и строились. В среднем, строительство одного корабля занимало четыре дня, в отличие от двух-трех лет, за которые сходил со стапелей обычный клепаный корабль.

Когда закончилась война, большие количества этих судов остались невостребованными, и их готовили к сдаче в металлолом. В то время их можно было купить практически даром, и к ним проявили интерес греки, потерявшие в войне более половины своего торгового флота. Известно, что в 1939–1945 гг. было потоплено около 80 процентов греческих судов, зафрахтованных союзниками, главным образом американцами.

Воспользовавшись ситуацией, греческие судовладельцы бросились скупать эти жалкие «либерти» и быстро создали новый торговый флот, который за считаные годы стал крупнейшим в мире. Предприимчивые греки вновь занялись международным фрахтом и начали извлекать из него крупную коммерческую выгоду. Так. например, на протяжении всей войны в Корее греческие корабли возили туда американские военные грузы. На этом, в частности, обогатился известный греческий миллиардер Аристотель Онассис. Иными словами, можно сколько угодно критиковать экономические порядки в Греции, но с античных времен флот у греков был, есть и будет.

Итак, я плыл на сухогрузе «Алики П.», совершавшем переход из порта Балтимор в Гамбург. Служил я каким-то пятнадцатым членом экипажа, в котором в норме должно было быть сорок девять человек. Это означало, что пятнадцать моряков вынуждены были работать за сорок девять. Я, например, одновременно выполнял обязанности стюарда, отвечавшего за нехитрое судовое хозяйство, и палубного вахтенного, державшего курс корабля по ночам, по очереди с другими матросами.

Кстати, американцы не разрешали кораблям под американским флагом выходить в море с неукомплектованными экипажами, но на греческих и других кораблях часто не хватало значительной части команды. Вообще, пятнадцать человек составляли тот абсолютный минимум экипажа, с которым разрешалось покидать порт. Что касается нашего сухогруза, то он шел в плавание под флагом то ли Андорры, то ли какой-то другой страны такого типа, и пятнадцать моряков на нем было, так что в Балтиморе нам никто не препятствовал.

Мои товарищи, разделенные на две отдельные команды – команду палубы и команду трюма, – также совмещали разные функции. Эти команды работали, совершенно не смешиваясь друг с другом. Уверен, что только врожденные навыки мореплавания позволяли грекам в подобных тяжелейших условиях не только выживать, но и приумножать свой флот. Для меня было настоящим чудом, что столь немногочисленная группа людей успешно справлялась с управлением многотонным кораблем на просторах океана, и это чудо примиряло меня с соотечественниками. Ведь, уезжая из Греции в 1950 году, я не очень верил в перспективы своей страны и, честно сказать, не особенно рассчитывал на возвращение.

В греческом мореходном языке много итальянских и английских слов, которые придают ему особый колорит. Я до сих пор помню некоторые команды, которые отдавали наш капитан и другие морские офицеры: «Scanza vardia!» («Сменить вахту!»), «Vira!» («Тяни!»), «Maina!» («Трави!»). Вахтенными у нас командовал боцман, любопытный человек, – албанец с острова Гидра, который говорил очень мало и редко покидал корабль на стоянках в портах. Позже, уже в Гамбурге, я помог ему в качестве переводчика купить аккордеон для его детей. Он был мне так благодарен, что мне даже стало неудобно.

Вообще, надо сказать, что в этом плавании я узнал немало интересного и даже неожиданного о греческих моряках. Как правило, это простые люди, которые очень заботятся о своих семьях и аккуратно привозят домой все заработанные деньги. Удивительно, но, вопреки устоявшемуся мнению о моряках, они почти совершенно не пьют (только немного на берегу) и никогда не напиваются. А также сохраняют спокойствие в самых отчаянных обстоятельствах.

Только представьте: Северная Атлантика, чудовищный по силе шторм, наш хрупкий «либерти» бросает из стороны в сторону, а горст ка матросов сидит и спокойно играет в шахматы. И после каждого нового оглушающего удара волны экипаж пытается вычислить, сколько еще таких волн выдержит наш «Алики П.».

Действительно, при шторме эти корабли часто ломались, складываясь пополам, поскольку при их строительстве две половины корабля просто сваривались, а сварка не рассчитана на сильные штормы. Таким образом, искусство капитана определялось тем, насколько далеко от центра урагана он мог удержать судно, независимо от его курса. В общем, в Атлантике в том рейсе сильно штормило, и из Балтимора до Гамбурга мы плыли больше месяца, хотя обычно этот путь рассчитан на неделю плавания.

Пройдя все мытарства штормов и качек, в сентябре 1955 года мы все же пришвартовались в Гамбурге, разгрузили корабль и отдали его в ремонт. Пока судно ремонтировалось, мы около двух месяцев жили там же, в своих каютах.

На второй день нашего пребывания на корабле появилась скромного вида женщина, искавшая капитана. Оказалось, что гостья – его старая знакомая, и капитан принял ее с должным гостеприимством. К моему удивлению, оба начали говорить по-русски.

Я знал, что наш капитан был греком из крымской Феодосии. Что касается женщины, то она оказалась русской, из числа советских военнопленных в Германии. До плена она служила офицером инженерных войск в Советской армии. После войны женщина не могла вернуться на родину из-за того, что в Германии у нее появился ребенок, и ей пришлось присоединиться к международным толпам беженцев и перемещенных лиц, бродивших в то время по Европе. В конце концов, она вместе с дочерью эмигрировала в Австралию, где стала работать на промышленном предприятии.

Рабочие с неопределенным правовым статусом подвергались там страшной эксплуатации, и, по-видимому вспомнив свой советский опыт, бывшая гражданка СССР решила организовать профсоюз. Местная полиция отреагировала на ее действия обвинением в «красной агитации» и выслала активистку вместе с дочерью обратно в Гамбург. Там ситуация была сложнейшая – безработица, нищета, – и женщина вновь воспользовалась своим организаторским талантом, объединив еще одну группу эксплуатируемых – на сей раз представительниц древнейшей профессии.

В этой связи она и пришла к нам на корабль – чтобы выяснить настроения моряков и обсудить цены на ее «рабочую силу». Иначе говоря, гостья вновь функционировала как «профсоюзный работник». Поскольку я говорил по-русски, капитан-феодосиец представил меня русской посетительнице в лучших «светских» традициях как молодого преуспевающего студента. Потом они договорились, и на следующий день на нашем вместительном корабле был открыт настоящий притон, который обслуживал весь порт.

Девушки, работавшие в заведении, в свободное время иногда откровенничали с командой. Одна такая девушка, немка, выйдя на палубу подышать воздухом, рассказала мне ужасающую историю своего отца, немецкого офицера, воевавшего в Греции и участвовавшего в антипартизанской операции в горах Пелопоннеса в ноябре 1943 года. Вместе с несколькими своими солдатами он попал в плен к партизанам. Греческие партизаны-коммунисты устроили над пленниками показательный военно-полевой суд, истязали и под конец повесили.

В отместку немцы разрушили близлежащий городок Калаврита и расстреляли все его мужское население. Я знал этот городок и впоследствии проверил ее рассказ. Все именно так и было. Меня потрясла и эта история, и пьяная женщина-проститутка, мне ее рассказавшая. Пишу обо всем этом, чтобы показать что война делает с людьми, отдельными человеческими судьбами.

Через месяц ремонт был закончен, и корабль был продан грекам с острова Хиос. Перед тем как покинуть судно, мы оставили все корабельное имущество нашим гамбургским постояльцам. Помню, что капитан приказал мне как завхозу: «Отдай все немцам. Хиотам из-за их скупости не оставим ничего!»

Сойдя с корабля, я и несколько других членов экипажа сели в Гамбурге в поезд и отправились в Грецию по железной дороге. Поезд шел через Германию, Австрию и Югославию. Въехав в Югославию, я впервые оказался в коммунистической стране, находившейся в то время под управлением Тито.

В купе вместе со мной ехали югославские спортсмены, возвращавшиеся с каких-то международных соревнований. Мы быстро нашли общий язык, причем меня тут же пригласили в гости. Я вышел из поезда в Белграде вместе со своими новыми друзьями и дня три провел с ними, главным образом перемещаясь от одного югославского стола к другому. Гостеприимство было потрясающее.

Я чувствовал себя совершенно как дома.

Позже, бывая в Белграде, я останавливался у своих новых югославских друзей, став любителем и почитателем югославской культуры. Для меня эта дружба ушла в прошлое только после того, как ее сломали ужасные междоусобицы, гражданская война, расстрелы, резня, геноцид и, наконец, распад Югославии после смерти Тито. Нечто подобное я испытал после гибели Сухуми и трагедии Кавказа, который я очень любил. Больше я туда ездить не могу.

Это ощущение невозвратимости я испытывал в моей жизни еще дважды: после захвата турками половины Кипра в 1974 году и во время геноцида против индейского населения в Гватемале, последовавшего за свержением уже упоминавшегося правительства Арбенса. В обоих этих местах был непоправимо разрушен мир, каким я его знал. Воистину, жестокость человека по отношению к себе подобным всегда меня потрясала…

Прибыв в Афины из Югославии в декабре 1955 года, я встретился наконец с матерью, сестрой и другими родственниками. Они ж или тогда все вместе на уже известной читателю улице Хрисантемон, в небольшом новом доме, построенном на одном из участков, купленных мамой еще в середине 1930-х годов. Принадлежавшую нам половину дома на Хрисантемон, 23 мама в то время сдавала в аренду. Новый дом был окружен огромным садом, где было много оливковых и миндальных деревьев, большинство из которых – пятьдесят оливковых и пятьдесят миндальных – были посажены моей матерью. На широких верандах этого дома мы с сестрой часто собирали наших друзей. Зимой 1955–1956 года мы провели там много хороших часов и минут.

Примерно в это же время в Афинах появился мой калифорнийский ментор и друг профессор Кэрролл, прилетевший с женой из США в Грецию в творческий отпуск. У меня появилась возможность сделать для этой замечательной пары что-то хорошее, и я вызвался повозить их по греческим достопримечательностям. Кэрроллы арендовали автомобиль, и я на десять дней превратился в шофера.

Путешествие было незабываемым, потому что мы объехали всю континентальную Грецию и повидали все, что только можно было вообразить, от античных археологических памятников до византийских монастырей и исторических мест периода греческой войны за независимость. Все памятники, осмотренные на Пелопоннесе и в Северной Греции – Македонии и Эпире, – были чрезвычайно интересными, но самое сильное впечатление на нас всех произвели Дельфы, где я, кстати, до этого не был. Можете представить себе, какое я испытывал наслаждение, слушая комментарии об этом необыкновенном месте виднейшего американского специалиста по античной греческой истории.

В общем, той зимой у меня было много разнообразных впечатлений, связанных с воссоединением с родными и друзьями. Однако, семейным и дружеским кругом мои интересы не ограничивались: я жадно реинтегрировался в греческий мир.

Уезжая в США, как и многие мои молодые современники, я не просто ехал учиться, а уезжал от гражданской войны и послевоенной бедности. В конце 1940-х – начале 1950-х годов жизнь в Греции для многих людей была отвратительной. Старая буржуазная культура, созданная богатыми греками диаспоры до войны, безвозвратно погибла. В этой культуре высоко ценились образование, эрудиция, воспитание. Я уже писал о том, что, как и многие другие греки, члены моей семьи лишились денежных средств в результате исторических потрясений XX века (семья моей матери – в катастрофе Австро-Венгерской империи, семья тети Фросо – в Египте после национализации). У них и им подобных не было ничего, кроме культуры. Культура считалась привилегией.

Так и в моем случае: поскольку в нашей семье главными ценностями были образование и культура, я очень рано почувствовал свою причастность к привилегированному классу. В начале 40-х годов греки-космополиты и особенно их жены разговаривали за столом на французском языке. Выше я упоминал, что сам научился читать по-французски раньше, чем по-гречески. Но это еще не все: к семи годам, когда я начал читать по-гречески, я уже читал также и на итальянском и немецком языках.

С другой стороны, многие молодые люди, происходившие из семей со средствами, в 20–30-е годы не думали о профессии, а пользовались семейными капиталами, приобретали собственность, становились рантье и т. д. Многие из них, кстати, после войны уехали со своими деньгами в Париж, где жили в основном на доходы от недвижимости. Так поступили и многие дети «венизелистов».

В результате во французской столице оказалась половина моих ровесников – друзей детства, а также близких и дальних родственников. Они покупали в Париже квартиры и сдавали их внаем, а сами занимались философией.

Так или иначе, поколение, выросшее в предвоенное десятилетие, столкнулось после войны с новыми, чуждыми ему явлениями. В частности, в обществе появился класс не слишком культурных «новых богатых», представителей индустриально-коммерческого класса, возникшего на руинах довоенной греческой экономики.

Напомню читателю, что в 20–30-е годы ситуация в экономике Греции была относительно благополучной. После Первой мировой войны страна получила довольно много иностранных кредитов и жила за счет капитального строительства, в том числе строительства дамб, железных дорог, аэропортов, а также развития электрических компаний. Экономику двигали совместные предприятия – в основном греко-британские, отчасти греко-французские и греко-германские.

В результате земельной реформы Венизелоса стало набирать силу сельское хозяйство, особенно производство табака. Экономическому росту в Греции способствовало и наличие многочисленной дешевой рабочей силы после катастрофы в Малой Азии.

Во время Второй мировой войны греческие заводы закрылись, фирмы обанкротились, продукция сельского хозяйства была разграблена немцами и итальянцами. В послевоенные годы Греция выходила из экономического коллапса медленнее других европейских стран. С одной стороны, источники капитала в Греции все больше становились иностранными, а сам капитал поступал преимущественно в виде американской, а затем европейской помощи. С другой стороны, иностранная помощь все чаще становилась объектом злоупотреблений.

В этот период в стране произошло замещение старой, довоенной буржуазии, в основном состоявшей из греков диаспоры, которые приехали в страну после 1830 года, буржуазией «новых греков», появившейся во время или сразу после Второй мировой войны и развивавшейся в духе и логике клептократии.

В годы немецкой оккупации эти люди, как правило, происходившие из среды мелких лавочников, строительных рабочих и прочих «полунизов», обогатились за счет того, что торговали на черном рынке и занимались экономическими хищениями и присвоением имущества старой интеллигенции.

В послевоенные годы новая буржуазия начала инвестировать свои капиталы в строительство, объединяясь с землевладельцами и застраивая афинские кварталы первыми бетонными «коробками», возводившимися на месте прежних прекрасных неоклассических зданий. Население Афин быстро росло за счет «беженцев войны» из других районов страны и остро нуждалось в жилье, так что и жилье, и земля быстро росли в цене. Когда пришла американская помощь, начавшие жиреть «новые греки» заявили о себе как об опытных посредниках-администраторах, способных донести эту помощь до греческого народа. Получив доступ к деньгам, они тут же начали разворовывать выделявшиеся средства.

Внезапно возникшие нувориши строили себе богатейшие виллы и покупали вызывающе дорогие предметы потребления. Невероятно, но в нищих Афинах люди с деньгами – торговцы, спекулянты, организаторы черного рынка – купались в роскоши, не встречавшейся в то время в Лондоне и Париже[67].

С политической точки зрения, они были скорее «правыми», чем «левыми» или либералами. Из гражданской войны «новые греки» вышли как чистые антикоммунисты, чем и заслужили политическую поддержку со стороны США.

Кстати, когда в 1946 году в Греции начался второй период гражданской войны, две трети страны остались вне американского плана Маршалла, так как были оккупированы левыми повстанческими силами, либо оставались нестабильными из-за того, что там действовали партизаны. В 1947 году на этих территориях проводились крупные военные операции, поэтому большинство людей еле-еле обеспечивали свое биологическое выживание, не говоря уже о том, чтобы вести, например, нормальное сельское хозяйство. Западная Македония, Фессалия, Эпир, восточные горные районы Центральной Греции, половина Пелопоннеса были заняты коммунистическими формированиями.

В результате всего этого для молодых людей в конце 40-х – начале 50-х годов существовало не так много альтернативных путей в жизни: стать боевиком-партизаном в горах, подключиться к политическим играм на стороне правых и заслужить участие в разделе экономической помощи, получить посредственное образование и посредственную работу в Греции либо просто уехать. Многие выбирали последнее, поэтому главным феноменом этого периода была эмиграция. Уезжали крестьяне и буржуа, «утекали мозги» интеллигентов. Не случайно в США сейчас столько миллионеров греческого происхождения. Люди хотели заново построить свою жизнь, найти в ней что-то значимое, осмысленное. Это относилось и ко мне.

В Америке я в каком-то смысле «переоткрыл» для себя Грецию. Там я прочел романы Казандзакиса, которые не проходили в афинской школе, – в первую очередь роман «Грек Зорба», – знакомился с обыкновенными греками, работая на греческих судах. Когда я вернулся из Америки, я переживал «синдром Зорбы», увлекшись героическим образом простого греческого человека, отличным от образа греческого буржуа. В этом образе были заложены черты популизма, но я воспринимал его с готовностью. Себя я в то время воспринимал как моряка, сошедшего с одного корабля и ожидающего следующего, и даже серьезно подумывал о том, чтобы связать всю свою дальнейшую профессиональную жизнь с морем. При этом, несмотря на весь мой «филэллинизм», я уже воспринимал себя как «американского наблюдателя», т. е. в какой-то степени оторвался от Греции.

Надо сказать, что хотя я тогда еще не очень интересовался политикой, и к тому, же самые тяжелые для греков послевоенные годы провел за океаном, по возвращении из Америки я не избежал столкновений с трагическими последствиями гражданского противостояния в 1940-х годах. В этот период в Греции правили ультраправые и продолжались начавшиеся после гражданской войны репрессии против коммунистов и других членов ΕΑΜ-ΕΛΑΣ. В 1947 году Коммунистическая партия Греции была официально запрещена. И хотя смертные приговоры к этому времени стали, как правило, заменять тюремными сроками, наказания поражали чрезмерной строгостью. Мой дядя Гераклис, работавший адвокатом, несколько раз водил меня на судебные процессы по таким делам, усаживая на скамью, где располагалась защита. При этом дядя говорил: «Иди и смотри на жизнь, как она есть».

Как правило, обвиняемым предъявлялись стандартные обвинения в антигосударственной деятельности и выносились суровые приговоры – обычно пять или десять лет тюремного заключения. Помню одну молодую женщину, объяснявшую, что в левом движении она участвовала, потому что хотела учить деревенских детей грамоте. Она получила десять лет тюрьмы за пять минут судебного разбирательства.

Между прочим, именно в период этих походов в военные суды дядя Гераклис заявил мне: «Ты потратил столько времени зря в Америке. Тебе надо ехать за хорошим образованием в Россию».

Учитывая, какие это были времена в СССР, подобное наставление звучало тогда по меньшей мере странно, однако в итоге можно сказать, что дядя оказался провидцем.

Обо всем этом я еще буду писать позже, а пока что мне было двадцать лет, я был военнообязанный и знал, что по закону должен отслужить один год в греческой армии[68]. Поэтому сразу по прибытии в Афины я пошел в военкомат и представился начальникам, отвечавшим за призыв. Мне сказали, что, поскольку мне еще нет двадцати одного года, в армию меня сейчас взять не могут – я должен ждать до следующей осени, когда достигну призывного возраста. Единственная другая возможность попасть в армию, сказали мне, – поступить в военное училище и стать профессиональным военным. Я не собирался делать военную карьеру и решил ждать. Тем временем надо было чем-то заниматься. Немного осмотревшись, я поступил вольным слушателем на юридический факультет Афинского университета. Как я уже писал, там учились многие мои родственники, и к тому же из колледжа Помона я вышел международником, а юридический факультет давал подготовку греческим дипломатам, и других учебных заведений для такой подготовки в Греции не было.

Тем не менее, просидев на юридическом факультете несколько дней, я понял, что это не для меня. Все там было жутко: содержание обучения, атмосфера и прочее. Тогда мама позвонила близкому помощнику моего отца Саввасу Констандопулосу, главному редактору одной из крупных вечерних газет – «Апогевматини». Констандопулос принял меня хорошо: проявил интерес к моим делам и рассказал, как мой папа дал ему, бывшему троцкисту, работу и тем самым спас его. (Кстати, впоследствии Саввас сделал крутой политический вираж, поддержав «черных полковников».)

Он принял меня в газету и отправил в отдел переводов. Оказавшись в этом отделе, я очень быстро понял, что огромное количество материалов в греческих газетах заимствовано из иностранных изданий. В то время авторское право не соблюдалось так строго, как сегодня, и отношение к плагиату было довольно терпимое. Надо сказать, что в отделах переводов начали свои карьеры некоторые из ведущих греческих журналистов.

После войны среди журналистов было очень много левых, и вообще не будет преувеличением сказать, что большинство грамотных, интеллектуальных людей входили тогда в категорию «неблагонадежных». В газете я столкнулся с тем, что практически все журналисты разделяли свои профессиональные и политические интересы и зачастую писали вещи, противоречащие своим действительным взглядам.

В общем, мне все это претило, и я не смог остаться работать в газете «Апогевматини». Поэтому я опять начал искать корабль. Я был готов несколько лет плавать по морям и океанам, может быть стать писателем. Каждый день я ходил в Пирей и наблюдал жизнь в этом гигантском порту. Там я часто видел моего друга Статиса Скливаса, корабельного механика, с которым познакомился во время путешествия на «Алики П.»[69].

В тот момент Статис вел переговоры насчет работы на одном новом судне, строившемся в Йокогаме по заказу Онассиса. Он и мне предложил помочь с устройством на корабельную службу. Я согласился на предложение Скливаса, однако его переговоры затянулись на несколько месяцев и еще продолжались летом 1956 года. В конце концов я не смог больше ждать и пошел к одному знакомому судовладельцу. Он послал меня матросом на корабль, курсирующий вдоль побережья и между островами Эгейского моря. Тут и случилась моя вторая морская история, о которой я хотел рас сказать.

На сей раз я плавал на перестроенном военном корабле-тральщике. Тральщик следовал особым маршрутом, посещая самые бедные и примитивно обустроенные греческие острова. В Греции такой маршрут называется «бесплодным». Напомню, что в Греции имеются сотни островов и тысячи километров извилистого побережья. Там издревле жили люди и зависели от морской связи – другой они не имели. Эта связь была очень ненадежной, так как штормы Эгейского моря не уступают по своей силе океанским.

Наш корабль назывался «Георгиос Ф.» и имел двойной двигатель и два пропеллера, которые ревели как дикие звери. Эти особенности конструкции придавали «Георгиосу Ф.» хорошую устойчивость и большую скорость. Примерно каждые два часа мы должны были причаливать, разгружать груз и брать пассажиров. При этом, как в фильме «Мимино», нашими пассажирами нередко бывали коровы и другой домашний скот. Из-за частых остановок команда практически не спала. К тому же, когда я в первую ночь попытался прилечь в большой общей каюте, я не смог уснуть из-за жуткого зуда. Через какое-то время я поднялся, вышел на палубу, снял майку, встряхнул ее, и светлая палуба на моих глазах стала черной… Это были клопы!

Я поднял шум: почему, несмотря на наличие запасов ДДТ, на корабле не проводится санитарная обработка? «А мы привыкли», – был ответ моих товарищей. Я с командой не согласился и с этого момента спал на стуле в салоне. Мой протест возымел действие: через несколько дней мы все же обработали ДДТ все внутренние отсеки корабля. В процессе этой работы я сильно поранил руку, и мне приходилось работать одной рукой. Тем не менее я ликовал: победа над клопами очень поддержала меня морально.

Однако на этом проблемы не закончились. Мои начинания по очистке корабля от кровососущих некоторые офицеры сочли видом коммунистической агитации. В их реакции ощущались отзвуки недавно закончившейся гражданской войны. Главный механик был настроен особенно враждебно, и все его боялись. Чувствуя, что, в отличие от других, я его не боюсь, этот человек однажды вовлек меня в дурацкий спор и тут же бросился на меня с кулаками. Я дал драчуну отпор, нанеся ему несколько ответных ударов. Нас разняли, после чего капитан пригласил меня в свою каюту и сказал: «Ты понял, что ты сделал? Ты ударил офицера! Не важно, что он первым начал драку, отвечать перед военно-морским судом будешь ты. Для тебя это будет катастрофой, которая разрушит все твое будущее. Поэтому я сейчас напишу в твоих бумагах, что мы расторгаем с тобой контракт, и ты уходишь сию же минуту. Иначе будут серьезные последствия – тебя элементарно посадят».

Я, конечно, понятия не имел, что на греческих гражданских судах при конфликтах матросов с офицерами применяются законы военно-морского флота, иначе я, вероятно, был бы осторожнее. Но деваться было некуда – контракт был расторгнут, и я ушел. Это случилось в порту Митилини на острове Лесбос. Как только я вышел на пирс, меня схватили два молодчика в длинных плащах и отвезли то ли в полицию, то ли в греческую госбезопасность. Там они стали меня допрашивать, размахивая найденной в моем кармане студенческой книжкой и изо всех сил доказывая, что я не студент, а подпольный коммунист-агитатор.

Это было невероятно: меня действительно арестовали по подозрению в подпольной агитации и угрожали всяческими расправами. Я сидел на табуретке, а вокруг меня стояли офицеры и бряцали оружием. Надо было срочно что-то предпринимать. Время было суровое, и опасность оказаться за решеткой была реальной. Я попросил разрешения сделать звонок дяде Иоаннису Лазаридису, сообщив своим обличителям, что я – племянник генерального секретаря Министерства внутренних дел. Мне, конечно, долго не верили, но позвонить все-таки дали. Благодаря вмешательству дяди, действительно занимавшему этот пост, меня быстро отпустили и даже предложили кофе. При этом настаивали, чтобы я признался, что на допросе испугался. А я перекрестился и думаю: какая нелепость – попасть в «агитаторы» из-за клопов!

На мое счастье, из Митилини в Пирей ежедневно ходил небольшой пассажирский кораблик. Я купил пассажирский билет и через полтора дня был уже дома. Вопрос о том, что делать до призыва в армию, оставался на повестке дня, и я решил, не теряя времени, поступить учиться в магистратуру Лондонского университета.

2. Лондон (1956–1959 гг.). Один год в греческой армии

Почему я решил продолжить образование в Лондонском университете? Причина проста: там находилось одно из лучших в мире отделений славяноведения – Школа славянских и восточноевропейских исследований, где были сосредоточены известнейшие научные и педагогические кадры славистов.

Я уже упоминал, что, обучаясь на международника в колледже Помона, заинтересовался русской и советской историей и много читал в этих областях. Теперь же я хотел расширить свои знания и поставить их на более солидный научный фундамент, а также развить новые учебные и научные интересы.

Учитывая мое любопытство к историческим связям Востока и Запада, я собирался посвятить основное время и внимание не столько новейшему периоду истории, сколько периоду XVII–XVIII веков. При этом, помимо России, я хотел больше узнать и о Балканских странах, регионе Балкан в целом. Меня, например, очень интересовали сербский героический эпос и балканский фольклор. В общем, со всеми этими стремлениями и планами в сентябре 1956 года я прибыл на учебу в Лондон.

В Школе славянских и восточноевропейских исследований я сразу записался на несколько курсов, в том числе старославянского языка, русской истории, русского языка и литературы, византийской истории, истории Балкан, а также новой и новейшей истории Греции. Старославянский язык, который преподавал профессор Нандрыш, – по-моему, он был румынского происхождения, – поразил меня своей близостью к языку греческой Библии.

Русскую историю преподавал известный специалист по России и Советскому Союзу профессор Ситон Уотсон, державший студентов в ежовых рукавицах. Византийскую историю – профессор Ромили Дженкинс. Он был профессором кафедры средневековых и новогреческих исследований в Королевском колледже Лондонского университета. Эта кафедра известна и по сей день как кафедра Кораиса – в честь выдающегося деятеля греческого Просвещения Адамантиоса Кораиса, заложившего основы современной греческой литературы. Семинары по греческой истории вел крупный историк профессор Ричард Клогг, до сих пор считающийся ведущим авторитетом в своей области. Надо сказать, что меня довольно сильно поразил британский подход к организации учебного процесса.

В отличие от американской Помоны, где обучение было построено на сочетании лекций с семинарскими занятиями и индивидуальными консультациями, в Школе совсем не было лекций, и материал усваивался главным образом самостоятельно, через индивидуальное чтение и обсуждение прочитанного на семинарах в небольших группах, а также через «тьюториалз» – индивидуальные занятия со специально прикрепленными преподавателями-кураторами. Вместе со мной в Школу славянских и восточноевропейских исследований в 1956 году поступили примерно двадцать-тридцать с тудентов, но в каждом семинаре, возглавлявшемся тем или иным профессором, занимались не более пяти-шести человек.

Школа располагалась в «Сенат-хаусе», высоком здании по соседству с комплексом зданий Британского музея. (Кстати, она находится в этом здании и по сей день.) В связи с упоминанием о музее позволю себе небольшое отступление в историю и политику культуры. Как известно, в Британском музее выставлены бесценные сокровища греческой античности – так называемые «Мраморы Парфенона», или «Мраморы Элджина» – по имени британского лорда, вывезшего их из Греции в начале XIX века.

История с возвращением этих древностей на Родину давняя и непростая. Британцы неоднократно заявляли о своем юридическом праве на сокровища Парфенона[70] и о своей роли как спасителей этих реликвий от угрозы разрушения в период Оттоманской империи, а также настаивали на предпочтительности хранения древностей в технических условиях Британского музея. Греки же с течением времени все более настойчиво требовали «мраморы Элджина» обратно.

В 1982 году Мелина Меркури, тогдашний министр культуры Греции и моя хорошая знакомая, публично заявила, что настало время для возвращения сокровищ афинскому Акрополю. При этом Меркури сослалась на исторический факт, доказывающий их уникальную ценность для народа Греции. О каком же факте шла речь?

Во время осады Акрополя венецианцами в 1687 г. воины турецкого гарнизона увидели, что их боеприпасы на исходе, и начали разбирать колонны Парфенона, чтобы добыть из них свинец для изготовления пушечных ядер. Греки, участвовавшие в осаде вместе с венецианцами, прислали туркам историческое послание: не трогайте колонны на Акрополе – мы пришлем вам пушечные ядра.

И выполнили свое обещание. Как говорится, комментарии излишни.

История с «мраморами Элджина» не нашла своего разрешения и по сей день. Однако недавно греки показали всему миру, что их способность сохранять культурные ценности значительно выросла: у подножия Акрополя открылся большой, оснащенный по последнему слову техники музей, где выставлены для обозрения сохранившиеся памятники античного храмового комплекса. Это, конечно, важный шаг, укрепивший греческую позицию в историческом споре с британцами. Будем ждать…

Так или иначе, я каждый день ходил через Британский музей на учебу в «Сенат-хаус» – так в России ходят через поле – и нередко забегал посмотреть на знаменитые экспонаты, а также посещал библиотеку этого великолепного музея. Там, между прочим, показывают желающим кресло, сидя в котором Карл Маркс написал свой «Капитал».

Однако самые долгие и счастливые часы я провел не в книжных и художественных коллекциях Британского музея, а в более скромной, но не менее замечательной библиотеке моей Школы, обладавшей богатейшим собранием книг и периодики на всех языках Восточной и Южной Европы. К моей радости, эти книги, газеты и журналы находились в открытом доступе. Их можно было просто снять с полки и тут же с головой погрузиться в сладость чтения, моего любимейшего занятия на протяжении всей жизни.

Довольно быстро я завел друзей. Вместе со мной училось много англоязычных студентов. Их безусловным лидером была Майя Гири, дочь княгини Ростовой и индийского врача. Майя не только была способной слависткой, но и серьезно занималась спортом. Она была чемпионкой Великобритании по метанию диска и входила в британскую олимпийскую команду. Демонстрируя свои славянские корни, Майя любила угощать всех желающих чаем из самовара.

Я подружился с ней и с двумя однокурсниками-американцами: докторантом из Чикаго Ричардом Бонайном и выпускницей колледжа Уэлсли Вивиан Даулинг, дочерью богатого бизнесмена-южанина.

Вивиан, которую называли дочерью Сноупса (персонаж романа Фолкнера), – снимала комнату в лондонском дворце графини Шуваловой и время от времени приглашала всех желающих открывать ящик ее рабочего стола, наполненный долларами, и брать оттуда, кому сколько нужно. Среди студентов был также молодой англичанин Фитцджон, бывший офицер, будто бы только что сошедший со страниц произведений английского сатирика Ивлина Во. Своими явлениями, не говоря уже о шуточках, Фитцджон всегда вызывал с мех. Он, например, не уставал повторять, что его заветное желание – заманить мисс Даулинг в картинную галерею и заняться с ней нежностями за какой-нибудь картиной…

Вскоре я заметил, что в университетской библиотеке стала появляться одна симпатичная студентка-француженка, Николь Дэгэ. Как выяснилось, Николь училась в Сорбонне и Лондонском университете параллельно – впоследствии она одновременно получила дипломы об окончании обоих этих учебных заведений.

В Николь ощущался особый «французский шарм». При этом она всегда выглядела очень серьезной и оказалась такой же при знакомстве. Мы подружились, и Николь присоединилась к нашей компании, о которой я писал выше.

За время учебы я несколько раз приглашал своих друзей на отдых в Грецию, и они с удовольствием принимали эти приглашения. Поездки получались очень приятными – мы много загорали и купались, а вечерами сидели за разговорами на веранде нашего дома в Психико. Моя мама встречала эти нашествия с большим гостеприимством и была душой наших посиделок.

Днем мы выезжали на море и не просто плавали, но проводили время в подводных археологических экспедициях. Их организовывала моя сестра Элви, в то время студентка Афинского университета и помощница великого греческого археолога, открывшего древности острова Санторини, – профессора Маринатоса. Мы ездили по островам и местам на побережье Аттики, где терпели крушение корабли, и собирали со дна моря – самого богатого музея Греции – куски амфор и других предметов, которые отвозили автобусом в лабораторию американской археологической школы.

Эта школа весьма близко соприкасалась с античностью, располагаясь в Стоа Атталоса, в древней Агоре возле Акрополя. Там с сотрудниками лаборатории мы пытались разобраться в происхождении нашего улова. Интересно, что предметы нам попадались из самых различных исторических эпох: от времен Гомера до периода греческой революции и национально-освободительной борьбы против турок. Все эти находки и мероприятия по их добыванию производили на наших с Элви друзей очень глубокое впечатление.

В начале октября 1957 г. наша дружеская команда как раз находилась на коротких каникулах в Афинах, когда я получил повестку из военкомата – меня призывали в греческую армию. Мне предписывалось 12 октября явиться на место службы. Я начал собираться в дорогу, попрощался с семьей и друзьями. Николь отнеслась к моему уходу в армию очень трепетно, и мы договорились переписываться.

В военкомате, куда я явился по повестке, мне первым делом дали подписать декларацию о моей политической лояльности, отсутствии у меня левых убеждений и неучастии в коммунистической деятельности. В то время такие декларации должны были подписывать все призывники. Тех, кто отказывался подписывать, отправляли служить в трудных условиях в отдаленные горные гарнизоны. Молодых людей, подозреваемых в симпатиях к коммунизму или имевших родственников-коммунистов, отправляли на неопределенное время в учебный центр на острове Макронисос, по сути служивший концлагерем. Чтобы выйти оттуда, нужно было подписать декларацию о раскаянии и осуждении коммунизма.

Что касается меня, то моя служба оказалась не слишком тяжелой. Первые три месяца я проходил общую учебную подготовку на острове Сирос. Там ничего особенного не происходило. Помню только, как мы глушили рыбу, швыряя в море со скал гранаты, ежедневно поставлявшиеся со склада боеприпасов нашим унтер-офицером, изрядным проходимцем. Затем, когда рыба всплывала, мы ныряли за ней и ловили ее своими беретами. Рыбу мы носили жарить в небольшую таверну, которая располагалась на пляже неподалеку от нашей части, и там же ее поедали.

По завершении общей подготовки меня отправили служить в Македонию в танковое соединение, базировавшееся к северу от города Салоники, а еще через некоторое время перевели в генштаб в Афины в качестве переводчика. Там появилась моя первая печатная работа – русско-греческий и греко-русский словарь военной терминологии, изданный оборонным ведомством. Идею подготовки словаря подал заместитель моего начальника в генштабе капитан Апостопулос, считавший полезным использовать мое знание русского языка. Кстати, капитан оказался родным братом моего учителя-филолога в «Афинском колледже». Поскольку никаких военных словарей, использовавших русский язык, ранее не издавалось, Апостопулос предложил мне взять англо-русский военный словарь и заменить английские слова греческими. Я так и поступил.

В генштабе я прослужил в общем и целом около шести месяцев. Последние два месяца службы я совмещал работу в генштабе с преподаванием в школе иностранных языков греческой армии, куда меня направили преподавателем русского языка. Русский язык добавили в программу школы, когда обнаружили меня – первого человека, способного преподавать этот предмет. Все мои ученики были майоры и подполковники, а я в то время был младшим сержантом, поэтому на занятия меня отправляли в гражданской одежде, чтобы не ставить под угрозу мой педагогический авторитет.

Пока я служил в генштабе в известном здании «Этники амина» («Национальная оборона») на проспекте Месогийон, со мной случились две истории, о которых нужно рассказать.

Первая история связана с человеком, через несколько лет оказавшим трагическое влияние не только на мою судьбу, но и на судьбы миллионов греков. Именно во время моей военной службы я впервые увидел Георгиоса Пападопулоса, который в 1967 г., совершив военный переворот, встал у государственного руля Греции как самый главный «черный полковник». В 1958 г. Пападопулос, тогда еще в чине подполковника, был одним из моих непосредственных начальников в генштабе. Я видел его довольно часто, но близко не знал. Столкнулся я с ним вот при каких обстоятельствах.

У генштаба была охрана, в которой, по всей видимости, служило немало людей, взятых на эту службу по блату и часто уходивших ночевать домой, поэтому младший состав, работавший в штабе днем, привлекали для несения ночной постовой службы и патрулирования здания и обширной территории. Естественно, что солдаты и унтер-офицеры, задействованные в этих сторожевых постах и патрулях, постоянно недосыпали. Однажды один из заместителей начальника генштаба, генерал со свирепым характером, войдя рано утром в лифт, чтобы подняться в свой офис на шестом этаже, обнаружил там спящего оператора лифта, входившего в подразделение постовой службы. Последовал громкий скандал, и в поисках виноватого вышли на меня как дежурного унтер-офицера.

Пападопулос вызвал меня к себе и потребовал объяснений. Я рассказал ему о проблеме дефицита человеческих ресурсов, возникавшей в связи с патрульно-постовой службой, и завершил свой рапорт словами: «Мы должны что-то придумать». Пападопулос взвился: «Ты имеешь право говорить только о себе. Местоимение “мы” в армии неуместно. Если ты не говоришь от первого лица, ты бунтовщик, выступаешь от имени какой-то группы». Затем он отправил меня на двадцать дней на гауптвахту. В генштабе все знали, что он самодур, но не трогали, потому что он был одним из многочисленных крестников премьер-министра Георгиоса Папандреу.

В конце концов, Пападопулоса все-таки убрали из штаба и отправили служить во Фракию начальником артиллерии какого-то корпуса. Там будущий диктатор без конца искал вокруг себя диверсантов и даже организовал провокацию: в один прекрасный день в бензобаках тягачей для артиллерийских орудий обнаружился неведомо откуда взявшийся сахар, а Пападопулос устроил большой шум, обвинил во всем коммунистов. Этим он хотел поставить под удар либеральное правительство Папандреу.

Дело, однако, вскрылось, и был большой скандал. Полковника убрали из Фракии, но из армии не выгнали, а послали служить в штаб греческой военной разведки. Очевидно, принимая это решение, Папандреу проявил снисхождение к крестнику, но тем самым совершил непоправимую ошибку. В разведке Пападопулос продолжал «мутить воду» и подстрекать военных к заговору, невзирая на то, что идет против крестного отца. К чему все это привело, мы хорошо знаем.

Вторая история косвенным образом связана с первой и также показывает, как влияют на наши судьбы случайные обстоятельства. В 1957 году, когда я проходил службу, полным ходом шел процесс укрепления греческой национальной армии американцами через военную миссию США в Афинах. Миссия находилась в том же здании, что и школа иностранных языков, где я преподавал.

В греческой армии тогда служило немало греко-американцев. У многих из них было двойное гражданство, и они служили в той армии, которая призовет их первой. Например, мои кузены по отцовской линии, приехавшие в Грецию в 1930-х годах американскими гражданами, по достижении 18 лет получили повестки из американской армии и вернулись в США служить. Греческий полковник, под началом которого я служил в национальной армии Греции, считал меня таким греко-американцем и однажды послал меня в американскую военную миссию переводить начальнику, отвечавшему за организацию соревнований по стрельбе для солдат срочной службы. Американец меня знал, потому что я уже побеждал на таких стрельбах. А я воспользовался моментом и заявил, что мне надоело ночью сидеть на сторожевых постах, а днем переводить американские инструкции для греческой армии. Таким образом, я попросился на работу в американскую миссию и получил от начальника предварительное согласие.

Затем я пошел к своему греческому полковнику и сообщил ему о намерении работать у американцев. Полковник сказал, что удерживать меня не станет, но просит пересмотреть мое решение. «Мы должны поддерживать нашу независимость и работать на свою страну», – сказал он. В итоге я с ним согласился, извинился перед американцем и остался служить со своими. Если бы я этого не сделал, то еще неизвестно, не примкнул ли бы я впоследствии к вышеупомянутому Пападопулосу в надежде манипулировать «глупыми американцами».

Как бы то ни было, военную службу я закончил в октябре 1958 г. Распрощавшись с армией, я сразу же поехал обратно в Лондон. Перед тем как меня призвали, я перевелся в экстернат и, пока служил, занимался самостоятельно по заочным программам, которые университет предлагал студентам-славистам.

К слову сказать, обучение в Лондонском университете оказалось для меня практически бесплатным. За два с половиной года обучения по очной и заочной программам я заплатил всего сорок или пятьдесят фунтов. Вернувшись на очное отделение, я начал готовиться к предстоявшему мне весной выпускному экзамену по русскому языку и литературе.

В апреле 1959 г. я сдал экзамен и получил диплом с отличием бакалавра искусств в области русских исследований. Таким образом, у меня стало уже два диплома об окончании бакалавриата. Получить более высокую степень магистра в Лондоне мне помешало то, что в колледже Помона я не специализировался как историк и мне не хватило зачетных курсов. Поскольку я собирался продолжать заниматься русской проблематикой, мне надо было учиться дальше. В таком же положении находилась и Николь, получившая диплом одновременно со мной.

К этому времени мы с Николь уже решили пожениться, так что решение переехать в Париж и продолжить образование в Сорбонне пришло само собой.

В результате, параллельно с выпускным экзаменом в Лондонском университете, я подал документы на стипендиальный конкурс в области науки и образования, объявленный французским правительством. Сдав экзамен в посольстве Франции в Афинах, я получил стипендию на обучение и исследовательскую работу по русской истории в Сорбоннском университете.

Эту стипендию, давшую мне возможность жить в Париже и заниматься научной деятельностью в области русистики, я получал в течение следующих пяти лет – с 1959 до 1964 г.

А из моих любимых лондонских библиотек я переместился в уникальную Национальную библиотеку Франции. Замечу a propos, что таких крупных библиотек в мире всего четыре: Национальная библиотека Франции, библиотека Британского музея в Лондоне, которой я уже посвятил несколько прочувствованных строк, библиотека Американского конгресса в Вашингтоне и Государственная библиотека имени Ленина в Москве, ныне известная как Российская национальная библиотека. Мне посчастливилось в разное время стать посетителем и заинтересованным читателем в каждой из них.

3. Париж (1960–1965 гг.)

Переехав из Лондона в Париж в 1960 году, мы поселились с Николь на съемной квартире в районе площади Бастилии и приступили к занятиям в Сорбонне. К моей радости, при поступлении в Сорбоннский университет мне засчитали две мои бакалаврские степени как эквивалент магистратуры, так что я был записан докторантом на кафедру русской истории профессора Порталя и должен был в конце программы – через три-четыре года – представить и защитить докторскую диссертацию. Как и в Лондонском университете, лекций нам не читали, и каждый докторант учился и работал по индивидуальному плану под руководством профессора своей кафедры.

Вместе со мной на кафедре русской истории были и другие докторанты-иностранцы: еще один грек, Василис Спиридонакис (он потом уехал в Канаду и стал профессором в Шербрукском университете[71], а также двое русских – Дмитрий Шаховской и один из князей Голицыных – за давностью лет я забыл его имя. (Шаховского, ставшего профессором Свято-Сергиевского института в Париже, я много лет спустя встретил на конгрессе историков в Москве, и мы оба обрадовались встрече.) Время от времени на основе прочитанной литературы и источников мы должны были готовить и сдавать своим научным руководителям письменные работы. От качества и оценки последних зависели в первую очередь перспективы продления годовой стипендии на обучение.

Во Франции система образования и науки организована отлично от американской и британской систем. Например, степень бакалавра присуждается восемнадцатилетним юношам и девушкам, прошедшим курсы в элементарной школе и лицее. Окончив четырехлетний курс по определенному профилю в университете, выпускники получают обычные дипломы, позволяющие им преподавать соответствующие предметы в средней школе. Если они хотят продолжить образование, они должны обучаться еще три года, после чего французы получают так называемые «университетские дипломы», а иностранцы – «дипломы третьего цикла».

Как иностранец во Франции, я готовился получить именно такой диплом. (Кстати, желающие преподавать и вести научную работу в университете сначала работают в университете на ассистентских должностях с вышеупомянутыми дипломами, а необходимую для статуса полного профессора «тяжелую» ученую степень доктора наук получают лишь годам к пятидесяти, после прохождения в среднем десятилетней докторантуры и написания крупной научной «работы всей жизни».)

«Диплом третьего цикла» предполагал подготовку научной диссертации, тема которой обычно выбиралась в консультации с профессорами. Что касается меня, то я приехал в Сорбонну с уже готовой темой, подсказанной мне профессором Ситоном Уотсоном из Лондонского университета. Тема была, естественно, из русской истории и называлась «Разложение русской армии в 1917 году». Она была мне интересна, и, обосновавшись в Сорбонне, я собирался полностью посвятить ей свое время и внимание. Судьба, однако, распорядилась иначе. Диссертацию о русской армии в 1917 году я так и не написал – у меня появились новые научные интересы.

В ту пору столица Франции являлась лучшим местом – не считая самого Советского Союза, разумеется, – для работы над советскими архивными документами, а также для развития контактов в профессиональном научном сообществе. Это объяснялось тем, что в Париже в то время работали некоторые западные ученые-историки, получившие доступ к строго охранявшимся и практически недоступным советским архивам.

Наиболее крупным из этих историков был заведующий нашей кафедрой, профессор Сорбоннского университета Роже Порталь, одновременно занимавший пост президента общества дружбы и культурных связей «Франция – СССР» и признававшийся советскими властями, несмотря на холодную войну. Профессор Порталь был крупным научным авторитетом, автором солидного исследования по истории русской буржуазии и моим научным руководителем.

В то же время я познакомился с замечательным французским историком фламандского происхождения Жан-Луи ван Режемортером. Он был любимым учеником профессора Порталя, и вечно занятый профессор передал ему значительную часть своих неофициальных полномочий по работе в советских архивах.

Ван Режемортер широко известен как блестящий знаток русской и советской истории и, в отличие от «русофилов» и «русофобов», трезвый «реалист» в своем отношении к стране изучения. Интересно, что в 1998 г. ван Режемортер опубликовал учебник по истории России XX века, в котором, анализируя трагические зигзаги в развитии страны и трудности в реформировании российского общества, высказал убеждение относительно возможности модернизации России на основе синтеза европеизации и национальной традиции.

Однако это было позже. А в то время, о котором я веду речь, главной темой исследований ван Режемортера было изучение экономической истории Южной России и региона Черного моря со времен Екатерины II до Крымской войны 1853–1856 гг. Порталь и ван Режемортер начали привлекать меня к этому исследованию. Мне, в частности, было поручено определить на основании имевшихся русских архивных документов, кто из коммерсантов, судовладельцев и капитанов судов, действовавших на упомянутых территориях, был греческого происхождения, откуда они вели свои роды и как вписывались в экономическую историю Черноморского региона и всего Средиземноморья. Надо сказать, что я принимал участие в этой работе с огромным интересом и удовольствием и считаю ее своим важным достижением. Она не только расширила горизонты моих профессиональных познаний, но и дала важный толчок моей научной карьере.

Участвуя в исследовании Порталя и ван Режемортера, я познакомился не только с французскими, но и с крупнейшими греческими учеными-историками, работавшими в то время в Париже. На меня обратили внимание два известных историка – профессор Николаос Своронос, преподававший тогда в Сорбонне византийскую историю (позже он возглавлял Греческий национальный фонд научных исследований в Афинах), и профессор Константинос Димарас, глава IKY[72] – Греческого национального фонда стипендий для докторантов-греков, работавших за границей.

Присутствие профессоров Свороноса и Димараса в Париже обнажило для меня важную социальную и политическую проблему Греции: в 50-х годах в стране отсутствовала научно-исследовательская инфраструктура, поэтому заниматься научной работой внутри страны было невозможно и большинство греческих ученых работали в зарубежных университетах.

Профессора Своронос и Димарас ознакомились с моей работой в проекте Порталя – ван Режемортера и пригласили меня заниматься историческими исследованиями роли и места России в Черноморском регионе не только как американского, но и как греческого ученого. Как и профессор Порталь, они уговаривали меня выбрать именно эту проблематику в качестве моей диссертационной работы в Сорбонне. При этом оба профессора рекомендовали сузить круг моих интересов в области российской истории до жизни и деятельности греков в Российской империи и потом в Советском Союзе.

Одновременно я получил от них приглашение подключиться к группе молодых историков, объединившихся вокруг Центра, – позже – Института, – новогреческих исследований (KNE)[73], который был в процессе создания в Афинах. KNE, официально учрежденный в 1960 году, стал одним из первых и ключевых институтов вышеупомянутого Греческого национального фонда научных исследований, основанного двумя годами ранее. Эта инициатива имела по-настоящему исторические последствия – Фонд сыграл важнейшую роль в развитии науки в Греции и до сих пор поддерживает и продвигает научные исследования самого широкого профиля, начиная от работ в области атомной энергетики и кончая гуманитарными, в том числе историческими, исследованиями.

Предложение об участии в работе KNE выглядело очень перспективным.

Хотя я в то время и не работал в Греции и считал, что моя научная карьера будет развиваться в американских университетах, я был заинтересован в том, чтобы приблизиться к греческой академической среде в интересах будущей работы.

В общем, я с радостью согласился на все предложения и начал сотрудничать с KNE уже летом 1960 года. С этого же времени я начал часто посещать Центр в Афинах, публиковать под его эгидой свои научные работы и общаться с коллегами-историками в Греции и других странах.

Моя жизнь в докторантуре Сорбонны продолжалась четыре года – с 1960 по 1964 год. Это были очень интересные годы, много давшие для моего становления как профессионала. Они были насыщены творческой работой и полны впечатлений от встреч с незаурядными людьми. Можно сказать, что если из Лондона я вынес базовые знания и навыки, необходимые историку-русисту, то в Париже я получил импульс к развитию главных качеств профессионального историка – умения работать с историческими документами, а также способности к организации исследовательских и иных проектов и сотрудничеству в рамках международного научного сообщества.

Большую роль в моем формировании как историка сыграли также мое знакомство и контакты с замечательным американским ученым-историком Марком Раевым, профессором кафедры русской истории Колумбийского университета и впоследствии куратором Бахметевского архива в Нью-Йорке. Профессор Раев, перу которого принадлежат несколько блестящих работ по интеллектуальной и культурной истории России, специализировался на русской истории XVIII века и часто работал как приглашенный профессор в Сор бонне, а также в университетах Гейдельберга и Санкт-Петербурга (в то время Ленинграда).

Последнее обстоятельство особенно удивительно, учитывая тот факт, что Раев, который родился в Москве и жил в Германии, Франции и США, был сыном меньшевика, эмигрировавшего из России в середине двадцатых годов. В 1961 году Марк Раев работал в Сорбонне, и я постоянно участвовал в работе его научного семинара по становлению российской государственности в послепетровскую эпоху. Именно профессору Раеву я обязан идеей продолжения моей научной работы на кафедре русской истории Колумбийского университета в Нью-Йорке. Но об этом позже…

Летом 1964 года произошло важное событие: министерство при премьер-министре Греции попросило меня совмещать мою научную работу в Сорбонне с работой пресс-атташе греческого посольства во Франции. Случилось это потому, что либералы в правительстве стремились тогда преодолеть засилье правых и искали способных молодых людей для работы в различных государственных структурах. Министру каким-то образом попалась на глаза заметка в американской газете о моей победе в конкурсе публицистических работ, и он запомнил мою фамилию. Я хотел принести пользу Греции и не возражал против дополнительного дохода, учитывая, что у нас с Николь на тот момент уже был маленький ребенок. К тому же я рассматривал эту работу как временную. Понятно, что дипломатическое назначение придало моей работе новое направление, хотя я и продолжал работать в Париже. На посту пресс-атташе я пробыл около года.

В этом качестве я впервые на практике столкнулся с проблемой греко-советских связей. В то время шла холодная война, и между Грецией и Советским Союзом существовала значительная напряженность. Не было даже двустороннего соглашения по вопросам науки и культуры – оно было заключено значительно позже, в обстановке «разрядки» конца 70-х годов, и создало условия для моей последующей работы в Москве в качестве советника по культуре посольства Греции.

Поэтому столь важное значение, с точки зрения нормализации отношений СССР и Греции, имел визит в греческую столицу в декабре 1964 г. первой советской парламентской делегации под руководством крупного партийного деятеля В. Гришина. Благодаря моему знанию русского языка, истории и культуры я был привлечен к организации визита и получил от председателя парламента Георгия Новаса задание прибыть из Парижа в Афины для работы официальным сопровождающим делегации. Так у меня впервые появилась возможность применить мои знания о России на практике. Это был также мой первый опыт общения с советскими людьми, хотя и номенклатурными. Он был в целом положительным, хотя и не без некоторых курьезов и досадных моментов.

С самого начала визита Гришина в Грецию меня взяли под контроль сотрудники КГБ, сопровождавшие делегацию от советского посольства. Из-за моего пятилетнего пребывания в США они считали меня американским шпионом и уделяли мне много внимания. Один из этих сотрудников стал мне почти что приятелем. Мы с ним вели интересные разговоры и в какой-то момент за кружкой пива обменялись пожеланием – никогда не оказаться в ситуации войны, когда мы были бы вынуждены стрелять друг в друга.

Что касается курьезов, то вспоминается один эпизод, демонстрирующий огромную симпатию и интерес к СССР и России в тогдашней Греции. Во время пребывания советской делегации в Греции Папандреу организовал для ее членов автобусную экскурсию по стране. Помню, как мы приехали в Патрас и отправились на ужин в один из лучших ресторанов города. Тогда я курил, и, пока мы ужинали, у меня закончились сигареты. Я вышел из здания в поисках табачной лавки.

У входа в ресторан я обнаружил большую толпу греков, скандировавших «Да здравствует Россия!». Одет я был достаточно просто, и греки приняли меня за члена советской делегации. Меня моментально схватили, подняли на руки и понесли вокруг площади, на которой находился ресторан, с приветственными возгласами и криками «Ура!». Мне, конечно, было ясно, что, если я открою свою национальную принадлежность, мне несдобровать, так что я стоически молчал и обходился радостными жестами на всем пути нашего следования.

Одновременно со всеми этими событиями история преподнесла всем нам еще один сюрприз: на острове Кипр разворачивался греко-турецкий кризис. Напомню читателям, что Кипр находился в процессе деколонизации и в 1959 г. стал независимой республикой во главе с президентом-греком и вице-президентом-турком. Такая структура власти отражала общую структуру населения острова, где турецкое население составляло на тот момент около 18 процентов. В 1964 году на Кипре произошла первая за время независимости вспышка межэтнической розни, повлекшая за собой политический кризис и последующую турецкую оккупацию северной части Кипра. Разумеется, Турция всегда проявляла к Кипру особый интерес, поэтому волнения на острове реально грозили греко-турецкой войной.

Весной 1965 г. меня в очередной раз вызвали в Афины и назначили координатором учебной программы для новых кадров греческих бюро печати и информации в ведущих зарубежных странах. Эти начинающие дипломаты должны были разъяснять зарубежной общественности позицию греческого правительства в связи с событиями, происходившими на Кипре. Проблема, однако, была в том, что большинство этих людей никогда не бывали на Кипре и плохо представляли себе ситуацию на острове. Поэтому они не могли адекватно разговаривать с корреспондентами западных СМИ, посещавшими Кипр регулярно.

Взявшись за дело, я разработал правила, согласно которым все новые сотрудники информационных дипломатических служб должны были провести одну неделю стажерами в каждом департаменте Министерства печати и информации[74] для ознакомления с работой этих департаментов. В духе этих правил я прошел такую стажировку сам, а затем оперативно отправил туда и остальных своих коллег.

Последним этапом учебы участников программы были их ознакомительные поездки на Кипр, где молодые люди получали возможность вплотную соприкоснуться с реальными проблемами острова, встретиться с влиятельными деятелями как с греческой, так и с кипрской стороны, наблюдать их политическое поведение. Эти поездки оказались весьма полезными, поскольку помогали сотрудникам греческих пресс-служб лучше ориентироваться в ситуации, улавливать нюансы и предвидеть развитие событий. Завершив программу, ее участники отправились на свои посты в Великобритании, Франции, ФРГ и других странах. Их было не так много, всего человек десять, но в итоге все заняли руководящие должности.

Неожиданно для себя вскоре на одной из таких должностей оказался и я.

В начале августа 1965 года меня перевели в Вашингтон. Предыстория этого перевода была связана с именем очень интересного человека – руководителя греческой информационной кампании в США, видного журналиста Герасимоса Цигантеса. Цигантес, окончивший, как и я, «Афинский колледж», был уроженцем острова Кефалония, получившим известность благодаря своим военным репортажам из Кореи в начале 50-х годов. Он был сыном генерала, воевавшего во время Второй мировой войны в Северной Африке и создавшего там греческий «спецназ», до сих пор пользующийся очень неплохой репутацией.

Сам Герасимос тоже поучаствовал в войне, волею военных обстоятельств оказавшись на службе в британском флоте. Женившись на дочери британского военно-морского министра, он вышел в отставку, переквалифицировался в военного журналиста и работал в британской газете «Обсервер», где публиковался под псевдонимом Филип Дин. Во время одной из своих поездок в Корею он попал в плен к китайцам и несколько лет просидел в лагере для военнопленных.

О пережитом в Корее Цигантес позже написал в своей книге «Лучше бы я умер»[75], также опубликованной под вышеупомянутым псевдонимом. После освобождения из плена работал руководителем представительства ООН в Вашингтоне, откуда, по приглашению правительства Георгиоса Папандреу, перешел руководителем в вашингтонское бюро Министерства информации и печати Греции. Там-то он и столкнулся с информационной некомпетентностью и низким качеством работы сотрудников, создававшими сложности в работе бюро и грозившими реальными дипломатическими промахами или даже провалами. От всего этого Цигантес пришел в ужас и уехал в Афины объявлять о своей отставке.

Учитывая, что я уже хорошо проявил себя как организатор информационной работы в связи с кипрской проблемой, меня привлекли и к разрешению кризисной ситуации с бюро в Вашингтоне. Я был вызван к министру и получил поручение разобраться и дать предложения. Внимательно изучив вопрос, я набросал план срочных мер по налаживанию нормальной работы в вашингтонском бюро и направил на подпись руководству. Министр ознакомился с предложенным мной планом и одобрил большинство моих рекомендаций.

Когда Цигантес узнал о моей роли в разработке антикризисной программы, он попросил, чтобы меня послали в Вашингтон в качестве его заместителя. Так я стал атташе по печати и информации при посольстве Греческой республики в США. Отныне моя задача состояла в том, чтобы снабжать американские СМИ информацией по проблемам Греции и Кипра и влиять на их освещение таким образом, чтобы обеспечить Греции поддержку американского правительства и общественного мнения. Дело было живое и интересное, к тому же речь шла о помощи своей стране в сложных международных условиях.

Новая работа определила не только мою новую карьеру – политико-дипломатическую, – но и всю мою последующую жизнь на десятилетия вперед. Разумеется, она меняла мои научные планы. К моменту моего отъезда в Вашингтон у меня уже был довольно солидный научный задел. Работая в Париже вместе с ван Режемортером, я создал на базе привезенного им из России массива документов картотеку греков диаспоры примерно на четыре тысячи имен. Я также опубликовал несколько статей и одну книгу о коллекциях документов из архивов Министерства иностранных дел Франции, касающихся новогреческой истории в XVII–XIX веках.

Когда я получил назначение в посольство в Америку, я написал письмо профессору Раеву, в котором просил согласия на продолжение моей научной работы под его руководством на кафедре русской истории Колумбийского университета. Получив согласие и рекомендацию профессора, я послал на кафедру документы, где были отражены все мои достижения как историка, начиная с колледжа Помона. На основании этих документов я был принят в докторантуру. Моя научная эпопея на кафедре Раева продолжалась до 1972 г., когда я сдал устные докторантские экзамены и получил квалификацию преподавателя университета. (Впоследствии это дало мне возможность заниматься академической карьерой в американских университетах.)

Довести мою научную диссертацию до защиты на кафедре в тот момент не представлялось возможным, поскольку для завершения работы мне нужно было провести еще немало времени в русских архивах. Колумбийский университет к таким случаям подходил гибко и существенно продлил мне сроки для завершения работы и издания книги. В результате книга появилась на свет много позже (она была опубликована в 2007 году в Санкт-Петербурге под названием «Греки и Россия. XVII–XX вв.»[76]. Кстати, профессору Раеву она понравилась.

Именно в период сборов в Америку распался наш брак с Николь, которая отказалась ехать со мной в Вашингтон, решив сменить занятия наукой на карьеру в бизнесе. Получив хорошее образование и прилично зная иностранные языки, мы с Николь давно подрабатывали переводами, как молодые люди во всем мире. Со временем мы вступили в партнерство с одной из родственниц Николь, владевшей агентством офисных услуг. Посовещавшись, мы решили открыть при этом агентстве свое бюро переводов.

Идея оказалась удачной: после вступления в Общий рынок Франция очень нуждалась в переводах и переводчиках. Я стал финансовым партнером всего агентства и внес для этого необходимый капитал в равных долях с родственницей. Деньги я собрал, продав один из семейных земельных участков в Греции. Николь стала генеральным директором агентства и быстро подключила к делу нескольких родственников и даже родителей, обнаружив изрядную деловую хватку.

Надо сказать, что родители Николь были простые люди: отец – водитель автобуса, мама – мелкий бухгалтер на заводе. Естественно, что и они, и другие члены семьи воспринимали работу в бюро переводов как большой подарок и держались за нее изо всех сил. В дальнейшем бизнес «пошел в гору», а с ним и все мои французские свойственники, а я отдалился, сколько мог. Уехав на дипломатическую работу в Америку, я оставил свои вложения во Франции, отказавшись от всех доходов. Оставил также библиотеку, коллекции – все, что нажил за пять лет жизни в Париже, – и, расстроенный, уехал.

Что касается Николь, то в бизнесе ей сопутствовала удача: добавив к уже имевшейся собственности международное рекламное агентство в Женеве, Николь со временем стала самой настоящей миллионершей и вошла в круги французской деловой элиты.

От этого брака у меня есть сын Димитрий, который достиг больших успехов в математике и навигационном деле. (Как тут не вспомнить наши семейные традиции?!) Многие годы он руководил технической подготовкой яхт, на которых французская команда участвовала в знаменитых парусных гонках на Кубок Америки. Сейчас он живет в Валенсии и является совладельцем фирмы, предоставляющей услуги по дизайну и техническому обслуживанию парусных судов. К сожалению, мы с Димитрием почти всю жизнь провели в разлуке. Взрослые внушили ему, что отец бросил семью и уехал путешествовать по миру. Прошло много лет, прежде чем мне как-то удалось восстановить отношения с сыном.

Глава пятая

Новый этап в жизни – на службе Греции

(1965–1974 гг.)

1. Снова Америка. Военный переворот в Афинах и реакция на него в Вашингтоне. Мои политические битвы

Так начался второй этап моей американской жизни, которому суждено было продолжаться еще пятнадцать лет. Он оказался политически сложным и полным драматических событий. В 1967 году из-за продолжительного политического кризиса в Греции произошел военный переворот и к власти пришли т. н. «черные полковники»[77]. В реальности причиной переворота было нежелание крайне правых антикоммнистов в среде греческих военных допустить к власти в стране реформаторов-центристов во главе с Георгиосом Папандреу, за которыми охранителям из офицерского корпуса мерещилась левая коммунистическая угроза.

Эту угрозу многие из них связывали в первую очередь с усилением влияния сына Георгиоса, Андреаса Папандреу, проявлявшего большие политические амбиции и резко критиковавшего НАТО и американскую политику. Опасался Андреаса и молодой король Константин II, ожидавший, что ввиду преклонного возраста своего отца молодой Папандреу неизбежно захватит лидерство в руководстве партии «Союз центра»[78] и сделает дальнейшее управление страной проблематичным для самого короля и роялистского истеблишмента.

Опасения Константина разделяли и лояльные монархии генералы из руководства греческой армией, заботившиеся как о внутренней стабильности, так и о сохранении ключевой роли Греции на южном фланге НАТО. По мере развития политического кризиса в Греции, в Афинах начали появляться слухи о возможном военном перевороте – не зря все-таки греческие военные несколько раз брали власть в XX веке. Однако того, во что все это в конце концов вылилось, никто не ожидал.

Еще в 1965 году король отправил в отставку избранное незадолго до этого правительство Георгиоса Папандреу. У этой отставки, скорее всего, было несколько причин. С одной стороны, могло сыграть свою роль намерение старшего Папандреу после предрекаемой ему победы на выборах очистить армию от правоконсервативных офицеров, не допускавших проведения необходимых экономических и социальных реформ[79]. Однако не менее вероятной выглядит в этом вопросе и другая внутренняя подоплека: победив на выборах и став премьер-министром, старший Папандреу начал добиваться от короля своего одновременного назначения министром обороны. Опасаясь крайне правых офицеров в вооруженных силах Греции, он хотел таким образом обезопасить Андреаса, которому поручил министерский пост в своем кабинете. Однако Константин, контролировавший армию, на это назначение не согласился, потому что считал его политически сомнительным.

Короля информировали, что Андреас Папандреу замешан в деятельности секретной организации «АСПИДА» – группы офицеров-республиканцев, ставивших своей целью уничтожение монархии в стране. Есть даже предположение о том, что определенную роль в этом скандале сыграло ЦРУ в лице начальника своей резидентуры в Афинах Джека Маури, «копавшего» под Г. Папандреу в силу переплетения интересов и связанного с ним тесного взаимодействия американского правительства с правыми политиками и военными в Греции на протяжении 1950-х – начала 1960-х годов[80].

Как бы то ни было, после вынужденной отставки Георгиоса Папандреу в Греции на полтора года воцарился период политической нестабильности, известный как «Апостасия («Отступничество») 1965», когда парламентарии от партии «Союз центра», возглавлявшейся Папандреу, отказались поддерживать своего лидера и все попытки маститого политика сформировать новое правительство под собственным руководством потерпели неудачу. В итоге королю пришлось создать временное правительство и назначить новые выборы, которые должны были состояться 26 мая 1967 года. При этом перспектива создания работающего правительства после майских выборов в известной мере зависела от налаживания политической коалиции Союза центра с ΕΔΑ – «Единой демократической левой партией»[81], объединявшей остатки разгромленных в гражданской войне левых сил – коммунистов, социалистов и левых демократов. ΕΔΑ была создана в 1951 г. и выступала легальным политическим фронтом для Коммунистической партии Греции и большого числе бывших членов ЭАМ и ЭЛАС. На момент описываемых событий Единая демократическая левая партия имела 22 из 300 депутатских мандатов в греческом парламенте.

Перспектива создания политической коалиции центристов с левыми не всех устраивала. Тут-то и напомнили о себе греческие военные, но не те, на которых опирался король, а другие – представители армейского «среднего звена», недовольные «анархией» в стране и воспользовавшиеся ситуацией для того, чтобы «спасти страну от коммунистов». Несмотря на то что Георгиос Папандреу в последний момент отказался от идеи коалиции с ΕΔΑ, план переворота был запущен в действие и в ночь с 20 на 21 апреля на улицах Афин появились танки.

Подразделениям путчистов довольно быстро удалось установить контроль над основными элементами инфраструктуры – зданием парламента и узлами связи, а также министерством обороны и королевским дворцом. И это неудивительно, потому что организаторы переворота действовали по официально утвержденному в армии плану «Прометей», разработанному под руководством натовских структур на случай чрезвычайной угрозы для безопасности страны-участницы этого военного блока.

В тот же день по радио было зачитано заявление, что власть перешла к армии, выступившей на защиту народа, и начались аресты по заранее составленным спискам. Всего в течение нескольких дней было арестовано, по разным оценкам, от шести до десяти тысяч человек. В частности, был схвачен и посажен в тюрьму премьер-министр Панайотис Каннелопулос, назначенный королем возглавлять правительство до проведения всеобщих выборов. Были также арестованы несколько других членов греческого правительства и целый ряд либеральных политиков и левых интеллектуалов. Одновременно было объявлено о роспуске парламента.

«Народный телеграф» немедленно сообщил, что во главе переворота стоит полковник из генштаба и мой старый знакомый Георгиос Пападопулос, в одночасье превратившийся в диктатора. Помимо идейного вдохновителя Пападопулоса (вскоре занявшего пост министра обороны и государственного управления), главными лицами новой власти оказались военный руководитель путча, глава т. н. «Революционного совета» бригадный генерал Стилианос Паттакос и новый министр, ответственный за экономическую координацию, полковник Николаос Макарезос. Захватив власть, члены этого триумвирата сделали вид, что получили поддержку короля Константина, хотя это было далеко от реальной действительности. Все же в виде уступки королю и для улучшения своего имиджа военные назначили номинальным гражданским премьер-министром бывшего главу Верховного суда Константиноса Коллиаса.

К сожалению, «черные полковники» действовали при явной и неявной поддержке США. Хотя официальный Вашингтон не уставал повторять, что не имеет отношения к организации переворота и что приход военных к власти в Афинах явился для него сюрпризом, американское правительство фактически поддержало хунту и блокировало попытки других, в первую очередь европейских, стран воздействовать на нее для восстановления демократии как через европейские и другие международные структуры, так и через НАТО. А впоследствии выяснилось, что ЦРУ заранее предупреждало американское правительство о готовящемся перевороте и что в феврале даже состоялось заседание на эту тему специального комитета с участием представителей Белого дома, Совета национальной безопасности, ЦРУ, госдепартамента и министерства обороны[82]. Очевидно, что руководство США приняло решение хунте не противодействовать.

Даже если допустить, что американцы ждали переворота от генералов-роялистов, а не от офицеров среднего звена, это все равно не освобождает их от моральной ответственности за поддержку, оказанную Пападопулосу и его товарищам.

Справедливости ради, надо заметить: документы госдепартамента того периода, ставшие доступными в последнее время, указывают на то, что государственный департамент при всех контактах с представителями нового режима выражал озабоченность произведенными политическими арестами в Греции и призывал вернуть страну на конституционные рельсы. Однако в целом американское правительство не торопилось предпринимать какие-то решительные шаги, потому что, с одной стороны, так же как и «черные полковники», опасалось прихода к власти непредсказуемого Андреаса Папандреу с его декларированным антиамериканизмом и левацкими лозунгами, а с другой – имело иные внешнеполитические приоритеты, в частности в Юго-Восточной Азии и на Ближнем Востоке. Таким образом, формирование американской политики на греческом направлении в период до и непосредственно после путча оказалось в значительной степени в руках сотрудников посольства США в Афинах и в первую очередь посла Филипса Тэлбота. Последний назвал военный переворот в Греции «изнасилованием демократии», но регулярно информировал Вашингтон о том, что, кроме военных, восстанавливать стабильность в Греции практически некому и что надо работать над демократизацией режима полковников[83].

В итоге всё пришло к тому, что американские правительственные визитеры (вице-президент греческого происхождения Спиро Агню, открыто поддержавший военную хунту, а также министр обороны Мэлвин Лэйрд и многочисленные генералы и адмиралы) стали петь дифирамбы режиму, заявляли о «греческом экономическом чуде» и о «великолепной боевой готовности греческих вооруженных сил». В коридорах власти муссировались аргументы об «исторической необходимости» диктатуры для модернизации Греции, сохранения страны в составе НАТО и борьбы с коррупцией. Все псевдоаргументы Вашингтона были впоследствии убедительно опровергнуты, о чем имеется соответствующая литература и документы. Есть также сведения о том, что глава хунты Пападопулос был функционером греческих спецслужб и два года работал посредником между последними и ЦРУ[84] и что у американцев имелся на него «компромат», позволявший контролировать его действия. Я думаю, это, скорее всего, касалось участия полковника в «батальонах безопасности» во время Второй мировой войны[85].

Самым неприятным было то, что, декларируя «осторожный» подход к хунте для предотвращения дрейфа последней в сторону «насеризма», США заняли двойственную позицию в отношении экономической и военной помощи режиму Пападопулоса, несмотря на дальнейшее ужесточение в стране репрессий против сторонников демократии и членов их семей, пытки и прочие гонения против тысяч людей. В апреле 1967 года администрация Джонсона частично заморозила военную помощь Греции, заявив о невозможности снабжения самолетами, кораблями и танками режима военных, въехавших на этих танках во власть в нарушение конституции страны. (При этом введенные ограничения касались лишь тяжелой боевой техники, составлявшей примерно половину от всего 63-миллионного пакета военной помощи.)[86]

Однако уже в октябре 1968 года соображения стабильности и геополитики взяли верх, и военная помощь была возобновлена. Опасаясь прихода к власти в Греции коммунистов в случае падения хунты, а также ссылаясь на ввод советских войск в Чехословакию, американское правительство решило, что южный фланг НАТО нуждается в укреплении для противодействия Советскому Союзу. Беспокоила Соединенные Штаты и внутренняя нестабильность в Турции. В общем, основной американский интерес заключался в продолжении беспрепятственного доступа к военным базам и коммуникационным ресурсам США, находившимся на территории Греции. При этом Вашингтон продолжал призывать «черных полковников» к возобновлению конституционного процесса, на что «полковники» отвечали неопределенными обещаниями. Все это вместе взятое деморализовывало греков и не предвещало им перемен к лучшему в обозримом будущем.

Расскажу, однако, о том, что я сам помню о первых днях и неделях диктатуры. Как я уже писал выше, переворот в Греции произошел в ночь на 21-е апреля 1967 года. Часов около 10 вечера (в Вашингтоне на календаре было еще 20 апреля) мне позвонил мой добрый знакомый, директор сектора Греции в Отделе по делам Греции, Турции и Ирана Бюро по делам Ближнего Востока и Южной Азии госдепартамента США Дэниэл Брюстер, который сообщил мне, что в Афинах что-то случилось, и попросил узнать, что именно. Звонок Брюстера застал меня в моем собственном кабинете в здании, где находился отдел печати греческого посольства. В то время я часто засиживался на работе допоздна, потому что в отделе была хорошая библиотека.

Я поднял на ноги сотрудников греческого посольства, включая уже спавшего посла, и все стали звонить по разным телефонам, но без успеха. Связи с нашей столицей не было, и это вызывало тревогу. Тогда военно-морской атташе Г. Моралис, находившийся, как и еще несколько сотрудников, в моем кабинете, предложил попробовать позвонить своему другу, служившему в штабе военно-морских сил НАТО в Неаполе. Моралису повезло – его друг снял трубку и обещал перезвонить. Через несколько минут раздался звонок, и этот военно-морской штабист сообщил, что дозвонился до министерства обороны в Афинах и что дежурный унтер-офицер на коммутаторе заявил ему: «Все идет по плану. Все в порядке». Так мы поняли, что в Греции случилось что-то важное.

Тем не менее еще день или два после этого никто в Вашингтоне, включая сотрудников греческого посольства, офицеров в Пентагоне и греческого военного представителя в НАТО, не понимал толком, что же именно произошло и кто теперь находится у власти в стране. До нас только дошли слухи, что это военные и что король им подчинился, но оставалось много вопросов. Помню, как я зашел в кабинет посла Александроса Матсаса и мы с ним долго сидели молча, а потом посол сказал: «Господин Николопулос, как Вы думаете, что они теперь будут делать? Видимо, что-то из репертуара фашистов?!»

К концу следующего дня, т. е. 22 апреля, я получил через бюро печати сообщение знакомых греческих журналистов о том, что в министерстве печати в Афинах прошел брифинг, организованный новыми властями. Как выяснилось, брифинг проводил некий господин Никос Фармакис, представившийся собравшейся публике как представитель «нового правительства, поставленного национальной революцией».

Господин Фармакис был известен в афинских кругах как бизнесмен, представлявший в Греции итальянскую фирму Пирелли, – одного из крупнейших в мире производителей автомобильных шин, а также как бывший депутат греческого парламента от правой партии «Национальный радикальный союз» (ЕРЕ)[87]. Экс-парламентарий отличался праворадикальными политическими взглядами, выходящими далеко за рамки мейнстрима ΕΡΕ. Ультраправым взглядам Фармакиса вполне соответствовали и его общественные и личные связи.

Никос Фармакис был из хорошей провинциальной семьи и получил приличное образование, но вел себя и высказывался как фашист итальянского типа. Свои деловые и идейные интересы этот деятель продвигал, сочетая различные виды деятельности и формы влияния: в частности, он занимал пост председателя Совета офицеров-резервистов, издавал и редактировал греческий национал-патриотический журнал «Наша борьба», а также был афинским корреспондентом ультраправого американского журнала «Нэшнл ревью». Помимо этого, Фармакис дружил с консервативными элементами, сидевшими в афинских структурах ЦРУ, а также в собственных греческих спецслужбах.

В период гражданской войны в Греции многие из этих людей участвовали в уже упоминавшихся мной полувоенных бандитских формированиях, терроризировавших гражданское население на всей территории страны. Они также стали прототипами и вдохновителями появившейся уже много позже, в 1990-х годах, националистической партии «Золотая заря», долгое время считавшейся одиозной и маргинальной, но, к сожалению, прибавившей в политическом весе в последние годы.

До конца не ясно, почему именно на Фармакиса была возложена миссия представлять «новое правительство». Позже появились слухи о том, что он был доверенным лицом и другом Пападопулоса и в этом качестве выступал как эксперт по политической ситуации в Греции и на Кипре и даже готовил аналитические материалы, в которых прямо говорилось о скором приходе к власти ультраправых. В одном документальном телепроекте я встретил ссылку на то, что еще в 1966 году Фармакис получил от Пападопулоса поручение курировать подготовку плана операции по захвату Афин[88].

О подобной степени близости ультраправого деятеля к группе путчистов я тогда не знал, но слышал, что он подвизался как местный консультант сотрудника по политическим вопросам американского посольства Норберта Аншютца, наблюдавшего за деятельностью Андреаса Папандреу. (А недавно я прочитал в материалах госдепартамента, что аналитические материалы Фармакиса были в свое время доведены им до сведения американских официальных лиц и что незадолго до переворота Фармакис совершил поездку в США на деньги американского правительства.)[89] Таким образом получалось, что посольство США в Афинах держало открытыми каналы связи с крайне правыми в среде военных, а Никос Фармакис играл роль связующего звена между посольством и этими людьми[90].

Возможно также, что определенную роль в возвышении Фармакиса как главного пиарщика новой власти сыграл и тот факт, что он был единственным человеком Пападопулоса, сносно говорившим по-английски. Как бы то ни было, явившись на брифинг в зал Генерального директората печати и информации правительства Греции, этот деятель поднялся на трибуну, вынул из кармана американский кольт 45-го калибра, положил его рядом с собой и после этого обратился к публике. Как только я услышал об этом эпизоде от греческих журналистов, присутствовавших на брифинге, я понял, кого представляет посланец «нового правительства».

К этому моменту американские комментарии по поводу смены власти в Афинах уже приобрели окраску «принятия неизбежного», а в печати и в кабинетах политиков уже зазвучали словосочетания «полковники-рустикалы» (или «полковники из деревни»), что должно было, по всей видимости, означать признание самопровозглашенных приверженцев традиции, призванных «очистить» политическую, социальную и экономическую жизнь в Греции и «создать условия» для развития». Надо было срочно действовать, и 25 апреля я позвонил в госдепартамент.

Там я снова связался с Дэном Брюстером, которому сообщил о брифинге «с пистолетом на столе», рассказал о друзьях и единомышленниках Фармакиса и заключил: «Вот кто они такие. Вот кто есть Пападопулос и вся его фашистская камарилья!» Брюстер взвыл: «Не может быть!» Я сказал ему: «Узнавай». Кроме того, я заявил, что, если не будут приняты меры, я подниму на ноги всю американскую прессу, чтобы объяснить правительству и гражданам США, кто такие греческие полковники. И Брюстер пошел узнавать.

На следующем брифинге в Афинах явление Фармакиса с кольтом повторилось. «Рупор хунты» вновь достал оружие, положил его рядом с собой и начал читать свой доклад. В этот момент кто-то прервал оратора, позвав его к телефону. Фармакис вышел, прихватив с собой пистолет, и больше не вернулся. Очевидно, что службы, в которые пожаловался ответственный чиновник госдепартамента, распорядились убрать его с глаз дипломатической и журналистской общественности. Ретивый представитель новой власти так потом нигде и не появился – ни в годы правления хунты, ни после ее свержения.

В дальнейшем основная борьба за противодействие «черным полковникам» велась внутри американского правительства и конгресса, с активным участием американской печати. В этой борьбе участвовало огромное количество людей. В это общее дело и я внёс свою лепту: мой звонок в госдепартамент 23 апреля 1967 года был принят во внимание и противодействие хунте во внешнеполитическом ведомстве США проявилось уже на этом этапе.

И кто знает, – возможно, США так и признали бы полковников без всяких оговорок, считая их удобными «рустикалами»-рыночниками, и поддерживали бы их либо их единомышленников еще долгие годы или даже по сей день. Все-таки, по большому счету, администрации Джонсона было не до демократии в Греции – США все больше увязали во Вьетнаме.

Завершая рассказ о Фармакисе, скажу, что для меня эта история стала настоятельным поводом обратиться к изучению существующей литературы о фашизме. Я хотел разобраться, что происходит на моей Родине, и поскольку весной и летом 1967 года я не был перегружен служебными обязанностями, я провел это время года в Библиотеке конгресса США, прицельно штудируя книги и статьи о происхождении и природе фашизма, написанные ведущими европейскими и американскими авторами – историками и политологами. Тогда же я написал несколько писем и критических комментариев на тему фашизма и военной диктатуры, которые я направил главному редактору газеты «Нью-Йорк таймс» и в некоторые другие газеты.

Но посмотрим, как смена власти в Афинах отразилась на моей жизни и работе в Америке. Двенадцатого мая в греческое посольство в Вашингтоне пришла депеша из Афин с объявлением об увольнении всех сотрудников отдела печати и информации, за исключением секретаря отдела госпожи Кулурис, бывшей замужем за служившим у нас же военным врачом. Таким образом, я оказался в отставке.

Военный атташе посольства полковник Иоаннис Сорокос, серьезный и порядочный человек и мой друг, постарался поправить мое положение, используя связи со своим однокашником – упомянутым выше генералом Паттакосом, одним из членов военного триумвирата, узурпировавшего власть в Греции. Ему это удалось, и я через две недели вернулся на работу в свой отдел печати, где оставался до декабря 1967 года под начальством директора отдела Георгиоса Вранопулоса, который сменил на этом посту уехавшего в Канаду Цигантеса.

Мой шеф был карьерным дипломатом и первым секретарем посольства, а директором отдела печати и информации он работал по совместительству. Отцом Георгиоса был начальник афинской полиции, ставший министром внутренних дел в правительстве Караманлиса во второй половине 1950-х годов. Младший Вранопулос не отличался ни сильным характером, ни большим умом, но был амбициозен и рассчитывал сделать блестящую карьеру. Он, кстати, тоже в свое время учился в Афинском колледже. Мне Вранопулос сразу сказал, что хунта скоро падет, и предложил занять пост директора своего политического бюро, когда его сделают в Греции министром. Все это было, конечно, вилами по воде писано, однако я надеялся организовать вместе с моим начальником оппозицию «черным полковникам» прямо в греческом посольстве. Так что мы с Георгиосом строили совместные планы и даже обсуждали, как мобилизуем других сотрудников и чуть ли не оккупируем наше посольство.

Очень скоро, однако, полковник Пападопулос, занявший сразу несколько государственных постов, в том числе и пост министра печати, вызвал в Афины всех директоров зарубежных греческих бюро печати и информации и поставил их перед выбором: с ним или против него. Слабовольный Вранопулос испугался и согласился служить хунте. Он вернулся в Вашингтон и первым делом заявил мне, что мы с ним ошибались, не поняв, что полковник Пападопулос спасет Грецию. Так что планы оккупации посольства силами оппозиционно настроенных дипломатов приказали долго жить, а Георгиос остался на государственной службе и несколько позже был назначен генеральным консулом Греции в Нью-Йорке.

Передо мной он все-таки чувствовал себя неудобно и объяснял, что главной причиной смены его гражданской позиции была забота о детях. В конце концов Вранопулос дорого заплатил за проявленное малодушие. Когда хунта пала, его отозвали в Афины, в греческий МИД, где его оставили без конкретного назначения (и даже без рабочего стола) и где дипломат некоторое время бродил как тень по коридорам министерства, а потом впал в депрессию и скоропостижно умер от инфаркта.

Но вернемся в 1967 год. Пока в Вашингтоне происходили все эти события, в Канаде проходила Всемирная выставка ЭКСПО. В выставке участвовали многие известные люди, в том числе руководители разных стран. В июле на нашу голову свалился греческий король Константин с королевой Анной-Марией, и меня командировали от посольства в Канаду, чтобы я оказывал содействие королевской чете в организации контактов с местной прессой. Король посетил Монреаль, где проходили основные мероприятия выставки, а также Оттаву и Торонто.

В Торонто тогда проходила парусная регата, и Константин, заядлый яхтсмен и к тому же олимпийский чемпион, участвовал в этих соревнованиях. Я сопровождал королевскую чету и приближенных к ним лиц во всех трех канадских городах, а потом еще и в Вашингтоне. Кстати сказать, у короля был собственный пресс-секретарь, который делал большую часть работы (между прочим, он и представил меня монарху). Получилось, что я в основном наблюдал, то есть был, так сказать, «свидетелем истории».

А наблюдать и свидетельствовать было что. Всюду, где бы ни появился король, собирались огромные толпы греков-иммигрантов, проживавших в Канаде. Люди несли транспаранты и скандировали лозунги и уничижительные слова против хунты. Король Константин получил возможность увидеть, как греки диаспоры относятся к «новому правительству». Я думаю, это произвело на него впечатление. На пресс-конференции в Вашингтоне, когда кто-то из журналистов, задавая свой вопрос, произнес слова «Ваше правительство», Константин спокойно, но решительно ответил фразой, вошедшей в историческую летопись периода греческой военной диктатуры: «Это не мое правительство».

Добавлю, что в самой Греции в это время происходили очень неприятные вещи: просочились первые слухи о жестоких пытках, тотальной прослушке, военных судах. Людей начали в массовом порядке высылать на острова – Аморгос, Агиос-Эфстратиос, Лерос, Ярос и другие. Некоторые греки, не дожидаясь ареста, убежали за границу. После двух арестов выехал в эмиграцию и идейный вдохновитель левых и известный композитор Микис Теодоракис. Вслед за роспуском парламента были распущены и оказались под полным запретом все политические партии, а также большинство профсоюзов. Такой же запрет был наложен на демонстрации и забастовки. Обо всем этом я не только читал в американских газетах, но и слышал своими ушами от греков-эмигрантов и их родственников, проживавших в США.

Доходили до меня и слухи о нововведениях в культуре: в литературе, искусстве и музыке была установлена цензура, в университетах преподавание было переведено на кафаревусу, что должно было напоминать о роли этой формы греческого языка в становлении самостоятельности Греции после ее выхода из-под ига Османской империи. В духовной жизни обозначился критический настрой по отношению к Западу, усиленно возрождался «национальный христианский дух», продвигались традиционные православные ценности, причем зачастую в утрированном виде. Дошло, например, до того, что женщинам было предписано ходить в юбках не короче пятнадцати сантиметров от земли. В постные дни запрещалось торговать мясом.

Народ активного сопротивления на этом этапе не оказывал и пассивно ждал, что будет. Это тем не менее совершенно не означало, что хунта получила поддержку греческого народа. Почему же свободолюбивые греки не сопротивлялись установлению военной диктатуры?

Причин, с моей точки зрения, несколько. Для начала назову четыре. Во-первых, к апрелю 1967 года греки реально устали от затянувшегося политического кризиса – правительственной чехарды, противостояния между королем и двумя Папандреу, неспособности политиков-центристов объединить силы для решения проблем государства и общества. Во-вторых, люди ожидали, что, «восстановив стабильность», военные вскоре передадут власть гражданскому правительству, как это не раз имело место в стране в прошлом. (В дальнейшем, когда стало ясно, что этого не происходит, недовольство хунтой стало расти, но об этом я скажу чуть ниже.) В-третьих, сказывались память о кошмарах относительно недавней гражданской войны и ущерб, понесенный населением, особенно в деревнях, и политически активными левыми силами. Наконец, в-четвертых, все были так или иначе уверены, что хунту поддерживают США с их гигантскими военными и экономическими ресурсами и потому сопротивляться бессмысленно. По правде говоря, до сих пор все в Греции считают, что в 1967 году полковников привели к власти американцы, и в этом кроется причина массового антиамериканизма греков в период после хунты.

Кстати, Пападопулос всеми силами старался показать миру, что его режим не является марионеткой США, и даже заявил об отказе от американской экономической помощи. После ажиотажа и неразберихи первых месяцев правления хунты, возобновились двусторонние связи Греции с Югославией и Болгарией, были предприняты шаги по нормализации связей с Албанией. Неожиданно оживились отношения Греции с Румынией – Чаушеску использовал их, декларируя многостороннюю балканскую разрядку (как элемент более широкой разрядки между СССР и США, Востоком и Западом в целом), для дальнейшего дистанцирования от Советского Союза и укрепления своей независимой линии, а полковники стремились преодолеть международную изоляцию и приобрести экономические выгоды. Одновременно хунта продолжала и даже наращивала торговое сотрудничество с СССР, закупая в Советском Союзе машины и оборудование.

В этой связи не могу не упомянуть, что в марте 1973 года произошло еще одно, и немаловажное, событие: Пападопулос послал Макарезоса в Китай налаживать двустороннее экономическое сотрудничество с этой страной. Таким образом, Греция стала первой из европейских стран, признавшей КНР. Во время этого визита между двумя странами были подписаны договоры, сделавшие Грецию «пунктом ввоза» для китайского экспорта в Европу[91]. Причем, как я уже писал выше, военная помощь США Греции в рамках НАТО все это время продолжала предоставляться практически бесперебойно.

Что касается европейских стран, то они заняли в отношении греческой хунты гораздо более непримиримую позицию[92]. В конце концов, ввиду отсутствия явной поддержки военных внутри страны и активного неприятия всего происходящего за рубежом, в первую очередь в Европе, король через несколько месяцев – в декабре – попытался произвести контрпереворот, но попытка оказалась неудачной. Константин покинул страну, найдя убежище в Италии.

За те два-три дня, пока король старался вновь взять в свои руки власть у нас на Родине, произошли два события, ускорившие мое окончательное расставание с дипломатической работой.

Во-первых, мне в руки попало письмо генерального консула Греции в Нью-Йорке Георгиоса Гаваса, который доносил в правительство, МИД и посольство в Вашингтоне об «антинациональной деятельности» некоторых видных греков-эмигрантов. В своем письме Гавас, в частности, особо выделил известную актрису театра и кино Мелину Меркури «с ее еврейским мужем» кинорежиссером Жюлем Дассеном, якобы получившим миллион долларов на оппозиционные хунте мероприятия от Коммунистической партии США. Моему возмущению не было предела. Подумать только – дипломатический представитель моей страны в крупнейшем городе Северной Америки оказался расистом-антисемитом, к тому же использующим примитивную клевету в отношении оппозиционно настроенных к военному правительству людей!

На следующий же день я снял копию с этого письма и передал ее главному редактору газеты «Вашингтон пост» Филиппу Гейлену, который немедленно запустил письмо в печать. Скандал получился огромный, особенно учитывая еврейское происхождение многих ведущих американских журналистов. Кстати, Мелина Меркури, с которой я был хорошо знаком, позвонила мне в связи со всеми этими событиями и спросила, как ей быть. Я посоветовал ей поступить так, как подсказывает ее совесть. Меркури попросила меня высказаться напрямую, и я сказал ей: «Мелина, твоя совесть подсказывает тебе, что надо созвать пресс-конференцию и рассказать всем про истинную сущность «черных полковников».

К чести актрисы, надо сказать, что она так и поступила. Слово Мелины Меркури значило много – она была не только прекрасной актрисой, но и известным деятелем греческой культуры и крупной общественной фигурой, чья семья занимала одно из видных мест в политической элите Греции. Дед Мелины, Спиридон Меркурис, в начале XX века несколько десятилетий подряд занимал пост мэра Афин, а ее отец, Стаматис, был известным политиком левого толка, членом парламента и председателем Греческого комитета балканского сотрудничества. Сама Мелина Меркури много снималась, в основном в фильмах своего мужа, широко известных и получивших не одну международную премию. В период правления «черных полковников Мелина Меркури жила с Жюлем Дассеном во Франции и время от времени наведывалась в США. (Впоследствии она, как и другие члены ее семьи, стала политиком, тоже избиралась членом парламента и десять лет работала министром культуры Греции.)

Когда случилась история с публикацией письма Гаваса, в посольстве разразился жуткий скандал. Замечу, что при первых признаках контрпереворота, предпринятого королем Константином, мой начальник Вранопулос исчез и долго не показывался на рабочем месте. В эти декабрьские дни на посольство обрушился шквал телефонных звонков от журналистов, отвечать на которые часто приходилось мне. Я очень надеялся на благополучное разрешение кризиса и каждый раз приветствовал звонящих словами: «Здравствуйте! Вы звоните в Королевское посольство Греции».

Так продолжалось несколько дней, потом снова появился Вранопулос и заявил, что ему надо со мной поговорить. Я ответил, что мне тоже надо с ним поговорить. Вранопулос начал обвинять меня в утечке документов из посольства и дипломатической безответственности, а я отвечал, что спас посольство от большого позора. Дальше – больше, мы стали кричать друг на друга, махать кулаками, и в конце концов сцепились в откровенной драке. Услышав громкие звуки нашей конфронтации, в кабинет прибежали находившиеся поблизости сотрудники отдела печати, которые с большим трудом нас разняли.

Понимая, что ситуация дошла до предела, я отправился подавать в отставку к послу Паламасу – на тот момент предыдущий посол Матсас уже покинул свой пост и уехал домой, в Грецию. Помню, что посол в этот момент отдыхал, и я даже разбудил его, чтобы произвести свой демарш. Господин Паламас, вышедший в приемную в роскошном халате, сказал мне, что был в контакте по телефону с самим королем Константином и что король обнадежил его относительно перспектив изгнания хунты. Поэтому посол призвал меня не торопиться с отставкой и подождать несколько дней, чтобы дать страстям время улечься. Однако вскоре стало известно, что план короля Константина полностью провалился и король вместе с семьей бежал в Рим. Так и получилось, что я за короткое время превратился в посольстве в неугодного аутсайдера.

К этому моменту дальнейшие попытки остаться на дипломатической службе и так уже не имели никакого смысла. У меня не было сомнений, что диктатура будет все жестче закручивать гайки, а работать в посольстве станет все труднее. Будущее Греции, а вместе с ним и мое собственное будущее, представлялось весьма туманным. Не случайно, будучи как-то летом на дипломатическом приеме в Джорджтауне и разговаривая о «черных полковниках» с государственным секретарем США Дином Раском, я услышал от него такое пессимистическое мнение: «Мой друг, – сказал мне Раск, – они с нами надолго, и без всяких выборов. Вам нет дороги назад…»

В общем, рассчитывать на возможность критиковать хунту, сохраняя свой официальный пост, больше не приходилось, а расхваливать преимущества диктаторского режима перед американской публикой я не мог, да, разумеется, и не хотел. В результате всех этих обстоятельств мое пребывание в США из добровольного стало вынужденным. Незадолго до Рождества, отказавшись работать на новую власть, я оставил посольство Греции в Вашингтоне. Посольство отреагировало немедленным лишением меня дипломатического паспорта.

Покинув посольство, я отправился прямиком в Службу иммиграции и натурализации США, где объявил, что я политический беженец. Служба не была заинтересована в дипломатическом скандале, поэтому чиновник, к которому меня направили, не спешил зарегистрировать меня в этом качестве и провел со мной обстоятельную беседу. Он рекомендовал мне не предпринимать резких шагов, а пойти домой и начать поиски хорошей работы в ожидании изменения ситуации. В результате этой беседы я покинул Службу без какого-либо статуса или документа, но с устным заверением в том, что я могу оставаться и работать в США неопределенно долгое время[93].

С этого момента, уже в независимом качестве, я вновь включился в ожесточенную публицистическую войну между американскими сторонниками и противниками военной диктатуры в Греции. В последующие годы моя работа в США шла по двум направлениям: с одной стороны, я продолжал заниматься научными исследованиями и преподавать в американских вузах, а с другой – участвовал в движении по восстановлению демократии у меня на Родине. И все время, пока там находились у власти «черные полковники», греческое государство считало меня persona non grata.

В этой связи уместно вспомнить о визите моей бедной мамы, которая продолжала жить в Афинах, к генералу Александросу Хаджипетросу, возглавлявшему службу госбезопасности Греции в период правления хунты. Мама, неоднократно слышавшая от меня, что я не могу приехать в Грецию, чтобы повидаться с ней и другими родственниками, пошла к генералу разобраться, в чем проблема. Тот встретил ее тепло, назвал «тетей», поскольку мама действительно была его дальней родственницей, и запросил у адъютанта папку с моим делом. По мере ознакомления с бумагами генерал все больше мрачнел и закончил встречу словами: «Полагаю, Вам лучше забыть, что у Вас есть сын…»

Кстати, когда я приехал в Афины после падения хунты, чтобы повидаться с мамой, я имел возможность увидеть документы из моей папки. Получилось это так. Будучи лишенным дипломатического паспорта при уходе из посольства в Вашингтоне, я прилетел в Грецию по частному паспорту грека, постоянно проживающего в США, к которому прилагался американский документ с разрешением на обратный въезд. Этот паспорт я получил при неформальном содействии тогдашнего временного греческого консула в Нью-Йорке Стергиу, которому я был очень благодарен. Очевидно, однако. что для дальнейшей жизни и работы мне был необходим новый дипломатический паспорт. Я пошел в МИД и обратился за документом в установленном порядке, но оттуда меня отправили в управление госбезопасности за справкой об отсутствии у меня судимостей. Служащий, заведовавший архивом госбезопасности, сказал, что я ставлю его в сложное положение и что я не смогу выехать из Греции, если я не смогу доказать отсутствие судимостей по политическим статьям. Тогда я отправился к только что назначенному новому министру юстиции Константиносу Стефанакису, с которым я был знаком и которого знал как активного единомышленника в борьбе против хунты. Теперь он представлял власть.

Константинос встретил меня очень приветливо и спросил: «Чего ты хочешь? Я все сделаю, что тебе надо». Мне кажется, он подумал, что я пришел, чтобы попросить какую-нибудь должность, и был готов помочь мне в этом вопросе. Я сказал, что мне ничего не надо, что я приехал повидать маму, и объяснил, что мне нужен новый дипломатический паспорт, а для получения последнего мне нужна папка с моим делом из госбезопасности. Стефанакис то ли позвонил, то ли написал в архив госбезопасности, и с этим распоряжением я туда и отправился. После вмешательства министра в архиве мне отдали копии моих документов без звука – все-таки «черные полковники» подверглись всенародному осуждению, – а кроме того, выписали справку об отсутствии судимостей. С помощью этой бумаги я получил новый дипломатический паспорт быстро и без помех.

Кстати, когда я открыл свою папку, то увидел там кучу судимостей. Там было пять-шесть приговоров военного суда, из которых два-три касались меня, в том числе приговор по делу о нарушении конфиденциальности дипломатического документа, который, единственный из всех, был вынесен по реальному, непридуманному делу. Остальные приговоры касались нескольких других неизвестных мне Николопулосов. (Это, кстати, делалось специально, чтобы осложнить жизнь людям, привлекавшимся к очной или заочной судебной ответственности.) Как я узнал позже, один из моих однофамильцев был греческим полицейским, после выхода в отставку эмигрировавшим в США и проживавшим, как и я, в Олбани. Беднягу, попытавшегося вернуться в Грецию, арестовали в афинском аэропорту, и он как минимум полгода доказывал, что он – это не я.

Были там и гражданские приговоры, включая один по делу, где я фигурировал как спекулянт государственными земельными участками. В общем, я не сомневаюсь, что если бы в тот период приехал в Грецию, то сел бы в тюрьму лет на двадцать пять за «антигосударственную деятельность». Так что дорога на Родину мне действительно была закрыта все это время. (Кстати, она была мне закрыта с обеих сторон, потому что, как я писал выше, оставшись без документов после ухода из посольства, я не имел юридического права покидать территорию США.)

Но все по порядку. После моего ухода из посольства в конце декабря 1967 года я начал искать работу и возможность заниматься наукой. Строго говоря, самое первое предложение работы за пределами посольства я получил еще до того, как покинул дипломатическую службу. Это было в феврале, за два месяца до апрельского военного путча, когда Дэн Брюстер из госдепартамента неожиданно предложил мне перейти на приличную должность в ЮНИСЕФ. Я тогда отказался и довольно сильно удивился – с чего бы это моему приятелю в госдепе предлагать мне оставить стабильную работу, отвечающую моим профессиональным и прочим интересам? Размышляя об этом факте впоследствии, я пришел к выводу, что Брюстер уже в феврале мог предполагать, что через пару месяцев я останусь без работы. Иными словами, это лишний раз говорит об осведомленности Вашингтона о возможности военного переворота в Греции в ближайшей перспективе.

Как бы то ни было, эпизод с ЮНИСЕФ был в прошлом, а сейчас ситуация была совсем другая – работа в Америке нужна была мне безотлагательно, и я раскинул сети по университетам. Через несколько дней мне повезло: позвонила моя знакомая Шеппи Абрамовитц, заведовавшая вашингтонским отделением Государственного университета штата Нью-Йорк (SUNY), и сообщила, что у нее в кабинете сидит декан Колледжа гуманитарных наук этого университета профессор Уильям Перлмуттер, который подыскивает кандидатуру на должность директора международного отдела для руководства международными связями в области образования. При этом Шеппи уточнила, что профессор заинтересован в бывшем дипломате с опытом работы в Вашингтоне. Мы с Перлмуттером поладили за пять минут – работа подходила мне как нельзя лучше.

Я принял предложение и в августе 1968 года взялся за дело, переехав из Вашингтона в столицу штата Нью-Йорк город Олбани, где располагался один из четырех главных кампусов SUNY[94]. Работать я начал под руководством декана колледжа Уильяма Перлмуттера, как оказалось впоследствии, замечательного человека, служившего во Второй мировой войне бомбардиром на тяжелом бомбардировщике и участвовавшего в воздушных рейдах против городов нацистской Германии.

Как координатор международных программ, я принял ответственность за развитие партнерства SUNY с университетами в других странах и занимался организацией его совместных проектов с университетами в Мехико, Буэнос-Айресе, Сингапуре, Париже и Вюрцбурге (который, кстати сказать, среди прочих, бомбил мой начальник в 1943–1944 годах)[95]. Во всех этих городах, кроме Парижа, существовали кампусы SUNY, где проходили подготовку американские студенты и работали штатные преподаватели SUNY. Во французской столице кампуса не было, но были наши студенты, которые нуждались во внимании со стороны alma mater, поэтому развитию институционального сотрудничества университета с Сорбонной и другими французскими вузами я отдавал много времени и сил и часто бывал в Париже. К этому времени я уже получил так называемую «зеленую карту» и обрел свободу путешествовать по миру в качестве постоянного резидента США.

Именно во французской столице я столкнулся с проблемой, решение которой до сих пор считаю одним из самых больших моих достижений в те годы. В 1971–1972 годах Информационное агентство США (USIA) готовилось закрыть свою парижскую библиотеку, располагавшуюся в здании, где на первом этаже находилось любимое кафе Эрнеста Хемингуэя. Эту библиотеку я хорошо знал по годам учебы в Сорбоннском университете, а Хемингуэй всегда был одним из моих любимых писателей, так что закрытие библиотеки я воспринял как большую личную неприятность. Всесторонне обдумав ситуацию и составив план действий, я взялся за спасение этого замечательного памятника культуры. Было нелегко, но в конце концов я добился успеха: проведя серию сложных многосторонних переговоров на разных уровнях, я сумел сделать так, что SUNY и Сорбонна договорились о совместном сохранении библиотеки и здания Хемингуэя и вместе выделили деньги на эти цели.

Губернатором штата Нью-Йорк в эти годы был знаменитый Нельсон Рокфеллер. Он щедро поддерживал образование и особенно SUNY, насчитывавший в то время около 400 000 студентов и бывший крупнейшим в стране, а может быть и во всем мире, университетом. В начале 60-х годов Рокфеллер построил в Олбани новый кампус, спроектированный известным американским архитектором Эдвардом Стоуном. Важным архитектурным элементом этого университетского городка были четыре высокие квадратные башни, из окон которых открывался фантастический вид на реку Гудзон и окрестные леса. Когда я приехал в Олбани, мне дали комнату в одной из этих башен, так что я мог наслаждаться красотами штата Нью-Йорк, не выходя из дома.

Надо сказать, что административными и организационными вопросами моя деятельность в SUNY не ограничивалась. Со временем я стал преподавать на историческом факультете русскую и балканскую историю перспективным студентам бакалавриата. Преподавание мне нравилось и удавалось хорошо: я часто видел на своих лекциях горящие глаза студентов и радовался их интересу. Декан и другие преподаватели тоже относились ко мне по-доброму и понимали, что преподавание усиливает мою способность заниматься международными связями.

Кстати сказать, обстановка в университетских аудиториях тогда была очень свободной. Почти все студенты много курили, так что, как только я начинал какую-нибудь лекцию, все тут же зажигали свои сигареты. Преподаватели, кстати, не отставали от студентов.

Помимо работы со студентами, я находил время заниматься и собственной научной работой. В тот период я подготовил несколько глав для исследования о вмешательстве греческих военных в политику в XIX и XX веках, а также написал очерк «От Агафангелоса до Великой идеи: Россия и зарождение современного греческого национализма», впоследствии опубликованный в журнале «Балканские исследования» и еще позже вошедший в мою вышеупомянутую книгу «Греки и Россия»[96].

В SUNY я познакомился с нескольким интересными людьми. Одним из них безусловно был заслуженный профессор испанской литературы Гонсало Торренте Бальестер, известный писатель и литературовед, получивший за свои работы большое количество литературных премий, в том числе высшую испанскую премию имени Сервантеса. Когда-то в молодости он был фалангистом, но затем совершил значительный дрейф влево и в 1966 году приехал в Олбани, покинув Испанию в знак протеста против цензуры своих произведений. Бальестер проработал на историческом факультете семь лет и даже написал за это время замечательный роман, действие которого происходило на кампусе SUNY, а прототипом главной героини была административная ассистентка автора Вики Гекас, бежавшая в США из Северной Греции после гражданской войны.

Вскоре после моего появления в Олбани губернатор Рокфеллер одобрил планы по созданию в SUNY Центра славяноведения. Мне было поручено привлечь туда крупных ученых из других американских научных центров, предложив им более выгодные условия, – с одобрения губернатора, SUNY готов был увеличить их зарплату вдвое, по сравнению с другими университетами. Я активно взялся за дело и через непродолжительное время сумел пригласить на работу в Центр славяноведения двух выдающихся ученых – профессора Майкла Чернявского, известного специалиста по русскому средневековью из Колумбийского университета, а также профессора Давида Джапаридзе, видного славяноведа, возглавлявшего кафедру русского языка и литературы в Принстонском университете. Кстати, ассистентом у Чернявского в Олбани работал молодой историк Роджер Конант, ставший впоследствии не только моим помощником, но и преданным другом на всю жизнь.

И с Чернявским, и с Джапаридзе у меня связаны яркие и вместе с тем грустные воспоминания. У Джапаридзе была на берегу Гудзона усадьба, или «дворянское гнездо», как будто материализовавшееся из русской классики XIX столетия. Там он ежегодно справлял Пасху, приглашая к себе ученых, литературных и прочих знаменитостей русского происхождения. Самым известным из гостей, приезжавших к профессору, был, я думаю, писатель Владимир Набоков. Идиллию этого «дворянского гнезда» на Гудзоне писатель позже описал в романе «Пнин». Я много раз бывал у Джапаридзе в усадьбе, а также в его большой квартире в северной части Манхэттена, неподалеку от Колумбийского университета. К сожалению, профессор проработал в SUNY недолго, всего около года. Он не смог выдержать напряженный режим одновременной работы в Нью-Йорке, Олбани и Принстоне и вскоре умер от инфаркта.

А потом, на очередных выборах губернатора, Рокфеллер проиграл, и его политические противники «кастрировали» университет, отобрав все деньги, выделенные для библиотек, коллекций и т. д. При этом главной жертвой недоброжелателей оказался Чернявский, оставшийся без библиотеки как без рук. Он уехал работать в университет Питтсбурга, но впал там в глубокую депрессию и в конце концов застрелился.

Все это происходило в 1973 году, когда мне тоже пришлось покинуть Олбани. В обстановке обострившейся борьбы за ограниченные ресурсы между более старшим и более молодым поколениями, мои перспективы получить место штатного профессора с бессрочным контрактом в SUNY оказались близки к нулю, и я перешел на преподавательскую работу в Американский университет в Вашингтоне. Там я также начал заниматься делами, не связанными непосредственно со славяноведением. Я принимал очень близко к сердцу все, что происходило в Греции, и много занимался вопросами политического и международного лоббирования как неофициальный советник ведущего оппозиционного хунте политика Константиноса Караманлиса.

К. Караманлис был лидером уже упоминавшейся правой партии «Национальный радикальный союз» (после хунты она трансформировалась в партию «Новая демократия») и занимал пост премьер-министра Греции в 1955–1963 годах. В этом качестве он был весьма успешным, но его независимость была не по нутру многим в Греции и за ее пределами, в том числе левым силам, старшему Папандреу, властной королеве Фредерике и даже американцам. Фредерика и Папандреу организовали настоящую политическую травлю политика, и в конце концов последний был вынужден покинуть страну и уехал в Париж, где он и прожил до прихода и затем падения военной хунты. Я думаю, надо рассказать о том, как я оказался сторонником и даже доверенным лицом Караманлиса.

Когда я приехал на работу в посольство Греции в Вашингтоне, я был большим энтузиастом политического возвышения моего бывшего соседа по Психико, сына Георгиоса Папандреу Андреаса, который получил образование в области экономики в США и работал в Беркли и паре других американских университетов[97], и которому в Греции прочили большую политическую и государственную карьеру. Пока Андреас жил в Штатах, Папандреу-отец постоянно приглашал сына в Грецию и вовлекал его в греческие дела, так что в стране его считали реальным и перспективным политиком.

На родину Папандреу-сын приехал на год или два по программам Фулбрайта и Гуггенхайма, а в 1961 году он получил приглашение от Караманлиса, впечатленного достоинствами 38-летнего профессора-экономиста, создать и возглавить в Афинах Центр экономических исследований для выработки основных направлений экономической реформы, в которой остро нуждалась восстанавливавшая свое хозяйство послевоенная Греция. В первый раз я увидел его в рабочей обстановке в 1965 году в нашей столице, когда греческое министерство иностранных дел рекрутировало меня для решения проблемы освещения ситуации на Кипре. Папандреу тогда занимал пост государственного министра и заместителя министра координации. Всего лишь за год до этого он отказался от американского гражданства и впервые избрался депутатом греческого парламента.

Помню, как он стоял на лестнице здания парламента, разговаривая со своим тогдашним начальником, министром координации Константиносом Мицотакисом – высокий, атлетически сложенный, с умным лицом. Он был чем-то похож на Джона Кеннеди и излучал энергию, уверенность в себе и необыкновенную харизму. Вид молодого Папандреу внушал оптимизм в отношении будущего Греции. Кстати, Андреас Папандреу и Мицотакис не переваривали друг друга и практически не могли работать вместе. То же самое можно было сказать об их ближайших сотрудниках и политических окружениях. Это было очень печально, потому что, сотрудничая друг с другом, два деятеля такого калибра могли бы принести большую пользу нашей стране.

Я не принимал ничью сторону, но, честно говоря, Андреас произвел на меня сильное впечатление, и я увлекся идеей его продвижения в Америке как будущего национального лидера-реформатора. Это было нелегкой задачей, потому что США поддерживали Турцию, а во всех греческих деятелях видели смутьянов и нарушителей порядка. Тем более что Андреаса многие в США считали ренегатом за его критику американской политики (в частности, он был противником вхождения Греции в НАТО и занял нейтральную позицию в холодной войне).

Однажды, вскоре после моего переезда в Вашингтон, я получил приглашение на воскресное барбекю от одного американского журналиста, друга посольства. Я с удовольствием поехал. У своего знакомого я застал еще одного гостя, который был представлен мне как чиновник в американском правительстве. Гость завел со мной разговор об Андреасе Папандреу. В ходе этой беседы я старался убедить своего собеседника, что Андреас является идеальным будущим лидером для Греции, но чувствовал, что мои речи не производят желаемого эффекта. Я понял, что необходимо преодолеть негативное восприятие младшего Папандреу в США и через знакомого радиокомментатора Роберта Сигриста организовал серию передач об Андреасе на одной из радиостанций Среднего Запада. Кстати, о том, кто был мой «случайный» собеседник на памятном барбекю, я узнал уже после свержения хунты в 1974 году, когда он стал общеизвестен как официальный резидент ЦРУ в Афинах Джеймс Поттс.

В период «Апостасии 1965», когда 15 июля 1965 года пало правительство Георгиоса Папандреу, Андреас, наряду с Константиносом Мицотакисом, рассматривался как потенциальный преемник своего отца на посту главы правительства. После прихода к власти военной диктатуры младший Папандреу был арестован за левые взгляды и некоторое время находился в тюрьме, но затем его выпустили и дали возможность уехать из страны. По всей видимости, Андреасу помогли усилия американских экономистов и журналистов (в том числе Гэлбрейта, Горвица и др.), бомбардировавших тогдашнего президента Линдона Джонсона соответствующими петициями.

В конце концов Джонсон утомился получать петиции и сказал заместителю госсекретаря Николасу Катценбаху следующие известные слова: «Позвони Кену Гэлбрейту и сообщи, что я сказал этим греческим ублюдкам, чтобы они оставили сукина сына в покое…» Требование президента не осталось без внимания.

В канун Рождества, 24 декабря 1967 года, Андреаса отпустили и дали возможность уехать из страны. В этой связи Джонсон даже пошутил, что освобождение Андреаса Папандреу было первым и единственным случаем, когда экономисты достигли согласия между собой[98].

В течение нескольких следующих лет Андреас преподавал экономику в Стокгольмском университете в Швеции и в Йоркском университете в Канаде. Одновременно он начал работать со студенческими и другими левыми молодежными организациями, которые в результате объединились во Всегреческое освободительное движение и в дальнейшем составили основу для создания партии А. Папандреу – Всегреческого социалистического движения (ПАСОК)[99].

В 1973 году я впервые лично встретился с Андреасом Папандреу в его канадском доме. Случилось так, что у Андреаса умер близкий друг Ангелос Клонис, работавший во Всемирном банке. Политик не мог приехать на похороны в Вашингтон и послал вместо себя свою жену Маргарет. Американка Маргарет активно участвовала в борьбе против хунты и имела дела в столице. С собой она привезла приятельницу-гречанку, тоже активистку – леди Флеминг, вдову известного британского микробиолога, открывшего пенициллин. Обеим дамам оказалась нужна помощь в столице, и моя тогдашняя жена Робин (о ней я еще напишу) целый день возила их на машине по городу. Жена Папандреу была признательна за услугу и в ответ пригласила нас обоих приехать на уик-энд в их с Андреасом дом в Канаде.

Через некоторое время я совершил эту поездку, правда без жены, которая была занята в Вашингтоне. В Канаду я приехал на с воем «вольво». Помню, что ели стифадо – восхитительное блюдо из тушеной говядины по-гречески, приготовленное матерью Андреаса Софией. Андреас был со мной любезен и во время разговора сказал: «Я буду следующим лидером греческого народа. Помоги мне по истории. Скажи мне, что надо и не надо читать». Разумеется, я обещал помощь и в дальнейшем посылал Папандреу книги греческих историков, в первую очередь Лефтена Ставрианоса.

В последующие годы я несколько раз встречался с Андреасом и переписывался с его женой Маргарет, следил за контактами Папандреу с другими оппозиционными деятелями. Постепенно мне открывались отрицательные черты его натуры: эгоцентризм, ненадежность, отсутствие политической ответственности. Обычно он говорил вам то, что вы хотели слышать, и поступал по-своему. При этом он все время греб под себя. Впоследствии, создав и приведя к власти ПАСОК и став премьер-министром, Андреас Папандреу систематически развращал греческий народ, беря займы у иностранных государств и убеждая своих сограждан, что экономика находится на невиданном подъеме. Одному из своих друзей, который усомнился в разумности такой политики и предположил, что ее итогом будет банкротство Греции, он спокойно ответил: «Это не важно, потому что мы с тобой будем в это время лежать в сырой земле»[100].

Между прочим, в этот же период первый секретарь американского посольства в Афинах Джон Оуэнс, бывший соседом Андреаса в Психико и отвечавший за контакт с премьер-министром, пришел к выводу, что с Папандреу опасно иметь дело, потому что он находится под воздействием психопатологии. Оуэнс даже поехал в Принстон и написал там об Андреасе исследование, которое потом довольно долго влияло на политику США в отношении Греции[101].

В описываемый мной период правления «черных полковников», когда оппозиционные силы, действовавшие внутри и за пределами Греции искали пути объединения своих усилий, Андреас проявлял настойчивое стремление всегда и во всем быть первым номером и обнаруживал неспособность к сотрудничеству с другими лидерами, в первую очередь с надеждой многих греков Константиносом Караманлисом. При этом он заявлял, что не верит никому, и саботировал любые действия «конкурентов».

В общем, я разочаровался в Андреасе и постепенно совершил разворот в сторону Караманлиса. Это было одно из самых главных и трудных моих решений, потому что оно шло против моих правил. Но решение созрело и вскоре я сделал первый шаг по его претворению в жизнь. В 1968 году, будучи в Париже по делам, связанным с библиотекой Хемингуэя, я отправился представиться Караманлису, который в то время жил в съемной квартире на бульваре Монморанси рядом с Булонским лесом. Я объяснил политику, кто я такой, и предложил свою помощь в работе по усилению политического влияния греческой оппозиции в США.

Разговор получился очень интересным. Караманлис с благодарностью принял мое предложение и рекомендовал мне обратить внимание на существующие механизмы и практику политического лоббирования. Даже при первом знакомстве с этим серьезным, с грубоватым юмором, человеком можно было почувствовать исходившую от него уверенность и силу. В присутствии этого фактического эмигранта в чужой стране я чувствовал себя абсолютно безопасно. Так безопасно чувствует себя обычно человек, садясь в машину с опытным водителем.

Караманлис был в то время еще женат на Амалии Мегапану, племяннице упоминавшегося уже мной известного политика Панайотиса Каннелопулоса, но я ее не помню. Впоследствии они с Амалией развелись, прожив вместе больше двадцати лет, и Караманлис больше не женился. Детей у них никогда не было, так что по греческой традиции политическое наследство Караманлиса перешло от него в дальнейшем к его племяннику Костасу.

Потом я был у лидера греческой оппозиции в Париже еще дважды, в том числе в мае 1973 года, когда произошло неудачное восстание против военной хунты офицеров греческого военно-морского флота[102]. (Кстати, все мои поездки в Париж, не имевшие отношения к делам SUNY, а также еженедельные поездки по политическим делам из Олбани в Вашингтон спонсировал греко-американский бизнесмен и активный сторонник Караманлиса Герасимос Крассас.

Кроме меня, бизнесмен помогал еще греческому журналисту Спирилону Гранитсасу, который работал в ООН. Крассас оплачивал также печатные расходы офиса Зигдиса и некоторые другие расходы, связанные с нашей общей работой.)

После жестокого подавления этого восстания эсминец «Велос» под командованием капитана Николаоса Паппаса, принимавший участие в учениях НАТО у побережья Италии, покинул акваторию проведения учений, а его команда передала в открытый эфир сообщение о печальной судьбе офицеров, арестованных в Греции, а также о своем намерении участвовать в борьбе за восстановление демократии в стране[103].

В результате моряки оказались в Риме на неопределенный срок в качестве политических беженцев и без средств к существованию. Именно тогда Константинос Мицотакис, выполнявший при Караманлисе функции руководителя его политического штаба, попросил меня отправиться в Рим с чемоданом денег для передачи капитану Паппасу через юриста короля Константина по фамилии Куратос. Чтобы лучше понимать, как в Греции делаются дела, стоит иметь в виду, что Куратос был привлечен к этой истории не потому, что он был юристом короля, а потому, что жена Куратоса, как и сам Мицотакис, была с Крита.

Поручение я выполнил быстро и без помех, и Мицотакис был доволен. Кстати, командующий «Велосом», который тоже присутствовал на моей встрече с Куратосом, показался мне исключительно умным и порядочным человеком.

10 июня я направил Бенджамину Розенталю, председателю подкомитета по Европе комитета по международным делам палаты представителей конгресса США, письмо с предложением о приглашении капитана Николаоса Паппаса на слушания в конгрессе для получения информации о событиях в Греции из первых рук. К тому моменту Паппас был уже приглашен как участник и очевидец событий, связанных с восстанием греческих офицеров, на встречу министров иностранных дел НАТО в Копенгаген. Интересно, что после падения хунты капитан сделал стремительную карьеру, дослужился до звания адмирала и в 1982–1986 годах стал командующим главным штабом греческих ВМС.

Кстати, ключевую роль в приглашении Паппаса на эту встречу сыграл сэр Хью Грин, бывший одним из ведущих организаторов кампании против греческой хунты в Европе. Сэр Хью был братом Грэма Грина, одного из моих любимых писателей, и долгое время занимал пост директора Би-би-си. Когда я познакомился с этим британским деятелем, он был председателем общественного Евро-Атлантического комитета действий по Греции, в который входили законодатели, юристы и профсоюзные лидеры европейских стран. Я состоял с сэром Хью в переписке и часто встречался с ним, когда он приезжал в Вашингтон. Он даже рассматривал меня как неофициального представителя своего комитета в США. Сэр Хью был незаурядным и невероятно интересным человеком, и я вспоминаю о нем с большой теплотой.

Так, мало-помалу разворачивалась моя оппозиционная и лоббистская работа в США. Не забывая о рекомендации К. Караманлиса, я обратил особое внимание на укрепление контактов с американскими политиками. Пока я работал в Олбани, я принял участие в качестве внешнеполитического консультанта в президентской избирательной кампании сенатора-демократа Джорджа Макговерна, известного либерала и противника диктатур и военных режимов. Я подумал, что могу быть полезным и Макговерну, и моей стране, поэтому я связался с директором предвыборного штаба сенатора в Вашингтоне и предложил держать его в курсе относительно положения дел в Греции.

Меня приняли очень хорошо. Там была замечательная атмосфера и симпатичные люди, отличавшиеся, как день и ночь, от большинства чиновников, которых я встречал в правительстве и особенно в Пентагоне. Последние были крайне консервативны во внешнеполитических вопросах и поддерживали греческую хунту, несмотря на ее откровенно недемократический характер. Помню, как генерал, с которым я как-то столкнулся нос к носу на одном из посольских приемов в американской столице, первым делом поздравил меня с тем, что с приходом военного правительства Греция наконец-то «надежно защищена».

Я подготовил для Макговерна много информационных материалов, среди которых было, в частности, заявление в связи с пятой годовщиной прихода к власти «черных полковников», в котором греческая хунта была названа серьезной угрозой интересам США в Средиземноморье, а американская политика поддержки этой диктатуры была охарактеризована как примитивная «realpolitik», приводящая к внешнеполитическому банкротству и потере друзей Америки по всему миру[104]. Предвыборный штаб Макговерна распространил заявление в числе других программных документов сенатора. Оно было замечено и вызвало комментарии со стороны специалистов и прессы. Я был очень горд результатами своей работы. Существовала реальная надежда, что в случае победы Макговерна Соединенные Штаты прекратят поддерживать одиозные режимы, в том числе греческую военную хунту.

К сожалению, этому не суждено было случиться. Макговерн стоял на радикальных антивоенных позициях и не имел широкой партийной базы у демократов. Так что на выборах 1972 года победили республиканцы во главе с Ричардом Никсоном. Тем не менее, вдохновившись опытом работы с предвыборным штабом сенатора, я решил и дальше продвигать греческую проблематику в политических и экспертных кругах.

Для этого я опубликовал несколько статей с критическим анализом режима в Греции. Я обратил внимание читателей-американцев на действия, предпринятые хунтой, и институциональные механизмы, использованные ею для «узаконивания» и увековечения своей политической власти в Греции и обеспечения поддержки со стороны США. Эти механизмы составляли разные ярусы созданной Пападопулосом политической пирамиды, в которой т. н. Высший совет национальной обороны выполнял главенствующую роль по отношению к гражданскому премьер-министру и многочисленным советам вооруженных сил на местах. Построенная таким образом система была закреплена в новой конституции Греции, принятой по инициативе полковников в сентябре 1968 года и проштампованной в том же году тоталитарным референдумом[105].

Все это, вместе взятое, призвано было представить армию как локомотив «Великой консервативной революции», призванной спасти западную цивилизацию от коммунистов и от своей собственной «слабости». Формула Пападопулоса открывала новые возможности для крайне правых экстремистов в разных странах, дискредитированных фашистскими партиями до и во время Второй мировой войны. Характерно, что правые силы в Италии и Турции попытались воспользоваться этими возможностями, но потерпели поражение. Я обращал внимание американской публики на необходимость для США дистанцироваться от сил, создающих политические модели для возрождения фашизма, подававшиеся под соусом «проамериканизма».

Кроме того, я много переписывался с американскими официальными лицами. Особенно интенсивно эта переписка шла у меня в связи с событиями 1970 года в Афинах, которые некоторым образом затрагивали меня лично. В марте этого года в Афинах были арестованы бывший министр и член греческого парламента Иоаннис Зигдис и пять человек, имевших отношение к газете «Этнос», в которой когда-то работал мой отец, – издатели и мои кузены Ахиллес Кириазис и Константинос Николопулос и главные редакторы Иоаннис Капсис и Константинос Экономидис, а также 80-летняя мать Константиноса Николопулоса Марианфи.

Аресты были связаны с публикацией в «Этносе» интервью откровенного критика хунты И. Зигдиса, призвавшего к восстановлению демократии в Греции и образованию правительства народного единства. Всем шестерым, обвиненным в «инспирировании тревоги и страха граждан» и антигосударственной пропаганде», были определены военным судом тюремные сроки от тринадцати месяцев до четырех с половиной лет[106]. Марианфи все-таки отпустили, а остальные оставались за решеткой еще длительное время. В конце концов, выпустили и пожилого Зигдиса при условии, что он уедет из страны и будет «хорошо себя вести».

«Этнос» закрыли. 4 апреля газета вышла в последний раз. Об этом даже появилось сообщение в газете «Нью-Йорк таймс»[107]. Разумеется, я горевал по этому поводу, но вместе с тем и гордился, что газета сохранила боевой дух, свойственный ей еще при жизни моего отца. При хунте, лицемерно провозгласившей приверженность «свободе прессы», она была единственным печатным изданием, систематически публиковавшим критические материалы против военного режима. Надо сказать, что по мере роста недовольства кликой Пападопулоса в Греции росли и популярность «Этноса», и тираж газеты.

Все время, пока шел процесс, организованный военными, я бомбардировал вице-президента США Спиро Агню, грека по происхождению, и госдепартамент письмами с просьбой оказать давление на греческие власти для освобождения обвиняемых. В госдепартаменте я переписывался с заместителем госсекретаря по делам Ближнего Востока и Южной Азии Роджером Дэвисом, который был милым человеком и искренне хотел помочь, но он мало что мог сделать, кроме как выражать от лица Агню стандартную «озабоченность» событиями в Греции правительства Соединенных Штатов. Недавно, перебирая свой архив, я наткнулся на газетное сообщение о том, что во время событий 1974 года на Кипре Дэвис погиб от шальной пули, выпущенной одним из участников уличных волнений в направлении американского посольства.

Надо сказать, что в госдепартаменте отношение к греческой хунте было неоднозначным. Там были как убежденные сторонники, так и противники военной диктатуры, а также чиновники, занимавшие нейтральные позиции. В частности, против хунты был довольно откровенно настроен уже известный читателю директор сектора Греции Дэн Брюстер, начавший свою дипломатическую карьеру еще в конце 1930-х годов в Афинах.

Однако в условиях давления сначала со стороны президента Джонсона, а потом, и особенно, со стороны президента Никсона и Пентагона, а также вследствие жесткой линии в поддержку «черных полковников», проводившейся госсекретарем Г. Киссинджером, антихунтовские настроения Д. Брюстера и части его коллег не могли оказывать заметного воздействия на американскую политику в отношении Греции. Так что осужденным греческим военным режимом людям надеяться было особенно не на что, разве только на снисхождение властей по причине тяжелой болезни или по возрасту, как в случае И. Зигдиса и моей родственницы М. Николопулу.

В марте 1974 года Иоаннис Зигдис был выпущен на свободу и прибыл в США, где он был приглашен выступить по вопросу греко-американских отношений перед комитетом по иностранным делам палаты представителей конгресса. Зигдис был очень интересной фигурой, и о нем стоит рассказать подробнее. Этот политик и управленец высшего звена происходил из греческой диаспоры, поскольку родился на Родосе – острове, с 1912 года и до конца Второй мировой войны принадлежавшем Италии. Как многие греки диаспоры, он получил прекрасное образование сначала в Афинском университете экономики и бизнеса, а затем в Лондонской школе экономики, где ему была присуждена ученая степень доктора экономических наук. Просвещенный и высокоморальный человек, господин Зигдис после войны руководил программой распределения американской экономической помощи Греции в рамках плана Маршалла. В 1960-х годах он избирался в греческий парламент от партии «Союз центра» и занимал пост министра промышленности в правительстве Г. Папандреу. Появившись перед американскими конгрессменами, Г. Зигдис выступил очень жестко. Бывший министр в пух и прах разнес политику США в отношении нашей страны, попутно развенчав популярные у американских политиков и генералов мифы о пользе режима военной хунты для модернизации Греции и поддержания международной безопасности[108].

Зигдис был хорошо знаком с сэром Хью Грином, а также с моими друзьями и единомышленниками, жившими в США, – Аристотелисом Сизманидисом и Ставросом Димасом, а также с моим коллегой по Американскому университету в Вашингтоне профессором Теодором Кулумбисом. Тед Кулумбис был моим однокашником по Афинскому колледжу и старым другом. Он получил образование как ученый-международник в Университете штата Коннектикут и Американском университете в Вашингтоне и работал в последнем на факультете международных отношений. Когда я переехал в Вашингтон, Тед занимал должность декана этого факультета. Все время, пока я работал в американской столице, он был моим главным союзником в борьбе против хунты. Причем мы работали вместе на ежедневной основе не только как коллеги-ученые, но и как политические лоббисты интересов Греции в Америке[109].

А. Сизманидис принадлежал к семье беженцев из Восточной Фракии в годы Второй Балканской войны. Как и Зигдис, он учился в Лондонской школе экономики и работал в послевоенных программах американской и международной экономической помощи Греции, только, в отличие от Зигдиса, базировался в Вашингтоне, возглавляя коммерческую секцию греческого посольства, а также представляя греческое правительство в «Атлантик-банке» – Нью-Йоркском филиале Национального банка Греции (греческого Центробанка). В Греции многие считали, что исключительно благодаря этим двум людям финансовые средства, выделенные стране на экономическое восстановление, не были полностью разворованы.

Не могу удержаться, чтобы не привести свидетельство кристальной честности А. Сизманидиса, через руки которого прошли многие и многие миллионы долларов в рамках плана Маршалла. Когда к власти в Греции пришла военная хунта, Сизманидис в одночасье оказался на улице, так как был уволен со всех своих постов прибывшим в Вашингтон новым министром общественного порядка в правительстве хунты Павлосом Тотомисом. Явившись в офис к Сизманидису, Тотомис первым делом потребовал у него ключи от сейфа. Министр полагал, что Национальный банк хранит в этом сейфе большие суммы денег, и собирался их изъять. Зачем Тотомису понадобились средства Национального банка, можно только гадать. Во всяком случае, Сизманидис ключи отдавать не хотел, и министр тут же его уволил. У Сизманидиса была семья, в том числе двое детей, которых нужно было кормить, и уволенный дипломат пошел работать риелтором. В последующие семь лет его часто можно было встретить, когда он обходил пешком предназначенные к продаже дома.

После хунты Сизманидис был генеральным секретарем министерства сельского хозяйства Греции и занимался возрождением греческого фермерства, привлекая для этих целей иностранные инвестиции. Он пользовался большим политическим влиянием и был личным другом Караманлиса. Я близко знал и уважал Аристотелиса Сизманидиса и его жену, приходившуюся родной теткой известному сенатору-демократу от штата Массачусетс Полу Тсонгасу[110].

Ставрос Димас работал юристом в Международном валютном фонде и, как и Зигдис с Сизманидисом, был убежденным противником хунты. После падения полковников он вернулся в Грецию и возглавлял один из государственных банков, а в середине 1980-х годов стал министром финансов. (Кстати, когда я уже работал в Москве, я стал свидетелем того, как закончилась его политическая карьера, о чем см. примечание в соответствующей главе).

Но это было потом. А пока наша тройка объединила усилия и организовала для Зигдиса небольшой офис, деньги на который выделил наш общий знакомый, судовладелец-миллионер Илиас Кулукундис. Оттуда Зигдис рассылал обращения и информационные материалы о греческих делах по многочисленным адресам в американских правительственных ведомствах, а также в американские газеты. А мы с Сизманидисом, Димасом и Кулумбисом по очереди выходили на ночные дежурства, чтобы помогать ему готовить эти документы и отправлять их получателям.

Кстати, вышеупомянутый Илиас Кулукундис тоже был весьма яркой личностью. Он приходился племянником Манолису Кулукундису – знаменитому судовладельцу, считавшемуся патриархом в греческом судовладельческом бизнесе и сыгравшему ключевую роль в восстановлении греческого торгового флота после Второй мировой войны. Сам Илиас получил хорошее образование в Англии и потом долгие годы жил в Нью-Йорке, занимаясь написанием книг и съемкой документальных фильмов. Он говорил на четырех европейских языках, в том числе на русском, и даже перевел на английский язык повесть Виктора Некрасова «По обе стороны океана» о путешествиях писателя по Италии и США. Кулукундис даже ездил в Советский Союз встречаться с Некрасовым, подвергавшимся в то время гонениям со стороны советских властей. О себе он говорил, что он тоже «диссидент», только «диссидент-капиталист». Я обо всем этом в то время не знал, потому что нашим с Кулукундисом общим интересом была в первую очередь Греция.

Этот оригинал был женат на Элени Милонас, дочери Георгиоса Милонаса, близкого сподвижника Георгиоса Папандреу и заместителя министра образования в его последнем кабинете. После прихода к власти хунты Милонас был арестован и выслан на остров Аморгос в южной части Эгейского моря. Как и везде в подобных условиях, ссыльным там было несладко, но одно было хорошо: их не очень внимательно охраняли – бежать с Аморгоса было особенно некуда. Поэтому никто в Греции не ожидал того, что затем случилось: зять Милонаса Илиас Кулукундис вместе с женой вышел на лодке в море, добрался до Аморгоса, нашел тестя и вывез его с острова в безопасную Италию. Впоследствии Милонас подробно описал всю эту операцию в своей книге «Побег с Аморгоса»[111].

Между прочим, вскоре после описанного мною события Милонас вместе с дочерью и зятем приехал в США, где у Илиаса Кулукундиса была прекрасная квартира в Нью-Йорке. В этой квартире мы довольно часто собирались в связи с нашей общей деятельностью против режима «черных полковников» в Греции. Поскольку все мы часто слышали от представителей американских госструктур, что лоббистам против хунты в США нужна какая-нибудь серьезная греческая политическая фигура в Вашингтоне, мы решили попробовать обратиться по этому поводу к Георгиосу Милонасу.

Я лично говорил с ним об этом, хорошо помня, что именно Г. Милонас, в период его работы заместителем министра по делам печати и информации в правительстве Г. Папандреу, подписал мое первое назначение в отдел печати посольства Греции в Вашингтоне. Теперь же он был в эмиграции в Америке и, вполне подходя под определение «серьезной политической фигуры», мог сослужить оппозиции хунте хорошую службу, поддержав ее своим политическим влиянием. Я весьма настойчиво пытался убедить Милонаса принять наше предложение, но он в конце концов отказался. Он полагал, что у него нет необходимого опыта, и, возможно, так оно и было. И еще я не помню, насколько хорошо он владел английским языком.

В общем, с Милонасом ничего не получилось, но вскоре Бог послал нам героя истории с газетой «Этнос» И. Зигдиса, и мы быстро мобилизовали его для активного противодействия хунте в США. Зигдис не колебался: он уже знал о том, чем мы занимались, и хотел, чтобы его авторитет был использован «правильными» людьми и в благих целях. Тут мы и активизировали нашу «четверку» из Сизманидиса, Димаса, Кулумбиса и меня и создали офис, о котором я уже писал на предыдущих страницах.

Понятно, что работа по линии офиса И. Зигдиса двинула наше дело вперед очень основательно, но надо было искать и другие способы и каналы воздействия на политику американских властей и общественное мнение в США. Этому очень способствовала моя работа в Американском университете в Вашингтоне, сначала в качестве специалиста-русиста в Центре русских исследований, а потом и в качестве международника. Мне очень хотелось делать что-то полезное для Греции, поэтому, проработав около года в ЦРИ у профессора Медиша, я выступил с инициативой создания Центра средиземноморских исследований при факультете международных отношений. Свое предложение я подал ведущим профессорам факультета – уже упомянутому мной профессору Т. Кулумбису и специалистам по Ближнему Востоку профессорам Абдулу Саиду и Амосу Перлмуттеру[112]. Оба поддержали мою идею, а Т. Кулумбис не только откликнулся на нее с энтузиазмом, но и стал моим активным партнером и советчиком в планировании и создании предложенного мной Центра.

В общем, университету разработанный нами план понравился, и в 1974 году Центр средиземноморских исследований был организован и начал свою работу. Работа велась по нескольким направлениям, через региональные семинары. Мне был поручен греческий семинар, профессору Саиду – семинар по Сирии и Ливану, профессору Амосу Перлмуттеру – израильский. При этом надо иметь в виду, что главным в этом букете был, безусловно, греческий семинар, потому что, собственно говоря, ради него и создавался весь Центр. Огромную и разностороннюю работу в нем проводил неутомимый Тед Кулумбис, который, будучи одним из виднейших сотрудников Американского университета, не жалея сил, работал, стараясь укрепить центр как в научном, так и в институциональном плане и обеспечивал поддержку наших инициатив университетским руководством[113].

Мало-помалу наши с Кулумбисом усилия начали давать отдачу: Центр средиземноморских исследований приобрел известность и начал вовлекать в свою орбиту не только ученых, но и дипломатов, представителей администрации США, журналистов и других влиятельных международников. Это, в свою очередь, способствовало признанию Центра в официальных кругах США. Госдепартамент все больше и больше воспринимал его как специализированный научно-исследовательский институт, способный реально поддержать оформление особых политических нюансов в американской внешней политике. А вопрос нюансировки политики США становился в то время все более и более актуальным.

С одной стороны, официальный Вашингтон с самого начала открыто поддержал военную хунту, исходя из стратегического значения Греции в противостоянии США и Запада в целом с Советским Союзом. В этом смысле администрация президента Р. Никсона, сменившая в 1969 году правительство президента Л. Джонсона, продолжала линию последнего и даже еще более активно сдерживала оппозицию хунте в конгрессе США, американской печати, в среде ученых и правозащитников, а также противодействовала попыткам международной изоляции режима со стороны ряда стран и греческой диаспоры. В 1970 году при Никсоне США официально признали режим Пападопулоса и продолжали поддерживать с ним союзнические отношения в рамках НАТО.

С другой стороны, как показывает пример того же госдепартамента, в подходах отдельных американских ведомств (Белый дом, Пентагон, ЦРУ, посольство в Афинах и др.) существовали определенные и даже существенные различия. И чем очевиднее становились одиозный характер режима диктатуры и массовые нарушения прав человека в стране, чем громче звучала критика со стороны европейских стран и международных организаций, тем больше у части американского истеблишмента возникало сомнений в целесообразности политики поддержки, «несмотря ни на что».

В этом плане наш Центр средиземноморских исследований выступал как важная площадка для дискуссий и обмена мнениями о будущем страны, которые проходили в разных форматах – научных конференций, семинаров, а также неформальных обсуждений за чашкой кофе. Кроме того, мы придумали такую интересную форму работы, как повторные слушания по Греции и Кипру, когда после каждого очередного слушания по греко-кипрской проблематике в конгрессе США мы приглашали на наши заседания тех же самых экспертов, которые до этого выступали перед сенаторами и конгрессменами.

Все эти мероприятия посещали представители администрации, госдепартамента, Пентагона и других ведомств, американской и международной прессы, а также дипломаты заинтересованных стран. Помню, в частности, пару молодых советских дипломатов, не пропустивших ни одного семинара.

Я думаю, что организованные нами обсуждения были полезны для всех участников. Например, они сыграли позитивную роль в истории с предложением о базировании в Греции 6-го американского флота. Эту идею активно продвигали американские военные, особенно адмирал Элмо Зумволт, время от времени бывавший в Центре. Выслушав оппонентов, адмирал в конце концов понял, что предлагаемое им решение может быть контрпродуктивно, так как приведет к усилению и без того заметного антиамериканизма греков. И хотя Пентагон предпринял определенные шаги к размещению небольшой части 6-го флота в Пирее, эта затея столкнулась с определенными трудностями в Греции, и руководство американских ВМС в дальнейшем не настаивало на базировании своих сил на греческой земле[114].

Одновременно американцы внимательно следили за начавшимся процессом объединения греческих политических сил под руководством самой выдающейся политической фигуры этого периода, Константиноса Караманлиса. Как я уже писал ранее, Караманлис с 1963 года жил в Париже, где к нему после прихода к власти в Греции «черных полковников» присоединились его политические соратники Константинос Мицотакис и Микис Теодоракис. Теодоракис, выдающийся композитор и деятель культуры и одновременно интеллектуальный лидер послевоенного поколения греков, представлял в Париже левое крыло греческой молодежи. Эта «тройка» стала ядром мобилизации против хунты греков во всем мире, в том числе в самой Греции.

Отдельное внимание Караманлис, Мицотакис и Теодоракис уделяли американскому фактору, стремясь воздействовать на политику США через дипломатические и прочие механизмы. В этом вопросе я и мои коллеги из Центра средиземноморских исследований оказали политикам-эмигрантам существенную помощь, расширив круг их политических контактов в Америке. Летом 1974 года мы организовали в Вашингтоне для Микиса Теодоракиса серию мероприятий, в том числе большой концерт в Центре Кеннеди и два вечера дебатов о будущем Греции с участием всех ведущих чиновников и экспертов по греческим делам из американского правительства, госдепартамента, ЦРУ и университетов Вашингтона.

Дебаты проходили в домах моих коллег и друзей в Вашингтоне – уже известного нам Теодора Кулумбиса и сотрудника аппарата конгресса Джеймса Пайроса[115]. Это было естественно и удобно, поскольку оба имели греческие корни и много занимались греческими проблемами. Кстати, Джим Пайрос сыграл важнейшую роль в организации визита Теодоракиса, поскольку смог пролоббировать специальный закон, допустивший Теодоракиса в страну, несмотря на официальный запрет на въезд коммунистов.

Я был на дебатах о положении в Греции главным переводчиком. Когда я уставал переводить, меня сменял Кулумбис. Теодоракис старался убедить американцев в необходимости поддержки Караманлиса и объяснял: «Выбор такой: Караманлис или танки», имея в виду возможность перехода власти от хунты к диктатуре другого, еще худшего типа. После завершения дебатов я организовал для Теодоракиса прием в шикарном особняке на Массачусетс-авеню, где он имел возможность познакомиться с высокопоставленными вашингтонскими деятелями и завязать новые политические связи.

В общем, мы на всех площадках кричали: «Только Караманлис!» А американцы – дипломаты из госдепартамента, сотрудники аппарата конгресса, военные и сотрудники ЦРУ, журналисты, ученые – в один голос пели: «Караманлис старый, Караманлис глухой». А мы говорили, что это единственное возможное решение.

Добавлю, что в эти годы меня во второй и последний раз побеспокоили из американского разведывательного ведомства. Я довольно наивно стремился повлиять на смену подходов американского правительства к греческим делам и, можно сказать, сам инициировал этот контакт, публично заявив о своем интересе к возможности действовать через ЦРУ в этом вопросе. Помню, что вскоре после того мне позвонили и пригласили на разговор в т. н. «сейфхаус» – пустую квартиру без какой бы то ни было мебели. Все было как в шпионских боевиках, где включают воду, чтобы заглушить звуки разговора. Выслушав мои речи о нарушениях демократии греческой хунтой и мои призывы к прекращению поддержки диктатуры Соединенными Штатами, человек, говоривший со мной, холодно посмотрел на меня и сказал с едва заметным южным акцентом: «Вы, либералы, все одинаковы». Больше они со мной никогда в контакт не вступали.

Военная диктатура в Греции просуществовала до 1974 года. В 1973 году хунта упразднила монархию и диктатор Пападопулос провозгласил себя президентом Греческой республики. Однако вскоре он был смещен с этого поста своими же сторонниками, возмущенными даже минимальными попытками диктатора изобразить движение к восстановлению гражданского правления в ответ на давление со стороны США и мирового общественного мнения.

К этому моменту диктатура уже испытывала большие проблемы: международное общественное мнение было настроено критически, росло массовое недовольство в стране. Собственно, о недовольстве населения Греции узурпацией власти хунтой можно было говорить с самого начала, однако его проявления в первый год-два носили спорадический характер и не были особенно заметны на фоне общей гражданской апатии людей в городах (я еще буду писать об этом).

Однако уже в 1968 году в стране и за ее пределами возникли небольшие левые боевые группы, нацеленные на свержение власти военных. В августе того же года представитель одной из таких групп Александрос Панагулис попытался, правда неудачно, подорвать миной полковника Пападопулоса. 1 ноября 1968 года умер Георгиос Папандреу, и его похороны 3 ноября, несмотря на запрет властей, собрали многотысячную демонстрацию протеста против хунты. 28 марта 1969 года против «черных полковников» и за восстановление демократии в Греции высказался поэт и нобелевский лауреат по литературе Йоргос Сеферис, выступивший с соответствующим обращением на Би-би-си. Спустя три с половиной года, хоронили уже Сефериса, и опять похороны выдающегося деятеля стали поводом для массовой протестной акции.

Как мы помним, в мае 1973 года произошло восстание промонархически настроенных военно-морских офицеров, происшедшее без участия короля и жестко подавленное хунтой. Кстати, именно это выступление стало формальным поводом, подтолкнувшим Пападопулоса к упразднению монархии в Греции и провозглашению себя президентом. Для поддержки этого решения был проведен плебисцит, результаты которого до сих пор подвергаются сомнению. В частности, бюллетени, выдававшиеся на плебисците греческим гражданам, были окрашены в разные цвета для утвердительных и отрицательных ответов и опускались в урны из прозрачного материала.

В ноябре 1973 года вспыхнуло восстание в Афинском политехническом университете, которое удалось подавить только введением войск и боевой техники. Отстранивший Пападопулоса полковник Иоаннидис восстановил военное положение и несколько месяцев после этого пользовался всей полнотой власти в стране, не занимая никаких официальных правительственных постов.

Присвоив себе звание бригадного генерала, он по-прежнему возглавлял военную полицию и сидел в комендатуре, располагавшейся рядом с американским посольством на проспекте Королевы Софии. Как известно, в этой комендатуре подверглись пыткам сотни людей. Во время допросов с пристрастием на прилежащей территории военные заводили двигатели мотоциклов, чтобы крики истязаемых не были слышны в здании посольства. Кстати, ту же практику использовала и греческая служба безопасности, находившаяся рядом с Национальным археологическим музеем на улице 28 Октября.

В июле 1974 года Иоаннидис ускорил конец диктатуры, предприняв авантюру по организации военного переворота на Кипре. Он задумал присоединить большую часть Кипра к Греции, отдав меньшую часть Турции и обеспечив тем самым желанное для многих воссоединение греков-киприотов с исторической Родиной, известное как «эносис». Похоже, что к этой авантюре Иоаннидиса подтолкнуло не только желание провести «победоносную войну» для повышения популярности хунты внутри Греции, но и благосклонное отношение к его планам со стороны американских греков из ЦРУ, которые сулили ему большую часть Кипра в обмен на нейтрализацию президента страны архиепископа Макариоса III, насолившего Киссинджеру тем, что закупил вооружения у Чехословакии.

В ходе последовавшего за этим переворота архиепископ Макариос был смещен, что послужило поводом для вторжения турецкой армии, оккупации северной части острова 40-тысячным турецким военным контингентом и провозглашения т. н. «Турецкой республики Северного Кипра», остающейся и по сей день не признанной ни одним государством мира, за исключением Турции.

Шансов против турецкой армии у киприотов не было никаких. Придя к власти в 1967 году, полковник Пападопулос первым делом вывел с острова греческую армию, направленную туда четырьмя годами ранее Георгиосом Папандреу по просьбе архиепископа Макариоса. Пападопулос не хотел ничем раздражать турок и явно действовал по указке американцев. В итоге в 1974 году Кипр защищали немногочисленная Национальная гвардия и единственный торпедоносец «Левендис», укомплектованный командой из 9 человек – 3 местных грека-киприота и 6 прикомандированных моряков ВМС Греции. Отряд из нескольких греческих субмарин, отправленных в первый момент на перехват турецких военных кораблей, дошел до Родоса, но не смог добраться до места назначения, получив приказ вернуться обратно на греческие базы. Известно, что возвращение субмарин последовало за телефонным разговором между госсекретарем Г. Киссинджером и греческим адмиралом Петросом Арапакисом, главкомом ВМФ Греции и командующим силами НАТО в Восточном Средиземноморье[116].

Что касается руководителей хунты, затеявших кипрскую авантюру в расчете на поддержку американцев и убеждавших Вашингтон, что турки не пойдут на военные действия против Кипра, то они открестились от всякой ответственности за случившееся и сидели по домам. Разразился тяжелейший военно-политический кризис.

Все это, конечно, создало серьезную угрозу миру и стабильности в Восточном Средиземноморье, а Греция и Турция, несмотря на все маневры правящей хунты, оказались на грани полномасштабной войны. И тут произошел дальнейший раскол среди военных. Самые умные из них осознали, что Греция не в состоянии воевать против Турции и что страна в полном тупике. Эти военные понимали, что если не вернуть Грецию нормальным гражданским политическим лидерам и не передать им ответственность, это может кончиться военным трибуналом и расстрелом для них самих. (Кстати, даже недалекий Иоаннидис не хотел формально отвечать ни за что и именно поэтому отказался от всех государственных постов.) Другого выхода, кроме передачи власти, не было. Только фашистоиды типа Иоаннидиса думали, что страной можно управлять из военной полиции до бесконечности.

В общем, ситуация была остро критическая, и нужно было срочно что-то предпринимать. Действующий президент Федон Гизикис, формально занимавший свой пост при Иоаннидисе для демонстрации некоего подобия конституционного порядка, понял, что Иоаннидиса пора отстранять. Генерал Гизикис и оппозиционные хунте генералы во всех родах вооруженных сил, а также политики «старой гвардии» сумели договориться – судьба хунты была решена. При этом главным вопросом повестки дня был вопрос о новом лидере страны.

Интересно, что Пападопулос и американцы несколько лет пытались найти подходящие политические фигуры для того, чтобы как-то улучшить имидж греческого режима и смягчить проблемы, связанные с неэффективным управлением. С этой целью Пападопулос привлек на пост министра экономики Спироса Маркезиниса, ранее занимавшего пост министра финансов в правительстве маршала Папагоса. Больше никто из видных фигур сотрудничать с Пападопулосом не захотел, да и у Маркезиниса мало что получалось, потому что у него не было авторитета. Поэтому в условиях кризиса, когда дни хунты были сочтены, нужно было срочно найти лидера, способного преодолеть раскол общества и найти оптимальные решения для проблем безопасности Греции и ее дальнейшего развития.

При этом американцы хотели видеть в качестве премьер-министра гражданского политика, лояльного Вашингтону, типа вышеупомянутого министра экономики. Поддерживал назначение Маркезиниса и Пападопулос. Но как уже было сказано, Маркезинис не подходил, а другие кандидатуры были совсем уж второсортными и поэтому тоже были отбракованы. Караманлиса американцы боялись и не хотели, потому что он для них был непредсказуемой личностью.

В общем, в Греции, Париже и Вашингтоне все забегали, происходили встречи в кулуарах и т. д. В итоге все решилось в течение одного дня, 23 июля 1974 года В этот день в Афинах президент Гизикис пригласил на встречу для обсуждения кандидатур в переходное правительство народного единства высших греческих военных, а также политиков и бывших министров, включая Г. Мавроса, П. Каннелопулоса, С. Стефанопулоса и некоторых других, а также Г. Авероффа как представителя К. Караманлиса. Этот последний, очень способный человек, сыграл интересную дипломатическую роль.

В ходе переговоров участники встречи были близки к тому, чтобы поставить премьер-министром Каннелопулоса, считая его приемлемой фигурой в плане имиджа и особенно учитывая, что именно он был главой временного правительства накануне прихода полковников к власти. При этом все знали, что Каннелопулос хороший профессор, но плохой политик, так что обсуждение продолжалось долго, а окончательного решения все не было. Переговоры предполагалось продолжить, и большинство политиков покинули зал заседаний.

Тогда Аверофф вновь обратился к Гизикису и военным, убеждая их в необходимости одобрить кандидатуру Караманлиса как единственного человека, способного привести страну к новым выборам, восстановить демократический порядок, а также справиться с другими внутренними и внешними вызовами, стоявшими перед Грецией. В конце концов, к нему прислушались. Первым с доводами Авероффа согласился уже упоминавшийся командующий греческими ВМС вице-адмирал Арапакис, затем к нему присоединились Гизикис и другие участники встречи.

Добившись согласия Гизикиса, Аверофф рекомендовал ему звонить в Париж Караманлису, что и было в итоге сделано. Новый лидер Греции сразу же сел в личный самолет президента Франции, выделенный ему Валери Жискар д’Эстеном, и через пару часов уже был в Афинах. Известие о его возвращении моментально облетело город, так что на улицах появились тысячи ликующих людей, часть из которых встречала Караманлиса прямо в аэропорту. Прибыв на место, опытный политик без промедления взял инициативу в свои руки. Президент Гизикис привел его к присяге в качестве временного премьер-министра, и Караманлис начал формировать переходное правительство народного единства, которое должно было управлять страной до новых парламентских выборов, запланированных на ноябрь 1974 года.

Те американцы, которые опасались Караманлиса, оказались правы, потому что одним из первых решений лидера, когда он приступил к работе и начал искать пути выхода из кризиса, было решение о выходе Греции из военной структуры НАТО. После оккупации части территории Кипра Турцией и неудачи двух конференций для урегулирования кипрской проблемы в Женеве в июле-августе 1974 года новый премьер объявил, что, поскольку НАТО никак не реагирует на агрессию со стороны Турции, и с политической, и с военной точки зрения Греции удобнее занять независимую позицию. Учитывая, что без Греции турецкий фланг НАТО изолирован в Азии, политический нажим нового лидера сработал очень хорошо. Американцы поняли, что будут иметь дело с Караманлисом, и приняли его как человека, с которым, необходимо договариваться.

В общем, выбор К. Караманлиса на пост лидера и миротворца оказался совершенно правильным. Политически он действительно был правым и возглавлял правую партию, но в тот момент надо было объединять народ, и идеология партии не имела решающего значения. Для преодоления кризиса самое большое значение имело качество личности. Караманлис был выдающейся личностью со стратегическим видением, пользовавшейся доверием большого числа людей. Его приняли все, правые и левые, от Каннелопулоса до Теодоракиса. Пользуясь популярной у греков мореходной терминологией, можно сказать, что Караманлис стал хорошим капитаном команды на корабле под названием «Греция».

Вскоре на основе своей бывшей партии ΕΡΕ политик создал партию «Новая демократия», которая и одержала под его руководством и с большим перевесом голосов победу на парламентских выборах 1974 года. После выборов премьер-министр Караманлис занимался экономикой и проводил политику, поощрявшую восстановление и развитие элементов политического плюрализма в греческом обществе. В этих целях была проведена легализация все еще запрещенной Коммунистической партии Греции, а также были выпущены на свободу из тюрем люди, осужденные за преступления периода гражданской войны.

Сообразно линии на политическое примирение, коммунисты, воевавшие в ЭЛАС, получили пенсии, эквивалентные пенсиям военнослужащих национальной армии, а звания, присвоенные членам эласовских отрядов, были приравнены к аналогичным званиям в греческих вооруженных силах. Я помню, что как-то один мой знакомый, владелец скобяной лавки на Фаросе в Психико, рассказывая мне о гражданской войне и о своей службе комиссаром в 15-м полку северных пригородов Афин, хвастался, что получает полноценную полковничью пенсию. Совершенно очевидно, что, кроме Караманлиса, провести такие преобразования без ожесточенного сопротивления части политического спектра не смог бы ни один греческий политик, включая социалиста Андреаса Папандреу.

Таким образом, семь лет диктатуры остались в истории, и Греция вернулась на демократический путь развития. А в 1999 году, выступая в Афинах в связи с двадцатипятилетием падения режима «черных полковников», президент США Билл Клинтон извинился перед греками за ту роль, которую Америка сыграла в судьбе нашей страны в 1967–1974 годах.

2. Размышления о хунте. Вместо послесловия

Можно было бы на этом поставить точку под событиями моей жизни, непосредственно связанными с периодом правления греческой военной хунты. Об этом периоде и в Греции, и в других странах написано множество книг, мемуаров и статей с анализом как причин прихода к власти «черных полковников», так и самой сути их внутренней и внешней политики, а самое главное – результатов их деятельности, той роли, которую хунта сыграла в социально-политическом и экономическом развитии Греции в конце XX века. Вряд ли как ученый-историк я мог бы добавить в этом смысле что-то существенно новое.

Однако, как человек и гражданин, реально участвовавший, хотя и издалека, в противостоянии военной диктатуре в 1967–1974 годах (а также как грек, изнутри наблюдающий жизнь нашего общества в последние десять лет), я чувствую необходимость высказаться об и тогах этих семи лет для Греции. И сделать это я хочу по двум причинам. Во-первых, это противостояние было смыслом и содержанием значительной части моей жизни и оказало серьезное влияние на меня самого и на людей моего поколения. Во-вторых, я должен сказать правду о греческой хунте как об историческом явлении, вокруг которого в последнее время возникает некая новая мифология.

Сразу же оговорюсь, что хотя я и не жил в эти годы в Греции, я постоянно следил за тем, что происходило в стране, читал газеты, общался с политэмигрантами, слушал коллег-экспертов, ездивших в Афины, а самое главное – периодически встречался с моими друзьями и знакомыми, продолжавшими жить в Греции. Все эти контакты и беседы в Вашингтоне, Нью-Йорке и Париже я до сих пор помню очень хорошо, к тому же у меня сохранился целый архив заметок, куда я записывал свои впечатления от услышанного. Ими я пользуюсь и сейчас, мысленно возвращаясь к событиям сорокапятилетней давности.

Что же я имею в виду под новой мифологией о греческой военной хунте? Если говорить кратко, то я имею в виду распространившиеся в последнее время взгляды на хунту как на режим, обеспечивавший в 1967–1974 годах в Греции политическую, экономическую и социальную стабильность, а также как на успешный локомотив экономического роста, который не смогли построить предыдущие послевоенные правительства. К этому прилагается восприятие военного режима как радетеля за суверенитет и национальное возрождение Греции, а его представителей-полковников как выразителей чаяний простого народа. Ну и, наконец, представление об отсутствии оппозиции режиму полковников в стране и ее поддержке чуть ли не большинством населения.

Все эти идеи и соображения об эффективности, благотворности и популярности военной диктатуры далеки от реальности и потому ошибочны. По каждой из трех упомянутых тем можно написать отдельный научный труд и бесконечно дискутировать. Но я не претендую на исчерпывающий анализ и кратко остановлюсь лишь на нескольких вопросах, по которым я считаю необходимым высказаться.

По поводу экономики: абсолютно неверно считать, что предыдущие греческие правительства не смогли обеспечить высоких темпов экономического роста для Греции. Экономический подъем, имевший место в Греции в конце 1960-х – начале 1970-х годов, в действительности начался за десять-пятнадцать лет до прихода к власти «черных полковников» (подавляющее большинство греческих и международных экономистов начинают его отсчет с 1950 года, показывая, что самые высокие темпы роста в стране были достигнуты в 50-е годы).

Этот подъем был подготовлен экономической политикой послевоенных греческих правительств, основанной на использовании американской экономической помощи, а также экономическим бумом в период первого правления премьер-министра К. Караманлиса в 1955–1963 годах. Это, конечно, правда, что Греция была одной из беднейших стран Европы со всеми вытекающими отсюда социальными последствиями (об этом, как и об экономических последствиях американской помощи, я много писал в главе о послевоенной жизни).

Тем не менее темпы среднегодового экономического роста Греции составляли от семи с половиной до десяти и более процентов, начиная с 1951 или 1952 года, причем оставались на этом уровне в течение двадцати лет, включая период политической нестабильности, предшествовавший военному перевороту 1967 года. (Что, кстати, наглядно опровергает утверждения полковников, что они спасли страну от экономического хаоса.) Промышленное производство тоже росло на десять и более процентов в год, главным образом в 1960-х годах[117].

Напомню читателю, что в 1947 г. после объявления доктрины Трумэна Греция получила американскую помощь, прежде всего военную, в объеме 400 млн. долл. За следующие четыре года Греция получила еще 700 млн. долл. США на цели экономической реконструкции и развития в рамках американского плана Маршалла. В 1947–1949 годах эта помощь составляла около четверти греческого ВНП и обеспечивала 67 % всего импорта. Два года она направлялась в основном на закупку продовольствия, медикаментов, семян и прочих товаров первой необходимости, а также на военную помощь греческой национальной армии в гражданской войне. После 1949 года средства стали в большей степени выделяться под инфраструктурные экономические проекты, хотя по-прежнему была велика роль военной помощи, использовавшейся для строительства национальных вооруженных сил[118].

Можно обсуждать, насколько адекватны были объемы американской экономической помощи, насколько эффективно использовались сами средства и насколько предоставляемая помощь влияла на политическую жизнь в стране и принимаемые решения, однако остается фактом, что выделенные деньги были направлены послевоенными правительствами – и в первую очередь правительством маршала Александроса Папагоса (1952–1955 годы) – на восстановление разрушенной войной греческой экономики, в частности на борьбу с гиперинфляцией, от которой, как я писал ранее, так страдали греки во время оккупации.

Экономическую политику в Греции при Папагосе проводило специально созданное министерство координации, мозговым центром которого была команда так называемых «новых экономистов» (греков, получивших образование в США и взявших за основу западный опыт по выходу из кризиса), а также Спиридон Маркезинис – «экономический гуру» и министр финансов в правительстве Папагоса. Суть программы Маркезиниса – он с 1949 года занимал пост министра без портфеля и координировал деятельность различных экономических министерств – была в ускоренном создании национальной промышленности, модернизации аграрного сектора и других сфер экономики, а также налаживании прочных внутренних связей между ними.

В этих целях «новые экономисты» предприняли некоторые важные экономические шаги. В частности, к 1953 году Маркезинис провел девальвацию национальной валюты, в результате которой с гиперинфляцией было покончено, а драхма укрепилась. При этом рост цен был незначительным: с 1956 по 1962 год он составил всего 3,6 %, а показатели инфляции оставались на уровне 1,5 %[119].

По всей Греции шло восстановление разрушенных городов и деревень. Широко развернулись работы по восстановлению транспортной инфраструктуры. Греция стала шире открывать свой рынок для других стран – были отменены таможенные ограничения и импортные монополии, созданы дополнительные стимулы для иностранных инвесторов, выросли объемы торговли со странами Европы, в первую, очередь экспорт за счет американских кредитов. И, что крайне важно, укрепилось доверие к банковской системе, люди понемногу начали отступать от привычки вложения денег в золото и понесли деньги в банки.

Конечно, не все шло гладко. Новые экономисты ориентировались на американскую помощь и крупный капитал и пользовались методами шоковой терапии, которые сильно ударяли по населению. В 1953–1955 годах на фоне экономического кризиса в США и сокращения американских дотаций греческая экономика стала испытывать большое напряжение. Перед Грецией замаячила угроза хронического отставания. Надо было срочно вырабатывать новый курс, который позволил бы стране преодолеть отсталость, добиться успехов в экономическом развитии и обеспечить грекам достойную жизнь.

В 1955 году маршал А. Папагос умер и в начале 1956 года его сменил на посту премьер-министра Константинос Караманлис, занимавший в правительстве маршала пост министра общественных работ. Караманлис хотел увести страну от модели развития, определяемой американским крупным бизнесом и государственными ведомствами в Вашингтоне, и стремился к широкомасштабной трансформации Греции, включая преобразование ее социально-экономической системы для преодоления патернализма в отношениях между государством и бизнесом и превращения именно последнего в двигатель экономического развития страны, а также изменение греческой политической системы для отхода от традиционной клиентелистской практики. Третьим элементом фундаментального плана премьера был переход к более сбалансированной позиции Греции в ее отношениях с европейскими странами визави США и встраивание страны в формирующуюся европейскую экономическую систему.

Практическую работу по реализации экономической стратегии премьер-министра вели проевропейски настроенный министр координации Панайотис Папалигурас, главный экономический советник Банка Греции Иоаннис Пезмазоглу, а также известные экономисты Ксенофон Золотас и Кириакос Варварессос.

Премьер-министр получил в наследство экономику, которую в основном контролировало правительство, поэтому ему было легче планировать и осуществлять экономический рост. Караманлис продолжил линию Папагоса и «новых экономистов» на государственное регулирование стратегически важных областей. Если для правительства Папагоса главной задачей было послевоенное восстановление хозяйства и финансовая реконструкция в Греции, то перед Караманлисом стояла более сложная цель: перевод вышеозначенных всеохватных целей на язык практических шагов по созданию новой экономической структуры и обеспечению высоких темпов роста.

Объективно усложняла дело начавшаяся после войны и шедшая в 1960-х годах полным ходом массированная урбанизация. Люди стремились улучшить качество жизни и уезжали из деревень, где господствовало натуральное хозяйство, в города, в первую очередь в Афины и Салоники, и их надо было быстро обеспечить работой, что было непросто. И даже несмотря на то, что к концу периода первого правления премьер-министра осуществлявшаяся им и его командой ускоренная индустриализация Греции не была завершена, именно Караманлис заложил основу и направление для решения этой задачи и вообще движения страны вперед.

Не буду подробно описывать осуществленные при правительствах Папагоса и Караманлиса проекты в промышленности, сельском хозяйстве, энергетике и транспорте – о них можно прочитать в обширной литературе по этому периоду. Это многочисленные дороги, мосты, порты, судоверфи, аэропорты, электростанции, промышленные и аграрные предприятия и т. д. Караманлис лично держал руку на пульсе каждого из этих проектов и каждый из них довел до реального завершения. При этом премьер сумел обеспечить необходимое финансирование за счет внутренних и внешних инвестиций. Стремясь найти замену американской помощи, он восстановил довоенные экономические отношения с ФРГ и привлек германский капитал к осуществлению планов экономического развития Греции (в первую очередь к закупкам оборудования для тяжелой промышленности). Будучи сильным стратегом, он понимал роль и место Германии в складывающейся европейской экономической системе.

Упомяну о двух событиях этого периода, имевших ключевое значение для будущего развития греческой экономики. В 1957 году было подписано соглашение с ЕЭС об ассоциированном членстве Греции в этой организации, которое вступило в силу в 1962 году, с перспективой полного членства к 1981 году. Это был для Греции абсолютно необходимый шаг по многим причинам, в том числе и потому, что без ЕЭС, безусловным экономическим лидером которого выступала Западная Германия, Греция была не в состоянии решить проблему создания рабочих мест для многочисленного незанятого населения, как в аграрном секторе, так и в стремительно растущих городах. Традиционная эмиграция эту проблему не решала, зато экономическая кооперация с европейскими странами открывала определенные перспективы. К тому же перед глазами у греков был пример других стран – Италии, Испании и Турции, с которыми, в частности, ФРГ заключала межгосударственные соглашения о привлечении рабочей силы.

В это время в Греции остро стояла проблема квалифицированных кадров: в неразвитой сельскохозяйственной стране был избыток свободной рабочей силы в деревнях и нехватка квалифицированных рабочих рук на строящихся и переоборудуемых предприятиях. В 1958 году правительство Караманлиса подписало с правительством Западной Германии договор об отправке греческих рабочих низкой квалификации на работу и обучение на предприятиях ФРГ. Благодаря этому начинанию в 1960–1970-х годах огромное число греков прошли через систему профессионального обучения в Германии. Впоследствии, когда многие из этих рабочих вернулись на Родину, они обеспечили производственный сектор высококвалифицированными специалистами и более высокой производительностью труда[120].

В дальнейшем правильность этой линии продемонстрировала и Югославия, которая перестала быть отсталой страной благодаря югославским рабочим, трудившимся по такому соглашению на автомобильных заводах в Германии. Помощь Европы была необходима Греции и для решения других вопросов повестки дня. В общем, открылась реальная перспектива интеграции страны в европейское экономическое, а затем и политическое пространство.

Все это показывает, что в 1950–1960-х годах Греция развивалась весьма бурно, опережая по показателю темпов роста все остальные страны мира, за исключением Японии. Экономическая статистика этого периода впечатляла – это-то и дало основание заговорить о «греческом экономическом чуде». Полковники, захватившие власть в Греции в 1967 году, лишь воспользовались тем стратегическим заделом и траекторией движения, которые оставили после себя предыдущие правительства, и попытались присвоить их, поставив себе в заслугу.

Все это достаточно очевидно. Послевоенные правительства Греции проявляли устойчивую политическую волю к изменениям. И если уж исходить из того, что для проведения обычно непопулярных экономических реформ нужна не только политическая воля, но и политическая стабильность, то надо не забывать, что все послевоенные греческие правительства были правыми и антикоммунистическими. Например, правый Караманлис в 1955–1963 годах находился у власти в стране целых восемь лет – дольше военной хунты и дольше всех других национальных лидеров XX века, исключая, конечно, королей. Как известно, и он, и до него Папагос правили достаточно твердой рукой.

В этом смысле Пападопулос и компания ничего не добавили и даже заставили страну потерять время, которое могло быть использовано для проведения структурных реформ.

При этом надо иметь в виду, что если у Папагоса и Караманлиса бывали ошибки и периоды неуспеха, то они все равно работали над экономическим развитием страны по стратегическому долгосрочному плану, в привязке к общеевропейскому и общемировому развитию. И этой работой занимались профессионалы. Что касается «черных полковников», то у них просто не было команды для проведения собственных экономических реформ, потому что никто из ведущих ученых и экспертов не хотел с ними работать. У самих же полковников для этого не было ни соответствующего образования, ни необходимого уровня компетенции или навыков гражданского управления.

Полагать, например, что у ответственного за экономику вице-премьера хунты Н. Макарезоса, получившего до Второй мировой войны трехлетнее образование в военном училище, а также окончившего в период работы военным атташе в Брюсселе курсы по экономике, было адекватное экономическое видение будущего страны и соответствующая программа, просто нелепо. Так же, как и думать, что можно успешно управлять страной декретами типа «Мы приняли решение и постановили…», поставив офицеров вооруженных сил во главе всех административных округов, министерств и ведомств. Даже если у всех этих деятелей действительно были практический ум, хитрость и напор, которые им порой приписываются в исторических исследованиях и мемуарах.

После прихода к власти Пападопулос выступил с экономической программой, которая не содержала ничего принципиально нового, кроме того, что вводила «пятилетки». Там было еще несколько популистских мер вроде списания долгов с фермеров, строительства промышленных предприятий и туристических объектов на периферии, а также кредитов по низким процентным ставкам для местных бизнесменов.

На практике все эти заигрывания с населением на местном уровне привели только к тому, что коррупция и непотизм, всегда бывшие бичом Греции, расцвели еще более пышным цветом. Хунта быстро упразднила действовавшую ранее систему тендеров, поэтому, как правило, дешевые кредиты стали выделяться местными офицерами-администраторами своим родственникам, использовавшим эти средства неэффективно или объявлявшим себя банкротами и клавшим их в свой карман. В Греции все знают, что каждый из членов хунты создал какой-нибудь проект общественных работ поблизости от своей родной деревни. Например, моя Каритена получила новую дорогу, потому что неподалеку жил известный полковник Ладас – свирепая маленькая копия Пападопулоса.

Для всех популистских мер этого типа нужны были деньги, а их можно было только взять из бюджета или напечатать. Очень точно высказался по поводу поведения хунты в этом смысле лидер упраздненной партии Союз центра Георгиос Маврос, заявивший в 1969 году в интервью радиостанции Би-би-си, что полковники ведут экономику Греции к тупику. «Перед ними стояла дилемма, – сказал он, – либо держать экономику в состоянии стагнации (поскольку проведенные ими масштабные чистки и тотальная изоляция от греческого народа и ЕЭС лишила их возможности что-либо делать), либо разбрасываться деньгами, отчаянно пытаясь купить популярность и рискуя поставить под угрозу денежно-кредитный и валютный балансы»[121].

В 1969 году уже упоминавшийся экономист Панайотис Папалигурас, занимавший пост министра обороны в правительстве Каннелопулоса, сделал заявление, которое не было напечатано ни в одной греческой газете, о том, что если за тридцать шесть месяцев между концом 1960 года и 1963 годом государственный долг вырос на 7,9 млрд. драхм, то за двадцать месяцев между апрелем 1967 года и январем 1969 года государственный долг увеличился на 11,7 млрд. драхм. При этом он разъяснил, что Караманлис брал деньги из бюджета для долгосрочных инвестиций, а хунта брала их на короткий срок, главным образом для удовлетворения потребностей потребителей[122]. Возникавший при этом денежный дефицит полковники покрывали с помощью средств, стабильно поступавших в страну от греческих эмигрантов, работавших в других странах, в том числе тех из них, которые приезжали в Грецию в качестве туристов, а также с помощью вливаний международного капитала, поступавшего из США и от международных магнатов-судовладельцев греческого происхождения.

Стремясь продемонстрировать свои успехи в привлечении международного капитала в греческую экономику и тем самым доказать, что пользуется политической поддержкой на Западе, военный режим начал раздавать государственные контракты на осуществление региональных проектов. Условия этих контрактов были вопиюще невыгодны для страны, так что полковники не только разбазаривали государственные средства, но и игнорировали настоящие приоритеты развития. Некоторые такие проекты закончились громкими скандалами.

Наиболее крупным скандалом из-за подобного халатного, если не сказать преступного, подхода обернулся контракт с американской мегакорпорацией «Литтон индастриз». По этому контракту отделение корпорации «Литтон Бенелюкс» должно было предоставить Греции средства в объеме 840 млн. долл. США сроком на 12 лет для реализации проектов развития Крита и Западного Пелопоннеса. Греческая сторона обязывалась оплатить корпорации все расходы, а также передать одиннадцать процентов прибыли плюс еще два процента комиссии за привлеченный в Грецию дополнительный капитал. И все это для того, чтобы создать туристические комплексы для экономики Диснейленда, заменить артезианскими колодцами ирригационные дамбы на Пелопоннесе и сделать Крит конкурентоспособным производителем брюссельской капусты, чтобы снизить цены на этот продукт в Германии.

В итоге проект полностью провалился. «Литтон Бенелюкс» реально инвестировала в него только 11,5 млн. долл. из заявленных 840 млн. Характерно, что до принятия режимом полковников контракт между корпорацией «Литтон» и Грецией несколько раз был отвергнут греческим парламентом. А корпорация, заключив контракт с Грецией, принялась разрабатывать аналогичные схемы для авторитарных режимов в Португалии и Турции[123].

Вспоминаю одну из бесед с моим другом, историком Василисом Панаятопулосом, который жил как политический беженец в Париже и был в постоянном контакте с коллегами-интеллектуалами в Греции. Поскольку я сам бывал во французской столице по делам, я с ним там довольно часто встречался. Кроме Василиса, я регулярно общался в Париже и с другими известными греческими историками – Никосом Зворонасом и Филиппосом Илиу. Напомню, что в Париже много лет находился весь цвет греческой общественной мысли – люди, вывезенные на греческом «философском пароходе» в 1944 году, приглашенная профессура французских университетов, ученые, вынужденные бежать от преследований военной хунты, и т. д. Историки Зворонас, Илиу и Панаятопулос были, что называется, сливками этого довольно многочисленного сообщества.

Наша беседа с Панаятопулосом состоялась 25 мая 1973 года. В ней я спросил своего друга о том, чего достиг режим Пападопулоса в экономической политике за пять лет своего пребывания у власти. Василис сказал тогда, что режим ничего не смог и не сможет предложить Греции, кроме того, чтобы стать страной третьего мира. Он добавил, что все разговоры о заботе режима о простых людях – это фикция и пропаганда. Несмотря на внешний популизм, Пападопулос и его люди вошли в союз с крупным монополистическим международным капиталом и капиталом в Греции и помогают этим структурам убирать средних и малых конкурентов.

Кстати, по словам историка, со всем этим были связаны и усиление социального неравенства, и налоговая политика режима, возлагающая основное бремя на мелких собственников – рестораторов, таксистов, перевозящих туристов, и т. д., составлявших значительную часть греческой экономики. Эти налоги тоже были источником покрытия формирующихся при хунте финансовых дефицитов.

Панаятопулос продемонстрировал свои слова на примере известных судовладельцев греческого происхождения – Онассиса, Ниархоса и Ливаноса. С них были сняты все налоги и предоставлены бесплатные стоянки для флотов и офисы в Пирее. Греция превратилась во вторую офшорную Панаму. Судовладельцы повесили на своих судах греческие флаги, но это было только шоу – к греческой экономике это не имело никакого отношения. В благодарность за полученный режим наибольшего благоприятствования, Онассис даже предоставил Пападопулосу в пользование свою роскошную виллу в афинском пригороде Лагонисси. Пападопулос, до этого живший в небольшом доме в Нео-Психико, провел на этой вилле все семь лет своего пребывания у власти.

Еще два слова о строительном буме. При военном режиме началось строительство новой системы шоссейных дорог, однако оно так никогда и не было полковниками закончено. Контракты на строительство были выданы друзьям хунты, которые взяли деньги и испарились, так ничего и не построив. Достраивал всю эту дорожную систему уже после свержения военного режима выросший в США сын генерала Орестиса Видалиса Эфтимиос – компетентный менеджер высшего уровня, взявший за свою работу символическую оплату в один американский доллар. То же самое безобразие происходило и при строительстве других объектов. Кредиты выдавались сомнительным фирмам, и в результате до сих пор можно видеть на побережье и в других уголках Греции здания недостроенных гостиниц или мелких предприятий, брошенных строителями и уродующих природный греческий пейзаж.

Это были, пожалуй, наиболее показательные примеры ущербности экономической политики хунты и несостоятельности авторитарных методов управления. Кроме того, стоит упомянуть и о мегаломании Пападопулоса – в частности, о его мечтах о восстановлении на 300-метровой высоте Колосса Родосского и планах по строительству в центре Афин гигантского собора, превосходящего по своим масштабам и величию Храм Святой Софии в Константинополе и увековечивающего Национальную революцию и самого Пападопулоса.

Что касается программы жилищного строительства, о которой часто говорят как о большом достижении военного режима, то она началась в Греции задолго до полковников. Я уже писал, например, что мои родственники из Каритены перебрались в дома, построенные в афинских районах Филотеи и Патиссия. Семьи, приехавшие из Америки с деньгами, покупали свои новые дома. Другие получали строительные кредиты. Все это происходило при Папагосе и Караманлисе, потому что в это время шло активное жилищное строительство. Моя собственная мама примерно в то же время строила дома в Старом Психико. Именно тогда у людей появились сбережения, которые многие из старых и новых горожан начали вкладывать в недвижимость. И в этом смысле при полковниках продолжилась уже начатая ранее программа.

Только в 1973 году, когда монархия в Греции была упразднена, а экономическая ситуация ухудшилась и Пападопулос стал искать возможности для политического маневра, он все-таки смог ненадолго привлечь к работе экономиста Маркезиниса, поручив последнему сформировать новое правительство. Однако большой роли Маркезинис в этот период не сыграл, потому что через семь или восемь месяцев Пападопулос был смещен со своих постов Иоаннидисом и все попытки профессионализации экономического управления на этом закончились.

Короче говоря, я глубоко убежден, что военная хунта в Греции продержалась у власти семь лет только потому, что получала значительную военную и экономическую помощь от США. Если бы не было ни этой помощи, ни инерции созданного другими правительствами магистрального тренда, полковники никогда бы самостоятельно не справились с экономическими проблемами, стоявшими перед Грецией.

Военные в правительстве Пападопулоса были стопроцентно неадекватны и не могли проводить нормальную государственную политику не только в области экономики, но и вообще в любой области, потому что у них не было ни необходимого гражданского опыта планирования и оценки результатов, ни стремления к достижению политических компромиссов (или соответствующего умения приходить к ним путем переговоров), ни способности к политической самоорганизации, ни навыков формирования работающих правительств. Если бы это было не так, в Греции за семь лет правления хунты не сменились бы шесть правительств. В общем, я хорошо помню, как выразился об этих военных авторитетный историк Псомиадис: «Это плебейская шайка второсортных армейских офицеров», и я целиком и полностью согласен с этим мнением.

Напомню в этой связи, что полковники пришли к власти в Греции не в период экономического кризиса или тотальной разрухи, а в период активного экономического роста, и, следовательно, они не могли обосновывать осуществленную ими узурпацию власти экономическими соображениями. Поэтому хунта всеми силами старалась преувеличить коммунистическую угрозу, выставляя себя защитниками порядка и стабильности. Между тем за коммунизм и анархию они принимали растущую политическую активность населения, или, выражаясь научным языком, политическую мобилизацию гражданского общества, выходившего на многотысячные демонстрации в поддержку намерений Г. Папандреу провести в жизнь некоторые реформы, направленные на модернизацию страны.

В частности, когда демонстранты на улицах Афин скандировали «Один-один-четыре!», они имели в виду статью 114 греческой Конституции, объявлявшей источником власти и суверенитета народ, а не королевский дворец, и уж тем более не армию. Эта активность была закономерным выражением интересов греческого общества и особенно той его части, которая была лишена голоса на протяжении всего послевоенного периода. Крайне правые военные эти интересы игнорировали, не желая идти ни на какие компромиссы. Кстати, точно так же их игнорировала королевская семья, не желавшая ничего менять в стране и стремившаяся сохранить свои привилегии и политический контроль. В середине 1960-х годов все это было жутким анахронизмом, хотя и довольно типично. (Не так ли сопротивлялась реформам, ограничивающим абсолютизм, царская чета Романовых в России? Это весьма недальновидно, и заканчивается подобная политическая слепота, как правило, трагично.)

К моменту, о котором я пишу, необходимость в изменениях в Греции давно назрела, но даже скромные попытки Г. Папандреу модернизировать отдельные области греческой жизни, например провести реформу в области образования, оказались неприемлемыми для военных, отменивших все меры правительства центристов в этой области после своего прихода к власти в апреле 1967 года. Что уж говорить о попытке Папандреу летом 1966 года встать во главе военного ведомства – т. е. фактически поставить военных под гражданский контроль. Король, увидевший в этом шаге премьер-министра покушение на свои властные прерогативы, немедленно обвинил его в попытке организовать заговор и разрушить греческие вооруженные силы. Одновременно было запущено упоминавшееся мной расследование об участии младшего Папандреу в «левом заговоре» в армии.

В общем, социальные и политические инициативы премьера, предпринятые в середине 1960-х годов, равно как и активность на греческой политической сцене Папандреу-сына, вызвали острую параноидальную реакцию в монархических и военных кругах. За два месяца до выборов, назначенных на 28 мая 1967 года, король уже консультировался с американским послом Тэлботом о возможной реакции США на военный переворот, ставящий целью предотвращение победы на выборах партии «Союз центра». Американское посольство идею внепарламентского решения политического кризиса не поддержало, однако некоторые влиятельные представители афинского ЦРУ, с которым у короля были хорошие связи, говорили о необходимости во что бы то ни стало избежать победы партии Г. Папандреу. По их мнению, приход Союза центра к власти в Греции шел бы вразрез с интересами США[124].

Восприняв эти соображения как руководство к действию, близкие к королю генералы начали подготовку к государственному перевороту. Начальник Генерального штаба греческой армии генерал Г. Спандидакис, командующий 3-м армейским корпусом в Салоники генерал Г. Зоитакис и заместитель начальника штаба планирования и координации вооруженных сил генерал О. Ангелис в спешном порядке увязывали планы по захвату власти в стране с полковником Г. Пападопулосом и двумя членами его группы – С. Паттакосом и Н. Макарезосом. Дважды назначались даты выступления, но обстоятельства оказывались неблагоприятными и действия генералов отменялись. Если бы они вмешались оперативно, события могли бы пойти по другому сценарию, но генералы медлили, и в игру неожиданно для всех вступили полковники.

Как показали дальнейшие события, военные, и прежде всего сподвижники Пападопулоса, не столько думали о будущем страны, сколько продвигали свои корпоративные интересы. «Греческие полковники осуществили вмешательство сверху в первую очередь для того, чтобы защитить свою позицию в государстве», – очень точно охарактеризовал мотивы переворота историк Отон Анастасакис[125].

Характерно, что аналогично полковникам позиционировали себя и влиятельные американские круги. В частности, дипломаты из посольства США в Афинах видели все греческие проблемы исключительно в контексте антикоммунизма и холодной войны с Советским Союзом и фактически следовали рекомендациям сотрудников ЦРУ, работавших на греческом направлении. Многие из последних были этническими греками правого политического толка и идейными единомышленниками Пападопулоса и руководимой им группы.

Были, конечно, после войны в ЦРУ и либерально настроенные греки, но их убрали в период маккартизма в 1950-х годах, поэтому влияние правых в разведывательном ведомстве было таким сильным. Неудивительно, что американцы, которые сидели в Афинах, были не слишком креативными. Поддерживая правых, США в 1956 году помогли привести к власти сильного лидера Караманлиса, но в целом они ориентировались на второсортных политиков, лишь бы они обеспечивали единство и стабильность в армии и на греческом фланге НАТО. Таким образом, сделав Грецию заложницей политики холодной войны, США толкали ее все дальше и дальше в сторону военной диктатуры.

Если отвлечься от международной составляющей и оценить внутреннюю природу режима полковников в терминах политической науки, то можно сказать, что этот режим был военно-авторитарной реакцией на крах послевоенной системы «управляемой (в том числе извне) демократии» в Греции и явился закономерным следствием ущербности и неэффективности антикоммунистического государства, построенного на исключении одной (левой) части политического спектра общества при одновременном доминировании другой. Именно поэтому Караманлис, вернувшись в Грецию в 1974 году, первым делом легализовал греческую Компартию.

В то же время, учитывая, что практически все представители хунты вышли из крестьянской среды, можно также рассматривать военный переворот 1967 года и как последнюю попытку консервативных сил противостоять модернизации и остановить падение греческой деревни, которая тысячелетиями была стержнем экономики Греции.

Не следует забывать, что в новое и новейшее время Греция не имела крупных городов. Например, когда в 1834 году Афины стали столицей независимого греческого государства, там проживало всего около 5000 человек[126]. Салоники до 1912 года принадлежали Османской империи, а крупнейшим портом страны был достаточно скромный островной Эрмуполис. Афинско-Пирейская агломерация возникла в XX веке в результате массового переселения беженцев из Малой Азии.

Поэтому большое количество людей жили в деревнях, причем таких, где фактически сохранялось средневековое устройство жизни. Известно, что в 1960 году около 20 % населения Греции были полностью неграмотными, т. е. не умели читать и писать. Большинство этих людей проживали в деревнях, особенно удаленных. И они сами, и их умевшие читать соседи были не слишком просвещены в вопросах социального устройства и достижениях современной цивилизации. Все руководители хунты были родом из таких маленьких деревень и сохраняли соответствующее архаическое сознание.

Кроме Пападопулоса, отец которого был учителем в деревенской школе, все они были крестьянскими детьми, не имевшими приличного образования, но занявшими при Метаксасе перед войной в Албании места выброшенных из армии по политическим причинам офицеров Венизелоса. Поэтому для продвижения в жизни они заручались поддержкой американских офицеров, сидевших после войны на всех постах в греческой армии, и опирались на ультрапатриотизм и махровый, доходивший до неистовства, антикоммунизм, который порой принимал абсурдные формы. Так, например, министр внутренних дел хунты Паттакос однажды провозгласил, что в конгрессе США пятьдесят процентов избранных депутатов составляют коммунисты[127].

Конечно, антикоммунизм был основной силой, двигавшей этими военными, однако у них могли быть и другие соображения. Известно, что в 1960-х годах в связи с окончанием гражданской войны и большим объемом американской военной помощи греческая военная машина была сильно раздута и в вооруженных силах Греции в это время служили как минимум 10 000 офицеров, так что захват политической власти был для офицеров среднего звена – майоров и полковников без приличного образования и гражданской профессиональной квалификации – единственным средством продвижения в карьере.

Так или иначе, руководить Грецией взялись недалекие и некомпетентные в гражданском управлении люди, и в этих условиях шансов на продвижение вперед у страны практически не было. Популистские меры, которые они объявляли доказательством своей близости к народу, были рассчитаны на людей, которые не знали лучшей жизни и поэтому не могли быть социальной опорой необходимых перемен. Часть крестьян пассивно поддерживала полковников, но не потому что их считали очень хорошими или были им чрезвычайно благодарны за социальную заботу, а потому что в своей жизни переживали и худшие вещи, чем эпизодические аресты или другие виды принуждения в деревне, практиковавшиеся хунтой. По словам моего знакомого американского журналиста Николаса Элиаса, родившегося в Эпире и писавшего под псевдонимом Николас Гейдж, одна крестьянка, с которой он разговаривал во время своей поездки в Грецию в 1970 году, сказала ему: «Я была здесь, когда пришли коммунисты. Лучше сто лет жить при хунте, чем терпеть этих негодяев в течение одного дня»[128]. Очевидно, то же самое могли бы сказать люди, в свое время пострадавшие от батальонов безопасности.

При этом, как ни удивительно, но «черные полковники» не позаботились о том, чтобы обеспечить себе поддержку хотя бы части греческого общества или какой-либо из влиятельных в Греции политических сил. Простив долги фермерам в 1968 году, они не связали этот шаг ни с каким планом модернизации сельского хозяйства. Такими же непродуманными и рассчитанными на внешний эффект акциями режима были меры по обеспечению доступа к жилью для городских рабочих и бесплатная раздача учебников университетским студентам. Если в латино-американских странах типа Аргентины, Бразилии или Чили, авторитарные правители, узурпировавшие власть или приходившие к ней в результате выборов, старались заручиться по крайней мере поддержкой национального бизнеса и технократов, полковники противопоставили себя всем – коммунистам, либералам, социалистам – и равно сажали в тюрьму и преследовали и первых, и вторых, и третьих.

Будучи врагами парламентаризма, ненавидя политический истеблишмент и не доверяя политикам, они точно так же не доверяли самостоятельному бизнесу, кроме самого крупного, и особенно базировавшегося за пределами Греции. Я уже не говорю о ненависти этих военных к независимым ученым и деятелям культуры. Благодаря своей ограниченности и «железобетонности», солдафоны хунты восстановили против себя и короля, традиционно опиравшегося на офицеров вооруженных сил.

Не было единства в отношении хунты и в самой армии. Во-первых, нужно сказать, что вовсе не вся армия поддержала заговор «черных полковников». Структура власти хунты была основана на коллективном руководстве представителей отдельной небольшой группировки военных – переворот подготовили и провели примерно сорок человек, обязанных своим успехом многолетней службе Пападопулоса в разведывательных структурах и его доступу к оперативным планам развертывания вооруженных сил. Во всем этом не последнюю роль сыграл уже упоминавшийся высокопоставленный генерал Г. Спандидакис. Спандидакис тоже боялся коммунистов и поддерживал планы Пападопулоса, которого вместе с несколькими членами команды заблаговременно повысил в звании и продвинул на ключевые армейские посты. Именно это позволило хунте быстро захватить главные стратегическое пункты в Афинах, а затем и по всей стране.

Во-вторых, после переворота полковники столкнулись с серьезной оппозицией внутри вооруженных сил. Ее составляли роялисты из организации «Свободные греки», во главе с создателем этой организации генералом Орестисом Видалисом, а также офицеры, в принципе недовольные установлением политически нелегитимной диктатуры. Первые позже участвовали в попытке короля Константина провести контрпереворот (кстати, к этой попытке примкнул, поменяв позицию, и вышеупомянутый генерал Спандидакис). Генерал Видалис был арестован хунтой и несколько месяцев просидел в тюрьме, но затем был освобожден по ходатайству бывшего главнокомандующего силами НАТО в Европе генерала Норстада и смог выехать из страны в США[129]. Некоторые из военных оппозиционеров, служивших во флоте, приняли потом участие в восстании на эсминце «Велос».

Для удержания власти новые правители Греции использовали жесткие методы и провели экстренные чистки везде, где встречали или ожидали встретить сопротивление. Одновременно они взялись за покупку лояльности офицеров. Последним сразу же была существенно (на 20 %) повышена зарплата и введены разнообразные льготы, в том числе бесплатный проезд на транспорте, беспроцентные займы, гигантские скидки при покупке автомобилей, большие выходные пособия и пр. Не говоря уже об описанных мною выше административных синекурах. Офицеры сидели на руководящих постах не только в префектурах и мэриях, но и на промышленных предприятиях, в учреждениях, университетах, спортивных организациях и даже в театрах и кино. В одночасье офицеры превратились в привилегированный социальный слой, и многих из них это устраивало. Однако было и много несогласных, которые ушли в отставку в первые два года военного правления.

Все это, вместе взятое, объясняет, почему в 1974 году режим развалился с такой потрясающей скоростью – то есть фактически лопнул как мыльный пузырь. Его просто никто не поддерживал. Поэтому все семь лет своего правления хунта была полностью нелегитимной.

Это объясняет и то, почему военный режим оказался столь репрессивным. Полковники продержались у власти дольше любой другой диктатуры, управлявшей Грецией в XX веке. Чтобы этого добиться, они использовали драконовскую цензуру в литературе и искусстве, жесточайший контроль СМИ, религиозное и бытовое морализаторство, аресты и пытки, сопоставимые с мерами устрашения периода Второй мировой войны. Арестовывали и пытали людей органы тайной (асфалия) и военной полиции, а военные суды без разбора штамповали обвинительные приговоры. Кстати, в тюрьмах, по всей видимости, находилось гораздо больше людей, чем принято считать. Точных данных по этому вопросу до сих пор нет и обычно говорят о 5000–10 000 арестованных в первые дни. Однако мне попадались и ссылки на 40 000 человек, лишенных свободы без суда к осени 1967 года, и на 6500 политических заключенных, отбывавших сроки на одном только острове Юра – одном из многих и многих[130].

Все это насилие было направлено на то, чтобы держать население в страхе и полностью пресечь недовольство. Кстати, делалось это хитро и расчетливо: в документы по делам намеренно, как в моем случае, вносили путаницу, людей, опять же как и меня, сплошь и рядом судили заочно, в их отсутствие. Арестованных, как правило, не расстреливали, но пытали и ссылали. Часто их задерживали на непродолжительный срок – хотя бы на один день, – но люди не хотели садиться в тюрьму вообще и потому молчали.

Одновременно с «кнутом» использовалась политика «пряника»: преследуя и запугивая своих критиков, хунта раздавала подачки тем, кто стремился продвинуться в жизни и не особенно стеснялся в средствах. Кроме того, зачастую речь шла об удовлетворении повседневных насущных потребностей людей. Мой друг Тед Кулумбис как-то справедливо заметил, что в Греции простые люди всегда сильно зависели от бюрократов – вот и при полковниках им нужно было регулярно получать и продлевать в полиции лицензии на тот или иной вид деятельности или бизнес, разрешения на охоту или строительство нового дома, справки для университетов и потенциальных работодателей о политической благонадежности, заграничные паспорта и т. д. Люди не хотели рисковать и превращаться в париев. Да и жить к 1967 году они стали лучше и не готовы были ставить свое новое и хрупкое благополучие под угрозу[131].

Несколько слов об идеологии режима «черных полковников». Известно, что она опиралась на военизированный национализм, или т. н. «старопатриотизм», и консервативное православие. Центральное место в идеологическом оформлении режима заняли лозунг «Греция для православных греков» и призывы к возрождению национального духа на фоне отсылок к славному византийскому прошлому. Ничего выдающегося в этой идеологической программе, объявленной полковниками «национальной революцией», не было.

Пападопулос собрал в одном издании, озаглавленном «Наше кредо» («То пистево мас»), свои речи и статьи в крайне правых газетах, произнесенные и написанные на неуклюжей кафаревусе, сочетавшей высокопарный стиль и вульгарные коллоквиализмы. В них Греция сравнивалась к больным, лежащим на операционном столе, а хунта – с хирургом, призванным вернуть больному здоровье. Новый лидер заявлял о несовместимости коммунизма и греко-христианского духа, а также давал определение демократии как не имеющего отношения к выборам «осуществления ответственной власти представителями народа для удовлетворения общественного интереса»[132]. Разумеется, определять, в чем состоит общественный интерес, должны были сами эти никем не избранные представители.

Выше я уже отмечал, что Пападопулос и ближайшие члены его окружения начинали свою военную карьеру младшими лейтенантами при греческом диктаторе Метаксасе. Поэтому образ диктатора и построенной им политической системы навсегда запечатлелся в ограниченном и провинциальном сознании полковников. Не случайно в своей текущей политике они часто обращались к идеям, методам и средствам, применявшимся в свое время Метаксасом.

Есть в литературе по этому вопросу интересные сопоставления между довоенной диктатурой и режимом полковников[133]. Например, «Великая идея» и «Третья греческая цивилизация» довоенного диктатора перекликаются с «Национальной революцией» и «Четвертым миром» полковников. Есть параллели и в области цензуры. Например, и тот и другой режимы практиковали препубликационные запреты на писателей и книги. Только при Метаксасе были запрещены Маркс и Ленин, Дарвин, Фрейд, Гете, Гейне, Б. Шоу и А. Франс, а при Пападопулосе в запретный список из 200 авторов и 760 произведений как минимум на два года попали Аристофан, Фукидид, Ксенофонт, Шекспир, Сартр и Марк Твен. Софокл, Эврипид, Толстой, Достоевский и Чехов входили в оба списка. Любопытно было бы взглянуть на обоснования этих запретов. Собственно, хотелось бы взглянуть и на сами эти списки, – возможно, совпадений там гораздо больше. Так какая серьезная философия могла стоять за людьми, запрещавшими античных классиков?

Несмотря на все заявления о том, что усилия хунты направлены на обеспечение ускоренного развития страны, факты свидетельствовали об обратном. Я уже писал о том, что однобокое восприятие полковниками истории, их подходы к управлению, основанные главным образом на клиентелизме, увековечивали архаичные, зачастую клановые, а в целом глубоко несовременные общественные отношения в стране. Несмотря на все разговоры о необходимости уничтожить старую систему, идеология полковников была направлена не на создание нового социального порядка, а на сохранение и укрепление существующих социальных ценностей и привычных, традиционных моделей поведения.

Поэтому говорить о том, что они создали полноценную, и тем более революционную, идеологию, никак нельзя – слишком много там было замешано на посредственности. Можно говорить об определенном социальном менталитете, по сути, псевдоидеологии социальной ненависти крестьянских детей к буржуазии, которая на практике выливалась в милитаристские, иерархические и авторитарные взгляды. Эта псевдоидеология была обращена не в будущее, а в прошлое, и поэтому не годилась для обеспечения прорыва Греции к достойной жизни во второй половине двадцатого века.

Не менее наглядным примером этого служит и политика хунты в сфере образования. Одной из главных проблем Греции в 1960-х годах было отсутствие квалифицированной рабочей силы, способной обеспечивать потребности бурно развивающейся греческой экономики. В наши дни эту проблему назвали бы остро стоящей проблемой человеческого капитала. Греческая система образования была безнадежно устаревшей как с точки зрения ее организации и структуры, так и с точки зрения содержания образования, и потому была неспособна ответить на стоящие перед страной вызовы времени.

В школьном образовании превалировали классическая филология и абстрактные дисциплины, сохранялось историческое двуязычие и отсутствовали элементы практической, в том числе профессиональной, подготовки. В университетах был перекос в сторону естественных наук, а история, социология и политология не поощрялись, потому что были недостаточно развиты или представляли определенную опасность по политическим соображениям.

Пытаясь решить эту проблему, Г. Папандреу провел в 1964–1965 годах реформу системы образования, в ходе которой была реорганизована структура среднего образования (восемь лет обучения вместо шести, возможность продолжать обучение в коммерческих и технических училищах после окончания гимназии), обучение в школах было переведено на димотики, создавались новые университетские кафедры в области социальных наук, началась подготовка к открытию нового университета в Патрасе и т. д.

После прихода к власти в 1967 году Пападопулос немедленно отменил все нововведения Г. Папандреу. Обучение было вновь переведено на кафаревусу и сокращено на два года, а из программ изъяты все элементы профессиональной подготовки. Кроме того, был введен запрет на университетскую автономию, проведена чистка профессуры и ужесточен государственный и политический контроль на всех уровнях системы образования.

В заслугу хунте иногда ставят строительство довольно большого количества новых школ в регионах Греции в период нахождения у власти полковников. Но у меня возникает закономерный вопрос: кому нужны во второй половине двадцатого века такие школы-шестилетки? Полковники вообще понимали, что они делают? Или считали, что образованное население Греции ни к чему?

Еще очень много вопросов вызывают претензии полковников на моральный авторитет, их утверждения, что они добились всего честным трудом, что они близки к народу и тому подобное. Я уже писал, что личные истории представителей хунты говорят о том, что почти у каждого из них рыльце так или иначе в пушку. Пападопулос сидел на крючке у американцев, потому что был связан с батальонами безопасности. Паттакос и Иоаннидис много лет были связаны с ЦРУ и его греческим аналогом ΚΥП. Макарезос в молодости работал тюремщиком. О многих, например о самом Пападопулосе, ходят многомиллионные коррупционные истории. И им почему-то веришь.

Скажу несколько слов о главных идеологах-пропагандистах хунты. Это были издатели и пишущие журналисты – Саввас Констандопулос, Георгиос Георгалас и Теофилакт Папаконстантину. Одного из них – С. Констандопулоса – я знал лично, потому что работал под его началом переводчиком в газете «Апогевматини» после возвращения из Америки в 1955 году. Эту свою работу зимой-весной 1955–1956 годов я уже описывал в третьей главе, но там я не останавливался на фигуре Констандопулоса, которая, надо сказать, заслуживает некоторого внимания. Этот деятель, кстати бывший марксист-троцкист, переметнувшийся в лагерь правых – а впоследствии и ультраправых – политических сил, оказался странным образом связан с нашей семьей.

В свое время Саввас Констандопулос работал репортером в газете «Неос Космос», где главным редактором был мой отец. Однажды Саввас заболел туберкулезом, весьма распространенным в то время в Греции, сильно похудел и уже собрался умирать, но тут мой папа послал его за счет газеты в лучшую туберкулезную больницу Афин – «Сотирия» («Спасение») и тем самым спас ему жизнь. Поэтому Констандопулос всегда обожал моего отца, и отраженный свет этого обожания упал на меня спустя годы, когда я попал в «Апогевматини», где бывший репортер работал уже в качестве главного редактора.

Саввас принял меня в газете как родного и постоянно развлекал анекдотами. «Апогевматини» была газетой правого толка, но входила в число респектабельных печатных изданий и пользовалась популярностью у части населения. К этому времени III Интернационал уже давно закончил свое существование, и Констандопулос отошел от коммунизма, а еще через несколько лет превратился в рьяного антикоммуниста. В основу его новых политических взглядов легли национализм, ультрапатриотизм и преклонение перед военной доблестью греческого народа. Все это само по себе не представляло бы чего-то из ряда вон выходящего даже при наличии в этих взглядах элемента национал-социализма, если бы Констандопулос не устроился в конце концов под крылом военной диктатуры.

Его соратником в этом устройстве был еще один бывший марксист и даже член ГКП – Георгиос Георгалас, партийный теоретик и бюрократ. После поражения коммунистов в гражданской войне Горгелас, подобно многим другим своим товарищам, ушел в эмиграцию и несколько лет жил в Румынии и СССР. Там же он получил образование. Как и Костандопулос, Георгелас со временем разочаровался в коммунизме, вернулся в Грецию и примкнул к крайне правым. По моему мнению, он был типичным перебежчиком в руках американцев.

Третьим членом «тройки» пропагандистов был журналист лет на двадцать постарше, Теофилакт Папаконстантину, занимавший во время Второй мировой войны пост директора бюро печати в греческом правительстве в изгнании в Каире. Папаконстантину получил хорошее лингвистическое образование и считался интеллектуалом. Он анализировал марксизм и его искажения в Греции, писал статьи для газеты «Элефтерия» и, став профессиональным советологом, опубликовал ультраправую книгу «Анатомия революции». После этого Папаконстантину увлекся греческим национализмом в стиле Иона Драгумиса, а в 1970 году он написал книгу «Политическое воспитание», которая была объявлена обязательной к изучению учащимися всех учебных заведений Греции. Так профессор-интеллектуал стал индоктринатором.

А вообще, самые оголтелые ультраправые, как правило, бывшие коммунисты.

Это я в своей жизни наблюдал не один раз.

Ну что ж, остается еще один важный вопрос. Есть разные мнения насчет того, были или не были полковники «фашистами». Сразу же оговорюсь, что я не хотел бы дискутировать здесь о сущности фашизма и о пользе или вреде авторитарных режимов и тоталитарных диктатур. Я считаю, что люди, в том числе ученые, имеют разные представления об этом, исходя из их мировоззрения, политических взглядов, обстоятельств формирования их поколения и многих других факторов. Кроме того, есть разные страны с разным историческим опытом, разным прошлым и настоящим. В мире много государств и обществ, которые живут при недемократических режимах, либо имеют этот опыт в прошлом. О некоторых из них можно сказать, что пройденный ими недемократический этап помог им ликвидировать отсталость, добиться определенных успехов в экономическом развитии – хотя я думаю, что у этого есть своя историческая цена. Другие режимы не могут совершить такой прорыв и пытаются сменить вектор развития на более демократический.

Однако, с чем я не согласен, так это с переносом известных идей об экономической и социальной эффективности авторитарных режимов вообще на не подходящую для них конкретную почву. С моей точки зрения, случай каждой страны нужно рассматривать отдельно, исходя из ее специфики и реальных исторических фактов, а делать выводы о проявлении закономерностей следует только там, где они действительно есть.

Иначе говоря, я глубоко убежден, что, хотя и есть некоторые параллели между Грецией и другими авторитарными режимами (например, хунта декларировала свою близость к государственно-корпоративистской модели в салазаровской Португалии, а некоторые сравнивают ее с латиноамериканскими режимами и режимами в Египте или Ливии), очень многие параметры для таких сравнений не работают. В частности, существующее мнение об эффективности и благотворности военной хунты 1967–1974 годов для Греции я считаю ошибочным. Это я и постарался показать в настоящей главе.

Прекрасный анализ политической сути военного режима 1967–1974 годов содержится в книге моего друга Теда Кулумбиса «Феномен греческой хунты». Там профессор Кулумбис называет этот феномен «вариацией» на тему авторитарного режима, помещая хунту примерно в середину политического спектра, рядом с режимами Франко в Испании, Хорти в Венгрии, Виши во Франции, режимом «Нового государства» в Португалии и др., в том числе с вышеупомянутым режимом Метаксаса у нас в Греции.

Режим Пападопулоса «недотягивает» до тоталитарного государства, каким были, например, государства нацистов в Германии и фашистов в Италии, так как, несмотря на наличие официальной идеологии, практически полный контроль за средствами массовой информации, полицейский контроль и подавление инакомыслия, этот режим не являлся однопартийным, не пытался мобилизовать население для достижения неких четко декларированных идеологических целей и не претендовал на централизованное управление экономикой. Поэтому, когда Теодоракис и мы с Кулумбисом убеждали американцев, – «Или мы, или танки!», – мы имели в виду возможность установления в Греции настоящей военно-тоталитарной диктатуры.

А что касается хунты, то она, по словам Кулумбиса, сославшегося на одного из своих афинских друзей, наоборот, стремилась к тому, чтобы демобилизовать население (особенно молодежь), снизить его политическую активность, занять спортом и телевидением и спокойно ждать, пока подрастет поколение, получившее образование в Греции уже после переворота. Политологи иногда употребляют для обозначения этого феномена слово «фашистоидный».

Закончить свои размышления мне хочется вот чем. В 2002 году газета «То Вима» провела в Афинах опрос общественного мнения, чтобы узнать, что думают о хунте сегодняшние греки. Одобряют или порицают, считают, что хунта была благом в истории Греции или, наоборот, злом. В итоге получилось вот что: 54,7 % респондентов заявили, что режим нанес Греции ущерб. 20,7 % сказали, что он принес стране пользу. 19,8 % высказали мнение, что он не был для Греции ни благом, ни злом[134]. Лично я считаю, что он был позором для моей страны, и рад, что у меня была возможность с ним побороться.

Глава шестая

Кипрский вопрос и мои новые задачи. Проблемы и трудности в работе. Дальнейшее самоопределение

1. Еще шесть лет работы в Америке (1974–1980 гг.). Противостояние протурецкой политике США. Кампания по моей дискредитации. Создание Ассоциации современных греческих исследований

Надо сказать, что после падения хунты и прихода к власти в Греции демократического правительства наша маленькая группа в Американском университете получила еще большее признание. Как видно из вышеизложенного, основными застрельщиками в работе Центра средиземноморских исследований были в то время профессор Кулумбис и я. Внезапно мы с Кулумбисом стали невероятно популярны у американских политиков, чиновников и журналистов. Когда мы поехали в Грецию после падения военной диктатуры, люди в американском посольстве, которые ранее с нами едва здоровались, приняли нас как родных.

Мы все тогда ликовали, однако наше настроение существенно омрачалось серьезной проблемой, доставшейся нам в наследство от военной хунты, – присутствием турецкой армии на Кипре. Мой непосредственный вклад в ее решение выразился в том, что по инициативе премьер-министра Караманлиса в августе 1974 года я вернулся в Вашингтон в качестве его личного посланника и еще шесть лет занимался вопросами кипрского урегулирования и проблемой американской военной помощи Турции, вплоть до моего отъезда в Россию в 1980 году.

Как посланник Караманлиса я должен был наладить работу греческого лобби для продвижения интересов Греции в американском конгрессе, СМИ и греческой диаспоре в США, в том числе для противодействия агрессивной политике Турции и ее поддержке со стороны американского правительства.

Помню, как я получил это поручение Караманлиса. Хунта пала 23 июля 1974 года, а я прибыл в Афины 4 августа. Были две причины, почему я торопился в Грецию. Разумеется, падение хунты и образование нового демократического правительства требовали присутствия и внимания людей, участвовавших в свержении «черных полковников». Была, однако, и более веская причина: семь лет я не видел свою мать, которая в этот момент лечилась от рака легкого в больнице «Лито» недалеко от Старого Психико.

Прилетев в Афины и навестив маму в больнице, я отправился на рекогносцировку в Министерство иностранных дел, находившееся на Площади Конституции, рядом с гостиницей «Великобритания». Когда я переходил улицу, меня поймал за рукав Панайотис Ламбриас, доверенный сотрудник Караманлиса, который очень обрадовался встрече, поскольку получил от своего шефа задание найти меня и никак не мог меня отыскать. Мы отправились в «Великобританию», где на верхних этажах располагались кабинеты как самого Караманлиса, формировавшего правительство, так и уже назначенных министров.

Эти кабинеты функционировали в гостинице и охранялись вооруженной гвардией, потому что политик избегал правительственных зданий, никому не доверял, и опасался покушений со стороны затаившихся офицеров, поддерживавших хунту. (Их, кстати, потом еще целый год отлавливали по всей Греции.) Ночевать премьер уезжал на разные яхты и катера, принадлежавшие его друзьям и стоявшие на приколе по многочисленным бухтам на побережье Аттики. Адреса ночевок менялись каждый день, а сами передвижения происходили в обстановке глубочайшей секретности.

Караманлис очень тепло меня встретил и сказал: «Возвращайся в Вашингтон без промедления. Делай то, что делал все это время, и не забывай: твои приоритеты – конгресс, американская пресса и греческая диаспора. Докладывать будешь лично мне». При этом он дал мне бумажку с номером телефона для прямой связи в случае необходимости. Я ответил, что горжусь поручением главы правительства и готов приложить все силы к тому, чтобы выполнить его наилучшим образом. Немногословный Караманлис сказал мне, что не сомневается в этом, потому что знает меня. Польщенный, я покинул его кабинет и двинулся обратно домой за своим чемоданом. По дороге я опять заехал к маме, которая выслушала меня и сказала, что вернуться в Америку – мой долг, и благословила меня. Маму я увидел еще раз примерно через год, перед ее кончиной.

Для решения задач, связанных с поручением Караманлиса, меня назначили советником посольства по делам печати, информации и культуры. Разумеется, я не ожидал, что моя работа будет идти легко и гладко, поскольку ее цели затрагивали стратегические интересы Вашингтона и интересы разных правительственных ведомств, в первую очередь Пентагона. В правительстве и военном ведомстве преобладала точка зрения, что Турция – самый крупный и надежный союзник Америки на Ближнем Востоке и нуждается в американской военной помощи.

К сожалению, этого же мнения тогда придерживалось и правительство Израиля, и влиятельное еврейское лобби в США. (По иронии истории, позиция израильтян радикально изменилась через тридцать пять лет после описываемых событий. Теперь они ищут стратегическую поддержку именно в Греции.)

Из всего этого вытекало, что мне и моим единомышленникам предстояла тяжелая борьба и нам нужны были хорошие помощники для работы с бумагами и ежедневных поручений. Назначенцы хунты в греческом посольстве для этих целей не годились, и я привлек к делу нескольких греческих аспирантов и магистрантов, обучавшихся в американских университетах.

Первым делом мы наладили систематическую работу в американском конгрессе. Опираясь на новых помощников, я установил и начал активно развивать связи с офисами ведущих сенаторов и конгрессменов, особенно с руководителями аппаратов их сотрудников и специалистами по международным отношениям. Кроме того, я постоянно посещал Комитет по путям и средствам палаты представителей конгресса, контролировавший финансовые ресурсы. Там я контактировал с главой комитета Уэйном Хейзом и его ответственным сотрудником, полковником в отставке Питером Абруззезе, которым передавал различные материалы о Греции и Кипре. Уэйн Хейз полностью оправдывал затраты моего времени и сил и постоянно принимал сторону противников хунты в дебатах по греческой и кипрской проблематике.

Еще одним эффективным контактом в американском конгрессе был для меня сенатор Дж. Уильям Фулбрайт, председатель сенатского комитета по международным делам. Фулбрайт был замечательным человеком и нестандартно мыслящим политиком[135]. Он лично пригласил меня в свой офис работать добровольцем против диктатуры в Греции. С Фулбрайтом меня познакомил интересный американский деятель-активист Линдсей Маттисон, возглавлявший на Капитолийском холме независимую внешнеполитическую лоббистскую группу «Международное действие». Маттисон был одним из наиболее острых критиков американской внешней политики и, помимо работы с конгрессменами, вел активную деятельность в известных антивоенных неправительственных организациях – руководил Международным центром и Центром политики в области развития, а также замещал директора в Центре оборонной информации. Спустя несколько лет мне довелось сотрудничать с Линдсеем в России, так что о нем я еще напишу.

Лоббирование греческих интересов предполагало также налаживание интенсивных и разветвленных связей с греческой диаспорой. Этому, конечно, очень способствовал тот факт, что диаспора была крайне возмущена действиями Турции на Кипре. Власти США пытались справиться с этим возмущением, используя маргинальные группировки греков, но их попытки не были удачными. Вообще, надо сказать, что к 70-м годам XX века греческого лобби в полном смысле этого слова в Америке еще не существовало. Были две основные земляческие квазимасонские организации – AHEPA[136]и GAPA[137] (первая – независимая, вторая под патронатом греческой православной церкви Северной и Южной Америки), которые занимались главным образом информационной и просветительской деятельностью, направленной на повышение культурного уровня малообразованных греков-иммигрантов. Греческое лобби как специфический институт американской политической системы и механизм воздействия на принятие политических решений оформилось только в связи с борьбой греков против военной хунты и позднее, с событиями 1974 года на Кипре.

Центральную роль в этом оформлении сыграла организаторская деятельность выдающегося греко-американца Юджина Россидиса, о котором я скажу ниже. Внесли свою лепту и международная кампания, запущенная Караманлисом и его единомышленниками в Европе, и политическая работа греческих политэмигрантов в США, которой занимался и я. В результате в стране появилась и стала активно развиваться политическая сила, действовавшая через широкую сеть комитетов во всех американских штатах. Целью каждого такого комитета было оказание влияния на избранных от штата конгрессменов с тем, чтобы они голосовали в поддержку мероприятий конгресса, выгодных греческой стороне. Комитеты старались также воздействовать на общественное мнение через прессу.

Как правило, это делалось через письма в редакции, которые публиковались газетами вместе с редакционными комментариями. А с помощью писем и телеграмм на адрес конгрессмена оказывалось влияние на него лично. В офисах конгресса обычно подсчитывалось количество звонков и писем от избирателей. Если писем и звонков от избирателей-греков в каком-то округе было много, то это означало, что конгрессмену от этого округа необходимо обратить особое внимание на их требования. Причем, по американским правилам, получая эти обращения от избирателей, аппарат конгрессмена обязан подготовить ответы, которые подписывает сам конгрессмен (члены конгресса делают это не лично, а с помощью электронной машины, имитирующей их подпись). Эта процедура – основная в американском политическом пиаре.

В период, о котором я пишу, греческое лобби существенно увеличило объем писем и звонков с мест, раздавая избирателям образцы и «рыбы» для написания писем, телеграмм и подготовки телефонных звонков. Работая в Вашингтоне, я по мере возможности усиливал процесс давления в округах. Надо сказать, что в греческом лобби у меня были, разумеется, коллеги и союзники в разных местах США.

Координационным центром нашей работы был Греко-американский институт (AHI)[138], общественная организация греко-американцев, созданная в августе 1974 г. в связи с турецкой оккупацией Кипра. Фактически это был комитет политического действия, скопированный с эффективно работающих организаций еврейского лобби в США.

Я старался и через этот Институт, и лично через сенаторов и конгрессменов и через их аппараты поднять качественный уровень циркулировавшей информации, повысить личную квалификацию «просителей» и «получателей», так чтобы содержание обращений было разумным и правильным – и фактически, и политически. Территориально я перемещался между моей основной базой, Вашингтоном, и Нью-Йорком, Чикаго, Торонто и другими городами Северной Америки. Позже, оставив дела в Вашингтоне на двух своих заместителей, – Алексиса Филактопулоса и Екатерини Кумариану, хорошо ладивших с послом Менелаосом Александракисом, – я даже переехал в Нью-Йорк, где одновременно занимал пост главы отдела печати и информации греческого консульства и где у меня также было хорошо налаженное сотрудничество с постоянным представителем Греции при ООН Георгиосом Папулясом, одним из наиболее блестящих греческих дипломатов. (Во второй половине 70-х – первой половине 80-х годов он также представлял Грецию в Анкаре и Вашингтоне.) Семью я тоже перевез в Нью-Йорк, в купленный мной к тому времени дом на Лонг-Айленде.

Консульство и греческая миссия при ООН помещались в одном здании на 79-й улице в восточной части Манхэттена, и там действовал принцип экстерриториальности, так что люди Киссинджера не могли меня там достать, и я работал более спокойно, чем в Вашингтоне. Бюро печати и информации я переместил из подвала консульства в офисное здание на 5-й авеню, где раньше располагалась Национальная греческая туристическая организация в Америке, сильно пострадавшая от пожара. Правовой статус этой организации у американских властей был неопределенным, и, открыв там Бюро печати и информации, я придал этому зданию статус помещения структуры ООН. Затем я обратился к лидерам греческой общины в Нью-Йорке и попросил их произвести ремонт за счет общины, что они и сделали. Руководитель НГТО перевез свою организацию в Онассис-тауэр на другой стороне улицы и с радостью уступил мне право аренды старого здания на 33 года. Через несколько лет Бюро печати и информации также переехало в Онассис-тауэр.

В решении своих задач я использовал близкие контакты и с АHI, и с сотрудниками сенаторов и конгрессменов, которые занимались внешней политикой, и даже по мере возможности с самими сенаторами и конгрессменами. Например, я много работал с руководителями аппаратов сотрудников комитетов по международным делам сената и палаты представителей конгресса – соответственно, Карлом Марси и уже упоминавшимся мной Джимом Пайросом. Оба представляли собой неиссякаемые источники информации, обращавшейся в конгрессе, и имели большой опыт написания и подготовки законодательства.

Джим Пайрос стал впоследствии моим близким другом и после завершения своей карьеры в Вашингтоне жил в Детройте. Он оказал мне неоценимую помощь в работе. Я также довольно тесно общался и даже, можно сказать, дружил с сенатором Полом Сарбейнсом и членами палаты представителей Джоном Брадимасом и Бенджаменом Розенталем. Сарбейнс и Брадимас считались главными греками конгресса и были важным ресурсом поддержки для греческого лобби в США. Надо сказать, что опыт, приобретенный мной в Центре средиземноморских исследований, и связи с политологами и экспертами в области международных отношений очень помогли мне в моей работе в конгрессе. Многие из специалистов, с которыми я имел там дело, уже были частыми посетителями нашего Центра, и мы были хорошо знакомы.

Огромный вклад в организацию и работу греческого лобби и политическую мобилизацию греческой диаспоры внесли два человека – уже упоминавшийся мной выше Тед Кулумбис и еще один профессор греческого происхождения – Никос Ставру. С Тедом Кулумбисом мы много работали вместе над повышением научного статуса и прикладного значения Центра средиземноморских исследований – готовили аналитические материалы и программные политические документы, организовывали и проводили конференции и семинары, а также занимались издательскими проектами. Никос Ставру стал ответственным редактором «Средиземноморского обозрения»[139], финансировавшегося в Вашингтоне крупным греческим судовладельцем Кириаку.

Но, как я уже отмечал, самую важную роль в налаживании организованного лоббирования греческих интересов и противодействия протурецкой политике США играл уникальный политический деятель Юджин Россидис.

Россидис прославился еще молодым человеком в качестве капитана команды Колумбийского университета, которая под его предводительством единственный раз за всю двухсотлетнюю историю университета выиграла чемпионат по американскому футболу. Неудивительно, что перед воротами университета установлена бронзовая статуя героя во весь рост с футбольным мячом в руке.

Карьера Россидиса в политике была не менее напористой, чем его действия на футбольном поле. В разные годы он занимал различные, в том числе высокие, государственные посты (например, пост заместителя министра финансов в правительстве президента Никсона) и считался одним из самых успешных юристов в Нью-Йорке, наряду со своим партнером, бывшим госсекретарем США Уильямом Роджерсом. Россидис не только создал Американский институт эллинизма, которым управлял как спортивной командой, но и победил в решающей схватке со своим политическим оппонентом Генри Киссинджером. Но об этом чуть позже.

Я уже писал, что не ждал легкой жизни, когда снова ехал в Америку.

И действительно, работать мне и моим коллегам и единомышленникам оказалось очень и очень непросто. Фактически Греция находилась в ситуации, когда ее врагом была не только Турция, но и крупнейшие структуры американского правительства. Поскольку в Америке было мало турецких иммигрантов и не существовало турецкого лобби, турецкую сторону в конфликте с Грецией поддерживали непосредственно заинтересованные службы американского правительства – министерство обороны и госдепартамент. Именно этот фактор резко усугублял противостояние интересов Греции и Турции. Учитывая остроту противоречий, мы безусловно ожидали от оппонентов противодействия своей деятельности, но не знали, какую форму оно примет.

Стратегия наших противников прояснилась достаточно скоро. С одной стороны, американская агентура пыталась – надо сказать, неудачно – создавать «лояльные» Вашингтону группы в греческой американской диаспоре. А с другой – ведущие американские ведомства стремились нейтрализовать наиболее активные кадры греческой стороны, к которым, как позже выяснилось, отнесли и меня. Против меня лично была организована клеветническая кампания в американской прессе. Призванные Киссинджером клевреты опубликовали в газете «Балтимор сан» статью, где обвинили меня во вмешательстве во внутренние дела США и коррумпировании членов американского конгресса посредством крупных взяток. Этим, однако, дело не ограничилось – требование о моей нейтрализации прозвучало и в афинских газетах – в частности, в «Танеа».

Для очернения меня в Греции и среди моих «левых» помощников в США недоброжелатели использовали также намеки о моих предполагаемых связях с ЦРУ.

Кроме нападок в печати, частью кампании стали и «конфиденциальные» доносы лично членам греческого правительства – в частности, Караманлису. Мы, со своей стороны, вскрыли факты происходившего внедрения американской агентуры в греческие СМИ. В Афинах было произведено несколько увольнений и назревал достаточно серьезный скандал с теми греческими издателями, которые допускали злоупотребления, инициируемые иностранными спецслужбами. Параллельная операция, проведенная в греческом МИДе, также выявила лиц, являвшихся слабыми звеньями в цепи противостояния американцам. Что касается меня, то на протяжении всех этих операций я пользовался безоговорочной поддержкой премьер-министра, министра иностранных дел и министра печати Греции. Они, в частности, заставили «Та неа» опубликовать опровержение в отношении выдвинутых против меня огульных обвинений и откровенной фальсфикации моей деятельности.

Должен признаться, что клеветническая кампания, организованная против меня в США и Греции, стоила мне больших нервов и почти вогнала в депрессию. Видимо, вся эта шумиха докатилась и до госдепартамента, потому что Дэн Брюстер счел нужным передать мне послание, в котором он поддержал меня и отметил мой в клад в падение греческой хунты как очень важный и в чем-то даже решающий. Это послание Брюстера было как нельзя кстати и помогло мне восстановить душевное равновесие и оптимизм.

Несмотря на мой официальный статус в греческом посольстве, я с самого начала предвидел, что проблемы в работе у меня могут возникнуть не только с американскими ведомствами, но и с греческими дипломатами и даже с самим послом. Этого опасался и Караманлис, который именно по этой причине дал мне в Афинах специальный номер телефона для оперативного решения вопросов и предложил обращаться по телефону либо лично к нему, либо к Панайотису Ламбриасу, либо к дежурному помощнику на телефоне, который при всех обстоятельствах мог разыскать главу правительства. Но звонить я должен был не из посольства, а с уличного телефона.

Как правило, я звонил из одного ресторана, расположенного неподалеку от здания Капитолия. Обычно я приходил туда, когда в Конгрессе шли дебаты по вопросам турецкой оккупации Северного Кипра и вопросам, связанным с предоставлением американской военной помощи Турции. Интересно, что внимательные сотрудники заведения заметили мой интерес к телефону, и однажды хозяин подарил мне целую пригоршню двадцатипятицентовиков.

Вопрос о слабых звеньях греческой дипломатии напоминает о себе в связи с центральными событиями в эпопее нашей борьбы в конгрессе по этим вопросам. В 1974 году Американский институт эллинизма обвинил Турцию в нарушении американского закона 1961 года «О помощи иностранным государствам» и закона «О военных поставках иностранным государствам» в связи с тем, что турецкие силы на Кипре использовали американские вооружения. Институт призвал госсекретаря Генри Киссинджера осудить Турцию и отказать ей в дальнейших поставках и помощи до полного вывода всех турецких войск с кипрской земли.

Обращение было отклонено, в конгрессе проходили острые дебаты. Для меня и моих коллег это были самые горячие дни. Мы использовали все приемлемые рычаги, чтобы оказать влияние на членов конгресса, видных политиков, высокопоставленных военных. Например, с нашей подачи и при нашем содействии было опубликовано разгромное письмо главному редактору газеты «Вашингтон стар» бывшего главнокомандующего силами ООН в Корее генерала в отставке Джеймса Ван Флита, осудившего агрессию Турции против Кипра и его народа как вопиющее нарушение двусторонних договоренностей США и Турции и союзнических соглашений в рамках НАТО, а также как открытое попрание Устава ООН. Генерал призвал к выводу с острова турецких сил вторжения и возвращению домой более 100 000 беженцев как условию предоставления туркам дальнейшей американской военной помощи[140].

Помню, как тогдашний посол в Вашингтоне господин Менелаос Александракис приглашал меня на прогулки вокруг посольства, чтобы избежать прослушивания, и упрашивал: «Послушай, ты не можешь действовать более умеренно? Каждый раз, когда меня вызывает в госдепартамент Сиско (тогдашний заместитель госсекретаря США Джозеф Сиско. – Прим. авт.), я боюсь получить инфаркт». Очевидно, американцы не слишком церемонились с нашими дипломатами.

В какой-то момент госсекретарь Киссинджер распространил среди сенаторов и конгрессменов «утку» о том, что Греция не возражает против возобновления военной помощи Турции, прерванной в связи с турецкой оккупацией Северного Кипра. Киссинджер настаивал на том, что друзья Греции в конгрессе не должны вести себя более жестко, чем сама Греция.

Фальшивка Киссинджера была вопиющей, потому что греки не могли бы поддержать предложение Киссинджера ни при каких условиях. Я попросил господина Алекандракиса дать опровержение этому слуху от имени посольства, но тот испугался и отказался. Этот разговор я немедленно довел по своим каналам до сведения премьер-министра Караманлиса, и утром следующего дня посол нашел на своем рабочем столе подготовленный текст заявления для публичного распространения.

После того как было оглашено официальное опровержение греческого МИДа, голосование в слушаниях было выиграно нами с преимуществом в один голос. Конгресс одобрил введение эмбарго на военную помощь Турции. Я сразу же бросился к телефону в вышеупомянутом греческом ресторанчике на Капитолийском холме и информировал Караманлиса о нашей победе. Премьер помолчал немного и сказал: «А теперь посмотрим, как дорого мы за это заплатим».

По мнению наблюдателей, в тот момент происходил поворот американской политики от поддержки правительства Караманлиса к ориентации на партию ПАСОК во главе с Андреасом Папандреу. Хотя последний и провозглашал антиамериканизм, на деле его курс ничем не угрожал американским интересам в Греции. (В результате этого поворота ПАСОК оставалась у власти в Греции два десятилетия, вплоть до ухода с политической сцены Папандреу в связи с ухудшением здоровья в 1996 году.)

Как же случилось, что Киссинджер проиграл «игру» по поводу военной помощи? Американский госсекретарь был первоклассным специалистом по международным делам и по делам государственной безопасности. А Россидис был блестящим юристом и внутриполитическим стратегом. И внутренний фактор оказался решающим. Юджин выиграл эту игру, так как организовал фундамент, базу, большинство в конгрессе. Воистину, это была битва гигантов. Предоставление американской военной помощи Турции греческое лобби успешно сдерживало еще целых пять лет. Помощь была возобновлена лишь в 1979 г., после революции в Иране, когда США потеряли своего главного союзника в регионе. Так что проблема турецкого военного присутствия на Кипре остается открытой и по сей день.

Моя скромная роль как участника битвы вокруг событий на Кипре привлекла внимание профессора Киссинджера. Через газеты он постарался повредить Россидису и ряду американских конгрессменов, обвинив их в том, что они получили деньги от греческого правительства, чтобы повлиять на внутренние дела США. Носителем чемодана с этими деньгами газеты назвали меня. Разумеется, никто из этих людей никогда не получал от Греции ни цента, и Киссинджер потерпел еще одно фиаско, поскольку из этой истории вышел большой скандал. Когда дело дошло до обвинения в коррупции упоминавшегося выше конгрессмена Джона Брадимаса, последний дал Киссинджеру такую публичную отповедь, что госсекретарю и его молодцам-журналистам осталось только замолчать.

Никогда не забуду, как однажды вечером я и мой друг Амос Перлмуттер, профессор нашего Центра средиземноморских исследований и известный специалист по военным режимам, оказались в ресторане, где также находился Генри Киссинджер со своей секретаршей, вскоре ставшей его супругой. Кроме нас четверых, в ресторане больше никого не было. На следующее утро Киссинджер, хорошо знавший Перлмуттера, позвонил ему и спросил: «Что вы делали в этом ресторане? Я знаю, что он вам не по средствам». Госсекретарь был в курсе того, что незадолго до этого Перлмуттер встречался с Караманлисом в Париже и, видимо, считал, что мой друг тоже получал деньги от греков.

На самом деле, беседа Амоса с Караманлисом в Париже была совсем о другом: Перлмуттер тогда посоветовал Караманлису не участвовать в готовившейся попытке свержения военной хунты с помощью военно-морских сил, потому что эта попытка была обречена на провал. Так потом и случилось (см. историю с эсминцем «Велос»)[141], но Караманлис, последовавший разумному совету, не скомпрометировал себя этой историей и смог вернуться в Грецию «без потери лица».

Помимо работы с конгрессом, я занимался и другой работой, которую мне доверил Караманлис в связи с кризисом на Кипре. Это была работа с американской прессой. Разумеется, Кипр как независимое государство имел своих представителей в США, однако они, к сожалению, не справлялись с задачей продвижения кипрской точки зрения в американских СМИ. Поэтому по «благословению свыше» я должен был неявно и деликатно заниматься делами Кипра в Вашингтоне. Главная задача состояла в том, чтобы доказывать уважаемым американским журналистам, которые называли Макариоса Фиделем Кастро Средиземного моря, что, по сути дела, Макариос являлся не революционером-радикалом, а фактором стабильности в Восточном Средиземноморье. Кстати, за это меня недолюбливали не только американцы, но и ревнивые киприоты, заметившие, что у меня есть какие-то дела с президентом Кипра и с послом Кипра в США Никосом Димитриу, у которого я бывал ежедневно.

Но в целом можно сказать, что в работе с прессой мне повезло. Я нашел в ведущих американских газетах много своих единомышленников. Среди моих коллег по профессии, с которыми я сотрудничал и даже близко дружил, были известные журналисты из «Нью-Йорк таймс» – редактор Грэхем Хови, шеф вашингтонского бюро Дэвид Байндер, корреспонденты Стив и Коуки Робертс, – и «Вашингтон пост» – старший редактор Филип Гейлин и международные корреспонденты Лоренс Стерн и Душко Додер.

Столь же тесно я общался с международниками из журнала «Тайм» Джерри Шехтером и Строубом Тэлботтом (последний в 1994–2001 годах работал заместителем госсекретаря США, а затем президентом престижного Брукингского института), вашингтонской корреспонденткой журнала «Атлантик мансли» Элизабет Дрю (она потом работала в «Нью-Йоркере»), а также независимыми колумнистами Джозефом Крафтом, Томом Брейденом и Маркисом Чайлдсом. Все, что я рассказывал им о ситуации в Греции, Турции и на Кипре, они воспринимали очень хорошо и использовали в своих статьях. Когда я начал работать советником по вопросам печати и информации в представительстве Греции при ООН в Нью-Йорке, у меня появилось еще одно направление работы – сотрудничество с журналистами аккредитованных при ООН информационных агентств, таких как «Ассошиэйтед пресс», «Юнайтед пресс интернэшнл» и других.

Стремясь воздействовать на американское общественное мнение в благоприятном для Греции направлении, я сумел поработать в таком алгоритме с целым поколением крупных деятелей американской журналистики. Кроме того, я сам долго сотрудничал в качестве корреспондента с журналом «Нейшн», регулярно отправляя туда статьи о положении в Греции при «черных полковниках» и после их свержения.

Во всех перипетиях с американской прессой и вообще с американцами одну из центральных ролей играла пресс-организация господина Ламбракиса, претендовавшая на влияние в греческой и американской политике. Христос Ламбракис был крупным издателем, владевшим группой ведущих газет и журналов в Греции. В отличие от моего отца, прекратившего во время войны издание своей газеты «Неос Космос», отец Ламбракиса, Димитрис, продолжал издавать две свои крупные газеты, – «Элефтерон Вима» и «Афинайка Неа» («Свободная трибуна» и «Афинские новости», соответственно) во время немецкой оккупации. При этом сам Димитрис во время войны находился за пределами Греции, в Каире, где вращался в кругах, близких к греческому правительству в изгнании.

К 1944–1945 гг. регион Ближнего Востока постепенно превратился в арену скрытой борьбы за послевоенное влияние в Юго-Восточной Европе и Средиземноморье между британцами, значительно ослабленными войной и терявшими свои позиции, и американцами, набиравшими силу и теснившими конкурентов. В регионе активизировались представители американских разведывательных служб, которые искали опору для продвижения американских интересов среди влиятельных деятелей Греции и других средиземноморских стран.

Именно тогда генерал Уильям Донован, руководивший американским Управлением стратегических служб и создававший сеть из секретных агентов в Европе, – как выяснилось впоследствии, эта сеть насчитывала после войны около шестнадцати тысяч человек, – сумел склонить к сотрудничеству Димитриса Ламбракиса. Вместе с еще одним греческим промышленником – производителем оружия Продромосом Атанасиадисом (он же Бодосакис, уже упоминавшийся в связи с подготовкой Греции к отражению агрессии со стороны нацистской Германии), издатель подписал с Донованом агентское соглашение[142].

После окончания войны в Греции был принят закон, по которому газеты, выходившие при немцах, больше не могли издаваться, и две газеты Ламбракиса были запрещены в судебном порядке. Однако ловкий издатель привлек не менее ушлых адвокатов и обошел закон, просто переименовав эти газеты в «То Вима» и «Та Неа». Над этой операцией смеялись все Афины, но сути дела это не меняло: две ведущие греческие газеты превратились в проводников американской политики в Греции.

Христос, вставший у руля семейного бизнеса после смерти отца в 1957 году, постепенно превратился в могущественного медиамагната и начал активно вмешиваться в греческую и международную политику. В начале правления «черных полковников» Ламбракис был ненадолго арестован как потенциально опасная фигура, но в дальнейшем продолжал свои издания, а его пресс-организация пользовалась кредитами режима для строительства новой типографии[143].

Кстати, в отличие от Ламбракиса, другая, не менее влиятельная фигура в области СМИ, – владелица и главный редактор центральной национальной газеты «Катимерини», – Элени Влаху закрыла свою газету в знак протеста против цензуры, навязанной диктатурой, и уехала в Лондон, откуда вела активную деятельность против «полковников».

После свержения хунты Ламбракис, как и его отец ранее, играл «американскую игру» в греческой политике. Еще с конца Второй мировой войны он сотрудничал с американцами и теперь пытался в их интересах взять под свой контроль греческое посольство в Вашингтоне и аппарат греческой пропаганды в США. Американцы не доверяли Караманлису, и с их подачи Ламбракис пытался посадить на место посла в Вашингтоне свою креатуру – талантливого, но политически ангажированного журналиста Илиаса Димитракопулоса.

Эта инициатива представлялась мне чрезвычайно опасной, и я постарался ей противодействовать. В личной беседе с министром иностранных дел Греции Георгиосом Мавросом я убедил последнего в том, что назначение Димитракопулоса было бы катастрофой для Греции, поскольку означало бы передачу политической доверенности на ведение греческих дел госсекретарю Киссинджеру. Помню, что от этих слов Маврос чуть ли не подпрыгнул до потолка.

Кстати, именно сын этого самого Мавроса, который в то время учился в Беркли и участвовал в наших операциях против хунты, был «обработан» Димитракопулосом и с подачи последнего начал распространять дезинформацию о том, что я «слишком близко стою к американцам», что на политическом языке означало, что я работаю на ЦРУ. Журналист даже подбил одного из моих подчиненных, по фамилии Рубатис, написать тайный донос премьеру Караманлису, в котором содержались многочисленные обвинения в мой адрес в связи с типичными якобы для меня неэффективностью, непотизмом, грубостью по отношению к известным американским журналистам и, наконец, ленью.

Рубатис поступил недальновидно – желая досадить мне, он поплатился за это своим местом в Отделе печати: Караманлис был возмущен и уволил парня за неэтичное поведение. Правда, довольно скоро Рубатиса подобрали газеты «То Вима» и «Та Неа», сделавшие его своим вашингтонским корреспондентом. Мой бывший сотрудник даже получил кабинет в госдепартаменте. Впоследствии он объявился в Греции в качестве личного секретаря и пресс-секретаря А. Папандреу.

К «играм» Ламбракиса вокруг Илиаса Димитракопулоса подключилось и ЦРУ, заказавшее двум вашингтонским журналистам-фрилансерам книгу, которая на поверхности выглядела как разоблачение Димитракопулоса, а на самом деле была направлена против Юджина Россидиса и AHI. Книга, написанная Расселом Хоу и Сарой Тротт, вышла в 1977 году под названием «Торговцы властью. Откровенный рассказ о зарубежном лоббировании в Вашингтоне»[144]. О связи авторов книги с ЦРУ написала 8 марта 1978 года «То Вима». Дело касалось этой газеты непосредственно – Димитракопулос, родившийся в Америке и предпочитавший жить в Греции, работал в афинском бюро «То Вима», а заодно неофициально выполнял функции ее вашингтонского корреспондента.

В общем, авторы книги атаковали греческое лобби, а главными мишенями избрали AHI и его руководителя Юджина Россидиса, а также активных греков-лоббистов, и в том числе меня. Россидис был представлен ими как агент американских спецслужб, а я вновь фигурировал как хранитель «чемоданчика» с греческими деньгами, покупавший лояльность американских политиков греческого происхождения. Опять пошли в ход мои «грехи», фигурировавшие в доносе Рубатиса (он заблаговременно «слил» писателям копию своего доноса Караманлису). Кроме того, в книге утверждалось, что мы с Юджином ведем дела с деятелями, поддерживавшими хунту.

Очень хитроумно, и как будто бы по другому поводу – в контексте деятельности Димитракопулоса – авторы проводили мысль о «дилетантских ошибках» AHI, которые якобы привели к провалу деятельности института. Все эти утверждения абсолютно не соответствовали действительности и были направлены на дискредитацию греческого лобби в США. На нас с Россидисом просто вылили ушат грязи, а что касается провала AHI, то им и не пахло – организация была прекрасно организована и работала очень эффективно. (Она живет и здравствует уже 45 лет подряд.)[145]

Интересно и весьма необычно, что книга была проанонсирована за два года до ее публикации в нью-йоркском издательстве «Даблдей». 7 сентября 1975 года газета «Балтимор сан» поместила большой материал под заголовком «Внутренние механизмы деятельности греческого лобби в США», в котором делались ссылки на результаты «исследования», проведенного авторами. Появление этого материала в «Балтимор сан» совпало по времени с пиком борьбы по вопросу о запрете на американскую военную помощь Турции и уже упоминавшимся голосованием по этому вопросу в конгрессе США. Это наглядно демонстрировало заказной характер материала и, соответственно, самой книги, вышедшей двумя годами позже.

Примерно в тот же период в газете «То Вима» появилась колонка «Политические сплетни» за подписью С. Эфстатиадиса. В колонке регулярно публиковались заметки обо мне и моей работе, выдержанные в том же духе и даже букве, что и тексты Рубатиса и измышления в книге, которая на тот момент еще не была опубликована. Я уже в это время работал в Нью-Йорке, и там же базировался Эфстатиадис, который был нью-йоркским корреспондентом «То Вима».

Однажды в разговоре с моим хорошим другом Спиридоном Гранитсасом, руководившим тогда пресс-бюро Генерального секретаря ООН К. Вальдхайма, Эфстатиадис сделал следующее признание: «Спирос, скажи своему другу, что он мне нравится, но меня вынуждают причинять ему зло». Через какое-то время я встретился с журналистом и напомнил ему об этом, поблагодарив его за откровенность. Эфстатиадис категорически отрицал свой контакт с Гранитсасом. Я помню, что несколько позже упомянул об этом эпизоде в разговоре с госпожой Рольф, богатой дамой из греческой судовладельческой семьи (и матерью моего друга Костаса Карраса), которая поддерживала своими средствами AHI. Госпожа Рольф так сильно впечатлилась услышанным, что в следующий раз, когда она увидела Эфстатиадиса на приеме в греческом посольстве, она подошла к нему и влепила звонкую пощечину. А мне она потом сказала: «Ты отомщен».

В общем, все это показывает, какую ожесточенную войну развернул Киссинджер против AHI и лично против Юджина Россидиса. А я на всю жизнь попал в черные списки господина Ламбракиса, о чем получил напоминание, уже проживая в России, спустя почти десять лет после описываемых событий.

Я тогда написал интересную серию статей о греках Кавказа под названием «Дети Прометея» и опубликовал их в популярном афинском еженедельнике «Тахидромос», принадлежавшем группе Ламбракиса. Статьи понравились, и три главных редактора ведущих газет этой группы – Бумбурелис, Карапанайотис и Психарис – предложили своему шефу мою кандидатуру в качестве российского корреспондента их объединения. Ламбракис спросил: «Это тот Николопулос, который когда-то работал в посольстве в Вашингтоне?» – «Да, тот», – сказали редакторы. В ответ издатель даже руками замахал: «Ни в коем случае!»

Разумеется, впоследствии газетчики все это мне передали, добавив, что так бывает с каждым, кто осмеливается противостоять господину Ламбракису. Я тогда подумал, что иметь такого мощного врага, как Ламбракис, для меня скорее комплимент. Не зря ведь говорят, что человека можно оценивать не только по его друзьям, но и по его врагам.

О деятельности этого необычного человека, выпестовавшего в своей газетной империи трех греческих премьер-министров и десятки министров, не так давно вышла первая критическая книга Дениса Антипаса под названием «Тссс! Господин Ламбракис спит. Самая противоречивая личность XX века в Греции».

В этой книге Антипас, бывший высокопоставленный сотрудник Ламбракиса, в частности, описывает как его босс распространял свое влияние внутри Греции: «Одним из аспектов стратегии объединения Ламбракиса было проникновение и захват ключевых позиций в государственных службах и на главных государственных и частных предприятиях. Он внедрял своих людей в службы печати и информации в качестве консультантов, получая двойную выгоду: информацию изнутри учреждения и возможность повлиять на него в своих интересах. Эта деятельность заходила порой очень далеко… В рамках данной стратегии он даже поставил своего сотрудника Ставроса Психариса… губернатором Святой горы Афон»[146]. Вот с таким человеком я схлестнулся, работая в США.

В этот период моей жизни в Америке я занимался еще одним важным делом. Как советник посольства по делам печати, информации и культуры, я должен был содействовать развитию греческих исследований в американских университетах, помогать последним в создании соответствующих научных центров и кафедр и помогать в продвижении научных и культурных инициатив.

Я уже давно обратил внимание на отсутствие в США профессиональной сети ученых, занимавшихся исследованиями различных аспектов греческой истории, общественной жизни и культуры, и задумался о создании соответствующей ассоциации. Для меня было очевидно, что объединение ученых, работавших по греческой проблематике, могло бы сыграть важную роль не только в улучшении качества научных исследований в этих областях, но и в повышении общественного интереса в США к проблемам современной Греции.

Необходимо было найти союзника и партнера по этой работе, а также организацию, которая могла бы послужить институциональным «приютом» для ассоциации. Такого партнера я нашел поначалу в лице профессора-историка из Университета Иллинойса в Урбана-Шампейн Дино Джианакоплоса. Дино был ведущим американским византинологом, а также специалистом по истории Средневековья, Ренессанса и отношений между православной и католической христианскими конфессиями. Он знал девять иностранных языков, включая основные европейские языки и русский, и вообще был обладателем уникальной биографии[147]. Джианакоплос горячо поддержал идею создания ассоциации новогреческих исследований и сразу же предоставил мне трибуну для обращения к научной общественности по этому вопросу. Он пригласил меня в качестве основного докладчика на конференцию, которая должна была состояться в Университете Иллинойса 25 марта 1966 года, в связи с празднованием очередной годовщины греческой независимости от Османской империи. Я подготовил доклад и поехал в Урбана-Шампейн.

Там, стоя перед аудиторией профессиональных историков, я говорил о греках США, о проблемах греческих общин в крупных американских городах, а также о богатстве греческой истории и культуры и связанной с этим фактом задаче сохранения национальных культурных традиций. В конце моего доклада я впервые публично заявил о необходимости создания Ассоциации новогреческих исследований и обратился к аудитории с призывом поддержать эту инициативу. К сожалению, в Университете Иллинойса дело не пошло, потому что Дино Джианакоплос вскоре получил предложение перейти в Йельский университет, и с его отъездом база поддержки в Урбана-Шампейн была потеряна. Надо было искать другие возможности.

Еще в 1965 году, когда я прилетел из Парижа в Вашингтон, я познакомился с ученым-литературоведом из Мэрилендского университета Каролосом Мицакисом, за пару лет до этого приехавшим на работу по контракту из Греции. Мы с ним довольно быстро подружились и обнаружили взаимный интерес к продвижению греческой проблематики и налаживанию коммуникации и сотрудничества между учеными-эллинистами. Вскоре мы договорились, что Каролос сделает для меня список таких ученых, работавших в Америке. Это заняло довольно много времени, но в конце концов список был готов и можно было начинать как-то действовать. Мицакис тогда организовывал симпозиумы, и мы думали о том, чтобы сделать Ассоциацию новогреческих исследований приложением к программе симпозиумов Мэрилендского университета.

Надо сказать, что, кроме Мицакиса, в моем поле зрения тогда появился еще один ученый-грек – историк литературы и культуры Василис Лаурдас. Лаурдас был профессором в Университете им. Аристотеля в Тессалоники и одновременно директором государственного Института исследований Балканского полуострова, тесно связанного с МИД Греции. С 1965 года он находился в США как приглашенный профессор по линии госдепартамента и имел хорошие связи в американском правительстве.

Поскольку в начале нашего знакомства я еще работал в греческом посольстве, я считал его важной фигурой и хотел заручиться его поддержкой. Помню, что Лаурдас несколько раз приезжал для в стреч со мной в Вашингтон и мы обсуждали проблемы, связанные с ассоциацией. Вскоре выявились наши разногласия по принципиальному вопросу. Самая крупная наша баталия развернулась в 1967 году в кулуарах первой большой конференции по Греции, проходившей в Университете штата Висконсин в Мэдисоне.

Организатором конференции был Василис Лаурдас, который и приглашал участников. Сама встреча запомнилась мне как вполне приличная, проблема была с некоторыми участниками. В частности, на конференции появился любимчик хунты и профессиональный антикоммунист Димитрис Куссулас, который преподавал в небольшом частном Университете Говарда в Вашингтоне и впоследствии «прославился» тем, что по поручению «черных полковников» писал конституцию Греции, навязанную ими греческому народу в 1968 году. О моральных качествах Кусуласа позволяет судить тот факт, что когда он публиковал в газетах свои статьи и заметки, то подписывался под ними как «Д. Косулас, Гарвардский университет».

Василис Лаурдас тоже придерживался правых политических взглядов и был антикоммунистом, но оказался приличным человеком. Наш с ним основной пункт несогласия заключался в том, что я боялся вмешательства в деятельность создаваемой в США Ассоциации новогреческих исследований греческих дипломатов или православных иерархов и выступал за ее независимость от государства и церкви, а Лаурдас считал, что это неправильно, потому что «мы потеряем контроль». Как бы то ни было, последующие события доказали обоснованность моей позиции. Когда к власти в Греции пришла военная хунта, я еще некоторое время был государственным служащим и было очень важно, чтобы режим не получил через меня и посольство канала влияния на американское научное сообщество. Так что я соблюдал осторожность и старался держаться незаметно.

Хорошо помню, как были сделаны первые реальные шаги к созданию ассоциации новогреческих исследований как научной институции. В 1966 году я участвовал в одном симпозиуме в усадьбе Думбартон-Окс, крупнейшем центре американского и мирового византиноведения в пригороде американской столицы Джорджтауне. Дело было весной, природа ожила, зелень в усадьбе цвела и благоухала.

В перерыве между заседаниями я подошел к профессору Игорю Шевченко, видному ученому, читавшему лекции по византийской истории в Гарвардском и Колумбийском университетах. Мы стали беседовать, и я пожаловался, что у всех этнических и культурных диаспор есть свои научные ассоциации, которые их представляют, а у греков нет.

На это Шевченко ответил: «В следующий раз, когда ты соберешь на симпозиум известных эллинистов, пригласи их на чашку кофе и объясни им, что пора создать ассоциацию ученых, занимающихся новогреческими исследованиями. И пусть каждый положит на стол пятидолларовую бумажку. Это будет твой учредительный комитет. Потом возьми собранные деньги, пойди в магазин и закажи бланки со своим адресом, телефоном и т. д. Когда их получишь, распечатай объявление о создании новой ассоциации и призови к участию в ней всех заинтересованных лиц. Разошли эти приглашения по всей Америке и жди. Вскоре ты получишь ответы. Тогда пригласи всех ответивших на первое заседание Ассоциации и начинайте работать. До выборов тебя можно назначить секретарем, но в дальнейшем нужен хороший президент».

Я серьезно отнесся к совету профессора и начал искать подходящую кандидатуру на пост президента. Шевченко и я были согласны в том, что нам нужен человек, игравший важную роль в новогреческих исследованиях. Но мы оба считали, что он не должен быть греком. Почему? А потому что мы знали, что там, где есть больше одного грека, всегда начинаются распри. Мы опасались застарелой болезни греков – «любви к несогласию»[148] и того, что эта болезнь может погубить зарождающуюся организацию.

Действительно, проблема антагонистического характера греков существует.

В лучшем случае этот антагонизм выливается в Олимпийские игры, а в худшем – в дичайшую конкуренцию, которая разгорается всякий раз, когда греки пытаются что-то сделать коллективно. У греков любое дело начинается с тотальной борьбы за приоритет – кто будет первым, кто станет во главе. Напомню в этой связи слова выдающегося грека, уже упоминавшегося президента Кипра архиепископа Макариоса. Мы как-то летели с ним одни в самолете авиакомпании «Олимпик», возвращаясь спецрейсом из Нью-Йорка в Афины, и беседовали о катастрофе на Кипре в 1974 году. Макариос говорил со мной очень откровенно, объясняя случившееся тем, что греки, занятые политической борьбой в Греции, забыли суть проблемы Кипра и серьезно недооценили турок и Киссинджера. И уточнил с горечью: «Я недооценил противника».

А еще по теме любви к несогласию и амбициозности греков есть старый анекдот о визите императора Николая I в Балаклаву. Он приводится в одном из очерков сборника «Листригоны» моего любимого русского писателя А. И. Куприна. По преданию, выехав на плац, где проводился смотр войск береговой охраны (войска были составлены из остатков греческих добровольцев, воевавших в российском флоте при Екатерине II), император обратился к войскам: «Здорово, ребята!» В ответ – мертвая тишина. Император повторяет: «Здорово, ребята!» Ответ тот же. «В чем дело?» – интересуется Николай I у командира греческого балаклавского батальона. Тот отвечает: «Ваше величество! Здесь нет ребят. Здесь все капитаны». Не лишенный чувства юмора император видоизменил свое обращение: «Здорово, капитаны!» В ответ раздалось дружное: «Кали мера, Ваше императорское величество!»[149]

Но вернемся к Ассоциации. Я продолжал искать подходящего для нее президента, и наконец моя приятельница (а впоследствии и помощница по вопросам культуры в греческом посольстве) Эли Дубински-Травлу предложила кандидатуру одного профессора из Принстонского университета, Эдмунда Кили, который являлся переводчиком и личным другом греческого поэта и лауреата Нобелевской премии Йоргоса Сефериса. Кили блестяще знал греческий язык, жил в Греции и был женат на гречанке. Я решил, что он поймет суть дела.

Позвонив Кили, я обратился к нему со следующими словами: «Мы создаем Ассоциацию новогреческих исследований и ищем кого-то вроде короля Оттона, который после революции 1821 года и освобождения Греции от турецкого ига был поставлен на место лидера нового греческого государства, чтобы избежать его распада». Кили рассмеялся, поняв, в чем дело, и потом еще несколько лет шутил, что является королем Оттоном MGSA.

В общем, все заветы профессора Шевченко и мои собственные усилия сработали великолепно. В 1968 году Каролос Мицакис получил деньги от Мэрилендского университета на проведение симпозиума по сравнительному литературоведению. Каролосу нужна была помощь, и мы с ним заключили сделку: я обязался помочь ему с симпозиумом, он мне – с Ассоциацией новогреческих исследований. Взяв подготовленный ранее список эллинистов, мы провели тщательный отбор и пригласили на симпозиум в Колледж-Парк около пятидесяти человек, представлявших различные американские университеты.

После окончания симпозиума, прошедшего, кстати, весьма успешно, мы с Мицакисом, уговорив желающих остаться, проводили всех в кафе-«подвальчик» цокольного этажа центрального конференц-центра Мэрилендского университета, где провели первое историческое заседание MGSA[150]. Именно в «подвальчике» были выложены на стол заветные пятидолларовые бумажки, и там был избран временный исполнительный комитет из десяти приглашенных ученых для руководства первым этапом институционализации. Кстати, свои пять долларов прислал и Василис Лаурдас. После прихода к власти в Греции военной хунты Василис, который воспринял ее резко отрицательно, переоценил свою позицию в нашем с ним споре и передал мне записку с признанием, что ошибался, а я, наоборот, был прав.

В избранный на нашем заседании временный исполнительный комитет вошли Джон Энтон (Университет Эмори), Питер Бин (Дартмут-колледж), Андонис Декаваллес (Университет Фэрли Дикинсона, штат Нью-Джерси), Томас Дулис (Портлендский государственный университет), Мэри Гранос (Детройтский технологический институт), Эдмунд Кили (Принстонский университет), Каролас Мицакис (Мэрилендский университет), Байрон Тсангадас (Университет Колорадо в Боулдере), Питер Топпинг (Университет Цинциннати) и я. С нашей с Мицакисом подачи Э. Кили был избран председателем комитета, а я стал секретарем. В отчете о проведении заседания мы с Кили и Мицакисом фигурировали как «ведущие участники».

Главными задачами временного комитета на тот момент были рассылка писем и информационных материалов и рекрутирование новых членов в MGSA.

К тому моменту я уже работал в Университете штата Нью-Йорк, так что мой офис в здании социальных наук в Олбани был какое-то время рабочим штабом созданной нами Ассоциации. Мне помогал молодой оперативный ассистент, а кроме того, в нашем распоряжении была бесплатная телефонная линия, предоставленная мне как координатору международных программ SUNY. Этой линией я был обязан губернатору штата Нельсону Рокфеллеру, который очень заботился об университете. Доступ к телефонной связи в любое время дня и ночи также очень пригодился мне, когда я начал свою лоббистскую деятельность против режима хунты.

Еще одним важным направлением работы комитета стала выработка устава, или, как мы его называли, конституции организации. В этой работе ведущую роль сыграл Питер Бин, через пару лет сменивший меня на посту секретаря (мои обязанности в SUNY, в том числе деловые поездки за рубеж, требовали от меня много времени и сил, и я был рад передать эту организационную работу своему коллеге). В 1970 году состоялась первая сессия Ассоциации новогреческих исследований, на которой конституция была утверждена, а Э. Кили был избран президентом организации сроком на три года. После этого секретариат MGSA переехал в Принстонский университет, по месту работы Эдмунда Кили.

В последующие годы Ассоциацией руководили другие известные ученые – Лили Макраки[151], Джон Петропулос[152] и др.

Надо сказать, что все руководители первых лет активно занимались организацией международных научных симпозиумов по греческой проблематике, а также деятельностью, направленной на оказание помощи существующим и новым научным центрам этого профиля в усовершенствовании их программ.

Так что все развивалось в соответствии с нашими планами и почти идиллически, если не считать непрекращающейся борьбы между историками и филологами за влияние внутри ассоциации. Речь шла о содержании и приоритетах деятельности MGSA.

Филологи, которых представляли главным образом Э. Кили и П. Бин, предпочитали заниматься такими темами, как, например, роль и место греческой поэзии в греческой и европейской литературе, особенности художественного и языкового стиля ведущих греческих писателей, языковые формы новогреческого языка и другими вопросами, которые я считал относящимися к «башне из слоновой кости». Историки – Дж. Петропулос, Л. Ставрианос[153] и я – настаивали на внимании к историческим темам – борьбе за независимость Греции, истории создания современного греческого государства, ирредентистским войнам за возвращение исконно греческих территорий и др. Так, в постоянных дискуссиях, в непрерывном поиске компромисса, мы и жили, и работали в это время.

Однако вскоре внутри MGSA началась борьба, инспирированная военной хунтой в Греции. Через своих сторонников в США хунта стремилась сделать Ассоциацию инструментом политики тогдашнего греческого режима, расширив ее функции для пропаганды военной диктатуры. Дело дошло до того, что в какой-то момент через греческого консула в Бостоне «черные полковники» попытались выкупить MGSA, тайно предложив руководству значительную сумму денег.

Однако эти планы потерпели полное фиаско. Тогдашний президент Ассоциации новогреческих исследований госпожа Лили Макраки и ее коллеги наотрез отказались от взятки и прекратили всякие отношения с греческим консульством. В этой связи вспоминается один любопытный эпизод. В 1971 г. Ассоциация новогреческих исследований организовала в Гарвардском университете большой симпозиум в честь 150-летней годовщины греческой революции. На этом праздновании руководство MGSA вручило премию Ассоциации Андреасу Папандреу, который был в то время политическим изгнанником и работал профессором в Университете Йорка в Торонто. Папандреу стал первым лауреатом премии нашей Ассоциации.

На церемонии вручения премии с пламенной речью в поддержку ведущего оппонента режима «черных полковников» выступил известный ученый-балканист, профессор Лефтен Ставрианос из Северо-Западного университета в Чикаго. После этой речи представитель греческой диктатуры Ладопулос демонстративно покинул зал заседаний, чему все присутствовавшие сторонники демократии чрезвычайно обрадовались.

Вслед за Ладопулосом ушел и греческий епископ Бостона, которому его сан предписывал избегать всякого рода распрей среди греческой диаспоры в Америке. Мы понимали его позицию, поскольку, как я уже писал, расколы всегда были главной слабостью греческого общества и в Греции, и в диаспоре. Но при этом мы не могли разрешить военной хунте распространять свое влияние в США, и MGSA осталась независимой и по духу оппозиционной военной хунте структурой.

Ассоциация новогреческих исследований существует и по сей день.

Она придерживается междисциплинарного подхода и в настоящее время объединяет ученых, работающих в программах по языку, истории, политике, экономике, общественному развитию и культуре поствизантийской и современной Греции более чем в пятидесяти университетах Северной Америки. Развивая диалог и сотрудничество между этими структурами, MGSA вносит огромный вклад в укрепление институциональной базы и продвижение проблематики новогреческих исследований в широкой академической среде.

В тех же целях Ассоциация новогреческих исследований аффилирована и сотрудничает с ведущими профессиональными организациями ученых, такими как Американская историческая ассоциация, Американская филологическая ассоциация, Американская ассоциация содействия славянским исследованиям, Ассоциация международных исследований и др. MGSA активно участвует во всех научных мероприятиях, где обсуждаются проблемы современной Греции, и каждые два года проводит собственный международный симпозиум, который признан как самый важный форум такого рода в мире. Труды симпозиума публикуются в Ученых записках Ассоциации. Шестнадцать томов таких записок вышли в Америке до 2000 года, и еще десять – уже в новом столетии.

MGSA также издает ежегодный бюллетень и большое количество отдельных публикаций, очерков, рабочих документов. Кроме того, под ее эгидой два раза в год выходит журнал «Новогреческие исследования»[154], который является авторитетным научным изданием по проблемам сегодняшней Греции. Можно без преувеличения сказать, что Ассоциация внесла большой вклад в американскую и международную науку, а также в современную науку нашей страны. Я очень горжусь тем, что стоял у ее истоков.

В период организации Ассоциации и в первые годы ее работы я много раз председательствовал на панельных дискуссиях, организованных в рамках национальных конференций MGSA, участвовал в региональных и национальных конференциях Американской ассоциации содействия славянским исследованиям, рецензировал книги для Американского исторического обозрения.

Для повышения уровня греко-американской печати я также придумал учредить издательство, специализировавшееся на литературе о Греции. Издательство получило название «Пелла» по имени греческого городка, античной столицы Македонии при царях Филиппе Македонском и Александре Великом. Этот городок был также родиной Леандроса Папатанасиу, владельца типографии, печатавшей книги для крупных американских университетских издательств – Гарварда, Йеля, Принстона и т. д.

Когда я предложил Леандросу идею создания издательства, он изумился: «Как я могу быть издателем?! Я простой типограф». – «Леандрос, мы создадим для тебя совет из лучших профессоров греческого происхождения», – успокоил я скромника. В итоге Леандрос согласился и даже взял на себя основные затраты.

Вскоре был создан и издательский совет, главную роль в котором играли неоднократно упоминавшийся профессор Кулумбис и профессор Колумбийского университета и учредитель Центра византийских и новогреческих исследований в колледже Квинс в Нью-Йорке профессор Гарри Псомиадис[155]. Кстати, по предложению профессора Псомиадиса, которое он сделал мне еще в начале моей научной и административной карьеры в SUNY, я занимал в этом центре пост ассоциированного исследователя. Вместе с профессором Псомиадисом мы создали также особый семинар в Нью-Йоркском университете (в здании, располагавшемся рядом с Нью-Йоркской публичной библиотекой в центре Манхэттена).

Семинар был посвящен проблемам государственности в новой Греции.

И новый центр, и семинар способствовали консолидации исследователей Греции в различных областях знания, а также изданию новых и интересных монографий, статей и других публикаций, которые желающие легко могут сегодня найти в любой библиотеке Америки.

Все это происходило до 1979 года, и надо сказать, что к этому моменту MGSA уже прочно встала на ноги. Кипрские дела несколько утихли, американский конгресс занялся уже другими крупными международными проблемами, а в Греции политическая жизнь развивалась вокруг противостояния Караманлиса и Папандреу.

Я понимал, что моя деятельность в США подходит к концу. Надо было решать, что делать дальше. Некоторое время я провел, перемещаясь между Вашингтоном и Афинами и пытаясь определить свои перспективы в Греции.

Я размышлял о возможности вхождения в греческую политическую жизнь – например, о работе личным помощником Константиноса Мицотакиса и затем в каком-то качестве в греческом парламенте. Политика меня глубоко интересовала, и я умел добиваться своих целей в политической работе. Что было не менее важно, я уже установил рабочие и почти дружеские отношения с основными фигурами греческого политического ландшафта после режима военной хунты – Мицотакисом, Караманлисом, Теодоракисом.

Все это выглядело достаточно обещающе, но затем случилось неприятное: вернувшись в Грецию, Караманлис избавился от Мицотакиса. В общем-то, все было понятно – эти два деятеля придерживались слишком разных политических убеждений: Мицотакис был либеральным политиком, а Караманлис – политиком правого толка, который реализовал возможность войти в историю в качестве единоличного лидера нации. Он обещал королю вернуть его в Грецию, но не выполнил данного монарху обещания. Точно так же Караманлис не собирался делить власть с наследником венизелистской традиции, тем более что в свое время Мицотакис весьма успешно конкурировал с А. Папандреу за лидерство в партии «Союз центра». Это, кстати, тревожило и большинство греков – они боялись повторения политических распрей 1967 года и хотели одного Караманлиса.

Таким образом, Константинос Мицотакис не получил никакого поста в правительстве Караманлиса по возвращении последнего из Парижа и отбыл к себе домой на Крит. Интеллектуал Микис Теодоракис тоже был отстранен от активного участия в политике и отправился заниматься музыкой. Караманлис остался главным хозяином политической игры. На тот момент я был очень близок к Мицотакису, и рикошет от его отставки попал в меня. Поскольку на политическом небосклоне не происходило ничего, за что я мог «зацепиться», а Мицотакис не мог мне реально помочь, я остался с туманной перспективой работы на греческое правительство по контракту.

Существовала и другая возможность. Я очень скучал по своим академическим занятиям и мог вернуться к научной деятельности. В это время неожиданно произошло то чудо, на которое я уже не надеялся. В 1980 году правительство Караманлиса ушло в отставку и его сменило правительство Георгиоса Раллиса. Константинос Мицотакис был назначен министром иностранных дел, и наши рабочие отношения возобновились. Возникла возможность переехать из Нью-Йорка в Москву в качестве советника по печати и культуре греческого посольства.

Я говорю, что это было чудо, потому что моя дальнейшая научная деятельность напрямую зависела от возможности работать в России, о чем мы неоднократно ранее говорили с моими греческими менторами – Свороносом и Димарасом. Вакансия в посольстве в Москве открылась в связи с тем, что в 70-х годах состоялся официальный визит Караманлиса в Москву и был подписан целый ряд соглашений о сотрудничестве между СССР и Грецией.

Этим шагом Караманлис «открыл дверь в Россию», предварительно добившись вхождения Греции в европейский Общий рынок. Тем самым благодаря Караманлису Греция сменила свою внешнеполитическую ориентацию, отойдя от исключительной опоры на США. Разумеется, как специалист по России, я должен был участвовать в процессе возобновления греко-советских отношений, прерванных на семьдесят лет из-за гражданской войны в Греции и всеобщей холодной войны.

Моя новая миссия была возложена на меня лично Мицотакисом, который предупредил меня, что подчиняться и докладывать я должен буду непосредственно ему. В 1990 году мой начальник стал премьер-министром и в этом качестве в июле 1991 года совершил официальный визит в СССР с посещением черноморских портов – бывших исторических греческих поселений. К слову сказать, никогда не забуду, как греческого премьера приняли краснодарские греки в Анапе. Они устроили застолье прямо на главной улице города, в духе традиционных уличных греческих посиделок. Мицотакис проявил себя как достойный наследник древних ораторов, когда-то витийствовавших в этих местах. А огромный норвежский катамаран, на котором возили министра, отдаленно напоминал древний «Арго», на которым Ясон с товарищами прибыл в эти места в поисках Золотого Руна.

Итак, дорога в Россию была для меня открыта.

2. И снова личная жизнь в Америке

Но вернемся к началу описываемого мной американского периода.

Так как я понимал, что моя семейная жизнь в Париже закончена, в Америке я точно ощущал, что должен найти жену, иметь детей и вести нормальный образ жизни. Однако мой образ жизни мало располагал к семейным идиллиям, на которые я был настроен, унаследовав от матери некоторую романтичность.

В результате все произошло совершенно неожиданно.

Одна из моих знакомых обратилась ко мне с просьбой помочь ее подруге, которая нечаянно упала с лестницы, получила множественные переломы и сейчас лежала в своем доме в гипсе. Больной надо было раз в день приносить гамбургер, а моя знакомая работала далеко, и ей трудно было ездить через весь город из-за одного гамбургера. «Если можешь, – сказала она, – помоги, ведь это на соседней от тебя улице».

Я согласился и стал ходить к «загипсованной» девушке каждый день. Естественно, мы разговорились. Выяснилось, что по профессии девушка палеоботаник и врач с неоконченным образованием и что она работает в библиотеке Смитсоновского института, крупного музейного комплекса в Вашингтоне. Кроме того, она рассказала, что время от времени возит ночных пассажиров на самолете-аэротакси, добавив при этом, что иногда допускает в полете технические ошибки, которые приходится выправлять второму пилоту. Позже мы много балагурили на эту тему.

Когда с больной сняли гипс и наши встречи должны были закончиться, я предложил моей новой подруге оставить работу в аэротакси. На это она мне шутливо ответила: «Ты мне не отец и не муж, чтобы указывать, чем мне заниматься, а чем нет». – «Ну почему же, – парировал я, – в отцы я, конечно, не гожусь, а вот мужем мог бы стать». – «Я подумаю», – уже серьезно ответила девушка. Мою новую подругу звали Робин Джонс, и через несколько дней она сказала мне, что пора познакомиться с ее родителями.

И вот мы стоим перед большим особняком в аристократическом Джорджтауне и звоним в дверь. Нам открывает швейцар в ливрее и сообщает, что хозяйка ожидает нас в библиотеке. Мы проходим внутрь дома и обнаруживаем респектабельную даму, сидящую в кресле. «Спасибо Вам, что вернули нам дочь», – произносит дама, протягивая мне руку. Позже выяснилось, что мама Робин, госпожа Полли Джонс, урожденная Кук, – дочь крупного вашингтонского банкира, а ее покойный муж, тоже банкир, был к тому же основателем Первого Национального Сити-банка Вашингтона. К сожалению для своих родителей, Робин вот уже два года как оставила их дом и жила своей самостоятельной жизнью, в которой было что-то от жизни хиппи. Она редко наведывалась в Джорджтаун.

Оказалось, что отец Робин – один из заместителей госсекретаря США, дипломатический работник со стажем, в прошлом занимавший посты торгового атташе, вице-консула, консула и посла США в таких странах, как Иран, Египет, Великобритания, Тунис, и, главное, начавший свою дипломатическую карьеру в Греции. Звали его Джордж Льюис Джонс. В Греции он находился в 1940 году, еще до вступления Америки в войну с Германией. Греки в это время успешно выгоняли из Албании войска Муссолини. Это была первая победа над фашизмом, но ее цена оказалась очень высокой: тысячи греческих солдат остались без ног в результате обморожения и последующей ампутации.

В то время не существовало защитных средств от холода в горах, и весь мир сочувствовал пострадавшим грекам. Господин Джонс изобрел очень простую и недорогую инвалидную коляску и создал цех по изготовлению этих устройств. Тем самым он очень помог многим безногим солдатам, заполнившим греческие больницы. После прихода в Афины немцев, выбросивших раненых из больниц, бедняги переселились на улицы. В частности, Афины были переполнены людьми, передвигавшимися в колясках. Костылей, кстати, в то время тоже не было. Джонсы показали мне несколько фотографических альбомов. В разговорах выяснилось, что в Афинах они жили в Психико, недалеко от дома, где я жил, когда был шестилетним мальчиком.

Мама Робин в то время была беременна ею и добровольно работала медсестрой в одном из афинских военных госпиталей. Вскоре немцы выгнали из Греции всех иностранных дипломатов нейтральных стран. Семья Джонсов попала в Египет, где в 1942 году родилась Робин. Она родилась в момент, когда немцы уже подходили к Каиру, но были остановлены в знаменитом сражении при Эль-Аламейне. Как я уже писал, в этом сражении принимал участие мой двоюродный брат Дори. Разумеется, все эти факты произвели на меня огромное впечатление.

В 1966 году мы с Робин поженились. По настоянию Робин свадьба была организована на высочайшем уровне. Нас венчали в Национальном англиканском соборе Вашингтона, на строительство которого предки Робин сделали крупные пожертвования. На свадьбе присутствовали более семисот приглашенных гостей, в том числе православный архиепископ всей Америки и Канады, прочитавший пожелания от Константинопольского патриарха, сенаторов, послов и других высокопоставленных лиц. После свадьбы состоялся шикарный прием в загородном клубе Чеви-Чейс, одним из попечителей которого была любимая бабушка Робин, Мэри Кук.

Госпоже Кук было без малого девяносто лет. Она выглядела как довоенная аристократка, самая настоящая «южная леди», у которой было двенадцать человек прислуги. Мэри обожала внучку и полюбила также и меня. Кстати, она научила меня пить мятный джулеп – любимый напиток американских южан. На свадьбу мы получили от бабушки в подарок четырехэтажный дом в том же Джорджтауне. Из зарабатывающей себе на жизнь аэротаксистки Робин как по волшебству превратилась в вашингтонскую принцессу, и мы стали жить припеваючи.

Вскоре после этого в Греции произошел военный переворот, и я оказался в оппозиции, потеряв работу в посольстве и статус дипломата. В этой связи меня пригласил на обед в дипломатическом клубе мой свекор и сказал мне следующее: «Мой мальчик! Ты стал членом американского истеблишмента. Поэтому мы тебя не бросим, найдем тебе хорошее место в одном из крупных банков Нью-Йорка. У тебя есть на это право». Разумеется, я чувствовал себя не в своей тарелке, не желая идти его путем, – ведь он женился на богатой, – и потому вежливо отказался от его помощи. К тому времени я уже нашел себе место преподавателя Государственного университета штата Нью-Йорк в Олбани и собирался туда переехать. Робин ничего не имела против и помогла найти квартиру для нашего совместного проживания.

Хотя город Олбани и является столицей штата, он тем не менее немного напоминает провинциальные города Русского Севера. Он тоже стоит на северной дороге, в направлении Монреаля. Вокруг – красивые, холмистые места. Первыми поселенцами тех мест были голландцы, поэтому часто возникало ощущение, что находишься внутри произведений голландской живописи. После нервотрепки Вашинтона мне там было очень комфортно. Я окунулся в работу с головой, но Робин скучала по бабушке. У них было много общего: в госпоже Кук тоже было что-то от хиппи, как и в самой Робин до нашего брака. В конце концов, Робин стала посещать бабушку каждую неделю, а потом осталась у нее жить. Наш шикарный четырехэтажный дом мы сдали в аренду.

К востоку от Олбани располагалась Новая Англия. Там на мысе Кейп-Код, недалеко от усадьбы Кеннеди, находилась на берегу океана маленькая усадьба семьи Джонс. Мои новые родственники частенько приезжали туда на уик-энд, а по праздникам и на более длительное время. Меня тоже туда приглашали. Мой свекор занимался тогда главным образом рыбалкой, а также живописью – он был неплохим художником-любителем. У Робин было двое братьев: один – начинающий дипломат, впоследствии ставший банкиром, а другой (полагаю, под моим влиянием) стал журналистом. Наше общение было чрезвычайно приятным.

Неожиданно я получил приличное наследство от умершего в Триесте дяди Константина Протеджико, старшего брата моей мамы, нажившего за свою жизнь в этом вольном балканском городе приличное состояние и оставившего средства для покупки домов всем своим племянникам. На эти деньги я приобрел очень неплохой дом в Олбани в расчете на то, что Робин станет приезжать туда. Но она там ни разу не появилась, в отличие от своего отца, побывавшего там дважды. Таким образом, я встречался с Робин или в усадьбе на мысе Кейп-Код, или в Вашингтоне. Потом я понял, что для нее как южанки муж был не главным приоритетом – на первом месте находился клан.

Центром клана, несомненно, была бабушка Кук – в нем царил полный южный матриархат. Поскольку Мэри была ко мне весьма расположена, я обратился к ней с просьбой помочь мне и моим друзьям в лоббировании против «черных полковников» и против американской политики, которая их поддерживала. «Южная леди» хитро на меня посмотрела и согласилась.

Вскоре мы с бабушкой Кук начали давать приемы и почти что балы в честь разных греческих политических фигур из демократического лагеря. Все эти мероприятия проходили в шикарной резиденции госпожи Кук на Массачусетс-авеню в Вашингтоне. Я уверен, что американское правительство не обращало бы на них никакого внимания, если бы бабушка не приглашала туда весь вашингтонский свет. Эта тактика возымела действие: греческие демократы вошли в моду, о них стали писать газеты, их стали всюду принимать.

Все это не могло понравиться госдепартаменту, и я снова попал в черные списки, на этот раз уже в Америке. Под меня постоянно копали, проверяли мои налоговые декларации, но безуспешно – у меня все было в порядке. А Мэри Кук и подавно не трогали: пойти против нее никто бы не решился.

Кратко расскажу об одной истории. У меня была машина «Вольво», на которой я раз в неделю ездил из Олбани в Вашингтон и обратно. Однажды на кольцевой дороге я заметил, что за мной следят – сзади шла крупная американская машина. Внезапно, на крутом повороте, машина резко пошла на обгон, а потом так ударила меня в бок, что мой «Вольво» буквально взлетел на воздух. Однако устойчивость этой модели позволила моей машине, пролетев около ста метров вниз над склоном холма, встать на все четыре колеса у его подножия – и это спасло мне жизнь. Краем глаза я заметил, что преследовавшая меня машина развернулась, нарушая все правила, и уехала на большой скорости. Я понял, что кто-то очень сердит на меня…

Все это происходило при Никсоне. Потом жизнь как-то нормализовалась. Видимо, было решено, что я достаточно наказан. В конце концов, после семи лет правления полковников в конгрессе США появились люди, сомневавшиеся в правильности американской поддержки их режима. В правительственных кругах начался диалог. Сторонники диктатуры, в основном в Пентагоне, тоже стали в ней сомневаться, потому что греческий диктатор, полковник Пападопулос, начал заниматься «отсебятиной». Появилась опасность, что он пойдет по пути арабского лидера Насера. (Интересно, что в свое время Пападопулос действительно носил в армии кличку «Насер».)

В нашей семейной жизни тоже обозначился кризис. В возрасте девяноста пяти или девяноста шести лет умерла бабушка, и Робин осталась одна, поскольку, как я уже упоминал, она никогда не была близка к другим членам семьи. Робин вернулась в наш четырехэтажный дом, где жила одна и, полагаю, впала в депрессию. Состоялся совет клана. Именно тогда у меня в Олбани ночевал свекор. Он сказал: «Мой мальчик! Мы перед тобой виноваты». Видимо, имелось в виду состояние психики Робин. Наблюдавшие ее психиатры заключили, что она не сможет заниматься более ничем, кроме своей собачки. Речь пошла о разводе.

Я, разумеется, отказался от любых материальных претензий, и в 1976 году мы официально расстались.

Вскоре после смерти бабушки стали уходить со сцены и другие герои моего повествования: умер свекор, за ним ушли мама Робин и двадцатилетний младший брат – все от алкоголизма. После кончины практически всего клана Джонсов их дом был продан, а дипломатический архив Джорджа Льюиса выброшен на свалку.

Я это понял, когда нашел унесенные ветром листки из архива свекра с грифом «секретно» под кустом в парке. Робин бросила все, ее ничего не интересовало.

Молниеносный крах их клана чем-то напоминает сегодняшний кризис в Америке, столь же неожиданный и быстротечный. Надо сказать, что Робин – единственной из всей семьи – удалось выжить. После нашего расставания моя бывшая жена жила в квартирке неподалеку от собора, в котором мы венчались.

Со временем Робин вернулась в храм – к единственной своей надежде. Она стала вести полумонашескую жизнь и при встрече со мной осеняла меня крестом со словами «Помоги тебе, Господи!».

Однако с годами Робин стала чувствовать себя лучше и даже завела ребенка. Мальчик вырос и стал офицером в американской морской пехоте. По словам Робин, отец ребенка погиб на лодке в море. Надо сказать, что когда-то Робин, имевшая диплом капитана морского судна, участвовала в перегоне морских парусников от верфей до портов приписки на Восточном побережье США, а также дважды в год – весной и осенью – подрабатывала в команде парусной яхты, курсировавшей от мыса Код до Карибских островов и обратно. Однажды, еще в начале наших с Робин отношений, мы отправились на морскую прогулку на такой же парусной яхте. Внезапно налетел шторм. Яхту бросало как щепку, а вокруг были каменистые острова.

До сих пор помню, как, повиснув на носу яхты «Уэстерли-22», я изо всех сил отталкивался ногами от подводных камней, на которые нас несло течением. Каким-то чудом яхта вывернулась, и мы попали в маленькую бухту, где бросили якорь. В каюте мы буквально рухнули на свои койки и заснули. Проснулись мы часов через двенадцать и обнаружили, что наша яхта стоит, упираясь своим двойным килем в песок в полосе отлива. Когда начался прилив, все встало на с вои места, и мы благополучно вернулись домой. Так и вся наша семилетняя жизнь с Робин: сплошные и неожиданные штормы…

Разумеется, после пережитой катастрофы я какое-то время не искал отношений с женщинами. Однако все же я жил не в вакууме. Знакомая дама, супруга профессора Массачусетского технологического института, решила, что мне негоже вести холостяцкий образ жизни, и познакомила меня с одной молодой греко-американкой по имени Мэри Лавиолетт, которая работала в администрации Бостонского университета и участвовала в издании американской версии журнала «Элефтерия» (по-гречески – «Свобода»). Я же сотрудничал с европейской версией этого журнала, выходившей в Швейцарии на французском языке.

В то время мне очень нужна была помощь, и я начал контактировать с Мэри по вопросам греческого лобби. В результате этих контактов Мэри переехала в Вашингтон и стала ответственным секретарем уже упоминавшегося Американского института эллинизма под руководством Юджина Россидиса. До сих пор она считается одним из учредителей этого института.

Другая дама, греко-американка и супруга одного из спонсоров того же института, тоже решила, что нас с Мэри Лавиолетт было бы неплохо сосватать. Эти две дамы взялись за дело. Идея супруги-помощника соблазнила меня, идея выйти замуж за известного грека соблазнила Мэри. При этом моя новая подруга была достаточно миловидна. Отец Мэри был главным инженером фирмы «Дженерал Электрик». Ее мама, гречанка по происхождению и тоже образованная женщина, химик по специальности, была заинтересована в том, чтобы дочь вышла замуж за приличного грека. И короче говоря, «конец – делу венец». Мы поженились.

Мэри мне очень помогла в работе, хотя сам факт моей женитьбы на ней дал повода моим американским оппонентам, в частности сотрудникам аппарата господина Киссинджера, распускать в СМИ слухи о том, что Американский институт эллинизма получает деньги из Греции в нарушение законодательства о лоббистских организациях. Начался скандал, в результате которого я должен был вместе с Мэри переехать в Нью-Йорк и обосноваться в ООН, где Киссинджеру было труднее меня достать. Переехав в Нью-Йорк, я быстро открыл при греческом представительстве службу печати и информации, подыскал для нее здание, оборудовал его и далее пользовался установленным там принципом экстерриториальности. В этой суматохе Мэри потерялась и больше не хотела заниматься политикой. Мы купили дом на Лонг-Айленде в маленьком порту Бейвиль. Это место располагалось на западном берегу Лонг-Айленда, напротив Нью-Йорка. Тамошний пейзаж неизменно напоминал мне об Эгейском море.

Дом был в пятидесяти метрах от берега, и летом мы купались по два раза в день – утром и вечером. Дом был всегда открыт и полон друзей, чего не одобряла моя жена. Мы ловили скумбрию прямо на пляже и готовили ее там же. На Лонг-Айленде у нас с Мэри родился сын Антон. В целом это был спокойный и тихий период моей жизни. Сын рос, катался на пони, и когда его спрашивали: «Откуда ты, мальчик?», он всегда отвечал: «Я из Бейвиля».

В начале 1980 года мы переехали в Москву. Первым приехал я, а месяца через два – Мэри с ребенком. К сожалению, в Москве у нас появились сложности, поскольку Мэри предпочитала как можно чаще бывать в Афинах, где к тому времени уже жили ее родители и старший брат Пол. Все они были люди с техническим образованием. И в Греции Мэри не сидела без дела – реставрировала мой дом в Каритене и писала диссертацию, получившую золотую медаль в Школе бизнеса Нью-Йоркского университета. Таким образом она развивала семейные образовательные традиции.

Но при этом, как это часто бывает в подобных браках, через какое-то время наши с Мэри интересы довольно сильно разошлись. Она увлеклась нетрадиционными религиями и занялась астрологией и библиомантией – гаданием на Библии. Когда Мэри была в Москве, она активно общалась с дипломатами, но преимущественно западных посольств. Я был далек от религиозных экспериментов и эзотерики. Дома я проводил мало времени – у меня было много работы и, кроме того, я хотел общаться с русскими. И так далее. Каждый из нас был в чем-то виноват. Словом, отношения не получились и в конце концов мы расстались.

Глава седьмая

Переезд в Москву и жизнь в России

(1980–1991 гг.)

1. Начало моей жизни в России. Из истории греческой диаспоры. Работа в греческом посольстве. Переход в журналистику. Поездки, научные и культурные контакты

Когда я в декабре 1979 года звонил из Нью-Йорка в греческий МИД министру Мицотакису и просил о возможности поехать в посольство в Москву, Мицотакис сказал: «Ты поедешь при одном условии: ты должен быть там в течение трех дней». Я ответил, что согласен, поехал и купил билет – и сразу улетел в Афины. Там мне быстро сделали въездную визу в посольстве СССР, и следующим самолетом я уже летел в советскую столицу.

В Москву я попал в начале февраля 1980 года. Я знал, что в это время в России холодно, поэтому предусмотрительно купил в Нью-Йорке канадскую дубленку. Однако, когда я первый раз вышел на улицу, было минус тридцать градусов, и я боялся, что и дубленка не поможет. Помню, что у меня сразу же заныли от холода колени, так что ходить по городу было невозможно. Я приехал с одним чемоданом, остальные вещи пришли позже. Какое-то время, пока искал квартиру, прожил в гостинице «Пекин». Разумеется, по приезде я сразу же столкнулся с советской реальностью. Одним из ее самых экзотичных проявлений было то, что ночью в номере постоянно звонил телефон – женские голоса наперебой предлагали сексуальные услуги. В панике я решил, что имею дело с происками КГБ, то есть реагировал как типичный западный человек, изучавший Россию и воображавший себя специалистом.

В гостинице я, однако, пробыл недолго – посольство поместило меня в прекрасную шестикомнатную квартиру моего дипломатического предшественника Николаоса Дематаса, располагавшуюся в комплексе УПДК на Кутузовском проспекте. Дематас был в преклонном возрасте и родился в Крыму, где еще до революции окончил гимназию. Уезжая в Грецию, Дематас вывез из квартиры практически все вещи, но любезно оставил кровать и огромный советский телевизор «Рубин». Помню, как в мой первый вечер в квартире на Кутузовском я, запасшись бутылкой виски «Джонни Уокер», купленной в магазине дьюти-фри, сидел по-турецки на полу рядом с кроватью и, прихлебывая из бутылки, смотрел на экран телевизора, транслировавшего выступление Брежнева на каком-то важном советском собрании.

Кстати, квартира от УПДК, которую арендовало греческое посольство, была очень просторной и удобной. На самом деле, она состояла из двух трехкомнатных квартир, расположенных на одном этаже и соединенных вместе.

Управление дипломатическим корпусом представляло собой бюрократическую организацию при советском МИДе, обеспечивавшую жильем и сервисными услугами иностранных дипломатов, приезжавших в Россию. На балансе управления находились самые лучшие объекты недвижимости в городе, в том числе около ста пятидесяти исторических особняков с охранным статусом в центре, а также многочисленные роскошные виллы в Подмосковье. Учитывая высокое положение дипломатических представительств и лиц, арендовавших эти объекты, там поддерживался уровень безопасности и комфорта, отвечавший самым высоким международным стандартам. Иными словами, большинство москвичей проживали тогда в тесных и зачастую неудобных квартирах, но иностранцы должны были иметь все, чтобы жить красиво. Разумеется, все эти здания тщательно охранялись, и простому советскому человеку было не так-то просто побывать там в гостях, не вызвав интереса привратников.

Кроме всего прочего, УПДК обеспечивало сотрудников иностранных посольств, торговых представителей и журналистов обслуживающим персоналом – водителями, кухарками, горничными, офисным оборудованием и т. д. Эти люди получали часть зарплаты в т. н. сертификатах, которыми они пользовались, покупая дефицитные товары в магазинах «Березка». Это делало их привилегированными по сравнению с остальными жителями Москвы, пытающимися обеспечивать семьи всем необходимым в условиях ежедневной нехватки продуктов. Кроме того, было ясно, что часть персонала работает не по одному ведомству, к чему мы в основном относились весьма спокойно. Вообще, у всей этой жизни, связанной с УПДК, была определенная атмосфера, некий стиль, в котором ощущалось что-то кинематографическое. Я прожил в квартире, о которой идет речь, примерно год.

Быт я наладил очень быстро. Продукты покупал я сам в гастрономе на Никитском бульваре. Еду из них готовила выделенная мне УПДК кухарка. Особенно вкусно у нее получались традиционные блюда русской кухни – пирожки, пельмени и т. д. Дали мне и машину с водителем, благодаря чему дорога от дома на Кутузовском до посольства на улице Станиславского не отнимала у меня много времени[156]. К тому же это время я обычно использовал для того, чтобы просматривать газету или читать посольские материалы.

Кстати, половина здания, расположенного напротив греческого посольства, была незадолго до моего появления в Москве снята греко-американским судовладельцем Георгиосом П. Ливаносом, совсем недавно открывшим там офис. Г. П. Ливанос был судостроителем и человеком огромных творческих сил и прославился, например, тем, что первым в мире начал развивать контейнерное торговое судоходство. Советское правительство искало пути повышения эффективности торгового флота СССР и обратилось к Ливаносу как представителю ведущей морской страны Греции за содействием в этом вопросе. Г. П. Ливанос подписал с советской стороной соответствующий контракт, закрепивший за ним статус партнера и консультанта Кремля в вопросах управления советским торговым флотом.

Я знал Георгиоса П. Ливаноса и дружил с ним еще в Америке, где он финансировал греческое лобби и поддерживал Юджина Россидиса. В общем, в Москве у Ливаноса были большие планы, но проект сотрудничества с советским торговым флотом он осуществить не успел, так как скоропостижно умер. Зато он успел открыть в снятом для офиса здании греческую таверну «Пирей», ставшую своего рода московским морским клубом, где собирались люди, связанные с флотскими делами.

Еще одно, и важнейшее, дело, которое успел завершить этот выдающийся человек, связано с преобразованием судоходства во внутренних морях в самой Греции. Г. Ливанос закупил в Советском Союзе несколько сот судов на воздушных крыльях – «Метеоров» и «Ракет», отремонтировал их и поставил их на службу туризма и пассажирских перевозок. До сих пор они ходят из порта Пирей в разных направлениях и существенно сокращают путешественникам время в пути до ближних и более дальних островов.

Прежде грекам приходилось плавать на допотопных пароходиках, каиках или жестяных катерах, которые, например, до острова Гидра шли три часа, в то время как советский «Метеор» мог домчаться туда за двадцать минут. Словом, закупленные Ливаносом советские суда – современные и красивые – совершили прорыв в деле модернизации морской транспортной системы и способов передвижения людей в Греции. Я сам неоднократно пользовался этими великолепными судами в своих поездках по стране. Приехав в Москву, я надеялся на продолжение помощи и поддержки Ливаноса, но его скоропостижная кончина оставила меня без друга и патрона.

Но вернемся к моей работе. Прошло какое-то время, прежде чем я научился лучше понимать разные грани, а также курьезы и странности советской действительности. Помогло мне в первую очередь то обстоятельство, что как историк и специалист по XVIII столетию я довольно быстро наладил контакты с коллегами, московскими историками. Попав в орбиту серьезных университетских ученых, я завел интересные знакомства и, таким образом, получил необходимый мне ресурс для более адекватного восприятия советской жизни. Все оказалось, конечно, совсем не так, как нам преподносили на Западе.

Свою работу в России я начал в качестве советника греческого посольства по печати и культуре. В этом качестве я должен был всемерно способствовать восстановлению нормальных отношений между Грецией и Россией. Эти отношения серьезно пострадали вследствие гражданской войны на моей Родине и холодной войны, развернувшейся между Западом и СССР с конца 1940-х годов. Не лишним в этой связи будет напомнить, что на той же самой встрече Сталина и Черчилля в Москве в октябре 1944 года, где была принята 50-процентная формула раздела сфер влияния в послевоенной Югославии, Сталин согласился на «преобладающее положение» Великобритании (в согласии с США) на 90 процентов в Греции.

В результате подкошенная войной и нуждавшаяся в западной помощи Греция стала следовать в фарватере американской политики в послевоенной Европе, что закономерно привело ее в 1952 году к вступлению в НАТО.

К концу 1970-х годов Греция задумалась об улучшении отношений с Советским Союзом, не в последнюю очередь и потому, что в средиземноморском регионе все еще серьезно пахло порохом. К этому моменту Греция уже давно была членом Североатлантического альянса, однако ее западные союзники постоянно оказывали поддержку Турции, и греческие политики стремились улучшить международное положение страны за счет политической игры на противоречиях между СССР и Западом. Важным вопросом в этой игре был Кипр – СССР выступал за независимость Кипра и его неучастие в НАТО, а также за разрешение кипрского конфликта в рамках ООН.

К этому нужно добавить и иметь в виду, что, еще когда я был в США, греческий дипломат и мой родственник Г. Папуляс предупреждал меня о существовании мощной оппозиции любым попыткам Греции наладить отношения с Россией. Похоже, это верно и по сей день. Папуляс говорил, что, даже если к власти после Караманлиса придет ПАСОК во главе с Андреасом Папандреу, греческое правительство ничего не сделает против стратегических интересов США. Позже я убедился в правоте Папуляса, но, несмотря на противодействие и учитывая нюансы различий в подходах в политике официальных Афин, пытался делать то, что было возможно и было объективно в интересах моей страны.

Как я уже писал в предыдущей главе, в 1979 году Советский Союз посетил премьер-министр Караманлис, а чуть позже в Москву приезжал министр иностранных дел Мицотакис. Оба визита имели своей целью подчеркнуть наступление нового исторического момента для нормализации греко-советских отношений во всех областях. Обычно, проводя такую работу, страны начинают с наименее конфликтной сферы – науки и культуры, и затем, опираясь на достигнутое взаимопонимание, выстраивают сотрудничество в политической, экономической и прочих областях. Именно в сфере науки и культуры мне и было поручено налаживать связи между Советским Союзом и Грецией. Это совпадало и с моими собственными интересами.

Надо сказать, что фактором, создававшим особую повестку и особый климат в отношениях Греции и СССР, было, безусловно, наличие греческой диаспоры в России и на Украине. Ни с одной другой страной у СССР не было такой ситуации, что часть советских граждан происходила из семей, в которых кое-где еще сохранялись греческие паспорта. Кроме того, как я уже писал в главе о моей учебе и начале научной работы во Франции, у меня был личный научный интерес к изучению греческой диаспоры и ее роли в экономической истории Черноморского региона.

Немного напомню читателю историю этого вопроса. Широко известно, что греки жили по берегам Черного моря в античности. Недаром большая часть поселений, имеющих сейчас русские или крымско-татарские названия, были в свое время древнегреческими колониями и назывались греческими именами – например, Феодосия, Евпатория, Херсонес, Пантикапей (современная Керчь) и т. д. Однако древние греки не оставили на Черноморском побережье своих потомков – они постоянно становились жертвами набегов разных кочевых племен и бесследно исчезли в веках.

В XV веке на Крымский полуостров частично переселились греки из трещавшей под напором турок Трапезундской империи[157] на северо-востоке Малой Азии. В связи с христианизацией русских и особенно после падения Константинополя в 1453 году и женитьбы Великого князя Московского Иоанна III на византийской царевне Софии Палеолог, в русских землях появились греческие монахи, иконописцы, переводчики-толмачи, а затем и торговцы. В Москве возникла Греческая слобода, спускавшаяся к Яузе-реке от одного из старейших московских монастырей – Андроникова.

В XVII–XVIII веках на русских территориях стали появляться купцы, главным образом влахи из Северной Греции, которые выстроили к западу до Вены и к востоку до Москвы торговые пути, пересекавшиеся в Нежине. После присоединения Украины к России в 1654 году эта торговля и торговые греки стали более заметной частью русской экономической жизни.

В результате первой Русско-турецкой войны 1768–1774 годов к России перешли от Оттоманской империи права на управление Крымом. Русская императрица Екатерина II, желая, с одной стороны, ослабить Крымское ханство и, с другой, заселить христианами т. н. кипчакские степи к северу и северо-востоку от Азовского моря, переселила 30 000 местных христиан – армян и греков – соответственно в Нахичевань и Приазовье, где греки основали город Мариуполь и около 40 новых селений. Операция проходила под началом А. В. Суворова. Переселенцы, относившиеся к старожилам Крымского полуострова, называли себя «ромеи» и говорили в основном на крымско-татарском языке. Напоминанием о родной земле служили этим грекам названия крымских деревень, воспроизведенные в новых местах проживания. В Приазовье они и по сей день сохраняют богатую греческую культуру.

Кроме того, после Кючук-Кайнарджийского мира между Россией и Оттоманской империей (1774 год) та же Екатерина дала иностранным судам право поднимать русский флаг, что имело значение для прохождения судов через черноморские проливы. Анализ статистических данных, в том числе сделанный лично мной при изучении этого периода, показывает, что данным русской императрицей правом воспользовались большинство греческих кораблей, с XV–XVI веков ходивших под флагом Высокой Порты, в результате чего эти корабли установили господство в Черном море.

Одновременно в Черном море действовал и венецианский флот, в котором также было много греков, – с XIII века все торговые дела Константинополя перешли к Венеции. Крит был венецианским, острова Эгейского моря в основном тоже.

И русский, и венецианский факторы способствовали как развитию навыков и талантов к мореходству у поколений греков, находившихся в зависимости у султана, так и дальнейшему развитию торговли и постепенному росту численности греческой диаспоры в России.

После ухода татар, последовавшего за ослаблением Крыма в результате переселения экономически активного населения, на эти земли опять потянулся поток греков, бежавших с островов и других территорий, находившихся под игом османов, в том числе греков, воевавших на стороне России в Русско-турецких войнах 1768–1774 и 1788–1792 годов (главным образом на море и в т. н. «Албанском» батальоне) и происходивших в основном с греческих островов в акватории размещения Российского военно-морского флота на островах Ионического архипелага. Эти греки сталкивались с местью и преследованиями со стороны турок за помощь России, по этому обычно брали русское подданство для защиты себя и своих семей. Они сыграли огромную роль в создании Черноморского флота. Ни в одном другом флоте ни в одной стране не было столько греков.

В дальнейшем было еще несколько волн греческой миграции, в результате которых греки с островов Эгейского моря и из Малой Азии стали заметной группой в этнической палитре местного населения Черноморского побережья. По мере заселения и экономического развития Новороссии (земель, отвоеванных Россией у турок), греки расселились на территории от Измаила и Бессарабии на западе до Таганрога и Ростова-на-Дону на востоке. Российские власти всячески стремились привлекать греческое население на эти территории и создали ему благоприятные условия для жизни и развития предпринимательства. В Новороссии начали бурно развиваться судоходство и торговля, исторически главные занятия предприимчивых греков, и они активно включились в эти виды деятельности.

Кавказ и Закавказье тоже стали местом расселения греческой диаспоры. Во-первых, греческая колонизация шла там со II века до нашей эры и до завоевания в XIII веке этих земель турками-сельджуками. Во-вторых, в XV веке, после падения Константинополя и Трапезундской империи, там появились в поисках убежища тысячи греков из этих мест, обосновавшихся в существующих населенных пунктах и заложивших новые города на побережье Черного моря. Значительный греческий анклав образовался в Грузии из потомков рабочих, приехавших в XV веке из того же Трапезунда на серебряные и свинцовые рудники в районы Ахтала и Алаверди и в XIX веке переместившихся в район города Цалка. Там, в 40 км южнее Тбилиси, находятся, кроме самого города, 28 деревень, населенных почти исключительно греками, назвавшими это место в память о родном Трапезундском предместье.

В начале XIX века немало греков поселились в столице Российской империи Санкт-Петербурге, где они служили в правительственных и военных учреждениях. Некоторым из них было присвоено дворянское звание.

В 1860-х годах, после окончания Кавказской войны, около 400 000–500 000 горцев-мусульман выехали в Турцию, и русские власти озаботились проблемой нехватки людских ресурсов для освоения Кавказа. В 1867 году переселение в Турцию горцев было запрещено, кроме исключительных случаев, а помимо этого, были приняты меры для привлечения христианского населения[158]. На место выехавших мусульман в Россию приезжали десятки тысяч армян и греков из турецкой Малой Азии. В одну лишь Карскую область, присоединенную от Турции в 1878 году, переселилось к началу XX века до 40 тысяч малоазийских греков[159]. Кроме того, на поселение на Северный Кавказ, на Кубань и в Ставрополье русские власти направили греков-иммигрантов, уже находившихся в Кавказском регионе. Надо заметить, что эти иммигранты подразделялись на два вида: говорившие на новогреческом языке и называвшие себя «ромеи», и говорившие по-турецки и называвшие себя «урум». Последние были христианами и в основном происходили из внутренних районов Турции, а в речи использовали анатолийский диалект турецкого языка.

На протяжении всего XIX века в район Северного Кавказа и Закавказья переселялись также греки-иммигранты с побережья Малой Азии, называвшие себя «понтийцы» и говорившие на понтийском диалекте новогреческого языка[160].

В первые два десятилетия XX века, в годы строительства национального турецкого государства, и особенно после 1915 года, когда от геноцида в Оттоманской империи пострадали армяне и греки, многие христиане-беженцы оказались в Российской империи, главным образом в Ереване и Тбилиси. Наконец, последняя волна греческой иммиграции в Россию произошла в 1922–1923 годах, когда многие греки-понтийцы с Черноморского побережья Турции пытались бежать в Грецию через Батум, но оказались «в ловушке» гражданской войны на российском юге.

Были семьи, часть которых успела уехать в Грецию, а часть не успела, оставшись навсегда в СССР.

Как правило, вину за эту ситуацию возлагают на советские власти. Однако это неправильно. Главным фактором в этом вопросе был отказ Греции принимать беженцев из России. Приняв полтора миллиона греков из Малой Азии в результате обмена населением с Турцией, континентальная Греция с населением в шесть миллионов человек просто не выдержала. Чтобы прекратить черноморский поток беженцев, греческое правительство объявило советским властям, что не примет и даже будет возвращать обратно греков, ожидавших переезда в Батуми и Сухуми.

Таким образом, традиционно считается, что на момент создания Советского Союза все греческое население страны составляло около 450 000 человек. Однако есть и другие мнения. Например, я видел в какой-то русской публикации утверждение о том, что перед революцией 1917 года в Российской империи проживало полтора миллиона греков. Где правда? Это очень сложный вопрос.

Надо понимать, что любая статистика в этом вопросе довольно условна, потому что имеются реальные трудности подсчета: национальность не была важной характеристикой для греков – такой характеристикой была религия, а точнее, конфессия – они легко меняли имена, переходили в русскую церковь, т. е. немалое число греков затерялись среди православных русских. Иными словами, в реальности греков в России было, вероятно, больше, чем 450 000, потому что была тенденция к ассимиляции.

В 1930-е годы (1937, 1938 и 1939 годы и массовые депортации 1940-х годов) численность греческого населения сократилась на 110 000–120 000 человек.

Еще одним проявлением и следствием репрессий было насильственное переселение десятков тысяч греков в Центральную Азию и Казахстан, в Сибирь и на Урал[161]. Наконец, как мы помним, в 1949 году, в результате поражения коммунистов в гражданской войне в Греции, в СССР, главным образом в узбекском Ташкенте и Ташкентской области, оказались около 12 тысяч греческих политэмигрантов.

Они называли себя «эллинами» и выступали как носители современной греческой культуры.

Надо сказать, что советские власти с большим недоверием относились к греческому населению. Подозрения вызывал тот факт, что греки были самой многочисленной группой иностранцев, проживавших в Советской России. Одна треть всех греков – около 150 000 человек – были по сути гражданами Греции, сохранявшими греческие паспорта. Они либо приехали с этими паспортами с греческих островов и из материковой Греции при переселении в Российскую империю после провозглашения независимости Греческой Республики, либо получили их в греческих консульствах в Оттоманской империи уже в 1920-х годах – в Трапезунде и других понтийских областях, а также в исторически армянских Карсе и Ардагане, откуда в это время греки бежали на юг России или еще южнее – в частности, в Иран.

Напомню читателю, что Ленин поддержал кемалистское движение в Оттоманской империи и в 1921 году вернул новой Турецкой Республике эти две области, отвоеванные у турок еще в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Они несколько раз переходили от турок к русским и обратно, и обмен греческим и турецким населением происходил там по крайней мере дважды, так что Венизелос уже давно держал там консульства. Третья бывшая оттоманская область – Батум – осталась в составе СССР, и туда, а также в Новороссийск и Поти, устремился поток понтийских беженцев. Части из этих людей удалось выехать в Грецию, но кораблей на всех не хватило, и многие вынужденно остались в Советской России. В 1930-х годах власти СССР всеми силами пытались заставить держателей греческих паспортов принять советское гражданство, и во многих случаях люди были вынуждены это сделать. В 1938 году 20 000 греков, не отказавшихся от греческих паспортов, были в срочном порядке высланы из СССР в Грецию. При этом многие семьи оказались разделены.

В вину грекам ставилось и участие двух греческих дивизий в оккупационных войсках Антанты в Одессе и Севастополе в 1918 году, и то, что в период гражданской войны в России какая-то часть греков, стремясь защитить свои семьи и имущество, и не доверяя ни красным, ни белым, пошла воевать под знамена батьки Махно, и характер довоенного режима в Греции (полуфашистский режим диктатора Метаксаса), и проигрыш на выборах 1936 года Демократической партии Греции, и занятие мелким предпринимательством во время немецкой оккупации Крыма, и особенно отказ Греции от советизации после Второй мировой войны, за которым последовала массовая депортация греков в Казахстан в 1949 году.

Что касается греческого государства, то оно не торопилось возвращать своих граждан, не говоря уже обо всех прочих. Только в конце 1950-х – начале 1960-х годов понемногу началась репатриация в Грецию, которая поначалу затронула отдельных политэмигрантов, а затем и лиц с греческими паспортами. В 1970–1980-х годах репатриация усилилась и в 1990-х годах пошла полным ходом, затрагивая все категории греков. К моменту моего появления в Москве в 1980 году в Советском Союзе проживало чуть более 300 000 греков, примерно по 100 тысяч в России, Украине и Грузии. Разумеется, в работе по улучшению греко-советских отношений, которая предстояла мне в СССР, греческая диаспора представляла собой важную проблему и точку опоры.

В чем же была проблема? В греческой диаспоре, в том числе в России, были сложные отношения. Со второй половины XIX века, когда коалиция между Англией, Францией, Италией и Оттоманской империей ограничила русское влияние Черным морем, «русская партия», активная и весьма крепкая до этого времени в Греции, ослабла. Греческое общество и греческая городская культура вообще обратились в сторону Англии и Франции, позабыв о России. Западная диаспора перестала заниматься политикой и развернула торговую деятельность. В советское время судьба греческого населения Южной России и Кавказа также не внушала грекам Эллады чувства доверия к советскому режиму. На этой основе сформировался некий странный феномен: появился глубокий раскол между греческими политэмигрантами и местными понтийцами, которые еще жили в СССР.

Как известно, и те и другие в конце концов вернулись в Грецию. В стране к тому времени были амнистированы коммунисты, участвовавшие в гражданской войне, а в СССР произошли серьезные политические изменения, но все это не означало, что обе части диаспоры слились воедино. Я уже писал о том, что массовый приезд греческой диаспоры в маленькую балканскую страну создал в Греции множество социальных экономических, политических и культурных проблем. Горькая ирония ситуации состояла в том, что учредители греческой компартии в большинстве своем были такими же беженцами из Малой Азии, как и понтийцы, жившие и практически ассимилировавшиеся в России и СССР. Несмотря на это, недоверие между двумя частями диаспоры и, в частности, между советскими греками и греческими политэмигрантами в Москве было фактом жизни, с которым я в дальнейшем имел дело после моего приезда в советскую столицу.

Но вернемся в 1980 год. Итак, Греция стремилась к улучшению отношений с Советским Союзом. Надо сказать, что советская сторона также была заинтересована в том, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, и тоже выбрала в качестве «безопасных» сфер науку и культуру. Благодаря обоюдной заинтересованности вскоре состоялись первые обмены научными и культурными делегациями. Уже летом 1980 года у меня появилась возможность начать осваивать географическое пространство Советского Союза, и особенно те места, которые имели отношение к греческой диаспоре в России и Украине.

В июле 1980 года в Москве состоялась первая встреча советских и греческих политических и общественных деятелей, организованная посольством Советского Союза в Афинах и посольством Греции в Москве. На эту встречу была приглашена делегация деятелей культуры Греции, которую я должен был сопровождать в поездке. С делегацией приехали шесть или семь человек, в том числе два-три члена парламента, а также кто-то из деятелей культуры. Помню, что приезжала известная певица Мариза Кох с мужем-композитором. Мероприятие оказалась не слишком интересным с научной точки зрения, но дало мне возможность завязать несколько полезных знакомств.

В рамках встречи состоялась поездка в Киев, организованная Академией наук Украинской ССР и Киевским государственным университетом. Помню, что мы посетили Верховный совет Украины, но визит носил в основном протокольный характер. Напротив, концерт, который дала в один из наших вечеров в Киеве Мариза, удался на славу и имел большой успех у жителей украинской столицы. Кроме того, нам, конечно, показали город, который произвел на меня большое впечатление своей природной красотой и архитектурой.

Нашу группу сопровождали московские переводчики, уже тогда поразившие меня превосходным знанием греческого языка и отличной работой. Вскоре после киевской поездки, в сентябре 1980 года, я познакомился в Москве с замечательной переводчицей и журналисткой Евгенией Кричевской, работавшей на выставке выдающегося греческого художника-графика Алевизоса Тасоса. Я с ней подружился и потом много сотрудничал[162].

Но пока я рассказываю о летней поездке на Украину. После Киева мы поехали в Одессу, куда потом я ездил неоднократно. Город показался мне очень красивым и даже в советские годы выглядел по-европейски. Представляю, насколько живописным и космополитичным он был в старое время. До революции 1917 года это был четвертый по значению город Российской империи после Санкт-Петербурга, Москвы и Варшавы. Большое впечатление на меня произвела архитектура – в ней чувствовалось итальянское и французское влияние, было также много неоклассических зданий, характерных для Афин, Эрмуполиса и других греческих городов. Особенно запомнились живописный Приморский бульвар и памятник герцогу де Ришелье работы скульптора Мартоса на самом верху знаменитой Потемкинской лестницы.

Радовали глаз тенистые парки, старинные улицы, застроенные дорогими особняками с неплохо сохранившимися красивыми лепными украшениями на фасадах – Дерибасовская, Ланжероновская, Екатерининская и, конечно, Греческая, Маразлиевская и Большая и Малая Арнаутские улицы, связанные с исторической ролью греков в возникновении и развитии города. Там жили греки, строившие Одессу и заложившие ее основу как крупного центра международной торговли на юге России. Не зря в путеводителях эти улицы именуются «одними из самых старинных» в городе. Кстати, знаменитый одесский оперный театр был построен во время правления и при поддержке грека Григория Маразли, занимавшего в Одессе пост мэра, или, по-русски, городского головы, с 1878 по 1895 год.

Сейчас большинство россиян считают Одессу еврейским городом, прославленным целой плеядой крупных российских писателей и музыкантов еврейского происхождения. Однако малоизвестно, что Одесса никогда бы не стала главным центром торговли зерном и первым по величине торговым морским портом Российской империи, если бы не греки, основавшие в этих местах свои торговые поселения после присоединения Новороссии к Российской империи, а также греческие мореходы и судовладельцы, сыгравшие огромную роль в строительстве российского торгового морского флота[163].

Важным фактом общей истории России и Греции является и тот факт, что в Одессе в 1819–1921 годах действовало тайное общество «Филики Этерия» («Дружеское общество») во главе с братьями Ипсиланти, которое впоследствии переместилось в Константинополь и которое сыграло большую роль в подготовке национально-освободительной революции в Греции. В наши дни в здании где собиралось общество, работает музей «Филики Этерия», поддерживаемый Греческим фондом культуры.

Напомню читателю, что Россия присоединила бывший турецкий Хаджибей в 1789 году в ходе второй Русско-турецкой войны 1787–1792 годов, и на эту территорию потянулись иностранцы различного происхождения, включая греков, французов, итальянцев и других. Только греческая миграция носила массовый и достаточно организованный характер, потому что, как указывалось выше, в Новороссию, «под крыло» православных единоверцев, бежали греки, спасавшиеся от преследований турок за помощь русским в войне против Порты, главным образом с островов – Хиоса, Кефалонии, Митилини и т. д.

В 1795 году Хаджибей был переименован в Одессу в честь поселения Одессос, находившегося неподалеку. Императрица Екатерина II в то время лелеяла геополитический проект возрождения Византийской империи на руинах империи Оттоманской, и греческая топонимика была в ходу. А в период строительства Одессы греки стали второй по численности населения этнической группой города.

Но вернемся в год 1980-й. В Одессе нас тоже встретили очень хорошо. Помню великолепный банкет на пляже в совхозе «Константиновка» недалеко от города. Конечно, потом я бывал на многих советских банкетах, но почему-то запомнился этот. В нем участвовало все местное начальство и звучали греческие песни в исполнении ветерана, в какой-то момент появившегося на пляже и приглашенного за стол. Помню, как мы пошли положить цветы к памятнику погибшим в Великой Отечественной войне, и я застыл на месте при виде фамилий, высеченных на камне. Там были фамилии чуть ли не всех членов команды корабля Ламброса Кацониса, грека-военачальника и придворного корсара императрицы Екатерины.

Потом я неоднократно бывал в Одессе, а также в других местах проживания греческой диаспоры на Украине – в Донбассе, Таганроге и Мариуполе (совхозе Сартана в пригородах Мариуполя, селе Старобешево на юге Донецкой области, где жила и работала знаменитая стахановка трактористка Паша Ангелина (Параскева Ангелиди) и других греческих селениях). Я ездил туда и от посольства, и как журналист, когда сменил место работы, но об этом речь еще впереди.

Конечно, ездить по СССР было интересно и приятно, но основная моя работа все-таки происходила в Москве. Главными опорными точками для нее стали Институт славяноведения и балканистики Академии наук (ИСБ)[164], исторический факультет МГУ и «Литературная газета». В этих учреждениях я нашел настоящих друзей и наставников, вместе с которыми я принялся за решение важных и срочных задач, связанных с укреплением греко-советских культурных связей. Прежде всего, я обратил внимание на учреждения по изучению и распространению греческого языка и культуры в Советском Союзе.

Надо сказать, что, когда я приехал на работу в Москву, таких учреждений было очень немного. Сталинские гонения против греков привели к массовому закрытию греческих школ, уничтожению библиотек, разрушению греческой национальности как организованной общности. За греками все еще сохранялось официальное клеймо «врагов народа». Поэтому даже в регионах традиционного проживания греков (например, в Крыму, Краснодарском крае, в Грузии, Казахстане) греческая культура была «в загоне». Немногочисленные вузы, где существовали программы по греческому языку и культуре, были сосредоточены почти исключительно в Москве.

Так, примерно с начала 60-х гг. новогреческий язык и литература преподавались на отделении классической филологии филологического факультета МГУ, причем преподавателями там выступали главным образом греческие политэмигранты (отделение византийской и новогреческой филологии было открыто на том же факультете только в 1996 г.). В МГИМО с того же времени работало греческое отделение под руководством Марины Львовны Рытовой, которая готовила дипломатов для работы в Греции. Кроме того, специалистов по Греции готовили в спецшколе КГБ, где преподавал Иван Павлович Хориков. Кстати, и М. Л. Рытова, и И. П. Хориков написали учебники, которые были единственными в то время доступными учебными пособиями по изучению новогреческого языка. Учебник Рытовой давал элементарные знания, а многотомник Хорикова подходил для всех уровней обучения[165].

Кроме Москвы, программа по изучению новогреческого языка существовала на кафедре классической филологии и общего языкознания в Киевском государственном университете. Кафедра была хорошая, ею руководил выдающийся академик-литературовед А. А. Белецкий, составивший первый в Советском Союзе очерк грамматики новогреческого языка и воспитавший много видных ученых-неоэллинистов. (Кстати, Киевский госуниверситет был первопроходцем в преподавании новогреческого языка и литературы в СССР. Там соответствующие курсы были запущены еще в 1958 г., хотя кафедра эллинистики в КГУ была создана только в 1999 г.)

Все вышеупомянутые центры, равно как и учреждения по изучению византийской, новой и новейшей истории Греции, испытывали огромную нехватку литературы. Например, библиотека филологического факультета МГУ была составлена главным образом из учебников советского типа, написанных М. Л. Рытовой. Основным лингвистическим пособием, выдававшимся студентам, служили подшивки газеты греческой компартии «Ризоспастис» («Радикал»). В библиотеке практически не была представлена новогреческая художественная литература: кроме книг трех-четырех писателей-коммунистов – Янниса Рицоса, Костаса Кодзиаса, Мицоса Александропулоса, драматурга Алексиса Парниса, – там ничего не было.

Не было даже книг «греческого Достоевского» – Никоса Казандзакиса. Поэтому одной из важнейших задач, вставших передо мной и моими новыми друзьями, было обеспечение советских научных библиотек греческими книгами.

Я начал с того, что подарил большую часть своей личной библиотеки по новогреческой истории и культуре библиотеке исторического факультета МГУ.

В эту коллекцию входили книги, которые я когда-то привез из Америки – издания греческих авторов по древней, средневековой и современной истории Греции. Филологическому факультету я передал в дар книги Йоргоса Сефериса, Одиссеаса Элитиса, Константиноса Кавафиса, Никоса Казандзакиса и других греческих авторов.

Кроме того, я начал оперативно и в больших количествах передавать в МГУ и прочие вузы и научные учреждения – МГИМО, Институт славяноведения и балканистики, Библиотеку иностранной литературы – периодическую литературу, которую посольство до этого выбрасывало на свалку. В этом мне помогала замечательная женщина – Софья Ильинская, сотрудница ИСБ и жена вышеупомянутого писателя Мицоса Александропулоса[166]. Вместе с ней мы перевозили на машине и на своих горбах все эти книги и периодику.

В 1980-х годах интерес к новогреческому языку в советских университетах начал возрастать. Например, в Тбилисском государственном университете была создана кафедра новогреческого языка и литературы в целях подготовки учителей для греческих школ. Надо иметь в виду, что греческие общины и школы существовали в Грузии – в Сухуми и Батуми – еще с XIX века. Это были места компактного проживания солидной части греческой диаспоры, традиционно поддерживавшей культурные связи с Грецией и привыкшей видеть в Афинах место, откуда приходили греческие книги и приезжали ученые авторитеты. Как я уже упоминал выше, в начале 80-х гг. XX века в Советской Грузии (главным образом в Сухуми и Цалке) проживало около ста тысяч греков. С учетом этого при Шеварднадзе грузинские власти решили открыть школы для нужд греческого населения.

Создавать кафедру и отделение ТбГУ помогали московские специалисты.

М. Рытова и ее коллеги из МГИМО организовали в Тбилиси несколько курсов и конференций. МГУ откомандировал в столицу Грузии на два или три года Наталью Георгиевну Николау, дочь греческого политэмигранта и большую энтузиастку греческой культуры в СССР. Я тоже принял в этом деле посильное участие и послал в Тбилисский университет богатую коллекцию греческих энциклопедических изданий.

Надо сказать, что Н. Г. Николау сыграла также важную роль в развитии программ по новогреческому языку и литературе и в самом МГУ, и в Московском обществе греков, под эгидой которого работает организованная ею школа греческого языка при московском Храме Всех Святых на Кулишках[167]. Под руководством Николау были осуществлены переводы на русский язык произведений новогреческих писателей, в частности Александроса Пападиамантиса, выдающегося греческого прозаика конца XIX – начала XX века. Я дружил с Наташей Николау на протяжении многих лет. Она часто останавливалась в моем доме во время своих поездок в Грецию.

В 1986 году первое в бывшем СССР отделение византийской и новогреческой филологии было создано в Санкт-Петербургском университете. Главная роль в его создании принадлежит профессору-полиглоту Фатиме Елоевой. Отделение сразу же заявило о своем высоком образовательном и научном потенциале и, помимо практических курсов по изучению новогреческого языка, сделало акцент на формировании интереса студентов к вопросам истории новогреческого языка и литературы, общего и теоретического языкознания и социолингвистики[168].

Все вышеупомянутые программы вызывали у меня большой энтузиазм, и я старался по возможности следить за их достижениями и проблемами. Не забывал я и про академическую науку. Так, в Институте славяноведения и балканистики и в МГУ я познакомился с советскими специалистами по новогреческой истории, ярчайшими и наиболее известными из которых были профессор Г. Л. Арш, О. В. Соколовская и Т. В. Никитина, мечтал наладить сотрудничество в издании их работ на русском и греческом языках.

Особенно уважительные и теплые отношения сложились у меня с Григорием Львовичем Аршем, который стал для меня проводником в мире советской эллинистики.

Г. Л. Арш был родом из Архангельска, участвовал в Великой Отечественной войне, в том числе в битве на Курской дуге, имел два боевых ранения и потерял ногу в результате одного из них. Он получил историческое образование после войны в Ленинградском университете и постепенно вырос в крупнейшего советского ученого-эллиниста, исследовавшего историю греческой революции и войны за независимость от Оттоманской империи в 1821–1829 годах, а также видного специалиста по Албании. Г. Л. Арш неутомимо работал в архивах, где читал материалы на разных языках. Помимо своих научных произведений, он был известен также дальними пешими прогулками по Афинам, которые он осуществлял, несмотря на то что ходить ему было трудно. Со своей женой Галиной Петровной он бывал у меня дома и в Москве, и в Афинах.

Притом что меня больше интересовали ученые и исследования по новой и новейшей истории Греции, я старался помогать и историкам, занимавшимся классическим периодом, и специалистам по Византии, привлек разные греческие научные организации, а также посольство и консульство, с помощью которых мы начали организовывать приглашения ученым для поездок в Грецию, планировать научные конференции.

Одновременно я возобновил свои собственные научные изыскания, связанные с экономической историей греческой диаспоры в Черноморском регионе. Еще в Париже я начал изучать документы и политическую и дипломатическую переписку XVIII–XIX веков в греческих архивах Министерства иностранных дел и Национальной библиотеки Франции. Заглядывал я также в Общественный архив в Лондоне и архив Лондонского университета.

На основе этих архивов, а также по документам, извлеченным из архивов Марселя, я составил свою первую картотеку персоналий навигации Черного моря. Тогда я выявил имена капитанов всех кораблей, которые ходили из Одессы в Марсель в период после заключения Кючук-Кайнарджийского мира и вплоть до Первой мировой войны. Я изучал также копии архивных документов, которые привозил из Советского Союза профессор Роже Порталь. При этом особое внимание я обращал на присутствие греков и Греции в отношениях между Россией и Францией, а также на русское присутствие в Черноморском регионе.

Я смотрел, кому принадлежали корабли, как они назывались, прослеживал их маршруты от Марселя до Лондона, Триеста и т. д. Выяснял, кем были члены их команд – где родились, где учились и т. д. Группировал греков по профессии и местонахождению в России. В итоге я установил, что греки осуществляли 80 % навигации Черного моря. Например, Таганрог без натяжки можно было назвать греческим портом. В Одессе были свои особенности. В городе в основном жили греки-торговцы, а греки-капитаны и члены команды жили на своих кораблях, в то время как их семьи оставались на греческих островах. Именно поэтому на этих островах было так много русских консульств, а в церквях так много русских канделябров. Параллельно я писал статьи, которые позже вошли в мой сборник «Греки и Россия» (см. соответствующую сноску в четвертой главе).

Свою работу я продолжил в Москве. Поначалу я в архивы ходил редко, потому что попасть в архив оказалось непросто. Архивы были довольно закрытыми учреждениями, и, чтобы их посещать для работы, нужно было иметь специальные рекомендации из государственных учреждений. Поэтому я больше ходил в Ленинскую библиотеку, где пользовался абонементом. Уже позже, в эпоху перестройки и гласности, архивы открылись, и я смог ходить туда лично и даже завел дружбу с директором Государственного архива древних актов.

Пока же я прибегал к помощи моих московских друзей и знакомых, которые были вхожи в архивы и привозили мне фотокопии нужных документов. В этом смысле мне очень помогли ученые-балканисты – уже упомянутые Г. Л. Арш и Т. В. Никитина, а также А. Ю. Донской. Я им глубоко благодарен. С помощью этих ученых я собрал все серии печатных документов Архива внешней политики СССР, а также многие бесценные документы из Государственного архива древних актов СССР, Центрального военно-исторического архива, Центрального государственного архива военно-морского флота СССР и других архивов. В общем, архивами я занимался, несмотря на происходившие время от времени перемены и потрясения в моей жизни.

2. Переход на журналистскую работу и другие перемены. Репортажи в годы брежневской разрядки

Первое потрясение случилось довольно скоро. Примерно через год после моего переезда в Москву неожиданно наступил кризис в моей работе в посольстве.

Послом Греции в Москве был в то время кадровый дипломат господин Андреас Метаксас, потомственный граф с Ионических островов. Как я знал от не единожды упомянутого мной Г. Папуляса, Андреас был очень способным и культурным человеком, но чрезвычайно осторожным, чтобы не сказать трусливым. В посольстве его даже прозвали «контекацики», сравнивая с «козликом», который всегда подпрыгивает и убегает.

Метаксас видел повсюду происки КГБ и изолировал себя и посольство от советских людей, боясь проявлять любую инициативу. Тем более что в Греции тем временем сменилось правительство и к власти пришел А. Папандреу. В посольстве меня встретили хорошо, но когда я начал выстраивать новые каналы общения с русскими, то посол забеспокоился и довольно скоро сделал мое дальнейшее пребывание в посольстве невозможным.

В итоге примерно через год мне пришлось сменить аккредитацию и начать работать журналистом. Я получил предложения стать собственным корреспондентом ведущих афинских газет – сначала (очень недолго) газеты «Этнос», потом вечерней газеты «Элефтеротипия» – и работал в двух лицах, репортера и обозревателя, то есть писал сам и комментировал события и публикации в советской и международной прессе.

Скажу несколько слов о моем следующем месте работы. «Элефтеротипия» («Свободная пресса»), учрежденная после падения хунты и просуществовавшая до 2014 года, была респектабельной газетой левоцентристского толка. До 1967 года в Греции выходила газета того же направления «Элефтерия» («Свобода»), но ее владелец умер и никто из членов семьи не смог продолжить его дело. А вот несколько работников газеты и близких к ним интеллигентных людей создали «Элефтеротипию» как коллективную собственность редакторов. Правда, потом издателем стал нашедший крупные деньги на затратное газетное предприятие Кицос Тегопулос.

По стандартам объективности «Элефтеротипию» можно было сравнить с французской «Монд», из воскресного приложения к которой – «Монд дипломатик» – греческая газета часто перепечатывала статьи на международные темы.

Я работал с людьми из «Элефтеротипии» еще в Америке, во время кризиса на Кипре и борьбы в американском конгрессе за эмбарго на военную помощь Турции.

Я помню, что пригласил главного репортера этой газеты Йоргоса Леонардоса поехать со мной в Атланту, где ждали оглашения результатов президентских выборов 1976 года. На большой трибуне в зале, где собрались люди, организаторы поставили нас с Леонардосом рядом с Джимми Картером. Поэтому мы стали первыми, кто его поздравил с избранием, и это показали по телевидению повсюду в мире.

Еще я помню, как ходил с журналистами «Элефтеротипии» – издателем, главным редактором и главным репортером – в один подвальчик в афинском районе Колоннаки, где мы ели в два часа ночи макароны с томатным соусом – традиционную пищу журналистов после того, как номер сдан в печать. Прием пищи сопровождался карточной игрой, а в четыре часа утра мы все шли домой. Надо сказать, что безусловным покерным чемпионом нашей компании был Тегопулос. Когда-то таким же чемпионом в своей компании был мой отец. Что касается меня, то в обществе журналистов я всегда чувствовал себя как дома.

В общем, когда я оставил посольство Греции в Москве, у меня было два варианта, куда обращаться: в газету «Этнос» или в «Элефтеротипию». К тому времени «Этнос» был продан моими родственниками человеку по фамилии Боболас. Этот Боболас, уже взяв меня на работу, в конце концов, решил не связываться с Россией, потому что чуть раньше попробовал сделать там коммерческий проект по и зданию Большой советской энциклопедии, и за это греческая оппозиция обвинила его в том, что он – агент КГБ. Был большой скандал и обвинения в том, что КГБ захватывает Грецию. В общем, это был не вариант. Оставалась «Элефтеротипия».

Услышав, о моем затруднении, мои друзья в этой газете немедленно учредили для меня должность московского корреспондента, назначили зарплату и выдали официальное письмо для аккредитации в Отдел печати МИД СССР. Вот так я стал международным журналистом, пишущим для «Элефтеротипии». (Кстати, получив эту работу, я быстро переехал из дипломатической квартиры на Кутузовском проспекте в недавно построенную башню нового комплекса УПДК на Большой Переяславской улице, дом 7.)[169] Кроме того, я посылал свои статьи в серьезный греческий журнал «Политика темата» («Вопросы политики»), где потом много лет вел рубрику «Письма из России». Время от времени я публиковался также в развлекательном еженедельнике «Тахидромос» («Почтальон»).

Я думаю, что эти статьи оказали определенное влияние, потому что другие греческие журналисты тоже понемногу начали писать об СССР. Надо иметь в виду, что темы, связанные с Советским Союзом, традиционно освещались в Греции либо исключительно коммунистической прессой, либо греческими советологами, дудевшими в одну дуду с американцами. Центральные газеты ничего не брали из России и просто перепечатывали западные статьи в переводе на греческий язык. Одновременно со мной в Москве работал только один греческий журналист – представитель коммунистической газеты «Ризоспастис» («Радикал») Яннис Лицос. Советологи, писавшие о Советском Союзе, обычно не покидали своих кабинетов в Греции, но держали «гнездо» в отделе печати в греческом посольстве в Москве. И те и другие были пристрастны.

Георгиос Папандреу закрыл Центр по изучению Советского Союза в Министерстве информации и печати, где сидели главным образом армейские офицеры под командованием генерала Гогусси из консервативной политической организации «Идеа». Когда Папандреу стал премьер-министром в 1963 году, он позвал своего любимого журналиста Йоргоса Берцоса и сделал его директором этого Центра. Премьер-министр изучил, кто там служит и на какие средства, и обнаружил неучтенный бюджет в 50–70 млн. драхм. Берцос взял лист бумаги и написал на нем приказ вернуть энное количество млн. драхм с такого-то счета в кассу. Тем самым он нажил себе пожизненного врага в лице Андреаса Папандреу, который хотел использовать эти деньги для своей партии.

То есть сложности с освещением жизни в СССР всегда были. Поэтому мои усилия сделали информацию о Советском Союзе доступной не только греческим левым, но и более широкой общественности. Я тщательно прочитывал статьи и заметки в газете «Известия» и журнале «Новое время». Позже, при Горбачеве, к моему чтению добавились журналы «Коммунист» и «Вопросы истории», постепенно становившиеся более интересными. Эти публикации я широко использовал в своих репортажах. Аналогичным образом в советской печати, где о Греции писали очень редко, стало появляться больше таких материалов, так что эффект от моей работы был двойным и проявлялся как с греческой, так и с советской стороны. Играло свою роль и то, что я всегда старался писать о событиях и различных сторонах советской жизни максимально объективно, без предубеждений, свойственных многим западным журналистам.

Вообще, роль иностранного корреспондента в Москве была огромной. Если в США и даже в Греции он является немного декоративной фигурой и его особенно не видно, в Советском Союзе, при закрытой системе и незнании большинством читателей русского языка, у зарубежного корреспондента было огромное поле деятельности и огромные возможности для влияния на аудиторию у себя на родине и создания более благоприятного климата для работы западных журналистов в стране пребывания.

В итоге я стал довольно известным и даже популярным. Меня начали приглашать на разные московские приемы и профессиональные «тусовки». На одном из таких мероприятий я неожиданно услышал реплику в свой адрес от малознакомого советского журналиста, разговаривавшего с коллегой: «Николопулос нас любит, а другие ищут, как нам навредить». Не скрою, комплимент был мне приятен и давал ощущение, что мои постоянные усилия приносят кое-какие плоды.

Между прочим, на этом приеме я передвигался на костылях. Причина моей временной инвалидности была настолько экзотичной, что о ней стоит рассказать.

Я уже писал, что, работая атташе по культуре, я выбрал редакцию «Литературной газеты» в качестве опорного пункта для продвижения греко-советских культурных связей. В Москве 1980-х «Литературная газета» была своего рода «штабом» русской культуры, поэтому я решил поближе познакомиться и, если удастся, сблизиться с сотрудниками.

В этом мне помогло одно обстоятельство: член редколлегии газеты писатель Георгий Гулиа захотел посетить Грецию, а греческая бюрократия отказывала ему в визе, так как тогда считалось, что в СССР нет индивидуального туризма. По мнению наших специалистов по безопасности, если советский человек посещает другую страну в одиночку, это означает, что он – агент КГБ. Это было смешно, потому что Гулиа был известным советским писателем, филэллином, написал книгу о Египте эллинистического периода и вообще интересовался историческими сюжетами. Его отец сыграл важнейшую роль в создании абхазской письменности. В Сухуми даже был музей его имени. Как потом рассказал мне Георгий, его отец больше всего на свете гордился тем фактом, что когда-то был учителем греческого языка в сухумской гимназии.

Как только я узнал о ситуации с визой для Гулиа, я сразу позвонил по прямой линии министру иностранных дел Мицотакису и объяснил ему все обстоятельства. Он сориентировался и распорядился немедленно выдать Георгию Гулиа визу в качестве гостя греческого правительства. Писателю организовали прекрасный тур по Греции, в том числе по всем достопримечательностям и древним памятникам, которые он хотел посетить, и на обратном пути «подсунули» в самолет ящик греческого вина «Санта-Эллина», которое с самого начала так ему понравилось, что он заказывал его в течение всего своего визита. Гулиа был в восторге, и, чтобы как-то выразить мне благодарность, редколлегия «Литературной газеты» пригласила меня на маленький междусобойчик с угощением и напитками. Я принял приглашение и поехал в редакцию, где чудесно провел время. В завершение приятного обеда мои новые друзья предложили мне лимонную водку в качестве национального сувенира. В общем, выпили достаточно. Время бежало очень быстро, и я не заметил, как наступил вечер, семь часов.

Я вспомнил, что мне надо срочно ехать в театр. Мне давно хотелось посмотреть пьесу Чехова «Три сестры», а в этот вечер пьеса как раз шла в филиале МХАТа. Когда я объявил, что уезжаю, мне быстро выделили машину редакции и отправили в театр. Поскольку я опоздал, в театре меня посадили в первый ярус и объяснили, что в перерыве я смогу найти свое место в первом ряду. Я облокотился на бархатный парапет и под влиянием выпитого потерял сознание и свалился в партер. Хорошо, что я никого не изувечил. Зато сам я ударился об острый подлокотник одного из кресел партера и почувствовал, как из раны пошла кровь. Рядом началась паника…

Когда я открыл глаза, первое, что я увидел перед собой, были два прекрасных голубых глаза. Я решил, что нахожусь в раю и надо мной склонился ангел. Как потом выяснилось, ангел явился в лице дежурного врача театра, которая перебинтовала мне голову и отправила в травмпункт Боткинской больницы. Там меня приняли за жертву автомобильной аварии, зашили мне голову, опять перебинтовали и отправили домой. В этом тюрбане, который мне следовало носить несколько дней, и на костылях я теперь и появлялся, вызывая немалый ажиотаж, на разного рода посольских мероприятиях.

С этого момента начался период моего тесного сотрудничества с «Литературной газетой» и чувство взаимной личной дружбы с сотрудниками редакции. Со временем такая же дружба сложилась у меня в других газетах, в особенности в «Moscow News» и даже в сатирическом журнале «Крокодил».

Я чуть было не стал фельетонистом. В Боткинской больнице я также побывал еще не один раз, но об этом чуть позже.

После перехода в 1981 году в «Элефтеротипию» я задумался о том, что надо написать что-то новое и неизбитое, что пробудит у читателей интерес к Советскому Союзу и покажет его с неожиданной стороны. И я задумал серию статей «Путешествие по Кавказу», в которых хотел рассказать «греческим грекам» жизненные истории понтийских греков в Советском Союзе. Разумеется, для этого надо было ехать в места, где эти греки жили, и найти людей с историями. Таким образом, мое путешествие должно было начаться в Сочи, откуда я предполагал двинуться в Красную Поляну, где, как я знал, было много греков. Из Красной Поляны я намеревался выбраться в Сухуми и там надеялся найти греков, вернувшихся из Казахстана после депортации 1949 года.

По правилам, установленным МИД СССР для иностранных журналистов, я должен был получать официальное разрешение на любую поездку в пределах СССР. Один и тот же режим был для всех – американцев, японцев, греков. И если в Сочи как популярное место проведения отпуска разрешения выдавали благосклонно, то в более отдаленные места, или, как в моем случае, в известные места проживания советских греков, попасть было значительно сложнее, потому что у властей возникали вопросы о мотивах и намерениях журналиста и о том, как полученная информация будет подана зарубежной аудитории.

Словом, в поездку по Кавказу летом 1981 года я поехал, имея в кармане только разрешение на посещение Сочи. Там я пару дней покупался в море и поехал в Красную Поляну, где я потом еще бывал неоднократно. Прогуливаясь по поселку, я увидел двух пожилых людей, которые сидели на улице и играли в нарды. При этом они очень смачно и витиевато ругались на греческом языке. Естественно, я к ним подошел и представился. Они обрадовались, но разговор между нами происходил с трудом, так как они говорили на понтийском диалекте, которого я не знал. Тогда один из них сказал, что у него есть брат, который жил в Греции и говорит по-новогречески.

В общем, мы пошли к нему домой, где было быстро организовано угощение и где я действительно познакомился с братом хозяина. Надо сказать, что дом был очень хороший и просторный, а угощение великолепное. За столом сидели одни мужчины, а угощали нас жена хозяина и его дочь, преподававшая биологию в Ростовском государственном университете и проводившая отпуск в родном доме.

Интересно, что хозяин дома был военным и носил фамилию Папандопуло, а его брат, проживавший в Сухуми и находившийся у Папандопуло в гостях, работал сантехником и звался Поповиди. В Сухуми Поповиди вернулся из Греции, куда был отправлен советским правительством вместе с другими греками-иностранцами в 1938 году. В Греции он участвовал на стороне ЭЛАС в гражданской войне 1946–1949 годов и после разгрома коммунистов вынужден был уходить из страны через Болгарию и Румынию в Ташкент. В Ташкенте он объяснил партийному руководству политэмигрантов, что родом из Сухуми, и попросил разрешения вернуться домой.

Ну его и отпустили. Конечно, я записал эту фантастическую историю и потом включил ее в статью о сухумских греках.

В другой раз я сам отправился в Сухуми, желая найти своего нового знакомого и познакомиться еще и с другими греками. Честно говоря, я не знал, как туда добраться, но, гуляя в сочинском порту, заметил «Метеор», который готовился к отправлению в Сухуми. Я спросил у кого-то из членов команды, как я могу попасть на борт. Ребята указали мне на кассу неподалеку и сказали, что там можно купить билет. Я подошел к кассе и спросил, могу ли я купить билет до Сухуми и надо ли мне предъявлять для этого паспорт, но кассирша любезно ответила, что мне надо только заплатить за билет и больше ничего, потому что это как автобус.

Я заплатил и через несколько часов сошел на берег уже в Сухуми, где отправился к ближайшему киоску навести справки. В киоске сидела женщина, которой я объяснил, что ищу определенного человека, а вообще-то интересуюсь любыми греками. «Вы пришли по адресу, – сказала она. – Перед Вами настоящая сухумская гречанка». Она кого-то позвала, пришли люди, которым я объяснил, кого ищу, потом повторилась история со столами, и я опять услышал много невероятнейших жизненных историй. Сухуми был настоящим микрокосмом греческого мира. Об этом колоритном мире чудесно написал в своих произведениях писатель Фазиль Искандер. Кстати, в Сухуми мне сказали, что я первый иностранный корреспондент, посетивший город со времени Второй мировой войны.

В 1992–1993 годах Сухуми стал полем боя в разразившейся грузино-абхазской войне, а сухумские греки, проживавшие в городе и близлежащих селах, попали в тяжелейшее положение – ожидался захват Сухуми абхазцами и над жизнями мирных местных греков нависла реальная угроза. В конце июля 1993 года в Грузию и Абхазию прибыли военный атташе посольства Греции в Москве полковник Кусулас и генеральный консул Диониссиос Каламврезос, которые посетили греческие села и организовали подготовку к экстренной эвакуации греческого населения. 15 августа греческий спецназ в составе 11 офицеров, прибывший из Афин в Сухуми через Тбилиси, установил контроль над сухумским портом и организовал пропуск на подошедший корабль «Виконтесса» 1013 абхазских греков, тут же у трапа получивших греческие паспорта[170].

И хотя уехали не все и на территории Абхазии осталось некоторое число греков, прежнего Сухуми уже нет и никогда не будет. Но мне повезло: я застал Сухуми и сухумскую греческую общину в период их расцвета. Этот интернациональный город я полюбил и помню его очень хорошо. Как мне рассказывал потом писатель Фазиль Искандер, с которым я познакомился и подружился в Москве, в Сухуми существовал один общий язык – русский, но для каждого специального вида деятельности существовал свой язык. Для футбола, например, традиционно использовался греческий. И сегодня бывшие сухумцы, проживающие в Греции и до сих пор влюбленные в свой город, скучают и пишут о нем книги. В этой связи вспоминается, например, небольшая книжка патриота Сухуми Н. Константиниди «Сухумские байки», где автор с тонким юмором и большой любовью к своей малой родине передает ее неповторимый колорит.

Потом я тоже без официального разрешения посетил Аджарию – город Батуми и греческое село Дагва в 15 километрах от этого города. У греков там был табаководческий колхоз и подсобные хозяйства, где они выращивали мандарины, которыми торговали на всех рынках Советского Союза. В Дагве у каждой семьи был красивый трехэтажный каменный дом с роскошным садом и по две машины – одна «Волга» и один «Жигуленок». 85 % местного населения были греки. Все официальные должности там тоже занимали греки. В добротной русской школе, где учились греческие дети, преподавали тоже греки, а директором был замечательный человек Николай Ареопуло.

Кроме материального благополучия греков Дагвы, меня поразило, что во всех греческих семьях молодое поколение имело высшее образование. В разных российских городах я не раз встречал выходцев из этого района, работающих врачами, инженерами, строителями. Все они имели возможность возвращаться домой на каникулы и в отпуска.

В тот первый мой приезд в Дагву Ареопуло устроил мне прием как первому греческому журналисту, посетившему эти места, с великолепным застольем в своем саду. Во время застолья неожиданно раздался телефонный звонок, о содержании которого я узнал только спустя много лет. Это был строгий выговор от местного управления госбезопасности Батуми за гостеприимство, оказанное иностранному журналисту, которого КГБ потерял, не уследив за его перемещениями. Когда я в тот вечер вернулся в гостиницу в Батуми, мне сказали, что меня разыскивали друзья из Москвы. Я удивился, а потом понял, кто меня разыскивал.

По результатам поездки на Кавказ я опубликовал в журнале «Тахидромос». серию статей «Дети Прометея». Еще одну серию под названием «Незнакомые нам греки Советского Союза» я опубликовал в «Элефтеротипии» о крымских греках Приазовья. Эти статьи были переведены на русский язык и перепечатаны всеми русскоязычными газетами двух регионов[171].

Через некоторое время после того, как вышли эти публикации, меня вызвали в МИД СССР. Я попал в кабинет к незнакомому мне чиновнику. Чиновник начал беседу и очень быстро перечислил мне все места, которые я посетил без разрешения властей во время поездки на Кавказ. «Ну все, высылают», – пронеслось в моей голове. Я был морально к этому готов. Тут чиновник едва заметно улыбнулся и сказал: «Нам очень понравились Ваши статьи». Я понял, в чем дело. Обычно другие иностранные журналисты писали о репрессиях против греков. Я же написал, что греков репрессировали в числе других народов Советского Союза. МИД заботился о репутации СССР и чистоте «партийной линии» в отношении истории. Тогда я тоже улыбнулся и спросил: «Я могу продолжать свою работу?» – «Да, конечно, пожалуйста», – ответил чиновник. Больше у меня проблем с МИДом не было за все годы моей работы в Москве.

Надо сказать, что уже на начальном этапе моей работы журналистом мне довелось встречаться не только с советскими греками, но и с греческими политэмигрантами в СССР, судьбы которых были не менее удивительны и достойны внимания журналиста, чем судьбы греков исторической диаспоры. Мне удалось подготовить в соавторстве материалы о двух таких судьбах, которые вызвали большой общественный резонанс в Греции и резко повысили популярность «Элефтеротипии» у читателей.

Речь идет о двух выдающихся фигурах. Во-первых, я собрал уникальный материал для прояснения судьбы Никоса Захариадиса, первого секретаря Греческой коммунистической партии и лидера «левых» сил в гражданской войне в Греции. Во-вторых, такой же эксклюзивный материал я подготовил о бывшем главе Временного демократического правительства и главнокомандующем Демократической армии Греции (ДАГ) – генерале Маркосе, которого я отыскал в Советском Союзе, узнал от генерала о его намерении вернуться в Грецию и рассказал обо всем этом грекам через свою газету.

Надо сказать, что к концу гражданской войны оба вышеназванных человека были оппонентами по поводу оценки личности Сталина. Захариадис неизменно Сталина поддерживал, а Маркос к «вождю всех народов» относился прохладно, но был горячим сторонником Тито. Это разделение сыграло принципиальную роль, когда Сталин и Тито поссорились. Захариадис с Маркосом тоже поссорились, и это ускорило крах проекта по обустройству коммунистической системы в Греции.

Маркос был отстранен от руководства партизанами, а югославская граница закрылась как тыл гражданской войны для коммунистов. Коммунисты ДАГ были вынуждены прекратить сопротивление и с большими трудностями пробираться к советским границам через Албанию и Румынию. В Поти их забрали советские корабли, и с не меньшими трудностями мои соотечественники достигли наконец Ташкента. А из Югославии они могли бы спокойно доехать до того же Ташкента поездом.

В Советском Союзе Маркоса как генерала приняли с большими почестями, обеспечили безбедным существованием и предоставили возможность учиться в военно-политической академии. Но когда на одной из лекций в Академии Маркос услышал критику в адрес Тито, он встал и покинул аудиторию со словами: «Тито – мой личный друг, и я не могу участвовать в его уничижении». При этом показал наручные часы, которые подарил ему Тито, и добавил: «Не хочу ни вилл, ни машин, ни прислуги. Я – пролетарий и хочу работать на заводе простым рабочим». По его просьбе и с большим облегчением для себя власти предоставили ему работу на часовом заводе в Москве.

Там его представили как рабочего из Азербайджана – Маркос говорил по-турецки.

Генерал женился на простой русской женщине и жил в небольшой московской квартирке.

Эта идиллия продолжилась до момента смерти Сталина, т. е. до марта 1953 года. Когда началась десталинизация, Захариадис протестовал, и его не только убрали из руководства греческой компартии, но и вовсе исключили из партии и отправили работать директором лесхоза в Новгородскую область[172]. Пост Захариадиса в ΚΚΕ было предложено занять Маркосу. ЦК компартии работал в то время в Бухаресте. Естественно, Маркос сообщил своей супруге об их переезде в Бухарест и открыл ей, что он не азербайджанец, а генерал, один из руководителей греческой компартии, и в данный момент они должны ехать в Румынию. И, что меня поразило более всего, его русская супруга спокойно спустила с антресолей чемоданы и начала укладывать вещи.

А в Бухаресте случилось вот что: заседание ЦК, на котором Маркосу предлагалось стать Первым секретарем, проходило еще при старом его составе. На требование Маркоса провести для этого новые выборы ему ответили отказом. Тогда он вернулся в гостиницу и приказал жене вновь упаковать чемоданы. Пара вернулась в Москву, а генерал – на свое рабочее место на часовом заводе. Разумеется, между греческими коммунистами разразился огромный скандал, и присутствие Маркоса в Москве делу не помогало. Поэтому генералу было предложено переехать на работу в Пензу, на такой же часовой завод. Он поехал, и там и остался. В Греции никто не знал, где он находится.

Тем временем Захариадис, который до 1962 года работал в Новгородской области под фамилией Николаев, решил уехать на родину. Говорят, что он тайно приезжал в Москву, чтобы обратиться за визой в греческое посольство. Видимо, у него ничего не получилось, так что вскоре его отправили в такой же лесхоз, но много дальше, в Сургут. Он остался на этом месте до конца, но что это был за конец, никто не знал, – просто человек исчез.

Однако случилось так, что от одного моего русского знакомого – Володи Сухова, отец которого был полковником КГБ в регионе Сургута, я узнал, что Захариадис неоднократно пытался покинуть Сургут, просил отпустить его в Грецию, устраивал голодовки и обращался непосредственно к Брежневу, требуя признать его статус и ожидая от него ответа. Он был уверен, что Брежнев должен ему ответить, потому что в партийной иерархии два руководителя компартий находятся на одном уровне. Так как ответов на письма не было, Захариадис поставил условие, что если ответ не придет до такого-то числа, то он в качестве протеста покончит с собой. Ответ не пришел… Вскоре прислуга нашла его повешенным в одной из комнат дома. Это было в августе 1973 года.

Разбирательство по этому делу вел отец Сухова. Услышав от самого моего знакомого эту историю, я поставил о ней в известность главного редактора «Элефтеротипии», и тот немедленно откомандировал из Афин в Союз ведущего корреспондента газеты Й. Гатоса. Я нашел Гатосу хорошую переводчицу и отправил в Сургут. На месте Сухов помог ему пообщаться с местными властями и сделать необходимые фотографии. Вместе с моими материалами, подготовленными заранее, они составили основу для сенсационного материала.

Затем я получил от издателей «Элефтеротипии» следующий заказ: найти Маркоса и выяснить его планы. И главное – узнать, готов ли тот после всеобщей амнистии вернуться в Грецию? Я сделал все, что мог, чтобы выполнить задание, в том числе действуя через каналы греческих политэмигрантов в Москве и Ташкенте. Все в один голос спрашивали: «Какого Маркоса?», ибо тогда руководство греческой компартии считало этого человека как бы не существующим. И хотя я их обругал должным образом, это не помогло. А помог мне один преподаватель университета – из тех политэмигрантов, которые отошли от компартии. «Мой дядя, – сказал он, – личный друг Маркоса. Может быть, он поможет».

Дядя действительно помог. От него я узнал, что Маркос в Пензе, и направил ему телеграмму по адресу: город Пенза, до востребования, Вафиадису Маркосу. В телеграмме я представился и указал свой телефон. Через два дня, поздно ночью, зазвонил телефон. Это был Маркос. Я не поверил своим ушам, но постарался ответить ему максимально спокойно, задав все приготовленные вопросы, в том числе по поводу переезда. «Пока я думаю, – ответил мне генерал, – но, поскольку ты первым спросил меня об этом, я дам ответ через тебя». На этом разговор закончился.

Прошло еще несколько дней. Ночью опять зазвонил телефон, и Маркос сообщил мне: «Я решил вернуться. Я полагаю, что премьер-министр Андреас Папандреу, разрешив мне вернуться, действовал благородно. На такие шаги следует реагировать».

Я сразу же поднял на ноги всю газету, которая, в свою очередь, прислала группу журналистов, а я, опять снабдив их хорошим переводчиком, на следующий же день отправил их в Пензу… В Грецию Маркоса буквально внесли на руках. И газета «Элефтеротипия» тут же начала публиковать его мемуары, тем самым на долгий срок обеспечив газете большой тираж. Разумеется, я стал известной фигурой. А Маркос принял участие в избирательной кампании и в нужное время появлялся вместе с Андреасом Папандреу на балконе дома в центре Афин. Разумеется, после этого предвыборные шансы Папандреу невероятно возросли: левые избиратели были на его стороне.

Есть продолжение и у истории с Захариадисом. В Москве долгое время жил сын Захариадиса – Иосиф Николаевич (Сифис), обучавшийся в Суворовском училище и ездивший в Сургут к отцу на школьные каникулы. Иосиф был назван Захариадисом в честь Сталина. Он получил университетское образование и в советское время занимался наукой. Позже, когда развалился Союз, он сменил род деятельности и занялся туристическим бизнесом с Грецией. Со временем он переехал в Грецию и теперь живет и работает в Пирее. Меня поразило, что он оказался таким хорошим сыном, который много сделал для восстановления памяти отца и снятия с его имени клейма предателя и агента империализма.

Во многом благодаря инициативности Иосифа с Захариадиса в 2014 году были посмертно сняты все партийные обвинения и он был восстановлен в партии. Появились предложения об увековечении памяти Никоса Захариадиса в Сургуте – установке памятника и названии его именем улицы (в этом и я принял участие, направив соответствующее письмо сургутским властям). Сифис и сейчас собирает материалы о Никосе, являющемся одной из главных политических фигур Греции XX века. Кстати, выдающейся личностью была и жена Захариадиса и мать Сифиса, коммунистка Рула Кукулу, оставшаяся на подпольной работе в Греции и проведшая 16 лет в тюремном заключении.

После того как я вернулся в Грецию, я время от времени вижусь с Иосифом, а также с его старшим другом Алексисом Парнисом, которому Захариадис поручил заботу о своем сыне. Парнис, как и Захариадис, был политэмигрантом в СССР, но жил в Москве, где он окончил Литературный институт им. М. Горького. Став прозаиком и драматургом, Парнис получил известность благодаря своей пьесе «Последняя ночь Афин», или «Остров Афродиты». Эта пьеса была поставлена в Малом театре с согласия самого Н. С. Хрущева. После это пьесу поставили в 180 советских театрах. Главную роль в ней играла знаменитая актриса Вера Пашенная.

Автор пьесы и по сей день вспоминает Советский Союз и своих друзей в литературных кругах Москвы, поддерживавших молодого греческого писателя, несмотря на непростые политические условия. В 1950-х годах Парнис был исключен из рядов ККЕ за отказ осудить своего друга и учителя Захариадиса, В 1962 году он был вынужден покинуть СССР. А. Парнис впитал и полюбил русскую и советскую культуру через свое знакомство и общение с крупнейшими советскими писателями – Б. Пастернаком, К. Симоновым, Б. Полевым, К. Фединым и др. С особой теплотой он говорит о своей дружбе с Назымом Хикметом, а также с А. Т. Твардовским и сотрудниками его редакции в «Новом мире». Алексис – автор лучших переводов русской поэзии в Греции.

Я познакомился с Алексисом Парнисом в середине 1970-х годов в Нью-Йорке, где он делал кинофильм и работал со Спиросом Скурасом, киномагнатом и пионером кинопроизводства в США, двадцать лет возглавлявшим киностудию и дистрибьюторскую сеть «XX век – Фокс». Мы с ним вместе участвовали в разных акциях, направленных на мирное урегулирование кипрского кризиса.

О качестве человеческого материала, из которого сделан А. Парнис, свидетельствует и тот факт, что во время немецкой оккупации его семья укрывала еврейскую семью, и в 1992 году Алексис получил от израильской организации «Яд Вашем» почетное звание Праведника мира. Я считаю его и Иосифа Захариадиса своими друзьями и одними из самых интересных и необыкновенных людей, которых мне довелось встретить в жизни.

Вообще, среди греков-политэмигрантов, с которыми я встречался, ярких личностей было очень много. Материала для такого журналиста, как я, было хоть отбавляй. Со времени гражданской войны прошло только тридцать лет. Ее участники в основном были живы и писали мемуары. Я ходил по греческим кварталам в Ташкенте, дружил с представителями эмигрантской общины в Москве. Я уже упоминал в этой связи Мицоса Александропулоса и его жену Софью Ильинскую.

Еще одним интересным человеком, с которым я познакомился, был Василис Бакалис. Он жил сначала в Ташкенте и работал на строительстве оросительной системы, создававшейся в то время в Голодной степи. Голодная степь – гигантские, изначально безжизненные, территории на юге Центральной Азии, состоящие в основном из безводных солончаков. Освоение Голодной степи началось в Российской империи в начале XX века, когда были заложены основы системы оросительных каналов и построены некоторые города (был даже – я слышал – один, правда неосуществленный, проект, разработанный известным архитектором Шехтелем).

Следующая волна работ проводилась в советское время, при Сталине. В конце 1940-х годов это был проект государственного значения типа проекта освоения целины в Казахстане в 1950-х[173]. Голодную степь необходимо было сделать «хлебной».

В работах были задействованы примерно 1200 греков-политэмигрантов. Появившись в 1949 году в Ташкенте, они начали копать каналы для орошения сельскохозяйственных земель в Узбекистане. Работали они ударными бригадами, и очень хорошо. Но, несмотря на все усилия, это был сизифов труд, потому что вода просачивалась сквозь землю и распространяла соль все дальше и дальше.

Как это ни прискорбно, ни в Греции, ни в Советском Союзе никто ничего не знал о греческих тружениках Голодной степи, ими никто не интересовался. Это были «потерянные люди». Мне удалось познакомиться не только с Бакалисом, который, безусловно, заинтересовал меня своими историями, но и с другими греками, работавшими на рытье оросительных каналов. Я представил их в своих публикациях для «Элефтеротипии» как часть греческой диаспоры, на которую следовало обратить внимание и воздать должное за героический и жертвенный труд.

Между тем Бакалис работал на этой стройке водителем грузовика. Во время гражданской войны он был партизаном, полевым командиром из горного Эпира и, как все такие командиры, имел кличку – его называли «капитан Аспропотамос» («капитан Белая река»). Мы с ним подружились. Я услышал от Бакалиса много разных историй – и о гражданской войне, и о годах в Ташкенте и Голодной степи. Особенно запомнилась история о том, как один раз он поехал через пустыню и заблудился. Несколько дней он искал дорогу и ждал, пока его найдут, и никогда не выжил бы под палящим солнцем и без воды, если бы не тот факт, что кузов его грузовика был битком набит арбузами. Так что Бакалис прятался от солнца под машиной, а жажду утолял арбузами.

Еще была история о том, как в 1944–1946 годах он сидел в тюрьме в Ларисе вместе с Кицосом Тегопулосом, ставшим впоследствии издателем «Элефтеротипии». Третьим в их компании был великий бузуклис (игрок на бузуки) Цицанис, попавший в заключение за пристрастие к наркотикам. Коммунисты Бакалис и Тегопулос старались обучить Цицаниса основам марксизма-ленинизма, а музыкант учил своих друзей играть на бузуки. Его потом выпустили, и он в тот же день отправил в тюрьму два таза с пахлавой. Конечно, там был праздник. Тюремщики не решились препятствовать сладкому пиру, потому что партия установила в тюрьме строгий порядок и ссориться с заключенными-коммунистами было рискованно. Когда я услышал эту историю, я ее аккуратно записал и отправил в Афины своему шефу Тегопулосу. Кицос был в восторге, и после проверки подробностей опубликовал биографию Бакалиса в серии номеров своей газеты.

В позднесоветское время Бакалис был назначен директором фирмы, через которую КПСС помогала греческой компартии. Фирма торговала металлоломом военного происхождения, и ее корабли курсировали между портами северных стран и Средиземноморьем. Денег своим идейным единомышленникам советские коммунисты не давали, только товар, а вырученные от его продажи средства направлялись на нужды ККЕ. Сама фирма, которую возглавлял Бакалис, располагалась в Греции, а ее представительство находилось в Москве, в гостинице «Международная» на Красной Пресне.

Однажды, уже в период гражданской войны в Югославии, ко мне в офис зашел парень, работавший военным корреспондентом газеты «Ризоспастис» в Белграде. Он сообщил, что его зовут Периклис Кацюлас и что он учился в Москве в партийной школе. Также я узнал, что в прошлом Периклис обучался на врача на медицинском факультете Афинского университета. Там он был первым отличником, но после окончания учебы не практиковал ни дня, потому что товарищи по партии велели ему быть журналистом.

В ходе беседы выяснилось, что мой гость – племянник Бакалиса. В начале своей трудовой карьеры молодой Кацюлас работал у дяди в фирме и неоднократно попадал в переделки в Средиземноморье, сопровождая партийные грузы. Одна такая история со штормом в Бискайском заливе, где Кацюлас и его товарищи на судне еле выжили, произвела на меня как человека с морским опытом особенно сильное впечатление. Впоследствии Периклис перешел в сферу телекоммуникаций и работал в восточноевропейской компании Сократа Кокколиса, сына министра здравоохранения в правительстве ЭЛАС в горах. Потом он создал в той же сфере собственную компанию, «Орбитплан», представителем которой в Москве и назначил меня в середине 2000-х годов.

Еще я познакомился и подружился с Агни Сидериду – замечательной женщиной, дочерью героини греческого Сопротивления Электры Апостолу, погибшей от рук греческих фашистов в 1944 году. Апостолу тогда было 32 года.

Расскажу немного подробнее о матери Агни. С конца 1920-х – начала 1930-х годов Электра Апостолу работала в Федерации коммунистической молодежи Греции (ОКNE), сначала рядовым членом, потом одним из руководителей Афинского округа, вступила в Коммунистическую партию Греции и занималась партийной печатью. Много и активно защищала права трудящихся женщин, работая в профсоюзном движении. Была членом ЦК ОКNE, а также руководителем коммунистической фракции в Женском антивоенном и антифашистском комитете. После установления в Греции в 1936 году диктатуры генерала Метаксаса Электра была арестована и заключена на два года в женскую тюрьму Аверов, где продолжала свою политическую антифашистскую работу. С 1938 года находилась в подполье, в 1939 году снова была арестована, практически перед родами. Таким образом, Агни родилась, когда мать была в заключении, и вскоре отправилась с ней в ссылку на остров Анафи.

Как вы уже помните, в 1940 году началась война с армией Муссолини, которая сначала складывалась удачно для Греции, но после вступления в апреле 1941 года в войну нацистской Германии Греция капитулировала и была оккупирована. Анафи попал в итальянскую зону оккупации. Электра, продолжавшая и в тяжелых условиях ссылки свою политическую работу, страдала от язвы желудка и подала оккупационным властям прошение о лечении. В отличие от немцев, итальянцы лечили заключенных, и в августе 1942 года отправили Апостолу на операцию в Афины. Там, находясь в пересыльной тюрьме, она смогла передать Агни товарищам на волю, а сама бежала и снова оказалась в подполье. В 1943 году она участвовала в создании Единой всегреческой организации молодежи (ЕПОN) – молодежного крыла ЭАМ. В том же году Апостолу стала членом Афинского Бюро Компартии Греции, руководила идеологической работой и пропагандой в Афинском подполье.

25 июля 1944 года, за два месяца до освобождения Греции, Электру Апостолу арестовал на улице немецкий патруль. Окончившая немецкий лицей Электра прекрасно говорила по-немецки, и немцы уже были готовы отпустить ее с миром, но тут подоспели «свои», служба безопасности Афин. Молодая женщина умерла от пыток на следующий день.

Мужем Электры и отцом Агни был санитарный врач и тоже коммунист Яннис Сидеридис. Яннис родился на острове Хиос, детство провел в Египте, а высшее образование получил в Австрии. Он был членом ЦК КKE (КПГ) и даже в 1933 году баллотировался на парламентских выборах по острову Хиос как депутат от греческой компартии. Сидеридис был арестован за свою партийную деятельность в 1939 году. С 1941 года он находился в лагере-тюрьме Акронафплиа, на Пелопоннесе, при расформировании которого оказался в конце 1942 года в концлагере недалеко от города Агринио в Западной Греции, где умер от болезни и голода 27 декабря 1942 года.

Оставшись без родителей, Агни некоторое время жила в доме семьи друзей в афинском пригороде Глифада, и потом (1945–1948 годы) – в доме невесты дяди, а после женитьбы дяди в их с женой доме в центре Афин. Дядя Андреас Апостолу, брат матери, был государственным служащим, работал в Министерстве экономики, где в 1960-е годы занимал должность заместителя министра по налогам. В 1948 году Агни пригласил к себе другой дядя и ее опекун – Лефтерис Апостолу, старший брат Электры, профессиональный революционер, один из учредителей ЭАМ, живший в Румынии. С осени 1944 до лета 1947 года он легально находился в Греции на партийной работе, а после запрета ККЕ осенью 1947 года был вынужден уйти в горы на базу Временного демократического правительства Греции (я о нем уже писал в главе о гражданской войне), откуда в конце того же года был направлен в Румынию представителем ВДП.

Граница с Румынией и другими странами народной демократии во время гражданской войны в Греции была закрыта, так что для Агни попасть из Афин в Румынию было не таким-то простым делом. И летом 1948 года Агни уплыла из Греции пароходом во Францию, а спустя три месяца въехала в Румынию вместе с румынским послом во Франции и его женой, возвращавшимися домой по причине прекращения странами Западной Европы дипломатических отношений со странами народной демократии из-за поддержки последними ВДП Греции. В Бухаресте Агни училась в Греческом лицее.

А через два года А. Сидериду приехала в Советский Союз, где и обрела вторую Родину. Остаток детства она провела в Ивановском Интернациональном детском доме для детей зарубежных антифашистов, потом получила высшее образование на физическом факультете МГУ и работала в одном из прикладных институтов Академии наук. В «лихие 90-е» Агни ушла из своего института, так как Академия наук осталась практически без финансирования, и начала работать устным переводчиком.

Помню, что в 1991 году мы как-то встретились и разговорились с ней в самолете, по пути из Греции. Я предложил Агни работу в «Антенне», и она год трудилась у нас в офисе, переводя тексты киноматериалов, снимавшихся «Антенной», и сопровождая приезжавших в Москву греков. Потом Сидериду работала с греческим предпринимателем Янникосом, о котором я еще буду рассказывать в последней главе. В декабре 1994 года она устроилась на работу в Отдел туризма при посольстве Греции в Москве. В 2000-х годах мы встречались реже, в основном на мероприятиях в посольстве, Греческом культурном центре или Московском доме национальностей, но я все равно вспоминаю Агни Сидериду с большим уважением и сердечным теплом.

Я думаю, что этот нам намеренно подробный рассказ о трагедиях и перипетиях судьбы одной греческой семьи, активно участвовавшей в Сопротивлении в период Второй мировой войны, дает читателю неплохую возможность еще раз и поближе взглянуть на часть того исторического наследия, с которым Греция вошла в XXI век.

Но пора вернуться в начало 1980-х. В то время в международных делах начали ощущаться новые веяния. В Европе и Америке усиливались настроения против продолжения холодной войны. В Советском Союзе близился к закату период брежневского правления, и многие ожидали перемен. В разговорах стало все чаще звучать слово «разрядка». В западных информационных агентствах и представительствах зарубежных СМИ в Москве работало тогда большое количество первоклассных журналистов, с которыми я активно контактировал.

В частности, я возобновил дружбу с корреспондентом американской газеты «Вашингтон пост» Душко Додером, которого знал еще по Вашингтону. Додер был американцем сербского происхождения, рожденным в Сараево, а у меня была репутация славяноведа, так что в то время, когда Душко, работавший корреспондентом в Москве, приезжал в США, мы иногда с ним беседовали. Теперь наше общение приняло более тесный характер.

Разумеется, основным содержанием наших с Додером разговоров был обмен информацией. Именно их неформальный характер делал этот обмен особенно ценным. В официальном порядке Отдел печати МИДа обслуживал профессиональные потребности иностранных корреспондентов, организуя пресс-конференции и брифинги, а также поездки по Советскому Союзу и встречи с представителями различных учреждений. Кроме того, он назначал сотрудников для курирования корреспондентов. Казалось, что вся эта система пронизана тотальным контролем над деятельностью журналистов. Поэтому от самого журналиста зависело, как он сможет получить нужные сведения, минуя рамки этого контроля. В этих случаях помогали посольства, организуя брифинги, но только для журналистов, работавших на их страны.

Однако в то же время система была как бы «зажатой» между двумя бюрократиями: советской и собственной страны. Понятно, что для журналистов всех времен бюрократия не являлась самым интересным источником нужных сведений. Поэтому все журналисты старались находить интересные сведения вне официальных каналов. В этих случаях проявлялись личные качества журналиста: образование, культурный уровень и вообще талант.

У каждого из этих людей был свой пул информаторов, сведения которых были достаточно полноценными, но в то же время не покрывали ежедневных нужд передачи информации. Поэтому возникали своего рода «клубы» распространения информации между самими корреспондентами, которые действовали как дополнительные неформальные агентства новостей. После соответствующей ежедневной обработки журналисты делили результаты между собой, посылая их в свои СМИ. Как правило, главными фигурами таких «клубов» становились наиболее талантливые и находчивые журналисты.

Я стал членом кружка, собиравшегося ежедневно поздно вечером в скромном корпункте американской газеты «Вашингтон пост» на Кутузовском проспекте. Туда приходили, главным образом, журналисты – сторонники «разрядки». Так как большинство корреспондентов жили рядом, было несложно собраться вместе и, поговорив, разойтись по своим телетайпам.

Кроме хозяина и меня, там было еще пять-шесть человек, среди которых я помню Дэва Мурарка, журналиста индийского происхождения, представлявшего две или три финские газеты и британскую «Обсервер», а также корреспондентов египетской газеты «Аль-Ахрам», югославского информационного агентства «ТАНЮГ» и газеты «Асахи» и нескольких других газет и журналов из Японии.

Дэв Мурарка запомнился мне еще и тем, что был владельцем лучшей в Москве библиотеки по международной проблематике, и все иностранные корреспонденты, которым нужно было подготовить серьезную статью по какому-либо вопросу, бежали к Мурарка домой, чтобы воспользоваться его книгами.

В неформальной обстановке мы обсуждали, «под каким соусом» подавать те или иные события в СССР или международные дела в наших корреспонденциях своим газетам и журналам. Интересно, что в этих обсуждениях мы вырабатывали консенсус, как если бы мы были сотрудниками одного и того же СМИ. Мы даже чувствовали себя как одна команда, играющая в высшей лиге в популярном виде спорта. Не хочу показаться самонадеянным, но я думаю, что наши «посиделки» в московском офисе Душко Додера оказали определенное влияние на смягчение тона и накала антисоветской риторики в западных СМИ в начале 1980-х годов.

Надо сказать, что вашингтонский журналист был большим знатоком советской действительности и хорошо разбирался в хитросплетениях политики Кремля. Не могу не упомянуть о том, как отличился Душко при исторической смене советского руководства в феврале 1984 года. Тогда появились слухи, что Генеральный секретарь Ю. В. Андропов очень болен, но никто ничего не говорил и не писал. Додер всю ночь ежечасно садился в машину, ехал от «Украины» до Кремля и Лубянки, делал круг вокруг памятника Дзержинскому и возвращался. Когда Душко увидел здание Лубянки, залитое светом, горящим во всех окнах (до этого было только одно окно дежурного), он быстро вернулся в офис, и мы все стали писать истории о том, что умер Андропов.

«Вашингтон пост» сообщение Душко Додера напечатала, но информационной «бомбы» не получилось. Ночной редактор, чтобы перепроверить информацию, позвонил в американское посольство в Москве и в ЦРУ, но ни в одном, ни в другом месте никто ничего не знал. Поэтому материал поместили на задней полосе, рядом с неприоритетными новостями, а про Додера сказали, что корреспондент газеты получил информацию через свои привилегированные каналы. Душко потом судился по этому поводу с журналом «Тайм» и выиграл то ли триста, то ли пятьсот тысяч долларов. Затем уехал в Китай и сидел там примерно десять лет.

Надо сказать, что Додер сильно отличался от остальных американских журналистов, которые обычно писали то, что им передавали через посольство из государственного департамента. Душко так не делал, часто возражал и вообще жил своим умом. В общем, он был молодец. Он, кстати, был единственным западным журналистом, взявшим интервью у советского лидера К. У. Черненко, и написал в соавторстве с Луизой Брэнсон биографию М. С. Горбачева, которая считается лучшей среди довольно большого количества существующих[174]. Известно, что за репортажи Д. Додера из Москвы «Вашингтон пост» номинировала его на Пулитцеровскую премию.

Кроме Душко Додера, я подружился еще с рядом журналистов. Хорошие отношения у меня были с главным редактором газеты «Московские новости» и заместителем председателя правления Агентства печати «Новости» (АПН) Геннадием Герасимовым. Герасимов был известен как яркий журналист, великолепный организатор брифингов и активный сторонник улучшения отношений между Востоком и Западом. Он был очень популярен среди корреспондентского корпуса в Москве. Впоследствии Геннадий Иванович работал директором Департамента печати МИД СССР и стал единственным в истории не гражданином США – лауреатом премии «Коммуникатор года», учрежденной Национальной ассоциацией пресс-секретарей правительства США. Я думаю, что это и вправду был незаурядный человек.

Очень неплохие отношения у меня сложились с журналистом из либеральной турецкой газеты «Хурьет» («Республика»), которому я помог устроиться аккредитованным корреспондентом в Москве.

Дружил я также с талантливой испанской журналисткой Пилар Бонет.

Пилар была каталанкой по происхождению и представляла в Москве ведущую испанскую газету «Эль-Паис». Она много знала о Советском Союзе, писала взвешенные статьи и комментарии и пользовалась заслуженным уважением среди коллег по перу, а также среди советских дипломатов и журналистов. Мне очень импонировали искренний интерес Пилар к России, ее высокий профессионализм и нелюбовь к идеологическим штампам. Мы часто обменивались с ней мнениями по разным вопросам, а однажды я даже останавливался в доме Пилар в Барселоне и осматривал в ее компании тамошний Музей Пикассо.

Вообще-то, я довольно давно интересовался Испанией и особенно гражданской войной 1936–1939 годов. С этим периодом и с моей любимой литературой был связан мой первый – и, надо сказать, не слишком удачный – опыт работы с американскими журналами. Пока я работал журналистом в Москве, я написал статью о Хемингуэе и его участии в качестве военного корреспондента в испанских событиях на стороне интернациональных бригад. К этому меня подтолкнула, во-первых, встреча с одним молодым американцем, написавшим об этом целую книгу. Во-вторых, я узнал, что сюжет знаменитого романа Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» основан на реальной истории, героями которой были русские – переводчица при партизанском отряде Елизавета Паршина и ее муж – партизанский командир, советский офицер и латыш по национальности – Артур Спрогис. Партизаны взрывали коммуникации, мосты и поезда, чтобы препятствовать продвижению фашистских подкреплений в период битвы за Мадрид.

С Е. Паршиной мне удалось познакомиться через ее сына Леонида – литературоведа и известного биографа М. А. Булгакова. Она пробыла на испанской гражданской войне ровно год – 1936-й – и написала прекрасную книгу «Динамит для сеньориты», где описываются ее приключения в Испании[175]. Именно с помощью Елизаветы Паршиной мне удалось выяснить, какими русскими источниками пользовался Хемингуэй при написании своего романа «По ком звонит колокол» и как Сталин использовал этот роман для поднятия боевого духа белорусских партизан в период Второй мировой войны[176].

В общем, американцы мою статью об этих событиях публиковать не захотели – возможно, сочли мой материал пустыми выдумками – и я опубликовал ее в афинском журнале «Тахидромос». Вообще, у меня в этот период не очень складывались отношения с американской прессой. Во второй половине 1980-х годов я при поддержке фонда Кеттеринга два или три раза ездил в США, где читал лекции в американских университетах, выступал перед студентами, в общественных клубах, на радио, телевидении. Во время одной из таких поездок я познакомился с главным редактором и потом издателем американского журнала «Нейшн» Виктором Наваски. Позже Наваски приехал в Москву, и я помогал ему с встречами и контактами.

Добавлю, что в 1984 году я опять женился – на Галине Сусловой. Галя заканчивала филфак МГУ по кафедре русской филологии. Ее специальностью было преподавание русского языка иностранцам. У Гали были выраженные способности к иностранным языкам – она прекрасно знала английский, испанский и греческий. Поэтому она часто подрабатывала переводчицей в молодежной организации «Спутник» и сопровождала различные делегации. Собственно, из-за ее прекрасного греческого перевода официальных речей советского министра культуры и директора Национального театра Греции я и обратил на нее первый раз внимание. Греческий Галя начала учить в Доме пионеров на Ленинских горах, а преподавала ей уже упомянутая выше Наташа Николау.

Отец Гали, Федор Васильевич, работал ректором Университета марксизма-ленинизма при Московском городском комитете КПСС. Он был из Костромы и в юности сплавлял плоты по Волге. Галина мама, Александра Степановна, преподавала в Институте усовершенствования врачей. Она происходила из Белоруссии, из старообрядческой общины. Их дочь не была домоседкой и каждое лето подрабатывала пионервожатой в молодежном лагере «Орленок». Галя была сильно моложе меня и очень энергичная. Окончив университет, она работала официальной переводчицей в греческом посольстве, а потом занималась моими административными делами. Надо сказать, что Галя все делала аккуратно и быстро. Она охотно принимала участие в разных моих проектах коммерческой направленности, а также проектах с американскими общественными организациями. У нас с ней родился сын – Яннис-младший.

3. Перестройка и гласность. Телемосты и «гражданская дипломатия». Знакомство с культурной жизнью Москвы

Вскоре в Советском Союзе пришел к власти Михаил Горбачев, который запустил перестройку и гласность. Событие следовало за событием, перемены в стране были ошеломляющими. Иными словами, рассказать международной читательской аудитории было что. Газета «Лос-Анджелес таймс» опубликовала несколько моих статей и пригласила меня быть ее внештатным колумнистом, но, когда я начал отправлять туда свои корреспонденции о том, что происходило в советском обществе, ни одна американская газета не была готова перепечатать этот материал. Руководители американских СМИ считали, что Горбачев – агент КГБ, и не верили, что в СССР происходит что-то значительное. Нужно было как-то иначе рассказать миру о происходящем, показать атмосферу открытости, появившуюся в советском обществе.

Вот тогда-то свое заслуженное место заняли в отношениях СССР и Запада советско-американские телемосты. Придумал их еще в самом начале 1980-х годов человек, с которым меня познакомил Душко Додер, – Иосиф Гольдин. Гольдина называют сценаристом и электронщиком, но эти слова не очень адекватно отражают суть того, чем занимался Иосиф. Он окончил биологический факультет Московского государственного университета, потом учился в аспирантуре в Институте биофизики в Пущино на Оке. В то время, когда мы познакомились, он работал в Академии наук СССР. Насколько я помню, он был первым помощником известного физика-теоретика и исследователя космического пространства академика Раушенбаха, интересовавшегося также широким спектром гуманитарных и религиозных вопросов.

Круг интересов Гольдина также был необыкновенно широк. Чем он только ни занимался! Новыми коммуникационными технологиями, исследованиями возможностей и ресурсов человеческой психики, влиянием бессознательного и планетарным значением духовного измерения, и все это на фоне интереса к общечеловеческим ценностям, глобальному единению людей и борьбе с милитаризмом, войнами и конфликтами.

Иосиф считал, что если на улицах больших городов на Западе и в СССР установить огромные видеоэкраны и использовать космические спутники связи, то люди будут видеть на этих экранах друг друга и совместно наблюдать восход солнца, а это будет способствовать возникновению между ними чувства общности и дружбы. Конечно, он был идеалистом-романтиком, но необыкновенно интересным и талантливым. Одни люди считали его гением, другие – городским сумасшедшим.

В то время, когда мы познакомились, И. Гольдин находился под влиянием американского писателя и общественного деятеля Майкла Мэрфи, бывшего одним из основателей Института Эсален в Калифорнии[177]. Мэрфи был активным пацифистом и поддерживал связи в Советском Союзе еще в годы пика холодной войны.

В период разрядки при Брежневе и потом, при Горбачеве, он развивал идеи международного движения «народной дипломатии», и его институт регулярно посылал в Москву группы богатых американцев, которые увлекались парапсихологией и всем необычным и каким-то образом умудрялись проникать в кабинеты высокопоставленных советских бюрократов. Из этих поездок выросла программа советско-американских обменов, в которой участвовали и видные советские ученые, и функционеры, и даже, как говорят, Б. Н. Ельцин.

Именно в начале 1980-х годов были впервые высказаны идеи о том, что аудиовизуальные средства связи могут быть использованы для продвижения дела мира, что руководители США и СССР, ученые и работники здравоохранения, преподаватели и студенты университетов в обеих странах могут регулярно общаться друг с другом, делиться информацией и идеями, узнавать больше об истории, традициях, культуре и образе жизни друг друга и что это снизит уровень конфронтации между сторонами. И. Гольдин побывал в Институте Эсален и также стал участником этой программы.

Институт Эсален сыграл свою роль и в организации первых советско-американских телемостов. Кстати, первый такой телемост состоялся в сентябре 1982 года, еще при Брежневе. В этом событии, прошедшем по сценарию Гольдина, участвовало около 300 000 американцев, в основном молодых людей, съехавшихся на рок-фестиваль под Лос-Анджелесом, и примерно 200 советских студентов и музыкантов, собравшихся в студиях Гостелерадио в Останкино. Первый телемост прошел без ведущих. Молодые люди слушали выступления музыкантов, обменивались вопросами и ответами.

С американской стороны делом заправляли Ричард Лукенс из корпорации «Unuson» (анг. Unita us in Song), основанной Стивом Возняком в 1982 году[178], и Джим Хикман, исполнительный директор Института Эсален. Советская сторона тогда готовила электронные средства связи для работы на Олимпийских играх 1984 года и хотела протестировать их заранее. Кажется, для СССР это также была возможность завязать связи в компьютерном секторе экономики США. Руководители фирмы «Unuson» в антисоветизме замечены не были, так что советские руководители, принимавшие решение о первом телемосте, хотели использовать этот вид коммуникации с Америкой для некоторого улучшения отношений в сфере, не относящейся к традиционным областям конфронтации.

Конечно, для советской стороны в этом были заложены определенные идеологические риски: прямое общение людей через границы отменяло цензуру, делало возможным открытое выражение и обсуждение мнения. Однако потенциальные выигрыши перевешивали, и телемосты «получили зеленый свет».

Душко Додер, уезжая в Америку, попросил меня «присматривать» за Иосифом Гольдиным, учитывая его необычный, со склонностью к эпатажу, характер, а также тот факт, что власти время от времени помещали его в Институт Сербского как инакомыслящего. Когда это происходило в очередной раз, иностранные корреспонденты поднимали шум и политического пациента выпускали.

Именно эту миссию и передал мне Додер. В основном, заседания по планированию Гольдиным и его коллегами первого телемоста происходили в моем офисе, при использовании моего телекса и другого офисного оборудования. Гольдин привлекал к работе интересных людей, в том числе не чуждых оригинальным духовным практикам. Так, довольно часто в моем офисе появлялась целительница Джуна, у которой лечились высокопоставленные советские партийцы – члены ЦК КПСС, Политбюро и, по слухам, даже сам Брежнев. Часто заходили и поэт Евгений Евтушенко, и другие деятели культуры.

Потом инициатива в деле телемостов потихоньку перешла в руки тележурналиста Владимира Познера, который вместе с американцем Филом Донахью стал вести последующие телемосты, включая и знаменитый телемост, где одна из советских участниц заявила, что в «Советском Союзе секса нет». Иосиф Гольдин уехал на Кавказ «останавливать войну в Чечне» и довольно скоро и неожиданно умер от сердечного приступа – по одним источникам, во Владикавказе, по другим – на границе Чечни и Ингушетии, в том месте, где организовывал госпиталь. Чеченцы привезли тело Гольдина в Москву и организовали ему пышные похороны. Потом о нем забыли на долгие годы, а его имя нигде не упоминалось.

Только недавно я увидел в интернете краткие воспоминания о первом телемосте, написанные его режиссером Юлием Гусманом, размышления Джека Сарфатти о деятелях Института Эсален, а также версию оценки советско-американской программы обменов Института Эсален и серии телемостов, согласно которой все это было запущено вследствие некоего письма Гольдина председателю КГБ Ю. В. Андропову с предложениями, преследующими двоякую цель: выйти на влиятельные круги США, не находившиеся на тот момент непосредственно во власти, но способные воздействовать на американское правительство, а также убедить американцев в лидерстве СССР в сферах, относящихся к биоэнергетике, парапсихологии, НЛО и прочих отраслях, способных влиять на баланс безопасности[179].

Я был поражен тем, насколько распространены были в околоправительственных и даже научных кругах США нетрадиционные взгляды на устройство мира. Но советская сторона не уступала в о ригинальности американской: например, Джуна с гордостью демонстрировала всем желающим парадный мундир генерала медицины, подаренный ей Л. И. Брежневым. В общем, как бы мы ни оценивали эту деятельность спустя годы, я косвенно соприкоснулся с ней через Иосифа Гольдина.

Примерно в эти же годы я познакомился с Тедом Тэрнером и Джейн Фонда.

В 1980 году в Москве состоялись летние Олимпийские игры, которые подверглись бойкоту со стороны США и других западных стран из-за ввода советских войск в Афганистан в декабре 1979 года. Советский Союз ответил бойкотом Олимпиады в Лос-Анджелесе в 1984 году. Если посчитать период времени между предыдущей летней Олимпиадой 1976 года в Монреале и следующими играми, которые должны были состояться в 1988 году в Сеуле, получалось, что сильнейшие советские и американские спортсмены не имели бы возможности помериться силами в течение двенадцати лет, и это, безусловно, разочаровало и их самих, и многих представителей мировой общественности.

В 1984 году в Москву приехал миллиардер и владелец телекомпании CNN Тед Тэрнер со своей женой киноактрисой Джейн Фонда. Тэрнер был спортивным фанатом и вдобавок большим сторонником разрядки. Поэтому он предложил руководству СССР идею провести альтернативные международные спортивные соревнования – Игры доброй воли – в Москве в 1986 году. При этом американский миллиардер был готов оплачивать значительную часть расходов на это мероприятие. Советское руководство согласилось на предложение Тэрнера, и дело закрутилось-завертелось.

Я уже знал по Америке вице-президента компании Роберта Вусслера в Атланте, а в Москве познакомился и подружился с руководителем бюро CNN в Москве Стюартом Лури – очень симпатичным человеком, женатым на балерине Большого театра Нине Кудрявцевой. Он-то и представил меня Тэрнеру, и владелец CNN довольно быстро предложил мне быть его консультантом при подготовке Игр доброй воли. Разумеется, я согласился, а моя жена Галя была нанята в тот же проект секретарем на телефоне. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что Игры прошли успешно и принесли советской команде первенство в командном зачете. Руководство СССР могло быть довольно.

У Тэрнера также возникла идея создать совместное предприятие с московским телевидением и открыть в Москве большой офис. Он даже думал создать штаб-квартиру, подобную той, что была в столице Джорджии Атланте, где в большой гостинице размещались офисы и студия и был большой радиотелевизионный центр. В процессе переговоров Тэрнер попросил меня найти ему подходящее место для сооружения здания CNN в России. Я работал по этому вопросу с его корреспондентом в Москве Уолтером Лури.

Помню, что мой приятель Александр Любинский, занимавшийся недвижимостью, нашел некий заброшенный «Стадион юных пионеров» на углу Ленинградского проспекта и Беговой улицы. На территории «стадиона» выгуливали собак и собирались старушки, проживавшие поблизости. С одной стороны стадиона был старый велодром, с другой – каток, где тренировались русские олимпийские команды, сам стадион, а также чудной красоты «миниатюрный дворец», служивший когда-то императору Александру III. Теперь в нем сидели старички-пенсионеры, которым формально принадлежал этот дом, и они имели право его сдавать.

Я пошел туда вместе с Любинским. Тот в качестве хобби занимался большим теннисом, и позднее тренировал кремлевских деятелей. Вдвоем мы пришли к старичкам, поговорили с ними, и несколько позже Стюарт Лури подписал с ними контракт в форме опциона на аренду стадиона. Когда дело, казалось бы, пошло на лад, начались неожиданные козни. С одной стороны, русский генералитет решил, что нельзя давать иностранцам разрешение пользоваться такой высокотехнологичной связью из самого центра Москвы. Поэтому разрешения на антенну для CNN мы не получили.

С другой стороны, в Америке подозревали, что Тэрнер стал игрушкой советских спецслужб и его лишили права подписывать чеки, несмотря на то что CNN принадлежал лично ему. В результате сделка была аннулирована, и Тэрнер, плюнув на всех, уехал жить на ранчо вместе со своей супругой Джейн Фонда.

Я участвовал от CNN в переговорах с Эдуардом Сагалаевым о создании канала «ТВ-6 Москва». Лично Тэрнер от этого проекта отстранился и в переговорах не участвовал. Я не был удивлен, когда понял, что американская сторона пытается захватить контроль над каналом, и тогда Сагалаев сказал: «Нет, джентльмены, при таких условиях я предпочитаю делать 6-й канал сам, один, без ваших денег и вашего оборудования». Иначе говоря, он выгнал их вон.

И действительно, 6-й канал был создан и благополучно заработал без CNN.

Позже я встречался с Тэрнером и Джейн Фонда в Греции, куда они приезжали отдыхать на яхте одного своего друга-судовладельца. Я всегда относился к ним с симпатией, а Теда считал незаурядной личностью. Надо отдать ему должное: он создал CNN для того, чтобы доказать своему отцу, что он – не плейбой. Он сделал себя сам, создав крупный международный бизнес и развив в себе достаточно высокие моральные качества. Для меня Тед Тэрнер и его друг Джо Ричи, о котором речь еще впереди, – лучший тип американцев, которые могут пользоваться большими средствами, но при этом остаются классическими героями, не теряющими морально-этических ориентиров.

Пока шла вся эта подготовка, мы с Тэрнером были частыми гостями в Спасо-Хаусе – резиденции посла США в СССР Артура Хартмана. Я знал Хартмана по Вашингтону, когда тот занимал пост заместителя госсекретаря США по Ближнему Востоку и в его компетенцию входили проблемы Восточного Средиземноморья, т. е. вопросы, связанные с конфликтом Греции и Турции из-за Кипра. В доме у американского посла часто гостила известная и богатая общественная деятельница Харриет Кросби, у которой он, в свою очередь, останавливался, когда бывал в Вашингтоне. Кросби издавала журнал под названием «Совместное выживание» («Surviving Together»), осуществлявший мониторинг неформальных связей между США и Советской Россией.

Харриет Кросби открыла широкой советской публике доступ в американское посольство и способствовала тому, что посол США принимал всех этих неформалов, писателей, художников и т. д., приглашая, в частности, на День независимости 4 июля и другие американские праздники. Именно с помощью Кросби Хартман организовывал великолепные приемы на лужайке в Спасо-Хаусе, где бывали и Тэрнер, и Гольдин, и я. Именно там я познакомился с замечательным Фазилем Искандером, с которым в дальнейшем нас связывала большая дружба. Искандер для меня был особо дорог, поскольку он писал прекрасные рассказы, где упоминал о греках Кавказа, и вообще был грекофилом. Я считал просто позорным тот факт, что его книги незнакомы греческой публике, и мечтал перевести его книги на греческий язык.

Как известно, с 1985 года у власти в Советском Союзе находился Михаил Горбачев, и в стране без конца что-то менялось. Я, как и все, ежедневно ждал новостей, покупал горы газет и читал т. н. толстые журналы. Через мой офис проходили сотни людей, в том числе представителей различных некоммерческих организаций из США и других стран, которым я помогал встретиться с аналогичными организациями в Советском Союзе либо с советскими чиновниками высокого уровня. Эти организации и отдельные фигуры начинали играть некую новую роль в советско-американских отношениях. Их деятельность, или неформальные связи, о которых мы говорили выше, получила название «гражданской дипломатии».

О Гольдине, Тэрнере и Институте Эсален я уже упоминал, но были десятки и сотни других организаций и частных лиц, которые писали и приезжали, чтобы совместными усилиями с советскими коллегами увести две страны от конфронтации и изменить к лучшему климат советско-американских отношений. В результате всех этих контактов я приобрел хороших друзей, в частности, в вашингтонском Институте советско-американских отношений (Institute for Soviet-American Relations – ISAR), основанном в 1983 году Харриет Кросби для контактов с советскими некоммерческими организациями в калифорнийском Центре гражданских инициатив (Center for Citizen Initiatives), которым руководила Шэрон Теннисон. Надо сказать, что мы также получали много проектов делового сотрудничества.

Главным представителем «гражданской дипломатии» в СССР формально стал академик Велихов. Были и другие люди, симпатизировавшие перестройке на высоком уровне – например, академики Д. С. Лихачев, Б. В. Раушенбах и В. И. Гольданский, а также некоторые деятели из партийной верхушки – в частности, А. Н. Яковлев и Г. Х. Шахназаров.

В конце 1980-х годов «гражданская дипломатия» начала играть на новом поле деятельности, пытаясь содействовать прекращению войны, которую Советский Союз вел в то время в Афганистане. Важнейшую роль в решении этой проблемы сыграл мой старый вашингтонский друг Линдсей Маттисон. Л. Маттисон был университетским деятелем, писателем либерального толка и активистом. Созданные им организации – Центр оборонной информации (Center for Defense Information), Международный центр политики в области развития (International Center for Development Policy) и «Международное действие» (International Action) – занимались критической оценкой внешней и военной политики США, а также военного бюджета, и предпринимали усилия для коррекции официального курса на всех этих направлениях в тех случаях, когда они базировались на неверных постулатах и/или были чреваты крупными международными провалами.

Я был связан с этими центрами с конца 1960-х годов. Они пользовались поддержкой нескольких десятков конгрессменов и сенаторов, которые противостояли агрессивным тенденциям американской внешней политики. В первую очередь к ним относились вьетнамская война и холодная война с СССР. Естественно, эти политики в скором времени стали поддерживать разрядку и «гражданскую дипломатию». Они создали комитет, часто посещавший Москву, и публиковали отчеты о своих поездках.

В свое время Маттисон инициировал создание комитета конгресса по урегулированию во Вьетнаме, а также аналогичного комитета, рассматривавшего политику США по отношению к Греции в период правления военной хунты. За мою лоббистскую работу против «полковников» Международный центр включил меня в члены этого комитета и даже наградил меня памятным латунным «ключом от Бастилии», когда демократия в Греции была восстановлена. Я бережно храню этот ключ среди дорогих моему сердцу памятных вещиц.

Как директор Международного центра, Линдсей инициировал создание комиссии «США – Латинская Америка», а также провел уникальное расследование в Сальвадоре и Никарагуа по делу, которое стало известно как «Иран-контрас».

В первый раз Маттисон появился в Москве в 1981 или 1982 году во главе двустороннего комитета по американо-советским отношениям, в котором, помимо парламентариев, участвовали другие политические деятели, влиятельные журналисты и др. Их целью было помочь созданию нового направления в отношениях между США и СССР. Во время этого визита члены комитета встречались главным образом с учеными в советской Академии наук. Когда при Горбачеве началась перестройка, Маттисон встретился с новым советским лидером и впоследствии помогал созданию Горбачев-фонда. Мы также включили в комитет Георгия Шахназарова, правую руку Горбачева, и его помощника по правовым вопросам Вильяма Смирнова. Поскольку я был близким другом многих членов комитета, в Москве они рассчитывали на мою помощь. Маттисон позвонил мне в Москву и спросил меня: «Что я должен делать?»

Я здорово помог Маттисону тем, что нашел координатора для этого комитета. Им стал американский бизнесмен Джон Рутер. Джон был племянником знаменитого босса американских профсоюзов автомобилестроителей, очень мощной и влиятельной организации. Дядя послал его в Москву учиться, и парень хорошо освоил русский язык, попутно занимаясь международным бизнесом из Вашингтона. Жена его была старлеткой в одном из местных театров, но ее тянуло в политику. Она захотела баллотироваться в конгресс, для чего были нужны деньги. Дама давила на мужа, угрожая разводом. Рутер был в отчаянии, потому что любил ее, и искал работу, где можно было бы прилично заработать. Наш общий друг рекомендовал его мне. Приехав в Россию, молодой бизнесмен стал прекрасным генеральным директором коммерческой фирмы, развелся со своей американской женой и женился на хорошей русской девушке, с которой благополучно живет до сих пор. Имеет чудесных детей и вполне счастлив.

Одной из наиболее актуальных задач для комитета по американо-советским отношениям было содействие окончанию войны в Афганистане. Перед визитом в СССР член комитета конгрессмен Дэвид Нэйгл из Айовы внес в палату представителей законопроект о полном прекращении военной помощи Афганистану. Так называемые афганские моджахеды не желали идти ни на какие контакты с советской стороной. Они жили за счет этой войны и не желали, чтобы она кончалась. Их прикармливало ЦРУ, снабжая всевозможными военными средствами – особенно противовоздушными – через Пакистан. Впоследствии американцы очень дорого заплатили за эту ситуацию, которую сами же создали. И теперь новая ситуация в Афганистане в 2021 году весьма близко копирует вьетнамское поражение Америки.

Где-то около 1988 года комитет провел свою первую встречу в Кабуле, подготовленную Джоном Рутером. Там делегация вела переговоры с афганским правительством. Параллельно были организованы встречи с моджахедами в различных местах с тем, чтобы уговорить их дать возможность советским войскам мирно покинуть Афганистан. Для того чтобы моджахеды пошли на этот диалог, я организовал встречу между Маттисоном и упомянутым выше американским миллиардером Джо Ричи, который провел свои молодые годы в Афганистане, где до войны его отец был протестантским миссионером. Именно с ним моджахеды и стали вести разговор. Поскольку Ричи был личным другом президента Рейгана, тот дал добро на эти тайные встречи. Джо Ричи успешно провел переговоры, чем очень помог Советскому Союзу. Эта операция была самой крупной в «гражданской дипломатии» этого периода. Именно Маттисон, представляя «гражданскую дипломатию», решил вопросы, с которыми государственная дипломатия не справилась.

Что касается меня, то я на встречи в Афганистане не попал, потому что моя жена Галя спрятала мой паспорт, заявив, что не хочет раньше времени становиться вдовой. Но я все-таки чувствовал, что внес свою, пусть и небольшую, лепту, когда советские войска покидали афганскую землю в 1988–1989 годах.

Если говорить о Л. Маттисоне, то его деятельность в сфере «гражданской дипломатии» кому-то в США очень не нравилась. Несколько лет назад Линдсей попал в явно подстроенную аварию и так от нее и не оправился. Последний раз я виделся с Маттисоном и с его замечательной помощницей Лу Айви в Вашингтоне в середине 2000-х годов во время одной из моих поездок в США. А недавно я узнал, что Линдсей Маттисон ушел из жизни в 2017 году. Это был выдающийся человек и гражданин.

Вернемся, однако, к мирной жизни. При всей моей активности в профессиональных вопросах, я все-таки стремился расширить свои познания в области русской и советской культуры. Поскольку я был в выгодном положении иностранного журналиста в Москве, я очень быстро и легко познакомился и подружился со многими советскими интеллектуалами, обнаружил, что в советской столице есть общество, которое прекрасно функционирует даже в условиях идеологических ограничений и культурной изоляции. И я вошел в это общество не как новичок, не как человек, которому предстоит сложный и долгий период культурной адаптации, а как человек с хорошим образованием и связями в международных кругах Москвы, и это сделало для меня всю погоду. Иными словами, адаптироваться к московской культуре мне было совсем нетрудно.

Я был даже очень рад, что не работаю больше дипломатом. Быть журналистом в Москве было гораздо интереснее. Дипломаты менялись каждые два-три года, а журналисты оставались надолго, прорастали корнями и, если можно так выразиться, «приносили плоды». Поскольку я с юности интересовался живописью, я быстро узнал, где в Москве проходят интересные выставки, какие существуют салоны, как живут художники. И познакомился со многими из них, в первую очередь с теми, кто относился к т. н. «неформалам», например со Зверевым, Плавинским, Яковлевым, Снегуром и другими.

Мне очень нравились их работы, особенно большие акварели Бориса Свешникова, изображавшие русскую природу, которую невозможно не любить, не помнить ее «печального запаха земли». Еще мне очень нравился уникальный скульптор Вадим Сидур, работавший по металлу. Из металла Вадим создавал изумительные вещи, в том числе портреты. Он был ветераном войны, пулеметчиком. В 1943 году при освобождении Украины от немецких оккупантов Сидур перенес тяжелое ранение в лицо.

В мастерской скульптора в подвальном помещении, в окружении его произведений я провел немало памятных вечеров. Насколько мне известно, в этой мастерской сейчас располагается музей В. Сидура, организованный его вдовой.

К тому моменту, когда я приехал в Москву, уже проводились выставки в галерее на Малой Грузинской улице в доме 28, и там часто стояли длинные очереди. Я знал о существовании неформалов, несмотря на то что знаменитая «бульдозерная выставка» и выставка в парке Измайлово состоялись за несколько лет до моего приезда в Россию. Неформалов представляли художники «девятки» и художники «двадцатки», которых называли нонконформистами. Члены «девятки», в которую входили В. Вейсберг, Н. Андронов, Л. Берлин, М. Фаворская, К. Мордовин и др., сделали себе имя в Москве и покинули Советский Союз. На Западе их работы уже котировались, их имена были уже известны, они работали наряду с другими художниками.

Пришедшая им на смену «двадцатка», членами которой, среди прочих, были В. Немухин, В. Краснопевцев, Д. Плавинский, Л. Мастеркова, А. Зверев, В. Яковлев, О. Рабин и И. Снегур, и которую объединило участие в общей выставке в Павильоне Пчеловодство на ВДНХ в 1975 году, не успела создать предпосылки для переезда. Они просто растворились в богеме Москвы и Петербурга и потеряли свое лицо диссидентов. Их исчезновение сделало жизнь иностранной общины в Москве менее интересной.

Но делало более доступными картины этих художников, нуждавшихся в продажах своих работ. К сожалению, многие из них, особенно Зверев и Плавинский, губили себя алкоголем. Я наблюдал за этим с большой грустью.

У меня была знакомая в греческом посольстве, которая очень хорошо знала искусство и ориентировалась в современных течениях. Она всегда держала меня в курсе самых интересных событий. Поскольку художники нонконформисты не имели должного признания в своей стране, они довольно-таки сильно зависели от покровителей из-за рубежа, покупавших картины. Зачастую формировались особые дружбы между иностранными корреспондентами и диссидентами от искусства. Иными словами, журналисту было легко познакомиться с самыми интересными людьми в мире искусства, а также в мире литературы, театра и т. д.

К 1980 году Георгий Костаки – сын скромного сотрудника греческого посольства в Москве, всю жизнь проработавший переводчиком в посольстве Канады и коллекционировавший современное советское искусство, – уже вывез одну треть своей уникальной коллекции советского авангарда в Грецию. Я знал и самого Костаки, и его дочерей, также выбравших искусство как сферу своей профессиональной деятельности, и многих художников, чьи картины составили его собрание. Теперь на основе этой коллекции создан и процветает Музей современного искусства в Салониках, которым заведует замечательный искусствовед и моя хорошая знакомая Мария Цанцаноглу. По договоренности с советским правительством, другие две трети коллекции Костаки, оставшиеся в России, поступили в советские музеи. Таким образом, коллекционер спас от уничтожения целое художественное направление. Об этом жизненном подвиге я написал статью и взял у Костаки интервью[180].

Я заранее решил, что коллекционировать искусство в Москве я не буду, чтобы потом не сказали, что я поехал в Россию делать деньги. Тем не менее я иногда покупал то, что мне очень нравилось. В то время некоторые холсты можно было купить практически за бесценок, на них часто держали чашки или другую посуду. Так что некоторые картины я просто жалел, а некоторые покупал, для того чтобы материально помочь художнику. И так делали многие мои коллеги.

Светская жизнь вокруг искусства концентрировалась в то время в двух московских салонах – Ники Щербаковой и матери и дочери Татьяны и Натальи Колодзей. У Ники бабушка была скульптор, и поэтому ее семья владела огромной 200-метровой квартирой на последнем этаже в доме на Садовом кольце, у станции метро «Маяковская». Дамы Колодзей жили в более скромном пространстве, и их картины хранились в разных местах. И там, и там регулярно собирались знатоки современного искусства и просто интересные люди. Я бывал в этих домах неоднократно.

Скажу пару слов о литературной жизни. Кроме Фазиля Искандера, о дружбе с которым я уже писал, я хотел бы упомянуть всего три-четыре имени. В то время существовали неформальные салоны, где писатели собирались, читали свои произведения и беседовали, порой выпивали. И застрельщиком во всех этих начинаниях был незабвенный Веня Ерофеев. Всем известна его нашумевшая повесть «Москва-Петушки», символ целого исторического периода. Когда мы познакомились, Ерофеев уже был в очень плохой форме – алкоголь, как известно, не щадит человека. Организм Вени разрушался все больше и больше, он чувствовал себя все хуже и хуже. Вскоре Веня умер.

Но повесть его живет. Надо сказать, что такого панегирика алкоголю я еще в мировой литературе не встречал. Мне казалось, что оды Дионису поставили рекорд в этом смысле. Однако книга Ерофеева оставила греков далеко позади, сохраняя при этом высокое литературное качество. Я по-своему «помогал» автору, снабжая его греческим коньяком «Метакса». Моя коллега по «Антенне» и молодая звезда российской журналистики Мэри Назари стала последней музой Ерофеева. Она позволяла наливать принесенный мной коньяк, что облегчало его отношения с окружающим миром.

В салонах я встречал и других интересных людей – например, литературного критика Льва Аннинского, который помогал молодым литераторам находить свой путь в литературе, а я, как его друг, помогал им издавать книги по линии «самиздата». Могу сказать, что я уважал и уважаю Аннинского как литератора и критика литературы и всегда старался прочитывать его трезвые критические статьи. Он был для меня вроде гуру, неформального учителя. Нас познакомила молодая поэтесса Татьяна Щербина, которой он также помогал, уважая ее как яркую личность и молодое дарование. Статьи Аннинского, выходившие главным образом в «Литературной газете», принесли мне большую пользу: я стал прилично разбираться в новейшей советской литературе.

Щербина впоследствии уехала в Германию, а потом в Париж. По прошествии времени она вернулась в Россию и нашла ее «впавшей в постсоветскую депрессию».

Ее квартирка на Колхозной площади перестала быть прежним литературным салоном.

В этом салоне, однако, остался Ерофеев, но другой, – Виктор. Это писатель, так сказать, «второй свежести» – не эпического калибра, но приобретший сомнительную известность своей книгой «Русская красавица». По своей атмосфере эта книга напоминала коммерческие кинофильмы перестроечного периода, такие как «Интердевочка», «Маленькая Вера» и др. Но это было уже эпигонство, другой уровень искусства, далекий от Венички Ерофеева.

В этот, если можно так сказать, «неформальный период» особое место в искусстве заняли российские барды, из которых наиболее выдающимися, на мой взгляд, были Высоцкий и Окуджава. Они проникли в русскую душу, сугубо по-своему ее выразив.

В большинстве своем успешно пройдя горнило перестройки и развал Союза, барды не потеряли своей индивидуальности и духовности. Я имею в виду их творчество, так как многих из этих бардов нет в живых. Признаюсь, меня просто завораживает Окуджава, баллады которого, особенно военные, я могу слушать бесконечно.

За время жизни в России я довольно близко сошелся с артистами московских театров – Джигарханяном, Смоктуновским, Гундаревой, Тереховой, Михаилом Козаковым. Последний, кстати, имел греческие корни. Как рассказывал Козаков, со стороны матери он являлся потомком одной из самых крупных греческих семей, занимавшихся в Одессе производством муки. Кому в то время не были известны мельницы Параскева?! Дед Михаила был королем одесского мучного производства.

Семья жила в стиле русских аристократов XIX века и имела большой особняк в Петербурге. На доход от мукомольного бизнеса бабушка Параскева держала большой литературный салон.

После революции вся семья уехала на Запад, а мама Миши Зоя, поверив в идеалы революции, осталась в России, где в 1930-е годы разделила судьбу многих русских интеллигентов – дважды прошла лагеря. А Мишина бабушка, не бросившая дочь, умерла от голода во время блокады Ленинграда. Я опубликовал об этом статью в журнале «Тахидромос». Кстати, бабушка Миши – выпускница Смольного института и была обручена с известным художником и историком искусства Бенуа. Однако после революции их дороги разошлись: Бенуа решил уехать в Париж, а Параскева, как мы знаем, в эмиграцию не поехала. Из троих ее внуков Миша – единственный, кто пережил войну.

Когда мы с Козаковым обо всем этом беседовали, он выразил желание создать совместно с греками фильм, где бы фигурировали его греческие корни и где бы он играл самого себя и свою жизнь. Я постарался ему помочь, но, увы, безуспешно. Греки интереса не проявили, и Михаил был разочарован. Впоследствии его точно так ж е, на мой взгляд, разочаровали евреи. В конце концов он вернулся в русскую, московскую действительность и, видимо, нашел себя окончательно. Он понял, что это судьба многих талантливых детей из диаспор. Для них нет родовой метрополии, а есть место, где они смогли развить свой талант, реализоваться. Как выяснилось, для Козакова это место все-таки Россия, где он, вернувшись из своих странствий по миру, еще пятнадцать лет жил и творил. Как шутят в России: «Папа – турок, мама – грек, я – советский человек».

Глава восьмая

Дальнейшая жизнь в России

(1991–2010)

1. Фонд греческих исследований

Так, в работе, поездках, переменах в семье и постоянных контактах с интересными людьми постепенно подходили к концу 1980-е годы. Наступало новое десятилетие. Для меня начало ему положило создание Фонда греческих исследований. Я давно хотел найти пути поддержки издания научной литературы и научных мероприятий по новогреческой истории. Вместе с коллегами в Институте славяноведения и балканистики мы начали выделять средства на издание книг еще прежде, чем Фонд был организационно и юридически оформлен. Так, Фонд начал работать в 1990 году, а зарегистрирован в Минюсте как некоммерческая научная организация он был только в 1995-м. Официальное учредительное собрание ФГИ мы провели в стенах Дома ученых.

В учредительный комитет Фонда вошли видные специалисты-историки из научных институтов Академии наук СССР, а также других научных учреждений, в том числе академик-византинист Г. Г. Литаврин, директор Российского государственного архива древних актов М. П. Лукичев, старший научный сотрудник Музея древнерусского искусства имени Андрея Рублева В. Ф. Козлов, доцент кафедры новой и новейшей истории МГУ Т. В. Никитина и ведущие специалисты Института славяноведения и балканистики АН СССР – доктора и кандидаты исторических наук Г. Л. Арш, А. И. Рогов, И. С. Чичуров и О. В. Соколовская.

В комитете были два исследователя из Греции – Василики Голомазу – и я, и два священника: представитель Иерусалимского подворья Архиманрдрит Феофилакт и отец Игорь Икономцев. Обоих помогла привлечь к работе в ФГИ О. В. Соколовская, которая на начальном этапе выполняла функции Научного секретаря Фонда. Она обеспечивала сбор участников на наших заседаниях и даже несколько раз предоставила свою квартиру для этих целей. Комитет подготовил план научных мероприятий, в составлении которого участвовали Г. Л. Арш, Б. Л. Фонкич, А. И. Рогов и О. В. Соколовская. Последняя также подготовила буклет о Фонде.

В 2000-х годах функцию Научного секретаря выполняли ученые из МГУ М. В. Грацианский и Е. С. Наумова.

В план работы ФГИ были включены следующие основные направления: развитие международных связей российских эллинистов с эллинистами в Греции и других странах, помощь в организации переводов трудов российских и зарубежных исследователей и их издание в России и за рубежом, содействие в публикации архивных материалов по истории русско-греческих отношений и издании каталога греческих рукописей, поддержка поисковой работы для определения судьбы греческих церквей и монастырей в России, проведение архивных изысканий в Нежине, содействие проведению конференций, семинаров, экспедиций и выставок по разным историческим и археологическим темам, помощь в съемках научно-документальных фильмов и видеосюжетов по проблематике истории Византии и Греции и греко-российских отношений. Пусть не все, но многое из перечисленного выше Фондом выполнено.

В процессе работы было налажено сотрудничество по изданию лучших монографий, написанных советскими специалистами по новогреческой истории.

Мы реально помогли публикации монографий и докторских диссертаций по греческой тематике. Например, мы оплатили два издания книги профессора Улуняна, включая его докторскую диссертацию. Издали коллективную монографию сотрудников ИСБ «История Албании», которая включает в себя много важной информации из новогреческой истории[181]. В этой связи посол Албании устроил презентацию книги и официальный прием. Он также пригласил меня посетить Албанию.

Со временем эта деятельность продолжилась созданием в издательстве «Алетейя» греческих серий, названных «Греческая библиотека» и «Библиотека новогреческих исследований». Когда частное книгопечатание начало развиваться более активно, «Алетейя» расширила издание книг по греческой истории и культуре. Хорошим примером такого издания стала книга профессора Ю. В. Ивановой, которая собрала и издала все, что лежало невостребованным в ящиках Института антропологии и этнографии им. Миклухо-Маклая. Книга вышла под названием «Греки России и Украины»[182]. На сегодняшний день в исторических сериях издательства «Алетейя» изданы десятки томов.

Помимо издательских дел, Фонд поставил задачу спасения археологических раскопок на юге России. Особо важные археологические объекты находятся в Керчи – античном Пантикапее. В сотрудничестве с местным археологическим музеем мы создали там филиал нашего Фонда. К сожалению, ряд проектов, подготовленных нами тогда, не могли быть осуществлены из-за отсутствия средств. Например, нам не удалось провести каталогизацию найденных при раскопках надгробных камней эллинистической эпохи, которые со времен войны лежали в глубине керченских каменоломен.

Потом произошли распад Союза и отход Крыма к Украине, словом, наступила полная дезорганизация. Но другой наш украинский проект – каталогизация исторических архивов города Нежин о деятельности греческих купцов с XVII до XIX столетий – был реализован. Мало кто знает, что Нежин со своими знаменитыми огурцами – греческий город, и огурчики там выращивать первыми стали тоже греки. В середине XVII века греков пригласил на жительство в Нежин Богдан Хмельницкий с целью возрождения международной торговли на разоренных русско-польской войной территориях – город был расположен на торговых путях между Россией, Польшей и Турцией. Тогда Нежин превосходил по числу населения Киев и греки составляли в нем почти десять процентов населения.

В городе всегда была очень сильная греческая культурная традиция. Греки жили в Нежине на особом положении, пользуясь привилегиями на территории сначала Гетманщины, а потом Российской империи. У них была гражданская самостоятельность и особое церковно-административное устройство. Управляли делами сначала церковные братства, а затем нежинский магистрат, который был полностью упразднен только в 1970-х годах XX века. В Нежине сохранился греческий квартал с несколькими греческими храмами. И кстати, именно в Нежине провел свое детство основоположник советской космонавтики С. П. Королев.

Я был в Нежине только один раз, и то не очень удачно. Поездка была в середине 1990-х годов от Греческого фонда научных исследований, и ее организовал историк Василис Панаятопулос. Я тогда работал в «Антенне». В ходе поездки я должен был подписать соглашение о сотрудничестве между Фондом и Академией наук УССР, что я и сделал. Закончив с делами, я сел на рейсовый автобус и поехал положить цветы на могилу братьев Зосима – греческих коммерсантов, просветителей и меценатов.

В тот день на дороге была гололедица. Наш автобус заскользил и поехал на проезжавший мимо КамАЗ. Я сидел у окна прямо на точке удара от тяжелого самосвала. Я почувствовал, что не могу дышать, и подумал, что это конец. Посмотрев вокруг себя, я увидел на заднем сиденье ящик водки. Кто-то по моей просьбе передал мне бутылку, и я сделал три-четыре глотка. Через минуту я почувствовал, как воздух вернулся в легкие. Затем появилась скорая во главе с врачом-армянином, и меня как-то вытащили из автобуса. Врач констатировал у меня перелом четырех ребер и хотел отправить меня на три месяца в украинскую больницу. Оставаться в Нежине на лечение я не был готов и сразу отправился в Москву. Слава богу, никто из других пассажиров автобуса не пострадал. А я улетел в Афины и три месяца лежал в собственном доме в Психико.

Кстати, упомяну уж заодно и еще об одном эпизоде, случившемся со мной в Москве, пока я работал в «Антенне». Я тогда попал в аварию на машине. У меня был гость из Греции, господин Костандас, финансовый директор «Антенны», и мы поехали за город. В машине, кроме меня и гостя, было еще двое моих сотрудников из офиса.

Я был за рулем. По дороге мы должны были пересечь железнодорожные пути, перед которыми находились шлагбаум старого типа и кусты, ограничивающие видимость.

У меня с детства не очень хороший слух (осложнение после лечения воспаления легких стрептомицином), и я не услышал звуковых сигналов. Только увидел, как из-за кустов выползает длинное зеленое тело электрички. Моя «Нива» на полном ходу уперлась в это тело, поднялась в воздухе, перевернулась два раза и встала на четыре колеса. Из четверых пассажиров ушибы, синяки и царапины были только у одного больше никто не пострадал. Конечно, мы тут же нашли ближайший сельский храм и поставили свечки.

Завершу рассказ в связи с интересом ФГИ к Нежину. В начале 1990-х годов греческие архивы находились как в Нежине, так и в Чернигове. Работу по их каталогизации провели молодые филологи – супруги Татьяна и Виталий Зайковские, которые в то время учились в Нежинском пединституте. Зайковские показали себя как способные и перспективные исследователи и в дальнейшем использовали полученный в Нежине опыт, когда переехали в Грецию, где получили докторские степени. Позже они переехали на остров Кипр и участвовали в организации университета в столице Кипра Никосии. Что касается меня, то на Украине я был потом многократно, но в Нежин как-то больше не попадал.

Между тем, в Москве тоже шла активная архивная работа. Через деканат исторического факультета МГУ мы создали негласный комитет для поощрения греческих исследований в России под руководством декана с участием директора Византийского института Греческого фонда научных исследований в Афинах Икономидиса, директора Института новогреческих исследований того же фонда Василиса Панайотопулоса и меня в качестве координатора.

Результатом этой деятельности стали два крупных издательских проекта: совместное издание Института славяноведения и Института новогреческих исследований Национального фонда в Афинах под руководством проф. Г. Л. Арша – крупнейшего историка-эллиниста. Тема изданий – взаимоотношения между Россией, Эпиром и Албанией с 1759 до 1831 года. Вышли дипломатические архивы, корреспонденция русских консулов Западной Греции и Южной Албании (тогда Оттоманской империи)[183]. Второе издание – «История Трапезундской империи», фундаментальное исследование профессора С. П. Карпова[184]. Книги вышли при финансовой поддержке Фонда Онассиса. Греческое издание этой работы поддержал известный греческий предприниматель К. Келендзекис.

Деятельность нашего Фонда, таким образом, развивалась в двух направлениях: российском, где мы старались всячески расширить изучение греческой истории и культуры, и греческом, где мы способствовали изучению русской истории и славяноведения. В дальнейшем, уже в 2010-х годах, мы постарались включить в эти исследования и тюркологию, для чего организовали сотрудничество с Казанским государственным университетом и Академией наук Татарстана.

Первый совместный проект, который мы организовали с Институтом истории АН Татарстана – это изучение греческого предпринимательства в Казани, представленного промышленной династией Алафузовых. Родоначальник династии прибыл в свое время в Казань с греческого острова Санторини. Династия Алафузовых создала текстильную и кожаную индустрию в татарской столице и разных других городах России. Она обеспечивала обмундированием и обувью всю русскую армию в период Русско-японской и Первой мировой войн. (Кроме русской армии, мануфактура Алафузова одела в этот период армии Черногории и Ирана, за что имела черногорский орден и персидский орден «Лев и солнце».) У Алафузовых были образцовые отношения с рабочими, которые в основном были татарами.

Я сам был в Казани и видел сохранившийся до нашего времени театр, который Алафузов построил для рабочих своей текстильной фабрики. Очевидно, что личность Алафузова весьма интересна для татарской исторической науки. Мы в ФГИ взяли на себя исследование истории семьи Алафузос в Греции, а Российский гуманитарный научный фонд (РГНФ) помог осуществлению исследования в России. По его результатам была опубликована интересная книга[185]. Фонд греческих исследований, в 2010 году вместе со мной переехавший в Грецию, подготовил эту публикацию в переводе на греческий язык, и первая ее часть недавно вышла в Афинах[186].

Напомню читателю, что в то время, как я занимался созданием Фонда греческих исследований, я работал в «Элефтеротипии». В следующем, 1991 году я начал также работать на греческом радио и телевидении. Телерадиокомпания «Антенна», пригласившая меня быть ее представителем в России, принадлежала судовладельцу Миносу Кириаку. Отец Миноса был капитаном на торговом корабле и имел какое-то отношение к профсоюзам. В какой-то момент его заподозрили в симпатиях к коммунизму, и вся семья переехала в Гданьск, где мальчик учился в польской школе.

С детства у него была страсть к кораблям и вообще ко всему, связанному с морем. Об этом я еще расскажу, а пока упомяну только, что, когда Кириаку, живший в то время в Нью-Йорке, собрался открывать свое бюро в Москве и начал искать человека, способного его возглавить, Юджин Россидис, с которым Минос советовался по этому вопросу, назвал ему мое имя: «Только Николопулос!» – решительно заявил он.

В «Антенне» я проработал до 1995 года, когда корпункт был закрыт. К сожалению, со временем телерадиостанция, начавшая вещание как серьезное СМИ с большим содержанием новостных материалов, изрядно деградировала, превратившись в развлекательный канал с засильем сериалов и тестов на выживание. Это, конечно, отражало соответствующую деградацию греческого общества. К 1995 году на «Антенна-радио» остались только 8-часовые утренние новости, где новостей из России было очень мало, потому что Кириаку потерял интерес. А канал существует до сих пор.

Я помню, что, пока я работал в «Антенне», я несколько раз в неформальной обстановке общался с М. С. Горбачевым и Б. Н. Ельциным, сделал небольшое интервью с Э. А. Шеварднадзе и мэром Москвы Г. Х. Поповым. Я, кстати, был первым из иностранных журналистов, кто поздравил Попова в 1991 году с избранием мэром. Один раз взял у него интервью сам, второй раз послал к нему на интервью от «Антенны» своего сотрудника и хорошего друга Александра Иоаннидиса. К Попову, надо сказать, у меня всегда был особый интерес, потому что он был грек и помнил об этом. «Я типичный грек, – как-то сказал он. – Меня интересуют знания».

С Г. Х. Поповым косвенным образом связано одно происшествие, которое случилось со мной в период работы в «Антенне». Все знают, что в годы его мэрства в Москве широко распространилась мода купаться зимой в проруби. В проруби купался и сам Гавриил Харитонович вместе с председателем Исполкома Моссовета Ю. М. Лужковым. Я уж не помню, по какой причине я выехал на съемку этого мероприятия – то ли ожидалось купание Попова, то ли я счел интересным этот сюжет сам по себе. Так или иначе, я оказался на льду рядом с местом купания, одетым в дубленку и с видеокамерой в руках.

Я не знаю, как оступился, но в следующий момент я уже был в проруби и шел ко дну. Дубленка была довольно тяжелая и усугубляла мое положение. Из последних сил я оттолкнулся ногами от дна, взмыл вверх к солнцу, видневшемуся в отверстии проруби, и, вдохнув воздух, ухватился пальцами за ее край. Кончилось тем, что я кое-как выбрался и бросился домой. В машине я заметил, что мои пальцы окровавлены. Про камеру я и не вспомнил. Дома я полтора часа стоял под горячим душем, пока не пришел в себя. Интересно, что после всего этого я даже не чихнул. Так что опять обошлось без Боткинской больницы. Вот что значит адреналин!

2. Политические потрясения 1990-х годов. «Норд-Ост»

После первых, полных исторических откровений и общественного энтузиазма, лет перестройки и гласности, общественная атмосфера в СССР начала меняться. С начала 1990-х годов, страна переживала сильные исторические потрясения. Все стало рушиться. Обвалилась советская экономика. Заводы останавливались из-за нехватки сырья и дезорганизации управления. В магазинах появились пустые полки в связи с продуктовыми дефицитами. Да и сам Советский Союз дал первые трещины. Весной 1989 года в попытке предотвратить выход Абхазии из Грузии и самой Грузии из состава СССР советскими властями с помощью армии и войск МВД были подавлены оппозиционные митинги в Тбилиси. В марте 1990 года М. С. Горбачев был избран первым президентом СССР. В том же месяце Литва первой из Балтийских республик заявила о восстановлении государственной независимости. В августе 1990 года ее примеру последовали Латвия и Эстония. В сентябре 1990 года Верховный Совет СССР признал независимость Балтийских стран.

Тем временем некоторые наши «гражданские дипломаты» разбежались по своим углам, и сцена стала напоминать конец 1930-х годов. Вместе с этими «дипломатами» уехала и моя супруга Галя. Правда, она пригласила меня составить ей компанию, но я, сославшись на свой гражданский долг, отказался. По ее словам, Галя не хотела «дожидаться, когда российские граждане выйдут на улицу с оружием в руках», и уехала в Испанию. Это оказалось концом нашего семилетнего брака, и я остался в Москве с маленьким сыном Яннисом, получая помощь в его воспитании от Галиных престарелых родителей. Потом Галя забрала младшего Янниса в Мадрид, где он получил хорошее образование сначала во французском лицее и потом в мадридском отделении американского Университета в Сент-Луисе. Сейчас он живет в Москве и занимается бизнесом. Не так давно он женился на симпатичной девушке Даше и стал отцом маленького Александра.

Но продолжу. 1990 и 1991 годы были в Москве бурными. Телевидение транслировало выступления народных депутатов. На улицах и площадях продолжались митинги: людям было уже недостаточно гласности, они требовали свободы. Активизировались некоторые националистические группировки, в том числе ксенофобское и антисемитское общество «Память». Все это рождало страх и противодействие консервативной партийной верхушки. 19 августа 1991 года россияне, включившие телевизор, по всем каналам могли наблюдать балет «Лебединое озеро». По советской традиции это означало, что в стране происходит что-то важное. В течение трех дней, когда проходила попытка государственного переворота, и россияне, и аккредитованные в Москве иностранные корреспонденты были лишены возможности получать объективную информацию о происходящем в стране.

В первый же день путча московские улицы заполнили танки и бронетранспортеры. Они были посланы в столицу противниками Горбачева, объявившими о смещении президента. Сам Горбачев был лишен доступа к управлению и заперт в своей крымской резиденции в Форосе. Организаторы т. н. ГКЧП, куда входили несколько высших чиновников из партийных структур и КГБ, хотели остановить перестройку и вернуть СССР, для чего сначала требовали от Горбачева введения чрезвычайного положения, а потом ввели его сами[187]. Всюду слышалось это новое слово – ГКЧП, а также разговоры о военной технике, разъезжавшей по центру Москвы. В своем репортаже об этих событиях, нашумевшем в те дни, я написал: «Беспризорные танки бродят по московским улицам и переулкам».

Было полное ощущение, что они заблудились, – говорят, им не дали карты города.

Тысячи людей вышли к Белому дому на Краснопресненской набережной[188] для выражения своего протеста и нежелания признавать власть ГКЧП. На улицах также появилось большое количество зевак, не желавших пропускать интересное зрелище. Все это, вместе взятое, придавало происходившему масштаб крупного исторического события и одновременно черты грандиозного театрального спектакля. Именно тогда, возглавивший сопротивление ГКЧП Борис Ельцин взобрался на танк и призвал народ к всеобщей забастовке. Армию он призвал к отказу от насилия. В итоге попытка государственного переворота провалилась, а политическая власть в стране постепенно перешла к властям России во главе с председателем Верховного Совета РСФСР Б. Н. Ельциным.

Мы, команда московского корпункта греческой телерадиокомпании «Антенна», работали без остановки, по 24 часа в сутки, и в итоге получили журналистскую премию за то, что первыми передали репортажи из Москвы, опередив даже знаменитый CNN и моего друга Теда Тэрнера. Надо сказать, что у меня были замечательные сотрудники. Самой уникальной из всех была Майя Сауловна Табачникова, одесситка с редким чувством юмора и большая оптимистка по натуре. Майя Сауловна была историком по образованию, работала раньше в школе и даже в театре. В журналистику пришла, когда ей было уже за 60. Я полагался на нее во всех делах абсолютно.

Наша восходящая звезда была молодая журналистка Мэри Назари. Ее отец, таджик по национальности, был профессором философии в Университете Душанбе.

Ее мать – гречанка из Ташкента, дочь политэмигранта, по-моему, профессор-филолог.

То есть семья у Мэри была, по советским меркам, сугубо элитарная. Сама Мэри поехала учиться в Москву, на факультет психологии МГУ, но впоследствии, как и Майя Сауловна, оказалась в журналистике. На репортажах 1991 года она сделала себе имя и получила приглашение от афинского офиса «Антенны» посетить Грецию. Там Мэри ждала торжественная встреча, тем более что у нее были греческие корни.

В какой-то момент в Афинах появились ее родственники. Повидаться с Мэри приехали ее родной дядя, ставший к тому времени крупнейшим врачом и владельцем частной клиники в Салониках, и его супруга. Родственники предложили девушке остаться у них в качестве богатой наследницы, так как они были бездетными. Но Мэри отказалась оставаться в Греции и вернулась в Москву для продолжения своей так удачно начатой журналистской карьеры. Впоследствии она дополнила свою репортерскую карьеру карьерой режиссера и продюсера телевизионных сюжетов и заняла место главной ассистентки известного тележурналиста В. Познера. Говоря не очень серьезно, Познер украл не только идею Гольдина о телемостах, но и нашу лучшую сотрудницу[189].

После августовских событий 1991 года в Москве волна изменений пошла валом. Мы, журналисты, не успевали передавать все более ошеломляющие новости потрясенному миру. На наших глазах творилась история, и это поднимало нас на высоту, сравнимую с той, на которой находился Джон Рид, когда наблюдал Октябрьскую революцию в России и писал свою книгу «10 дней, которые потрясли мир». Была приостановлена и потом запрещена деятельность КПСС, начался «парад независимостей» союзных республик.

В августе-сентябре 1991 года независимость объявили Украина, Беларусь, Молдавия, Грузия, Азербайджан, Узбекистан, Киргизия, Таджикистан и Армения. В декабре того же года в Беловежской пуще главы государств РСФСР, Украины и Беларуси объявили о прекращении существования СССР и о создании Содружества независимых государств (СНГ).

Уровень демократизма в отношениях власти с прессой в этот период и на всем протяжении 1990-х годов был крайне высоким. Мы общались со всеми политическими фигурами, доступ к которым был полностью открыт. Здания Думы и Мэрии Москвы также были нам доступны: мы свободно в них входили и сидели вместе с делегатами. Я был первым из журналистов, кто в 1991 году проинтервьюировал Г. Х. Попова. Наша Мэри Назари также первая в 1993 году проинтервьюировала Б. Н. Ельцина во время событий у Белого дома, поскольку она сумела войти в первую же ночь внутрь здания, пока CNN довольствовался съемками с крыш соседних домов.

Произошло это во время противостояния Президента с Верховным советом РФ осенью 1993 г. Суть этого противостояния была в том, что Р. И. Хасбулатов, являвшийся председателем ВС РФ, собрал всех, кто находился в идейно-политической оппозиции к Б. Н. Ельцину, и сделал оплотом конфронтации с президентом на леворадикальной и националистической платформе. Он также привлек на свою сторону вице-президента РФ генерала А. В. Руцкого. Хасбулатов и его сторонники в Верховном Совете отказалась выполнять указ Б. Ельцина о роспуске Верховного Совета и Съезда народных депутатов РФ и попытались поменять режим, низложив Ельцина и поставив на его место вице-президента. Тот согласился участвовать в перевороте, за что впоследствии заплатил пусть недолгим, но тюремным заключением.

По прошествии нескольких тревожных для нас, иностранных корреспондентов, дней, мы адаптировались к ситуации конфликта и старались не упустить чего-то важного. В Москве самым интересным событием явилась попытка Хасбулатова привлечь внимание мировой общественности к своей персоне. Для этого он провел ряд пресс-конференций в зале заседаний на втором этаже Белого дома. Мы туда ходили и снимали происходящее. Все выглядело достаточно колоритно. На подходе к Белому дому мы видели группы казаков, которые стояли, одетые в казачье обмундирование, бородатые – совсем шолоховские герои – и охраняли систему окопов, прорытых вокруг Белого дома. Короче говоря, вокруг нас были прифронтовые военные порядки.

Когда мы пришли в первый раз, я заметил, что нам пришлось идти через коридор из колючей проволоки. На мой вопрос, как долго Белый дом будет охраняться таким образом, один из казаков-фанатов ответил мне: «Мы будем здесь стоять до тех пор, пока не повесим Ельцина». Наконец мы прошли в подвал Белого дома, где еще более колоритные люди проверяли наши аккредитационные карточки. Это были русские неонацисты, носившие наручные повязки с изображением геометрической фигуры, похожей на свастику. Мы обратили внимание на то, что все эти люди были вооружены автоматами Калашникова. Они же проводили нас в зал пресс-конференций. В президиуме сидел Р. Хасбулатов и отвечал на вопросы ж урналистов. Особых новостей мы не услышали, но, как только все места были заполнены, в зал вбежал взволнованный Руцкой с криком: «Руслан Имранович! Нас убивают! В нас стреляют!»

Тут мы действительно услышали с улицы звуки перестрелки. Все бросились к окнам и балконам, чтобы посмотреть, в чем дело. И опять в голове пронеслась сцена из фильма Эйзенштейна, изображающая взятие Зимнего дворца. Вся территория от моста через Москву-реку до Белого дома была заполнена людьми, кричавшими «Победа!». Толпа состояла в основном из крепких мужчин, которые держали каски и щиты, отнятые у молодых милиционеров, когда те перешли через мост и приблизились к Белому дому.

Милицейские ограждения были сметены. Мужчины вбежали во двор Белого дома и устроили большой митинг. На балкон Белого дома вышли Хасбулатов и Руцкой, которые в своих выступлениях давали инструкции своим сторонникам о дальнейших действиях. Наблюдая за ними, я с удивлением услышал, как Руцкой приказал толпе по-военному оформиться в колонны и отправиться на грузовиках, уже стоявших у входа в Белый дом, к телевизионному центру в Останкино.

Я спустился на первый этаж. Там моим глазам предстала уже другая картина: в нижнем этаже работала перевязочная станция, где оказывали помощь раненым или избитым. Среди них я заметил и даже взял интервью у одного из лидеров крепких мужчин – бородатого Александрова. Тот подтвердил, что действительно победа на стороне людей из Белого дома и что дела идут удачно и по плану. Выйдя на улицу, я увидел, что толпа быстро грузится на грузовики и уезжает. Площадь опустела. Тут я увидел изуродованное здание Совета экономической взаимопомощи, из окон которого «защитники» с красными флагами выбросили документы и офисное оборудование. Несколько окон здания дымились от пожара, полыхавшего внутри.

К этому времени все корреспонденты разбежались по своим корпунктам, чтобы передать сообщения. Я направился к станции метро «Краснопресненская», где стояла моя машина «Вольво» с номерами иностранного корреспондента. Но неожиданно мне преградило дорогу оцепление бойцов внутренних войск, которые никого и никуда не пропускали. Отыскав их начальство и побеседовав с ним, я прошел к своей машине. Любопытно, что мой коллега-журналист, корреспондент греческой коммунистической газеты «Ризоспастис», оказался не столь удачливым. Он обратился в военным высокомерно и в агрессивной форме, за что его избили и арестовали. А я ехал по Садовому кольцу фактически через пустой город, через свободную от людей и транспорта Москву. Это было незабываемо! Попав в свой корпункт, я быстро подготовил и переслал в Афины материал о событиях прошедшего дня.

После всего, что случилось, Ельцин, опираясь на военных, затеял операцию против Белого дома, где находилась штаб-квартира Хасбулатова. Танки, стоявшие на мосту через Москву-реку, начали обстрел Белого дома по принципу: один снаряд – одно окно. Первыми жертвами обстрела стали верхние этажи. От нескольких попаданий внутри здания начался пожар. На наших глазах Белый дом становился черным.

Помню такой эпизод. Мой друг, профессор Кессиди, живший неподалеку, вышел посмотреть на происходящее, и мы с ним встретились, чтобы смотреть вместе. Вдруг сидевшие на крышах снайперы начали стрелять по толпе, и люди побежали. Мой друг, бежавший рядом с каким-то немолодым человеком, предположил: «Это же холостые патроны», на что его бегущий сосед ответил: «Я – фронтовик. Патроны настоящие».

С началом обстрела разномастная толпа, собравшаяся внутри Белого дома, так называемые «защитники», спустилась в подвал в ожидании дальнейшего развития событий. А события развивались следующим образом. «Защитников» посетила вооруженная до зубов группа «Альфа» – спецназ КГБ – и спокойно, без шума, предложила их проводить до ближайшего метро, откуда те могли разойтись по домам. Так и случилось. Рядовые «защитники» были отпущены домой, а зачинщикам и главарям, которые были задержаны «Альфой», пришлось отсидеть свое в Лефортовской тюрьме.

Все эти задержания я наблюдал лично.

Между тем в «Останкино» в это время творилась полная неразбериха, которая в какой-то момент перешла в вооруженное столкновение. Это столкновение повлекло за собой много жертв как среди зевак, так и среди официальных лиц. Убили, в частности, одного немецкого корреспондента. Летали шальные пули. Но «Останкино» даже не остановило телевизионные передачи. Полагаю, что и эту ситуацию спасла «Альфа». Это был последний раунд противостояния политических сил. Мятеж части Верховного Совета РФ был полностью подавлен Б. Ельциным, который в декабре 1993 года провел в жизнь новую Конституцию РФ, усиливающую президентскую власть в России.

По итогам этих событий было начато расследование, которое довольно скоро было закрыто. В дальнейшем Хасбулатов вернулся в Плехановский институт, к своим студентам, а Руцкой вышел в отставку. Так завершился государственный переворот, как и в 1991 году, прошедший практически без кровопролития и показавший миру, что в России начались серьезные перемены.

После победы над оппозицией Ельцин отомстил коммунистам, сначала приостановив, а потом и запретив деятельность КПСС. Перипетии партийной газеты «Правда» начались еще раньше, как только начали слабеть позиции партии. Октябрьские события еще не произошли, но было ясно: несмотря на то что КПСС еще функционировала, положение «Правды» было весьма шатким. Коллектив редакции, возглавляемый Селезневым, пребывал в агонии. Судьба газеты и ее сотрудников висела на волоске, но особенно явно висела на волоске гигантская собственность в виде самой крупной в СССР типографии, кучи оборудования и всех помещений.

В связи с этими богатствами начались споры и междоусобицы. В этот момент и появился, как Deus ex machina, видный греческий издатель Яннис Янникос, старый коммунист, бывший партизан, прошедший тюрьмы и когда-то ожидавший в Греции расстрела. К счастью, эта трагическая участь Янникоса миновала – после войны его спасло вмешательство международных организаций, в том числе Советского Союза, при участии Молотова, Громыко и др.

С Янникосом я был связан по издательским делам. Я познакомился с ним в конце 1980-х годов, когда Янникос искал в СССР партнера для совместного издания книг в западных издательствах. Надо сказать, что это был довольно выгодный бизнес, потому что такие издания позволяли западным партнерам экономить значительные средства, учитывая низкую стоимость советской бумаги и связанных с изданием трудозатрат. В данном случае Янникос выступал в качестве посредника между издателем на Западе и русским исполнителем, т. е. типографией. Занявшись этим вопросом, Янникос обратился ко мне за помощью. Надо сказать, что в то время большинство типографий сидели без работы. Например, огромная, самая современная по тем временам тульская типография ЦК КПСС «Коммунист», которую мы с Янникосом посетили, печатала тогда только меню для ресторанов и программы для театров.

Поэтому руководство типографии с огромным энтузиазмом ухватилось за наше предложение о создании совместного предприятия по изданию книг. Мы подготовили все необходимые документы и готовились получить одобрение конечной инстанции, для чего нам следовало пройти апробацию в то время еще живого и всемогущего ЦК КПСС. Для этого состоялась встреча, и, к нашему удивлению, представитель ЦК спросил Янникоса: «А Вы, вообще, кто такой? Мы Вас не знаем». Янникос вскочил со стула и закричал: «Как это Вы меня не знаете?! Я пролил кровь за Советский Союз. Отсидел в тюрьме. Советский Союз спас меня от расстрела, а Вы меня не знаете?!» Случился скандал. Но представитель ЦК, не повышая тона, отказал нам и наложил на проект «вето». Дело распалось.

Кстати, надо сказать о Янникосе, что он был человек неравнодушный и известен тем, что, выйдя из тюрьмы в Греции и создав издательство, немедленно начал брать на работу освобождающихся из тюрьмы товарищей по партии. Тем самым он спас от голода и полной нищеты немало семей.

Прошло несколько лет, и я снова вспомнил про Янникоса. Учитывая бедственное положение газеты «Правда» после запрещения КПСС, я подумал: может быть, газете будет интересно предложение греческого бизнесмена о сотрудничестве?

Я пригласил в помощь издателю переводчицу – по-моему, это была Агни Сидериду, которая, кстати, так и работала дальше с Янникосом, – и направил на встречу с Селезневым[190]. Переговорив с греком, Селезнев схватил его за руку, отвел в рабочий кабинет Ленина, и сделал ему встречное предложение: создадим под Вашим руководством совместное предприятие между «Правдой» и какой-то из Ваших офшорных фирм и назовем его «Правда интернэшнл». Так они и сделали, причем молниеносно, избежав таким образом конфискации собственности газеты.

Разумеется, присутствие иностранных инвесторов в газете «Правда» выглядело странным, но вместе с тем коммунист Янникос спас газету в критический момент. В 1992–1996 годах «Правда» продолжала выходить на греческие деньги. Сотрудники продолжали получать зарплату и готовить для читателей остро критические материалы социальной направленности о реформах в российском обществе и экономике. Надо сказать, что в соглашении между Янникосом и Селезневым было записано, что греческий инвестор и его сотрудники не будут вмешиваться в содержание текстов публикаций. Этот пункт издатель и его сыновья соблюдали скрупулезно.

Я говорю о сыновьях, потому что Янникос пригласил своих трех сыновей и включил их в руководящий совет нового совместного предприятия «Правда интернэшнл» вместе с Селезневым. Сыновья стали заниматься любым бизнесом, который бы поддерживал коллектив «Правды» и их лично. Они начали сдавать помещения «Правды» иностранным фирмам, которые оплачивали стоимость аренды валютой. К этому добавили разнообразную коммерческую деятельность.

Мне так до конца и не ясно, чем руководствовался Янникос, покупая 55 процентов акций «Правды», – своими деловыми интересами или желанием спасти этот исторический памятник и символ коммунистической прессы[191]. Во всяком случае, помимо сотрудничества с Россией в сфере бизнеса, издателя интересовали и другие вещи. Он также проявил себя как благотворитель и одна из ключевых фигур в развитии культурных связей между Грецией и Россией. Еще в советское время Янникос начал финансировать советско-греческие культурные мероприятия. В 1991 году на основе захиревшего в условиях распада СССР общества греко-советской дружбы бизнесмен основал в Афинах Институт русского языка им. А. С. Пушкина, который стал главным центром преподавания русского языка и распространения русской культуры в Греции. Институт работает до сих пор под руководством сына Янникоса Стасиса. В 1995 году Янникос учредил Фонд греко-российского сотрудничества.

Между тем политическая обстановка в России несколько стабилизировалась. Селезнев начал политическую карьеру, став в 1996 году председателем Государственной Думы, и покинул компартию, которая после запрета в 1993 году очень быстро возродилась на основе движения «Трудовая Россия». На предложение председателя КПРФ Зюганова выбрать между партией и председательским креслом в Государственной Думе, Селезнев, не колеблясь, выбрал председательское кресло. Совместный бизнес с греческим партнером, да еще выводящий в офшоры партийную собственность, тоже смотрелся как-то двусмысленно, так что греческому партнеру с сыновьями одновременно предложили спокойно покинуть советскую столицу на неопределенный срок.

Так Янникос и поступил, исчезнув из Москвы в одну прекрасную ночь и на следующий день вновь появившись на своей новой вилле в Афинах, где он сел писать мемуары под огромными портретами Ленина и Сталина высотой в два этажа. Следует добавить, что эта замечательная вилла была передана г-ну Янникосу в качестве компенсации за потери, которые он понес в других совместных предприятиях с тогдашними советскими учреждениями в области издательского дела. В Москве Яннис с тех пор не был – видимо, опасался. В феврале 2017 года Янникос умер в возрасте 94 лет. С ним ушла целая политическая эпоха.

После, казалось бы, стабилизации ситуации в стране началась другая военная операция – чеченская война[192]. Она продемонстрировала такие ужасы, которые не случались со времен Великой Отечественной войны. Один из наших корреспондентов, Костас Кехриниотис, едва не был убит чеченской ракетой. Во время чеченского обстрела погибла одна английская корреспондентка. Посольство Греции, а также национально-культурные организации греков России были обеспокоены судьбой греков в Геленджике, Минводах, Нальчике, Ессентуках, Владикавказе. Происходило много печальных событий, гибли люди, совершались теракты, чеченцы уезжали из Чечни в Москву и другие российские города, эмигрировали за рубеж, апеллировали к международному сообществу.

В этой связи я должен рассказать об одном интересном персонаже того времени, американском бизнесмене греческого происхождения Димитриосе К. Димитриосе, отпрыске семьи видных текстильных фабрикантов, снабжавших крупнейшие магазины готовой одежды Нью-Йорка. Д. Димитриос получил прекрасное образование на историческом факультете Колумбийского университета, с которым я также был связан своей научной работой. Его рекомендовали мне друзья – преподаватели Колумбийского университета. Этот грек был большим русофилом и ценил роль России в освобождении Греции от турецкого ига.

Димитриос задумал произвести революцию на модном рынке России, организовав распродажи там импортной одежды из Америки по низким ценам – десять долларов за штуку. Мне удалось ему помочь тем, что через улицу от моего офиса в здании УПДК на Большой Переяславской улице я нашел бывшую ведомственную гостиницу, менявшую профиль и искавшую новых клиентов. Я и мои сотрудники поселили туда нашего друга с его модными товарами, и там немедленно были организованы магазин, склады, а также офисные и жилые помещения. Дело пошло очень хорошо с помощью блестящего молодого менеджера Лёни, который в то время также служил по определенному ведомству, курировавшему иностранцев.

В начале этой эпопеи мы не обратили внимания, что остальные этажи перепрофилированной гостиницы были заняты большим количеством чеченцев, которые не замедлили подружиться с нашим греко-американским коммивояжером и от имени президента Чеченской республики генерала Дудаева пригласили его посетить Чечню и стать свидетелем «исторических событий» на Кавказе. Димитриос с удовольствием принял приглашение и отбыл в Чечню. Куда смотрели кураторы и друзья беспокойного негоцианта? Суть происшедшего дошла до всех нас, когда по возвращении из Чечни «блудный бизнесмен» сообщил, что приглашен Дудаевым представлять Чечню в ООН.

Однако дипломатическому триумфу Димитриоса К. Димитриоса помешали обстоятельства, связанные с последующим обвинением бизнесмена в попытке продать стратегические материалы подставному министру одной арабской страны на острове Кипр. Это обвинение имело неудачные последствия для нашего героя: он был снят с трапа самолета в Нью-Йорке реальными агентами ФБР и отправлен в тюрьму, где оставался длительное время до суда. Тем не менее американское правосудие, хотя и медленно, но сработало. Через три года Димитриос был отпущен на свободу, получив крупную компенсацию как жертва незаконных методов борьбы ФБР с международным терроризмом. Вслед за этим бизнесмен попал в объятия своей семьи, которая больше не выпустила его в Россию. Так закончилась эта полукомическая история, «гражданская дипломатия с чеченским акцентом» яркого американского представителя.

В связи с чеченской войной случилась и ужасающая история захвата заложников в Москве во время мюзикла «Норд-Ост» осенью 2002 года. Эта история стала настоящей человеческой трагедией.

События разворачивались буквально на моих глазах, так как мой рабочий офис находился в то время на 2-й Дубровский улице, через переулок от здания театрального центра, где проходил мюзикл «Норд-Ост». Ранее я помогал этому театру в разработке его творческих планов. Театр даже пригласил меня в качестве советника по связям с иностранной прессой. Я и мои помощники были знакомы с труппой и административными сотрудниками театра, а сын одной помощницы пел в хоре этого мюзикла, поставленного по известному роману советского писателя Вениамина Каверина «Два капитана» и достаточно популярного в Москве.

Помимо профессиональных актеров, в мюзикле были задействованы дети, играющие беспризорников. Вечером 23 октября наша сотрудница Марина Бауэр провожала своего ребенка в театр, так как он должен был выступать этой ночью. Однако через несколько минут она в истерике вбежала в офис вместе со своим сыном и сообщила ужасающую новость: театр занят чеченцами, а вся публика взята в заложники. Сама Марина едва успела спастись. Несколько человек из театра, спрыгнув вниз со второго этажа, также пришли в мой офис. Родители детей, провожавшие их в этот вечер, расположились там, как в лагере беженцев, откуда родители могли наблюдать за развитием обстановки и поддерживать друг друга. Наш район моментально был оцеплен войсками, что затрудняло наши передвижения. Планировалось нас всех эвакуировать, так как были предположения, что здание театра заминировано чеченцами. На правах иностранного корпункта мы отказались от эвакуации.

Наши сотрудники вместе с другими журналистами, которые уже просочились в зону оцепления, приготовились к работе и съемкам. Когда мы постарались придвинуться ближе к зданию, чтобы посмотреть, что там делается, какой-то чеченец вышел на крыльцо и открыл по нам огонь из автоматов. Мы окончательно убедились, что это очень серьезное дело.

Итак, мы работали. Ситуация была стрессовой. Заложников не выпускали три дня. Ожидался штурм. В общем-то, мы подвергались опасности погибнуть вместе со всеми. Штурм здания произошел на третью ночь. Выстрелов слышалось мало, но вскоре из двора начали выезжать автобусы, заваленные людьми, – то ли живыми, то ли мертвыми, – понять было невозможно. Сотни людей были распределены по больницам. Только потом мы узнали, что был применен снотворный газ, который бойцы спецназа запустили во внутреннее помещение театра. И люди уснули. А когда бойцы спецназа вошли внутрь, они расстреляли каждого чеченца, с тем чтобы закрепленные на них взрывные устройства не успели взорваться.

К сожалению, очень много зрителей погибло от действия газа или в автобусах, куда их бросали. Общее число потерь было свыше 300 человек, в том числе много детей – как зрителей, так и актеров. На следующий день мы смогли сделать документальный сюжет с выжившими жертвами этих событий. Уже позже мы снимали памятник погибшим, выполненный в бронзе: улетающие журавли… И еще много лет, когда я проходил мимо этого здания, меня не оставляло чувство горечи и боли.

3. Работа в бизнесе. Возвращение в Грецию

Я уже писал в предыдущей главе, что с наступлением перестройки в мой офис стали приходить из-за рубежа многочисленные предложения о деловом сотрудничестве. Потом такие же предложения стали поступать от советских организаций и предприятий, заинтересованных в совместном бизнесе с иностранцами. Возникли такие мысли и у меня. Было глупо не воспользоваться открывавшимися возможностями, а кроме того, поступавшие от них ресурсы можно было использовать для поддержки интересных проектов в других областях моего интереса – например, в сфере науки и культуры.

Первую попытку участвовать в совместном предприятии с российскими партнерами я реализовал в 1987 году. Упоминавшийся выше президент компании CNN Тед Тэрнер рекомендовал меня другому американскому миллионеру – своему приятелю Джозефу Ричи из Чикаго, который незадолго до этого приехал в Москву и, по рекомендации Теда, зашел ко мне в офис, чтобы обсудить проблемы перестройки. Тэрнер направил ко мне Ричи со словами: «Ты хочешь понять, что такое перестройка, так иди к Николопулусу – он тебе все объяснит». Джо пришел ко мне в пятницу утром, и мы проговорили три дня.

«У меня двенадцать детей, – сказал он, опустившись на стул в моем офисе, – и я не хочу войны. Поэтому, если Горбачев настроен серьезно, я сделаю все, чтобы ему помочь». Я ответил, что новый кремлевский лидер ратует за модернизацию русской экономики и что как бизнесмен Ричи может создать совместное предприятие в этих целях. Это заинтересовало моего гостя, и он попросил моего содействия. Я рекомендовал ему заняться производством персональных компьютеров и их математическим обеспечением. Идея ему понравилась, и дело было вполне реальным – у него уже была в СССР необходимая структура, компания Эм-пи-ай, – но нужны были партнеры с советской стороны.

Я связался с моим знакомым – директором компьютерного павильона ВДНХ Эрнестом Жарковым, интересным и инициативным человеком. Ему удалось собрать в своем павильоне группу советских компьютерщиков и организовать обслуживание больших компьютеров «Hewlett-Packard». Нечто подобное Э. Жарков уже пытался организовать с французской фирмой «BULL», но у этой фирмы был совершенно колониальный подход – фирма хотела контролировать в совместном предприятии все. «Быстро давай сюда своего американца», – сказал мне Жарков.

Итак, в понедельник мы с Джо Ричи отправились на ВДНХ, в компьютерный павильон. Как только мы подъехали к павильону, оттуда вышли высокие французы, изысканно одетые, с дорогими кожаными дипломатами. Но вид они имели недовольный. За ними вышел сам Эрнест Жарков – небольшого роста, в джинсах, клетчатой рубашке, с волосами, стоявшими дыбом, и красный как рак – он был сердит. Ричи был одет ему под стать. Я представил хозяина и гостя друг другу. Жарков показал нам конференц-зал с большим круглым столом, за которым только что сидели французы. Разумеется, переводить переговоры пришлось мне. Через пять минут собеседники подали друг другу руки, договорившись о создании совместного предприятия.

Ричи продемонстрировал свою незаурядность тем, что молниеносно достал чековую книжку, выписал чек и отдал его своему новому партнеру со словами: «Это покроет первые затраты на нашу корпорацию». Оказалось, что чек был на миллион долларов. Так начало свою жизнь совместное предприятие «Диалог», существующее и поныне. Полагаю, что подобная сделка произошла в России впервые за постсоветские годы. Жарков принял ее как должное.

Далее, сев за стол, мы начали планировать нашу деятельность. Эрнест сказал: «Надо создать правление, в котором будут представлены все организации и учреждения, которые имеют интерес к производству персональных компьютеров. Если мы кого-то не включим, он непременно станет нашим врагом. Надо таких нейтрализовать». Так Жарков начал выбирать членов будущего правления.

Тут же был создан учредительный комитет, куда вошли представители двух институтов Академии наук СССР – Института космических исследований и Института математической экономики, представитель физико-математического факультета МГУ (впоследствии мы создали там целую школу для обучения внедрению персональных компьютеров), представитель Министерства автомобилестроения и представитель КАМАЗа.

Генеральный директор КАМАЗа Николай Бех оказал компании огромную материальную помощь и рекомендовал своего заместителя по автоматизации Петра Зрелова в качестве ее генерального директора. Меня назначили почетным вице-президентом, но фактически я стал советником гендиректора «Диалога» Зрелова и президента фирмы Ричи. С помощью П. Зрелова, оказавшегося достойным своего места, мы смогли организовать успешную компьютерную фирму, которая быстро расширилась до того, что в 1992 году, помимо московской штаб-квартиры, имела 110 филиалов в различных сферах деятельности по всему Советскому Союзу, включая СП «Диалог», «Диалог-банк», архитектурные проекты, объекты недвижимости и т. д., а также пять тысяч сотрудников. Помимо этого, у «Диалога» были офисы в Праге, Лондоне и на территории предприятия Ричи в Чикаго.

В течение двух лет СП «Диалог» было эксклюзивным дистрибьютором в СССР продуктов компании «Майкрософт», а также других продуктов, основанных на западных технологиях. Вслед за «Диалогом» Дж Ричи создал еще одно совместное предприятие в Минске – «Саммит системз» – для производства персональных компьютеров и их распространения через сеть «Диалога». Машины были вполне приличного качества и сыграли свою роль в компьютеризации офисного пространства в СССР.

Используя персональные компьютеры, Ричи организовал сеть торговых предприятий с круглосуточным графиком работы при всех продуктовых биржах мира.

Он сам был математиком с философским уклоном и считал, что его успехи зависят от правильного применения обеих этих дисциплин в сочетании с христианским отношением к окружающим. Личные доходы Ричи в это время составляли примерно 20 млн долл. в год. Большую их часть он тратил на благотворительные проекты. Кстати, одним из этих благотворительных проектов Ричи стала помощь лично мне, когда в 1988 году у меня случился инфаркт миокарда. Джо посадил меня в самолет и облетел несколько американских городов в поисках подходящего госпиталя и, главное, лучшего из кардиохирургов, который мог бы меня прооперировать. В итоге мы остановились на клинике в Канзас-сити, где мне и сделали операцию. Шунтирование (т. е. операцию на открытом сердце) я делать не захотел, и мне поставили в этой клинике мои первые стенты. И за подготовку к операции, и за само стентирование, и за мою постоперационную реабилитацию заплатил Ричи, который не хотел слышать в этой связи никаких возражений. Время показало, что клиника и хирург были выбраны совершенно правильно: стенты служат мне до сих пор. (Потом мне делали стентирование еще дважды – в Институте Бакулева в Москве и в Афинах.)

Но скажу еще пару слов о нашем детище с Ричи. Название новой советско-американской фирмы – «Диалог» – придумала супруга нашего генерального директора Татьяна Зрелова. Она тоже математик и сегодня является генеральным директором «Диалога», а ее супруг занимается благотворительностью вместе с Ричи.

Несколько лет назад Татьяна Зрелова приезжала в Грецию вместе с дочерью, невесткой и пятью внуками. Я был несказанно рад их приезду, сознавая, что принял какое-то участие в их жизни. А Эрнест Жарков уехал в Китай, стал торговать металлами и сделал там неплохие деньги.

Однажды я находился в одном из китайских аэропортов. Услышав, что меня окликают по имени, я оглянулся. Это был Жарков, который, по его словам, приехал в аэропорт, чтобы отправить на лето к маме в Москву свою собачку, не терпевшую китайскую жару. Через некоторое время вслед за собачкой вернулся в Россию и сам Эрнест. Вместе с несколькими друзьями, он купил прекрасный дом в районе Колхозной площади, отремонтировал ближайшую школу, в которой учились его дети, а потом вообще перестроил Бауманский район столицы (тогда он работал уже в другой компании), благо устроив набережную Яузы и создав там комплекс сверхсовременных жилых домов.

Жарков занимался большими проектами, одним из которых – на мой взгляд, наиболее интересным, – был порт, оставленный японцами после Второй мировой войны. Порт находился напротив морских буровых установок, но требовал переустройства и создания канала, по которому могли бы проходить крупные суда. Этот проект через меня бизнесмен предложил грекам. Греки согласились, и все пошло как по маслу: нас пригласили для подписания контракта и, когда все было готово, самый старый из греческих гостей спросил: «А где этот Сахалин?» Ему подобострастно показали. Бизнесмен рассмеялся и произнес: «Так далеко?! А как же мы будем контролировать этот проект из нашей далекой Греции?» …И все дело лопнуло!!! После этого мы с Жарковым, сидя в расстройстве на греческом пляже, напились анисовой водки узо, которую русские не любят, а мой приятель пил. Тогда нас утешили, выпив с нами, сопровождавшие нашу группу русские инженеры с завода в башкирском городе Кумертау.

Ни они, ни мы с Эрнестом еще не представляли, какой еще удар судьбы нас всех ожидает. Инженеры приехали, чтобы предложить Греции купить российский вертолет – чемпион в тушении пожаров. Тогда Греция в очередной раз горела – лето 1998 года выдалось очень жарким. Был объявлен международный тендер на противопожарную технику. Вертолет был и технически, и по себестоимости лучше всех других, представленных в этом тендере. Но греки его не взяли. Почему? Потому что, как мы узнали позже, ответственных за закупки чиновников соблазнили французские вертолеты, которые на самом деле годились только для того, чтобы возить начальство на прогулки. Пожары в Греции все равно надо было тушить, и тогда, втайне от нас, чиновники связались с С. К. Шойгу, занимавшим в то время в России пост министра по чрезвычайным ситуациям, и попросили его дать вертолеты в аренду.

Шойгу согласился, и греческое начальство арендовало эти вертолеты вместе с пилотами и ремонтным оборудованием, что было совсем не дешево, зато из другого «кармана». Для них была создана целая база на острове Крит, рядом с военной базой НАТО. В свое время эти начальники уверяли нас, что никогда русский вертолет не будет летать в греческом воздушном пространстве. Тогда еще русские не умели давать взятки. В итоге Жарков нашел других партнеров для своих проектов, и все осуществил, оставаясь при этом обычным человеком в джинсах и клетчатой рубахе. У него вообще была очень богатая и полная событий жизнь. Он поднимал целину, строил БАМ, гонял и разбивался на мотокроссах и, покалеченный, долго лежал в больнице. Кстати, там он и решил заняться компьютерами.

Судьба инженеров, которые прибыли с вертолетом, сложилась значительно хуже. Не продав вертолеты, они лишили завода денег, и рабочие буквально голодали. Было очень грустно!

Добавлю об этой истории, что для участия в вертолетном тендере надо было выставить гарантийную сумму в 2 млн долларов. Разумеется, у завода таких возможностей не было, и предприятие выручил частный бизнес. Денежную гарантию за вертолет внес известный русский бизнесмен греческого происхождения Константин Дмитриевич Келендзекис. Он сделал этот шаг в память о своем племяннике, молодом офицере греческих военно-воздушных сил, который в качестве пилота-добровольца тушил пожары на специальном самолете старого образца и разбился.

О новых российских вертолетах поведал Келендзекису я, так как был в курсе дела после поездки в Кумертау в качестве журналиста. Тогда-то и пришла ему в голову мысль обеспечить Грецию для тушения пожаров вертолетами, которые не падают благодаря своей оригинальной конструкции: у них есть два крупных пропеллера, которые двигаются в противоположных направлениях, и это дает вертолетам возможность «висеть» на одном месте столько времени, сколько надо. Получив помощь от Келендзекиса, мы с русскими инженерами в течение месяца переводили на греческий язык всю техническую документацию. И чтобы все так нелепо закончилось!!! (Разумеется, внесенные деньги Келендзекису вернули.)

Эта история показывает, что греческие чиновники абсолютно не жалели народных средств, ибо эта операция стоила греческим налогоплательщикам больших денег. Именно такой тип менеджмента и привел Грецию к сегодняшней ситуации, когда она буквально «тонет» в долгах. Умудренный жизнью Келендзекис, который строил электростанции и работал с русскими фирмами, часто говорил: «Я всегда знал, что не надо иметь дело с греками».

Константин Келендзекис заслуживает отдельного рассказа. Он родился и вырос в одной из самых замечательных семей, которые я знал в своей жизни. Это была понтийская семья из России, пережившая распад сразу нескольких империй: царской России, режима иранского шаха и, наконец, советской системы. Как же все это произошло?

Первое поколение этой семьи во главе с отцом Константина Дмитриевича, Дмитрием Константиновичем Келендзекисом, в начале XX века переехало из царской России в Иран. Глава семьи получил образование в Императорском Московском техническом училище (нынешний Московский государственный технический университет им. Н. Э. Баумана), став инженером-строителем. В Иран он поехал с русской фирмой, которая строила тогда по заказу иранского государства железную дорогу от берегов Каспия до Тегерана. Работа шла в труднейших условиях высокогорья и глубочайших ущелий.

Во время проведения строительных работ он познакомился с молодым офицером, командиром отряда, выделенного фирме государством для охраны ее штаб-квартиры, где хранились документы и деньги на зарплату работников, от разбойников, во множестве промышлявших в горах. В свободное от работы время Дмитрий Константинович и офицер-охранник играли в нарды. Время шло, строительство продолжалось, и тут пришел приказ доставить инженера Келендзекиса в Тегеран. Инженер струхнул, так как во время строительства он покупал земли вокруг железной дороги и побаивался, что его привлекут за это к ответственности.

По приезде в иранскую столицу, Дмитрия проводили к императорскому дворцу, куда ввели потайным ходом, и, пройдя этот ход до конца, он обнаружил, что находится в Тронном зале, в центре которого стоит императорский трон – «Трон Павлина». Увидев на троне своего молодого друга, с которым он в горах играл в нарды, и приняв все происходящее за шутку, Келендзекис воскликнул: «Не шути, быстро спустись оттуда!» Молодой человек рассмеялся и говорит: «Дорогой друг! Не бойся. Это не шутка. Теперь я являюсь Шахом Ирана и мое имя – Реза Пехлеви I. Я тебя не забыл. Знаю, что ты – честный человек, хороший строитель и прекрасный друг. Вот почему я решил поставить тебя во главе всего строительного дела моего государства». Это было как в сказке! Или как в библейской истории об Иосифе Прекрасном! И в последующие двадцать лет работы Дмитрий Константинович ввел в строй самые крупные проекты в Северном Иране: порты, дороги, мосты, больницы, гостиницы и даже города.

Естественно, он стал баснословно богатым и одним из самых влиятельных лиц в Иране. Так продолжалось до Второй мировой войны, к концу которой старший Келендзекис умер. Во главе семьи встал сын Дмитрия Константиновича – Константин Дмитриевич, герой нашей истории. Он получил домашнее образование в Северном Иране, где его учителем был русский гвардейский офицер, передавший своему ученику любовь к русской культуре, и особенно литературе. Эту любовь младший Келендзекис пронес через всю жизнь, собрав уникальную библиотеку произведений Пушкина и став серьезным пушкинистом.

После нескольких лет домашнего обучения Константин Дмитриевич прошел курс в греко-американском «Анатолийском колледже» в Салониках, куда его направила мама. Тем самым он обогатил образование, полученное на шести языках (русском, греческом, английском, французском, фарси и даже азербайджанском, на которым он разговаривал с рабочими своего отца, жившими в Северном Иране), эллинской культурой. Его мама была потомком греческих учителей из великого понтийского города Трапезунда. Неудивительно, что она носила фамилию Грамматикопуло.

Поскольку наш герой был даровитым мальчиком, его знания в области русской литературы всегда изумляли его русскоязычных друзей и собеседников в Москве.

Никогда не забуду такую сцену: на одном из дипломатических приемов в Москве кто-то начал громко декламировать стихи Некрасова. После него почитать кое-что из русской поэзии вызвался Келендзекис. Естественно, присутствующие посмотрели на него недоверчиво. А он, приняв подобающую чтецу позу, начал читать. Следующие полчаса он читал нам Тютчева. Изумление присутствующих можно было сравнить, полагаю, с тем, которое испытал отец Константина Дмитриевича, обнаружив на «Троне Павлина» своего напарника по игре в нарды. Читал младший Келендзекис превосходно! Хотя я и слышал, что он прекрасно знает Пушкина и русскую поэтическую классику, но такого не ожидал!

Константин Дмитриевич, как и его отец, дружил с шахом – сыном шаха Ирана Реза Пехлеви I-го Реза Пехлеви II-ым. Как и отец, он отстроил в стране множество объектов инфраструктуры: помимо дорог и портов в Северном Иране, он построил несколько аэропортов на юге страны. В общем, неудивительно, что К. Д. Келендзекис был одним из самых влиятельных людей в Тегеране. В октябре 1971 года шахская династия решила праздновать 2500-летие первой Персидской империи. Пригласили, можно сказать, весь мир – королей, президентов, глав государств, всего около 600 человек. Организовали гала-банкет и костюмированный парад. Потратили кучу денег, чем вызвали острое недовольство в иранском обществе. Молодой греческий король Константин с супругой тоже поехали на празднование. Остановились они, разумеется, во дворце Константина Келендзекиса в Тегеране. Греческие монархи тогда еще не знали, что иранская династия шла к закату и что их очередь – следующая.

Наш герой через свою сеть контактов в иранском обществе уже знал, что революция «базарного» класса во главе с религиозными лидерами близка. По его словам, он старался предупредить и правительство шаха, и представителей западных держав. Никто не поверил, даже смеялись. Особенно усердствовали в этом спецслужбы США и Великобритании. Сам шах предпочитал слушать успокаивающие сообщения своей тайной полиции. Единственным человеком, поверившим предостережениям Келендзекиса, был отец жившего в Америке греческого генерала в отставке Орестиса Видалиса. Старший Видалис в Греции работал в то время в фирме, которую он убедил свернуть всю деятельность и уйти из Ирана. О его сыне я рассказывал в главе о греческой хунте. После свержения хунты генерал вернулся на Родину и жил в Афинах. Когда он в старости заболел, его сын-архитектор приехал в связи с болезнью отца в Афины, пробыл с ним до самой его кончины, а потом остался в Греции, женившись на дочери К. Келендзекиса. Две семьи соединились в крепком и удачном союзе. Впоследствии младший Видалис перевел свою архитектурно-строительную фирму в греческую столицу.

Итак, в январе 1979 года в Иране началась народная революция. После длительного политического кризиса шах потерял контроль над ситуацией и уехал в Египет. Разумеется, все оставшиеся иностранные фирмы, не внявшие предупреждению Дмитрия Келендзекиса, все потеряли. Это и было в начале исламской революции, которая привела к образованию исламского государства, составляющего и поныне одну из самых острых международных проблем.

После исламской революции и прихода к власти Хомейни, Келендзекис-младший быстро собрался и уехал в Грецию. При этом он потерял все, что не смог взять с собой, т. е. почти 250 объектов недвижимости. В Греции бизнесмен купил офис для своей фирмы, дом в центре Афин для семьи и виллу на берегу моря. Дом и вилла были превращены в музей, где хранились уникальные коллекции произведений искусства из Греции, Ирана и России. В его доме даже висел портрет Блока, а на столе стояли серебряные сервизы русской царской семьи, приобретенные в свое время на аукционах.

Из Греции наш герой начал вести дела в Советском Союзе, где в 1970-е годы создал мирового значения группу советских фирм, строивших электростанции в странах третьего мира с использованием советских технологий и труда советских инженеров.

С распадом Союза, Келендзекис стал финансовым советником российского Газпрома и казахстанского президента Нурсултана Назарбаева, которому помог в разработке нефти и газа – природных энергетических ресурсов Казахстана. Кроме того, он сыграл центральную роль в открытии в Афинах посольства и консульства этой центральноазиатской страны, в которых работали русские дипломаты, а печать, когда требовалось, ставил за Назарбаева лично Келендзекис.

Президент Казахстана был к тому времени близким другом Константина Дмитриевича и ежегодно отдыхал на его яхте «Мадиз». Когда тогдашний греческий президент Стефанопулос пригласил Назарбаева с официальным визитом в Грецию, встреча двух президентов состоялась на вилле Келендзекиса. Назарбаев подплыл к высокому берегу, на котором располагается эта вилла, на яхте «Мадиз». Яхта бросила якорь, и высокий гость в сопровождении свиты прыгнул в воду и вплавь добрался до берега, где его ждали с пляжными полотенцами и халатами. После этого, переодевшись в официальный костюм, Назарбаев предстал перед Стефанопулосом. Вот такой был устроен спектакль.

В 2000-х годах Келендзекис сблизился с фирмой «Этера» – коммерческим филиалом Газпрома, – и руководители этой фирмы стали частыми гостями его яхты. Нередко яхту посещал и президент крупного американского банка «Меррил Линч».

Этот банк также был крупным финансовым партнером Газпрома. Как-то раз, путешествуя по Эгейским островам, руководитель «Меррил Линч» сломал ногу. На ближайшем острове на ногу наложили гипс. Банкир отказался покинуть яхту, пока не заживет нога, и благополучно провел три месяца в круизе по Эгейскому морю. Остался очень доволен.

Кроме России, Келендзекис успешно работал в Китае. Он даже попытался построить электростанцию в Греции, но и тут сотрудничество с соотечественниками с исторической «прародины» оказалось не слишком успешным. Его в свое время сильно поразила история с тендером вертолетов, когда Греция за взятки предпочла приобрести фактически ненужные ей французские вертолеты вместо уникальных российских.

Келендзекис всегда говорил, что физические возможности человека рассчитаны на двести лет, просто нужно выполнять необходимые для этого правила жизни. Но, к сожалению, сам он не дожил и до ста. Один из величайших греков диаспоры, всемирно известный понтиец, космополит, «меценат столетия» скончался 1 марта 2009 года, не дожив до 80 лет.

Хочу добавить, что в его жизни были три учителя. Один – русский офицер, прививший ему любовь к Пушкину, второй – греческий историк, с которым он «прошел» дорогу Александра Македонского в Персии, и третий – влиятельный греческий теолог Панайотис Трембелас, учредитель теологического общества «Сотир», разъяснивший Келендзекису, кто есть Христос. Таким образом, у Келендзекиса было три библиотеки: пушкинская, литература об Александре Македонском и теологическая – о православии. Можно ли представить себе другого такого бизнесмена, который бы жил с этими нравственными ориентирами и оставался им верен до конца своих дней? Вот почему Константин Дмитриевич Келендзекис остается уникальным явлением и примером для многих людей, стремящихся к высшим идеалам.

Я знал Келендзекиса довольно близко и часто бывал у него на вилле и в афинском офисе. Часто я привозил с собой людей из России – потенциальных деловых партнеров либо людей, способных удовлетворить любопытство и интерес хозяина к родине предков и русской культуре. Он был гостеприимным человеком, но давал гостям свободу гулять по своим владениям как им было угодно. Всех приезжающих отменно кормили, еду подавали безукоризненно одетые слуги-индийцы. Штат индийской прислуги на вилле составлял 12 человек.

Но вернусь к теме бизнеса в России. Параллельно с работой в «Диалоге», я вел активную деятельность как соучредитель или бизнес-консультант в нескольких коммерческих фирмах.

Одна из таких фирм, в которой я неожиданно для себя занял центральное место, называлась «Перестройка». Как это произошло?

На одном официальном приеме я познакомился с крупным российским чиновником, генеральным директором Главмосинжстроя, который возглавлял самую мощную строительную организацию Моссовета, – А. А. Строевым. Он заметил мою бирку греческого журналиста и с улыбкой сказал: «Знаете, я – тоже грек, по матери». Я поинтересовался, кем была его мать, и он назвал мне фамилию Скараманга. Я очень хорошо знал, что это одна из самых крупных греческих фамилий судовладельцев и бизнесменов. Ее имя греки дали одному из районов крупнейшего порта Пирей, где находятся судостроительные верфи.

Мама г-на Строева была дочерью того члена семьи Скараманга, который еще в XIX столетии возглавлял крупный бизнес в Одессе. После революции семья уехала из России, но она, тогда молодая девушка, поверила большевистской пропаганде и осталась. Познакомилась с большевиком Строевым и вышла за него замуж. Когда Корбюзье приехал в Россию, семья познакомилась с ним и смогла наладить связь с Францией, в частности с родственниками Скараманга, поскольку любимый ученик Корбюзье, архитектор Кандилис, был кузеном матери Строева. Таким образом открылся канал связи между «советским» Строевым, тоже ставшим архитектором, и членами семьи Скараманга на Западе. (Кандилис, кстати, построил все объекты последних Олимпийских игр в Греции.)

Когда я все это понял, мы со Строевым продолжили знакомство. Однажды я рассказал ему о деятельности совместного предприятия «Диалог» и предложил самому создать предприятие по реконструкции ветхих домов Московского центра. Он согласился. Я предложил Строеву сотрудничество с международной консультативной фирмой «Дельфы интернэшнл», где я сам работал в качестве консультанта. Президент этой фирмы одновременно являлся консультантом Американского министерства гражданского строительства. В это время министерство как раз проводило в Москве выставку стройматериалов и технологий, в которой участвовало большое количество американских фирм.

«Дельфам» предложение о реконструкции московских домов тоже показалось интересным. Оформление совместного предприятия было сделано с помощью юридического отдела фирмы «Диалог».

За это «Дельфы» готовы были дать «Диалогу» восемь процентов акций новой фирмы. В задачи этой фирмы, помимо реконструкции, входили такие виды деятельности, как строительство современных офисов и качественных жилых квартир, помощь в организации бизнеса, международных проектов, профессионального обучения.

Фирма «Перестройка» начала перестраивать дома в переулках, прилегающих к улице Горького, нынешней Тверской. Как и «Диалогу», ей понадобился генеральный директор. Тогда это была задача не из легких: искомый человек должен быть технически образован, и владеть английским, и иметь дипломатические качества для решения сложных вопросов во взаимоотношениях партнеров. И опять фирма обратилась ко мне как к консультанту, и я нашел…уже знакомого читателю Джона Рутера, который несколько позже сыграл важную роль в «гражданской дипломатии», помогая Линдсею Маттисону воспитывать парламентариев в духе мира.

Как и судьбы всех совместных предприятий, судьба «Перестройки» была непростой. В конце концов фирма распалась на несколько частей. Строев теперь живет в Швейцарии. Рутер долго жил в Подмосковье и возглавлял одну из частей «Перестройки», но в итоге вернулся в Америку. Президент компании «Дельфы» Пол фон Уорд струсил, когда его коллега Строев предложил ему купить «Мерседес» для него как для главы фирмы. Он заявил, что Строев должен давать полный отчет обо всем, чем пользуется на работе, вплоть до последней скрепки.

В результате всей этой коллизии Пол продал свои акции одному сомнительному американскому строителю и уехал. Этот поступок «со скрепкой» его преследовал до того момента, пока в своих «бегах» он не достиг западного берега США. Там, проживая в одном из местных городков, фон Уорд начал писать книги о том, как делать бизнес с русскими. Продавая свои акции, Пол вместе с собственным пакетом, не поставив меня в известность, продал и мой пакет. Так я потерял свои первые акции и долю самого перспективного проекта в моей жизни.

Небезынтересная попытка создания совместного предприятия, которое могло бы играть важную роль в перестройке экономики при Горбачеве, была связана у меня с автомобилестроением. Я знал о дного человека – Нормана Крэндала, из числа главных представителей американской автомобильной индустрии, в частности известной во всем мире фирмы «Форд». Именно фирма «Форд» в начале 1930-х годов помогла СССР создать собственное легковое автомобилестроение. Лично Крэндал многие годы занимался развитием этой отрасли промышленности в Советском Союзе, добиваясь, чтобы она приносила прибыль. И на каком-то этапе достиг определенных успехов в этом деле.

Теперь же стояла другая задача: как можно скорее модернизировать автомобильную индустрию, потому что советское легковое автомобилестроение сильно отставало от мировых стандартов в этой области. Как известно, ситуация на автомобильном рынке в СССР в то время была плачевная. Сначала начался массовый импорт подержанных иномарок, а затем стали появляться заводы по их сборке. А собственное автомобилестроение продолжало оставаться на прежнем уровне.

Крэндал считал такое положение вещей большой трагедией для СССР, поскольку верил в возможность создания на основе советской технологии и рабочей силы действительно новых типов легковых автомобилей, которые бы решали грядущие проблемы с топливом и экологией. Он полагал, что Советский Союз был идеальным местом для создания таких моделей из-за низкой себестоимости производства и почти минимальной конкуренции между производителями.

Так что нужно было использовать опыт Крэндала и создавать совместное советско-американское предприятие для строительства перспективных моделей автомобилей, а на первом этапе – сформировать компетентный консультативный орган для обеспечения приоритетного целеполагания и нормального управления. Я свел вместе Ричи и Крэндала, приехавшего в Москву. Американцы провели анализ ситуации: Крэндал – как эксперт, Ричи – как финансист. У Джо Ричи и «Диалога» уже имелись хорошие связи с КАМАЗом, и «Диалог» мог выступать как подходящий советский партнер в создаваемом совместном предприятии.

Кроме того, Крэндалу пришлась по душе русская культура, и он собирался принимать участие в исторической трансформации страны. Но, к сожалению, этому эксперименту не дано было случиться. Распад Союза, который вскоре произошел, свел на нет все планы и намерения американского бизнесмена. В итоге Крэндал отошел от дел и уехал в Ирландию, купил на живописном берегу Атлантики дом, где начал писать книги и размышлять над житейскими проблемами. Это все хорошо, но жаль! А какие были перспективы! Сейчас США стали жертвой японских, немецких, китайских и других более гибких производителей. А в России западные автомобильные фирмы построили свои заводы и штампуют собственные модели, извлекая неплохие прибыли.

Говоря о фирмах, в которых я работал, нужно упомянуть и торгово-посредническую фирму «ЭКО» (European Commercial Options). В ней я работал совместно с англичанином Мартином Пакардом и греком Байроном Верасом.

С ними меня познакомил посол Мальты в Москве. Пакард был в прошлом британским консулом на Кипре (1960-е годы) и посредником в урегулировании кипрского конфликта (1970-е годы), а затем аналитиком НАТО на Мальте. Верас был крайне успешным директором предприятия в Греции. Главным содержанием работы «ЭКО» было содействие в заключении торговых сделок между российскими и западными предприятиями и фирмами на основе т. н. европейских опционов – контрактов, которые могут быть исполнены только в дату погашения.

Подробно я писать об «ЭКО» не буду, потому что многих контрактов уже не помню. В качестве примера приведу только наши попытки вести дела на Камчатке. Там мы вели переговоры об аренде специализированного корабля и его команды, прокладывавшей по дну моря кабели.

К сожалению, работу для этого уникального судна найти никак не удавалось. А вообще-то, Камчатка, которая до этого времени была закрытой территорией, горела желанием «выйти в мир». Нас засыпали всякого рода деловыми предложениями. Мы начали действовать как консультанты правительства Камчатской области по проблемам экономического развития и связям с иностранными компаниями.

Наконец, мы добились успеха и создали совместное предприятие по экспорту леса между Камчатским леспромхозом и западной группой, возглавляемой шотландским банкиром и бизнесменом Родериком Маклаудом. В то время наиболее выгодно было экспортировать лес в Страну восходящего солнца. Но, как мы узнали, в Японии импорт леса был в руках местного картеля, который противостоял потенциальной сделке. Этот Гордиев узел разрубил Маклауд, много лет живший в Москве и занимавшийся импортом мебели премиум-класса.

Шотландец полетел в Токио, нашел главного самурая, возглавлявшего этот картель, и пригласил его играть в гольф. Поскольку японские аристократы – англоманы, японский бизнесмен обрадовался возможности поиграть в гольф с противником-шотландцем, и игра состоялась. Самурай остался очень доволен и после матча принял Маклауда в качестве члена в свой картель. Так Маклауд начал экспортировать камчатский лес в Японию. Все шло прекрасно, пока не наступил топливный кризис 1992 года, парализовавший экспорт древесины из камчатских лесов. Это длинная история, и даже когда ситуация несколько смягчилась, соотношение цен на топливо и экспорт лесоматериалов так никогда и не выровнялось – упали цены на лесоматериалы в Японии, что нанесло этому бизнесу смертельный удар.

Однако Маклауд постарался компенсировать убытки и занялся горным делом, т. е. золотодобычей. И тоже на Камчатке. Потом мы время от времени виделись в Москве, а в конце 2000-х годов я потерял его из виду.

Я уже писал выше, что контакты с американцами, которые возникли в период перестройки и гласности в Советском Союзе, повлекли за собой множество попыток создать деловые структуры, вести серьезный бизнес в разных областях. Я также упоминал, что помогал Теду Тэрнеру в поисках места для строительства штаб-квартиры CNN в Москве и что в этих поисках я консультировался с моим знакомым Александром Любинским, работавшим со мной по всем вопросам, связанным с недвижимостью в Москве. Продолжу этот рассказ. Поиски оказались успешными. Любинский нашел подходящую квартиру для греческого телевидения, а попутно и хорошее помещение для Фонда греческих исследований – особняк в стиле 40-х годов XIX столетия в Последнем переулке, неподалеку от Колхозной площади[193]. Мы его отреставрировали и создали там греческую библиотеку.

Прошло совсем немного времени, и мэрия Москвы передала всю эту территорию крупной турецкой строительной фирме. В результате нас выгнали, особняк снесли, а библиотеку выбросили. На месте особняка турки построили офисный центр.

Несколько позже я решил сделать интервью с генеральным директором этого центра. В ходе беседы турок спросил меня о языке, на котором я предпочитаю разговаривать, и неожиданно предложил мне говорить по-гречески. «Не удивляйтесь, – сказал он. – Моя мама – гречанка, а папа – армянин. Живя в Турции, мы приняли турецкую фамилию, и я спокойно жил, учился и делал карьеру… Кода я приезжаю в Афины, мои родственники называют меня Димитраки». Я был поражен. Получилось, что меня с моей территории выгнал грек. Возможно, он не знал, кого гонит, но так распорядилась судьба.

Еще меня поразило обилие православных икон в его офисе. «Они очень красивы», – пояснил греко-турецкий директор. Но я подумал: «Не исключено, что дело здесь не только в их красоте». В Турции XX века, не отличающейся веротерпимостью, совсем не редкость т. н. «криптохристиане».

Кстати, о тайных греках в Турции. Существует версия греческого происхождения самого нынешнего турецкого президента Реджепа Эрдогана. В поддержку этой версии приводят некие свидетельства журналистов, сопровождавших президента в одной из его поездок в Измир, бывшую Смирну. Якобы там президент общался с местным мальчиком на незнакомом – читай греческом – языке. Существует, однако, и версия об аджарских корнях Эрдогана и о происхождении его семьи из Батуми, о чем турецкий президент якобы рассказывал во время своего визита в Грузию в 2003 году. Складывается впечатление, что и та и другая версия – журналистские фейки, маловероятные по сути и созданные для пущей сенсационности.

В моих стараниях добиться успеха в бизнесе, немалое место занимали проекты, так или иначе связанные с морским судоходством и перевозками. Бизнес на море всегда интересовал меня особенно, учитывая, что тяга к морю и морским делам была мне присуща и как греку, и по семейной традиции.

Когда хозяин «Антенны» Минос Кириаку, бывший, как я уже упоминал, одним из крупнейших греческих судовладельцев, предложил мне открыть корпункт «Антенны» в Москве, я очень обрадовался. Для начала он попросил меня, помимо чисто журналистских и телевизионных тем, представлять его судовладельческие интересы в России.

Мы уже знаем, что М. Кириаку вырос в польском Гданьске, учился в мореходном училище и много плавал со своим отцом, который был морским капитаном и профсоюзным организатором на коммерческих судах. В 1970-х годах он первым из греческих судовладельцев заказал на советских судоверфях в г. Николаеве десяток сухогрузов. Когда эти сухогрузы сошли со стапелей, они были переданы торговому флоту Кириаку. По соглашению, существовала гарантия на качество построенных на верфи кораблей. Однако незадолго до того, как закончилась эта 10-летняя гарантия, на николаевских судах начались поломки. Кириаку обвинил в них строителей, которые, в свою очередь, заявили, что поломки произошли по истечении гарантийного срока.

Создалась тупиковая ситуация. Кириаку попросил меня помочь ему в разрешении этого конфликта и возобновить нормальное сотрудничество с советской стороной. Министерство судостроения СССР было заинтересовано в дальнейших заказах и приветствовало такое предложение. А я, со своей стороны, организовал визит в Москву греческой делегации, которую возглавлял сам Кириаку, прилетевший на собственном самолете. Впервые в советской истории частный самолет приземлился на территории СССР. В ВИП-зале аэропорта «Шереметьево» делегацию встретили министр судостроения и большое количество высокопоставленных сотрудников и представителей советской власти. Прямо там же был накрыт богатый стол.

Этот праздник, начавшийся с наполненных яствами столов, продолжался три дня. В течение этих дней мы согласовали абсолютно всё. Стороны договорились, что все спорные суммы по бывшему соглашению будут выплачены из прибыли от новой совместной деятельности, и наметили рамки более широкого взаимодействия в области модернизации судостроения. Мы также подписали соответствующие протоколы, подняли бесчисленное количество тостов и засняли все происходившее на камеры «Антенны».

Г-н Кириаку на Красной площади лично взял интервью у собравшихся прохожих, включая «ночных бабочек». Расставание было просто трогательным. Меня же оставили заниматься реализацией пунктов составленного договора.

Поскольку имевшийся опыт показывал важность адекватного финансового контроля, мы начали с того, что создали от «Антенны» отдельную структуру, где назначили финансовым директором Никоса Танассулиса, молодого и очень способного экономиста и интеллектуала левого политического толка с отличным образованием, полученным в отделении для подготовки епископов Греческой православной школы в Коринфе. Потом взяли в аренду советские корабли, в том числе гигантский плавучий госпиталь, который стоял в Севастополе. По идее Танассулиса, госпитальный корабль мог быть использован для организации медицинской помощи неимущим жителям в населенных пунктах на восточном побережье Африки. У нас были тесные связи с управлением тыла советского флота, и несколько лет все шло хорошо, но в это время Советский Союз затрещал по швам. Мы начали чувствовать в нашем деле влияние мафии.

Расскажу наиболее громкую историю, из тех, с которыми я столкнулся в связи с делами на море. В 1992 году из порта Владивостока был похищен самый крупный в мире океанский военный буксир «Фотий Крылов», отмеченный в книге рекордов Гиннесса. Впоследствии выяснилось, что судно было сдано кем-то из флотских в аренду за один доллар компании «Интертаг ЛТД», которая, в свою очередь, передала его сроком на пять лет и с возможностью новой регистрации греческой фирме «Эмекс», возглавляемой неким господином Синанидисом. «Фотия Крылова» переправили в Сингапур, перекрасили и переименовали.

Началась серия «липовых» продаж, в результате которых корабль стал собственностью греческого судовладельца Цавлириса, переименовавшего его в «Цавлирис Джайант». Уже купив судно, греческий судовладелец занялся поисками применения его возможностей в океане. В результате, попав к Цавлирису, «Фотий Крылов» некоторое время использовался для выполнения спасательных работ в Атлантическом океане и ходил под флагом Азорских островов.

История возвращения буксира России была долгой и непростой. Главнокомандующий российским ВМФ адмирал Феликс Громов узнал о том. что случилось, когда с утренним чаем ему принесли английскую газету, на первой странице которой была помещена фотография «переодетого» «Фотия Крылова». Начался громкий международный скандал, где фигурировали даже слухи о попытке освободить корабль из порта Сингапура военным путем. В любом случае возвратить судно никак не удавалось, и командующий тылом ВМФ адмирал В. Еремин обратился к Танасулису за советом.

Умный и осторожный Танасулис посоветовал следующее: он был готов лично объяснить незадачливому покупателю Цавлирису ситуацию с украденным судном, предложить не портить отношения с Россией и найти мирное решение вопроса в совместных интересах обеих стран. Для этого Цавлирису предлагалось подготовить по поводу «Фотия Крылова» соглашение аренды (удалив из сделки мафию) и подписать его с настоящим хозяином буксира – Российским военно-морским флотом, вернув ему национальный флаг.

Еремин принял этот план, стороны выпили по бокалу шампанского и подписали договор. В целом он был выполнен, но, как нередко бывает, не все лица, принимавшие в этом деле участие, были отмечены признанием своих заслуг. Даже сам Танасулис с большим трудом получил положенную ему почетную грамоту от командования российского флота.

Российский капитан 2-го ранга Вадим Захаров, который занимался всеми практическими вопросами урегулирования с «Фотием Крыловым», был душой нашей «межведомственной рабочей группы» и позднее перешел на работу в нашу фирму в качестве офис-менеджера. За все, что этот человек делал и как флотский офицер для возврата корабля, и как офисный работник для развития сотрудничества с министерством судостроения, я был и остаюсь ему очень благодарен и никогда о нем не забывал.

Тем не менее полный успех с буксиром стал возможным только в 2003 году, когда после серии международных судебных процессов он был окончательно возвращен России. Насколько мне известно, в 2008 году «Фотий Крылов» вновь заступил на дежурство в составе Тихоокеанского флота России, а в настоящее время входит в состав российской Черноморской эскадры.

А карьера адмирала Еремина закончилась на Кубе, куда он был отправлен для инспекции военных баз. С благодарностью вспоминаю также героя трудных переводов всей этой истории – военного переводчика лейтенанта Михаила Перкаса.

А вот еще одна история – о моей поездке в Крым. М. Кириаку попросил меня поискать подходящие суда для аренды у русского флота. По рекомендации адмирала Еремина, я отправился в Севастополь, где стояли и ржавели множество русских судов, в том числе судно-госпиталь. Прибыв на место, я представился российскому командованию – адмиралу, который оказал мне очень любезный прием. Он отправил меня в офис Севастопольского порта, где работал один из подчиненных ему офицеров – капитан 2-го ранга Александр Зиновьев, которому было поручено создать фирму для аренды лишних судов флота иностранными судовладельцами. Душой этого дела и помощницей капитана была его супруга.

Так началась история нашей длительной дружбы и сотрудничества, которая преодолела все трудности периода распада СССР, в том числе отделение Крыма от России. Не могу не упомянуть, насколько болезненными и драматичными были эти годы: офицеры спивались с горя, семьи распадались, флот был заброшен. Для меня лично, как и для каждого грека, потеря Крыма Россией также была трагедией, т. к. мы привыкли относиться к Черноморскому флоту как к другу и защитнику, не говоря уже о том, что там служили тысячи греческих моряков в течение трех столетий. Кстати, главнокомандующий Черноморским флотом в 1985–1991 годах тоже был грек – адмирал М. Хронопуло. Наверно, при такой истории отношений между Россией и Грецией всем будет понятно, что, когда Крым вернулся в Россию, я был рад, несмотря на все политические сложности.

Капитан Зиновьев был гениальным специалистом по морскому транспорту.

Его неоднократно приглашали на работу в Генеральный штаб, но он отказывался, желая оставаться поближе к морю. После распада Союза, когда пошла реорганизация России, у него были блестящие идеи по логистике, включая налаживание и контроль за транспортировкой природного газа, а также предложения по организации грузовых портов и терминалов.

Я сумел привлечь его к одному из направлений работы фирмы «ЭКО», в рамках которого под руководством уже упомянутого Р. Маклауда осуществлялись планирование и организация новых подходов к решению проблем морских перевозок. Зиновьев и Маклауд создали органичный тандем, где Маклауд занимался международными банками и финансами, а Зиновьев использовал доступ Маклауда к ресурсам, чтобы делать бизнес в России. Это сотрудничество, правда, далеко не пошло, потому что Маклауд, как я слышал, в конце концов все-таки вернулся в Шотландию.

С А. Зиновьевым я довольно тесно контактировал до моего отъезда в Грецию, пока мы пытались организовать несколько бизнес-проектов для моего греческого друга Периклиса Кацюласа и его международного холдинга «Орбитплан», уже упомянутого в предыдущей главе.

Я также уже писал еще об одном греческом судовладельце, очень заинтересованном во взаимоотношениях с русскими, – о греко-американце Георгиосе Ливаносе и его поддержке моей работы по укреплению греческого лобби в Америке. Упоминал я и о его намерении стать в начале 1980-х годов партнером СССР в развитии и эксплуатации торгового флота, и о революции, которую он совершил в греческом туристическом бизнесе. В этой связи надо еще раз подчеркнуть, что греческая мореходная индустрия во много раз превосходит объем бизнеса всей Греции. При этом она не подчиняется греческому правительству и имеет офисы на всех континентах, а греческие суда, плавающие под флагами разных стран, принимают все порты мира.

Когда Г. Ливанос внезапно скончался, это была огромная потеря для всех – и греков, и русских, и всей мировой мореходной индустрии. Его сын, унаследовавший дела отца, не был заинтересован в развитии его планов. Он занялся своим собственным бизнесом, и все остановилось. Не забуду, как грустно мне было, когда мы с капитаном И. Юдиным, директором еще не закрытого московского представительства Ливаноса, сидели в подвале офиса, пили греческую рецину и едва не плакали. Впоследствии Юдин сошелся с судовладельцем Потамианосом, организовывавшим морские круизы, и делал неплохой бизнес. Но это не шло ни в какое сравнение с планами Ливаноса. Можно сказать, что в морском бизнесе Ливанос был Наполеоном или Александром Македонским, но при этом – простым и скромным человеком. Сейчас этот офис снесли…

И снова я женился. На этот раз на Ирине Гайдуковой. По базовому образованию она была историк, училась в МГУ, после школы окончила балетную школу Большого театра, но балериной не стала. Поскольку Ирине всегда была интересна неформальная культура, она много занималась организацией неформальных кинопросмотров, концертов и «капустников» во Всесоюзном теплотехническом институте. В конце концов, Ирина стала менеджером музыкальной группы Покровского. На одном из концертов этой группы мы и познакомились.

Покровский восстановил русский фольклор в его практически первозданном виде, слегка обработанном музыкально. Участники его ансамбля ездили по русским деревням в разных регионах России и записывали песни со слов стариков. Покровский и его народный ансамбль были достаточно популярными. Их даже сняли в фильме «Аленький цветочек» по мотивам известной русской сказки. Я помог Покровскому с частью группы поехать на гастроли в Америку, где, женившись на прапраправнучке президента Адамса, он и остался. Музыканту-фольклористу нашли место музыковеда в одном из элитарных университетов Новой Англии.

Ирина осталась в Москве, и мы стали общаться, потом поженились, родили двух детей, сына Георгия и дочь Веру. Дети очень хорошие, но все-таки очередная моя попытка создать семейную жизнь окончилась для меня, к сожалению, неудачей. Возможно, я сам был во многом виноват, со своей зацикленностью на работе в ущерб семье, с огромным количеством случайных людей, которые постоянно забирали мое личное время, с привычкой быть в центре внимания как иностранец в России.

Что касается моих детей от этого брака, то у них все в порядке: сын Георгий, окончил Литературный институт им. Горького и работает в Москве. Еще подростком, он увлекся народными музыкальными инструментами, в особенности волынкой. С тех пор он преуспел настолько, что играл на Красной площади в составе сводного военного оркестра на фестивале «Спасская башня». Уезжая в Афины, я оставил ему несколько картин, укрепив его растущий интерес к современному искусству, и в частности к художникам-нонконформистам. Надеюсь, со временем из этого может вырасти интересная коллекция. Дочь Вера окончила РГГУ по специальности «культурология», в настоящее время завершает следующий уровень образования как психолог. Как и Антон, она сейчас живет в Греции.

В 1994 году мои друзья-антропологи Эндрю Уигет и Ольга Балалаева устраивали фотовыставку, посвященную их экспедиции в Западную Сибирь. По поводу открытия выставки был устроен небольшой вечер в конференц-зале в здании, где располагался московский офис одного из американских благотворительных фондов – Фонда Макартуров, поддерживавшего работу этих антропологов своими грантами. На этом вечере я познакомился с Татьяной Ждановой, возглавлявшей офис, и хотя я этого тогда еще не знал, я приобрел себе настоящего друга и опору на всю оставшуюся жизнь.

Татьяна великолепно говорила по-английски – первые три или четыре года нашего знакомства я считал, что она американка. Она отдавала очень много сил своей работе и часто ездила в командировки по России, в том числе в самые отдаленные уголки: фонд поддерживал широкий спектр разнообразных программ и проектов, связанных с развитием социальных наук, поддержкой научного сообщества и укреплением некоммерческого сектора.

Причем деятельность действительно была очень широкой – я помню, что слышал от Тани о содействии организациям и отдельным ученым, спасавшим журавлей где-то на Байкале, или изучавшим трудности инвалидов в Саратове, или решавшим проблемы мигрантов на Северном Кавказе, в общем работавшим по широкому спектру общественно важных вопросов. Более всего впечатлил меня вклад Фонда Макартуров в развитие исследовательской базы региональных университетов России. Насколько я понял, эту крупную по деньгам программу поддерживало также российское государство и продолжает это делать и по сей день после прекращения американского финансирования. И вообще, в любой области деятельности фонда вокруг него собирались лучшие люди российской науки и университетские преподаватели, а также представители наиболее известных неправительственных организаций.

Мы были вместе на нескольких мероприятиях фонда в России, и как ученый и бывший журналист я неизменно отмечал их высокий уровень и связь с реальными проблемами, существующими в России. Таня прекрасно знала людей и нюансы проблематики и получала настоящее удовольствие, когда у нее получалось помочь людям, работавшим над одними и теми же вопросами, объединить свои усилия.

Где-то раньше я уже писал, что уважаю западные благотворительные фонды, благодаря которым я получил хорошее образование, не затратив на это практически никаких средств. Поэтому я с пониманием отнесся и к бесконечным рабочим дням, и к частым поездкам, и к коротким отпускам, и к другим аспектам Таниной работы, тем более что в своей трудовой жизни я все это испытал на себе. Таня познакомила меня со многими интересными людьми, потому что круг ее знакомых в России и за границей был так же широк, как и круг ее интересов и диапазон тем наших с ней разговоров. В частности, именно в Институте истории в Казани, где при поддержке фонда было осуществлено несколько научных проектов по теме поддержания этнического мира, зародилось исследование ФГИ о промышленной династии тамошних греков Алафузовых.

Мы вообще много делали вместе. Таня участвовала в моих проектах и как эксперт, и как богатейший информационный ресурс, и как мастер дипломатичного общения и наведения мостов в трудных ситуациях. У нас сложились редкие профессиональные и личные отношения. Еще скажу о Тане, что она искренне полюбила моих детей и стала им добрым другом. Все вместе мы ездили в Грецию и другие места, которые теперь часто вспоминаем. Мне лично Таня помогла очень много, за что я ей благодарен.

В 2010 году в связи с состоянием моего здоровья и необходимостью решать некоторые насущные жизненные вопросы, я вернулся в Грецию. Таня часто приезжает в Афины, а в остальное время мы общаемся по скайпу. Что бы мы делали без современных средств коммуникации, особенно теперь, в эпоху ковида, я не знаю. Ведь реально раздвинуть стоящие между людьми границы в жизни получается не всегда.

Последние десять лет Татьяна Жданова помогала мне работать над книгой, с которой вы познакомились. Благодаря этой помощи в книге появилось много страниц, навеянных ее заинтересованными вопросами и нашими совместными обсуждениями различных тем из греческой, американской и российской истории. Вообще, если бы не Таня, этой книги могло бы и не быть, во всяком случае такой, какой я хотел ее видеть и какой она получилась. Работа была долгой, но самое важное – это то, что наш труд завершен.

Вернувшись в Грецию, я продолжал по мере сил работать в первую очередь над исследовательскими и публикационными проектами под эгидой Фонда греческих исследований. Большую помощь в этой работе мне оказали молодой историк Агафангелос Гюртзидис, мой старый друг Танассис Герцос, помогавший с финансированием, и моя помощница Мирабель Милос-Гелос. Агафангелос все это время работал как исполнительный директор Фонда греческих исследований. Он и Мирабель даже основали электронное издательство, чтобы печатать научные издания и зарабатывать дополнительные средства для ФГИ.

Важной ниточкой между мной и Россией, помимо родных и близких, остались также замечательная и все успевающая Теодора Яницци и возглавляемый ею Греческий культурный центр в Москве. Теодора родилась в Афинах и получила историко-археологическое образование в Афинском университете и историческое на истфаке МГУ. Была стипендиатом фонда Онассиса и успешно защитила кандидатскую диссертацию по проблематике истории греческой диаспоры в России, так что у нас с ней всегда были общие научные интересы. Кроме того, Теодора окончила курс актерского мастерства в ГИТИСе и время от времени играет в древнегреческих трагедиях. Нас познакомила в 1994 году одна из ведущих российских эллинистов Т. В. Никитина. Я рад, что ФГИ смог помочь Теодоре совершить ее первую поездку по местам греческой диаспоры в Крыму. Теодора Яницци – человек большого таланта и брызжет идеями. В отличие от многих греков, она исключительно организованна и не жалеет времени и сил для проектов по пропаганде греческой культуры в России и развитию российско-греческого сотрудничества.

В общем, связи с Россией я не теряю, несмотря ни на что. И работать хочется не меньше, чем в молодости…

Приложение

Встречи с выдающимися греками России

Начнем с греков-легенд. Одна из самых легендарных фигур в этом списке – маршал Георгий Жуков. Единственный военачальник, который мог возразить Сталину, отказаться от исполнения его приказа. Только он умел заставить Сталина слушать другого человека. Наследники Сталина, ставшие таковыми именно с помощью Жукова, после смерти вождя постарались отправить его как можно дальше от Москвы, опасаясь его авторитета. Только он, единственный, мог вместе с другими маршалами проникнуть в кабинет Берии и расстрелять его.

Во избежание кривотолков, ниже привожу отрывок из последней книги моего ментора Феохара Харлампиевича Кессидиса (Воспоминания. В Стране Советов. М., 2010) о маршале Г. К. Жукове: «В свое время, по просьбе Майи (Коневой. – Прим. авт.), я консультировал ее дочь для сдачи экзамена по философии. … Именно Майя познакомила меня с Эрой Георгиевной Жуковой, дочерью маршала Советского Союза Г. К. Жукова.

Поводом для этого знакомства послужил отрывок из «Воспоминаний о Г. К. Жукове», опубликованный в журнале «Огонек» (1988, № 16, с. 12): «Рассказав историю с подброшенным ребенком и происхождением фамилии «Жуков», маршал добавил: «Кто был его отец, какого происхождения, – неизвестно: ходили версии, что грек» (выделено мной. – Ф. К.).

В «Воспоминаниях и размышлениях» самого Г. К. Жукова (т. I, изд. 5-е, Изд-во Агентство печати Новости. М., 1983, с. 19) версия о возможных греческих корнях его отца обойдена молчанием. Понятно, самый выдающийся национальный герой – и не исконно русский…

Далее привожу отрывки из моей статьи «Прославленный маршал Жуков – грек?» На греческом языке статья опубликована в журнале «ΝΕΟΙ ΚΑΙΡΟΙ» (Μάις, 1990, Αρ. 5, 6, σ. 24–27) под названием «Ο ένδοξος στρατάρχης Ζούκοφ – Έλληνας;;», на русском – с незначительными сокращениями в газете «ΒΑΤΟΥΜΙ» (январь-февраль, 1997). Экземпляр названного журнала и оригинал статьи на русском языке (машинопись) переданы на хранение Эре Георгиевне.

«…ее (Миркину, бравшую интервью у маршала. – Ф. К.) поразила откровенность Георгия Константиновича. [Между тем] в России, как известно, издавна придерживаются правила: «Не выступай! Не высовывайся!» По словам А. Миркиной, «Жуков был поразительно откровенен. В то время, в начале 60-х годов, не было принято говорить о Сталине, о репрессиях 1937 года, об аресте Берии. Да еще с незнакомым человеком, да еще в той сложной ситуации, в которой он находился. Подобная откровенность явилась для меня полной неожиданностью и глубоко поразила меня… Поистине, необычайная откровенность как черта внутреннего облика маршала Жукова никак не вписывается [писал я] в «загадочную славянскую душу»… Кроме того, Миркину поразило сдержанное отношение Г. К. Жукова к спиртному: «Он выпил за весь обед маленькую рюмочку». Не вписывается [добавил автор этих строк] и в русскую склонность – не перечить начальству – и тот общеизвестный факт, что Жуков возражал даже Сталину».

При встрече с Эрой Георгиевной в ее квартире в Москве я задал ей вопрос о греческих корнях ее отца. Она ответила:

– Да это же легенда, что мой дед по отцу – грек.

– Нас, греков, – парировал я, – вполне устраивает эта легенда. Мне хочется лишь ее подтвердить… Эта легенда не из тех, которыми можно пренебречь… Меня очень интересовал вопрос: от кого именно идет «легенда» о греческом происхождении отца маршала?

– От самого маршала, Георгия Константиновича.

Зафиксировав этот факт, я сказал, что напрашивается другой вопрос: чем была вызвана версия именно о греческом, а не русском, армянском или, скажем, грузинском происхождении ребенка, оставленного на пороге сиротского дома? Нет дыма без огня.

– У нас дома, – заметила моя собеседница, – мало задавались этим вопросом. По-видимому, сыграли свою роль темный цвет волос моего деда, доставшийся мне по наследству, и особенно имя Константин, которое редко встречается в краях, откуда мы родом.

В свою очередь, я обратил внимание Эры Георгиевны на имя ее отца – Георгий. Ведь имена Константин и Георгий так же часты у греков, сколь редки у русских. [Бездетная Аннушка Жукова взяла из приюта двухлетнего мальчика, которого называли почему-то «Костя-грек». Эта кличка осталась за ним и в дальнейшем.]

– Итак, легенда или молва – не всегда досужий вымысел, – добавил я в заключение нашей беседы. Поблагодарив Эру Георгиевну за полученную информацию, я попросил посмотреть некоторые ее семейные фотографии. [К сожалению, фотография деда, который умер в 1921 г., не сохранилась.]

Откровенно говоря, до встречи с Эрой Георгиевной я был склонен считать, что версия о греческом происхождении маршала Жукова содержит больше поэтической, нежели исторической правды. После же нашей встречи я проделал своего рода «обратный ход». И совсем не случайно. Прощаясь, я сказал хозяйке, что лучшее доказательство греческого происхождения ее отца – она сама.

– До чего же замечательная вещь – наследственность! Вы – русская, но не секрет, что внуки многое наследуют от дедушек и бабушек. Законы генетики неопровержимы!

Статью я закончил словами: «Пусть же имя маршала Георгия Константиновича Жукова станет символом уходящей в глубь веков дружбы эллинов и русских!» (конец цитаты).

Открыв в свое время «Мемуары» Г. К. Жукова, я обратил внимание на то, что эту книгу он посвящает одному незнакомому мне тогда человеку Владимиру Кириаковичу Триандофилову, которого называет своим учителем и выражает ему глубокую признательность. Я бросился к «Энциклопедии советских греков» (М., 1994), написанной тем же моим ментором Ф. Х. Кессиди, и там обнаружил статью об этом человеке. То, что я прочитал, было для меня большим открытием. Триандофилов был «выдающимся советским военным теоретиком». Его книга, вышедшая в 1929 году, – «Характер операций современных армий», – вызвала бурное обсуждение, и сам Г. К. Жуков писал о ней, что она «сразу приобрела широкую популярность. В книге высказывались смелые и глубокие взгляды на состояние и перспективы развития армии того времени, обрисовывались основные пути их технического оснащения и организации». Автор, в частности, предсказывал, что танки явятся «одним из могущественных наступательных средств для будущей войны».

«Капитальный труд Триандофилова сыграл важную роль в оперативной подготовке командного состава Красной Армии, особенно высшего» (там же, с. 185–186). (конец цитаты).

Получается, что Г. К. Жуков был учеником В. К. Триандофилова. Но, кроме Г. К. Жукова, мало кто вспоминал о Триандофилове. И действительно, первые военные операции великого полководца против японцев на Халхин-Голе в 1938 году, вдребезги разбившие японскую армию и лишившие японцев желания иметь дело с русскими до конца войны, являлись блистательно исполненным упражнением со страниц «учебника» В. Триандофилова. После этого я написал целую серию статей в греческих газетах и журналах об этом человеке. Кто на них откликнулся? Только один молодой родственник Триандофилова, который живет в Салониках, – сын греческих переселенцев с Кавказа (он носит фамилию Триандофилиди). Он очень просил меня узнать, есть ли в Москве потомки его знаменитого дяди? Я нашел сестру Триандофилова, которая жила недалеко от улицы Горького. Но, увы, к тому времени, когда я выяснил место ее проживания, она уже умерла.

Самые крупные военные теоретики XX века взяли его работы на вооружение (начиная с англичанина Лиделл-Гарта и кончая президентом Франции генералом де Голлем и немецким легендарным командующим танковыми войсками Гудерианом), но, к сожалению, на греческом языке его работы так и не вышли. (Замечу, что Гудериан применял заимствованные у Триандофилова приемы танковых атак против самого Жукова; более того, немецкий «Блицкриг» является не чем иным, как разработкой теоретической методологии Триандофилова.)

К грекам-легендам России относятся также прославленный адмирал, руководитель первой советской дрейфующей станции «Северный полюс», исследователь Арктики Иван Дмитриевич Папанин; генерал, легендарный летчик, испытатель 40 новых моделей советских реактивных самолетов Владимир Коккинаки (судя по фамилии, оба – выходцы из Крита). Владимир возглавлял целую династию братьев Коккинаки – Александра (погиб в первые дни войны), Валентина (прошел войну, но через 10 лет по ее окончании погиб при испытании самолета) и Павла – авиаинженера. Подобно многим людям греческого происхождения, братья Коккинаки приняли советское гражданство и даже, опасаясь репрессий, отказались от своих греческих корней, но после смерти Сталина вернулись к национальным истокам.

Еще один легендарный герой – Кирилл (Кириак) Попандопуло – крымский грек.

С первого дня войны пошел добровольцем на фронт и сражался в составе легендарной Чапаевской дивизии, защищавшей Одессу и Севастополь. Поскольку К. Попандопуло очень хорошо проявил себя в бою, его послали учиться на офицерские курсы, откуда он вышел младшим лейтенантом танковых войск. Вернувшись на фронт, офицер получил восемь крупных воинских наград, последней из которых была Золотая звезда Героя Советского Союза.

А в это время из освобожденного Крыма выселяли по приказу Сталина крымских татар и представителей других малых наций, которых обвинили в сотрудничестве с немцами. Среди них выслали и крымских греков, в том числе и мать Попандопуло – участницу движения сопротивления в Крыму, имевшую боевую награду. В то время ее сын служил военным разведчиком, обеспечивавшим продвижение советских войск на Запад. В связи с выселением греков из Крыма его прямо на передовой арестовали и собирались выслать.

В это время генерал, ожидавший данных разведки Попандопуло, начал разыскивать пропавшего разведчика. Особисты ему сказали, что тот арестован, лишен всех наград и ожидает высылки как враг народа. Как рассказывают, генерал непечатно выругался и потребовал Попандопуло обратно. Получился скандал. Разведчика вернули, но зачислили в штрафной батальон рядовым. Генерал по своим каналам разыскал и вернул в Крым его мать. Сам Попандопуло стал командиром разведчиков и получил обратно свои ордена…

По окончании войны Попандопуло пристроили на место начальника обувного цеха при Большом театре в Москве. (До войны он работал простым сапожником). Находясь на этой работе, он расширил театральную мастерскую до большого обувного цеха, который обслуживал весь московский театральный бомонд, включая значительную часть партийной номенклатуры. Я, например, познакомился там с внуком Молотова – известным ныне политиком Вячеславом Никоновым, который пришел за туфлями для дедушки. Мастерская представляла собой подвальный лабиринт под Пушкинской площадью, в начале Страстного бульвара. На возвышении стоял рабочий стол Попандопуло, откуда он руководил своим «сапожным войском». Первый раз, когда я посетил его в качестве журналиста и взял у него интервью (это было весной 1984 года), он пригласил меня присесть, потом щелкнул пальцами – и перед нами оказались бутылка водки и батон колбасы, моментально доставленные одним из подмастерьев из ближайшего магазина. Все было разложено на газете. Мы выпили и подружились на много лет. Сейчас его, увы, нет в живых.

Известно, что в Москве сапожными делами занимаются ассирийцы. Естественно, многие из них работали в мастерской Попандопуло. К тому же сам руководитель сапожников женился на дочери главного московского ассирийца. Много лет спустя я как-то остановился у обувной будочки на одной из центральных улиц, чтобы поменять шнурки на ботинках. Я спросил женщину, сидящую там: «А Вы помните Кирилла Попандопуло?»

Она сверкнула глазами и с гордостью заявила: «Как не помнить?! Он был моим любовником!» – и одарила меня широкой беззубой улыбкой.

Однажды, на праздник 9 мая 1985 года, звонит мне мой ментор Феохар Кессиди и говорит: «Немедленно включи телевизор – увидишь нашего героя Котанова». Я включил. Показывали праздничную церемонию перед памятником на Малой Земле в Новороссийской бухте. В тот период это место получило большую известность, потому что здесь каким-то образом участвовал в боях Л. И. Брежнев. Многие из участников операции на Малой Земле стали настоящими героями, но главным из них был Федор Евгеньевич Котанов, грек из грузинской Цалки и Герой Советского Союза. Он служил в ранге майора морской пехоты. Возглавляемый Котановым 384-й Отдельный десантный батальон захватил плацдарм на побережье и удерживал его до последнего. После этого захвата батальон стал известен как специальный батальон по захвату плацдармов и впоследствии произвел еще ряд операций такого рода. Например, он взял Николаев в 1944 году и первым форсировал Днепр. Впоследствии все выжившие ветераны этого батальона стали Героями Советского Союза. Именно о таких героях написал Булат Окуджава свою знаменитую песню «Десантный батальон».

Но из Цалки, по свидетельству Ф. Кессиди, вышли и другие герои. Особенно он любил Ксенофонта Параскевопуло. До войны тот преподавал историю в средней школе на Цалке. Погиб на Смоленской дороге в 1943 году – и опять вспоминается песня Окуджавы. Незадолго до своей гибели он успел написать отцу, и Феохар, зная, что Ксенофонт погиб, выполнил печальную миссию, прочитав это письмо отцу героя. Сегодня в Москве живет его племянник, Аристотель, одно время возглавлявший ремонтную службу Москвы.

В этой связи расскажу еще одну историю. Речь идет об актрисе Любови Саввишне Рудневой, которая во время войны каким-то образом «застряла» в Балаклаве и узнала, что всех местных греков выслали в тайгу. Выяснив, где они находятся, после войны она поехала в это место и, использовав все свои связи, добилась, что людей вернули домой в Балаклаву. Как ей это удалось, не представляю, знаю только из официальной биографии, что она была военкором и участвовала в боях за освобождение Крыма и Севастополя. Впоследствии она стала писательницей, и одна из ее книг, «Последние листригоны», посвящена балаклавским грекам – как тут не вспомнить Куприна?!.

Актриса имела множество военных наград. На склоне лет жила в Москве в писательском доме на Красноармейской улице. Уже будучи весьма немолодой, она как-то оставила в доме непогашенную сигарету и лютой зимой почти спалила свою квартиру. Квартира была полна ценных вещей – библиотека, работы видных художников 20–30-х годов и особенно ее портреты. Мужем Рудневой был известный театральный и киноактер Эраст Гарин. Его портреты также находились в квартире.

Узнав о случившемся, я обратился к Аристотелю с просьбой помочь женщине, которая без внимания может умереть… Ремонт был сделан быстро и оперативно.

Я сам его оплатил. Вот так грекам Москвы удалось, по прошествии многих лет и чисто случайно, по-своему ответить на ее героические действия по спасению греков Балаклавы.

И наконец, нельзя забыть первую в Советском Союзе женщину-тракториста Пашу Ангелину (Параскеву Ангелиди). П. Ангелина родом из Мариуполя, село Старобешево, где существует музей ее имени, перед которым на пьедестале стоит – надеюсь, и поныне – ее трактор. В 30-х годах Пашино имя было необычайно популярным. Она участвовала во всех парадах и нередко стояла рядом со Сталиным. В ее доме-музее хранится паспорт, где в графе «национальность» большими буквами написано – ГРЕЧАНКА. Паша Ангелина была убежденной сталинисткой и «самой мощной» трактористкой не только среди женщин, но и среди мужчин. Ее называли Стахановым в юбке.

Другой герой «трудового фронта» того времени – Алексей Стаханов, организатор движения, названного его именем, – родился в Орловской области и, вероятнее всего, был русским. Однако я знаю, что среди шахтеров Донбасса было и есть много греков…

Вспоминаю Москву 1980-х, когда я только что приехал из Америки. На новом месте я сразу же начал поиски людей, наиболее известных в научных и культурных кругах. Разумеется, в первую очередь я искал людей греческого происхождения и гуманитарной направленности, которые могли бы дать мне нужную информацию и быть своего рода гидами. Иначе говоря, подобно Данте, я нуждался в своем Виргилии… и нашел его.

Им стал упоминавшийся ранее профессор, доктор философских наук, преподаватель ряда московских вузов и аспирантур при научно-исследовательских институтах – Феохарис Кессидис (Феохар Харлампиевич Кессиди). Ко времени нашего знакомства его имя как философа-античника было хорошо известно в философских кругах Москвы и всей страны. В своем научном багаже Ф. Кессидис имел ряд монографий и множество статей по античной философии. Наиболее известные его работы: «Гераклит Эфесский», «Сократ», «От мифа к логосу», предисловие к 6-томному изданию произведений Аристотеля, сборник «Платон и его эпоха» и другие.

Ф. Кессидиса в философских кругах именовали «Московским Сократом» (см. об этом мою статью «Феохарис Кессидис – один из потомков Сократа», «Ταχυδρόμος», Афины, 1983, № 28), с одной стороны, благодаря его специфически сократовской внешности, а с другой – ввиду его блестящих преподавательских и ораторских способностей. Он был одним из известнейших преподавателей Москвы по философской и историко-философской проблематике. На его лекции стекались студенты из разных вузов столицы, студентки поголовно в него влюблялись, а его аспиранты, ставшие впоследствии крупными учеными, до сих пор называют его своим Учителем с большой буквы.

Оратором он был непревзойденным и обладал чрезвычайно широким диапазоном познаний, преимущественно в гуманитарной сфере. При этом, как мне впоследствии стало известно, он был выходцем из простой крестьянской семьи, проживавшей в весьма грузинской Цалке. Его предки были беженцами из Трапезунда в Малой Азии. Вскоре я начал называть Цалку «Кавказской Аркадией», где люди живут почти в «библейских» условиях и при этом развивают и передают из поколения в поколение интеллектуальные и моральные навыки, свойственные ученым древности, проживавшим в Малой Азии двадцать пять веков назад. Поразительно, но в Америке я встретил выходцев из греческой Аркадии, представлявших такой же феномен: духовный энтузиазм, широкую образованность и твердые моральные традиции. Увидев Феохариса в Москве, я сразу же вспомнил моего «американского Вергилия», выходца из Аркадии, и даже моего дальнего родственника, видного профессора философии Джона Антона (Иоанниса Антонопулоса). Джон тоже был кумиром студентов и аспирантов по всей Америке и казался братом-близнецом Феохариса. Если Феохарис учредил в своей Цалке регулярные «Аристотелевские чтения», собрав ученых со всего Советского Союза (подробнее об этом см. мою статью «Феохарис Кессидис и “Аристотелевские чтения”», «Απόδημος», 1987, № 57), то Джон Антон организовал в Дельфах международные чтения по древнегреческой философии, которые также проводятся по сей день.

Приехав в Грецию, Ф. Кессидис стал академиком Афинской академии, а потом, когда он заболел и нуждался в помощи, он оказался, как и многие другие греки из России, никому не нужным и умер не как знаменитый грек, а как простой русский эмигрант – на руках своей русской православной жены, обретя в ее преданности свое последнее пристанище.

Феохарис до войны был студентом лучшего в стране учебного заведения – МИФЛИ (Московского института философии, литературы и истории). Имена многих питомцев этого института вошли в историю отечественной мысли, литературы и искусства. В их числе, например, А. И. Солженицын. Феохарис первым рассказал мне о декане философского факультета этого института – Федоре Игнатьевиче Хасхачихе, которого он очень ценил как ученого и уважал как человека.

Ф. И. Хасхачих был родом из мариупольских греков, которые поселились в Приазовье еще при Екатерине II. Можно сказать, что эти греки создали город Мариуполь в Ногайской степи и за прошедшие 200 лет зарекомендовали себя как наиболее цивилизованная греческая община в России. Известная книга Хасхачиха по диалектическому материализму до последнего времени пользовалась у студентов спросом как лучший учебник по этому предмету. Грянула война. Приближалась битва за Москву. Хасхачих, как образцовый гражданин, считал своим долгом пойти добровольцем на фронт. За ним пошел весь факультет. Большинство студентов, так же как и сам Ф. И. Хасхачих, погибли под Ржевом.

Феохарис предложил мне посетить сестру Ф. Хасхачиха – Марию Игнатьевну, которая, начав артистическую карьеру, успешно продолжила ее длительной карьерой в издательском деле. Она проживала на Фрунзенской набережной, в одном из лучших районов Москвы того времени. Феохарис рассказал мне, что она собрала все документы и материалы, которые имели отношение к брату, создала музей его имени и написала о нем книгу.

Мария Игнатьевна приняла нас с греческим гостеприимством и подарила мне все материалы, книги и фотографии, на основе которых я написал тогда свои первые статьи в греческих СМИ о ее героически погибшем брате. Подготовку таких публикаций я считал своим профессиональным долгом. Помню, что, сидя в этой квартире и слушая рассказы хозяйки о трагической судьбе ее поколения, в том числе греков – не только тех, кто погиб, но и тех, кто выжил, – я почему-то ощутил какой-то страх, какое-то мистическое содрогание.

Через того же Феохариса я познакомился с другим одаренным сыном города Мариуполь, достигшим достаточно высоких постов и сделавшим блестящую карьеру в области экономики – Гавриилом Харитоновичем Поповым. Он был профессором экономики в МГУ, заведующим отделом в ИНИОН РАН и главным редактором журнала «Вопросы экономики», возглавлял Вольное экономическое общество, был мэром Москвы и, в конце концов, создал собственный международный экономический университет.

В период перестройки грек Попов и армянин Аганбегян были главными экономическими советниками Михаила Горбачева. По словам самого Попова, он отошел от политики, когда Горбачев не внял его совету о необходимости замедлить ход перестройки, чтобы не потерять контроль над происходящим. Увы, опасения Гавриила Харитоновича оправдались. Поняв, что через Думу также трудно повлиять на ситуацию в стране, Попов ушел из политики и вернулся к университетским делам. Пока он еще был мэром Москвы, у меня была возможность познакомить его с соотечественником, мэром Сан-Франциско – Джорджем Кристофером. Они очень понравились друг другу. Впоследствии – возможно, в результате этой встречи – сыновья Попова стали студентами знаменитого калифорнийского университета в Беркли.

В конце перестроечного периода Г. Х. Попов был признан главой греческой диаспоры в России. Надо сказать, что он долгие годы старался держаться в стороне от греческого землячества. Потом, несмотря на всю свою осторожность, Попов все же дал себя втянуть в деятельность национальных объединений. Этим шагом он помог грекам уйти от тяжелого наследия периода сталинизма и достичь нормализации отношений с окружающими людьми других национальностей.

В числе требований этих греческих объединений было требование территориальной автономии. В этой связи приходит на ум ответ русского царя Николая I на подобные же претензии балаклавских греков: «Закусывать надо!» Имеется в виду факт их «бесконтрольного опьянения». Не могу не вспомнить слова моего друга и ментора Феохариса, сказанные на одном из собраний Федерации греческих общин России по этому же поводу: «Всякий разговор о территориальной автономии греков на территории России – полная глупость!»

Далее. Через того же Феохариса мне посчастливилось познакомиться и подружиться с человеком, которого я считаю Александром Македонским в той области научной деятельности, которой он занимался, а именно археологии – Виктором Ивановичем Сарианиди. Если Александр Македонский продвинул границы эллинской цивилизации вплоть до сегодняшнего Таджикистана, на земле которого он построил свою последнюю Александрию – Αλεχάνδρια Εσχάτη, то наш Сарианиди довел до конца дело Александра, открыв ранее неизвестную цивилизацию, памятники которой существовали за тысячу лет до Александра.

Вот что пишет Феохарис Кессидис: «По мнению американских и английских ученых, не исключено, что Маргиана, вместе с соседней Бактрией, составляет пятый (наряду с Месопотамией, Египтом, Индией и Китаем) центр мировой цивилизации и что этими открытиями наука обязана экспедициям, которые работали в Афганистане и Туркмении под руководством Виктора Сарианиди» (Энциклопедия советских греков. М., 1994, с. 160).

Что касается меня лично, то, ознакомившись с материалами его исследований и, более того, посетив Среднюю Азию, я просто убежден в этом. Кроме того, известно, что именно из этого региона вышли арийские народы.

Точно так же все ведущие мировые новостные агентства назвали «открытием века» проведенные археологом раскопки царского некрополя на холме Тиллятепе, содержащем «свыше 20 000 золотых единиц украшений и погребальных приношений» (там же). При всем огромном значении научных открытий Сарианиди, этот человек – образец скромности и отсутствия саморекламы.

Следующим выдающимся человеком, с которым меня свела судьба и мой Вергилий, был Александр Михайлович Згуриди – кинорежиссер, народный артист СССР, профессор. А. М. Згуриди вырос в Саратове. Его отец был богатым греческим негоциантом и судовладельцем. Семья жила роскошной жизнью крупных коммерсантов греческой диаспоры начала XX века. С детства маленький Александр любил возиться с лошадьми, что впоследствии спасло ему жизнь и составило основу его профессии. А история его жизни была весьма драматической. Его родители скончались от гриппа во время эпидемии, свирепствовавшей после Первой мировой войны. Мальчик и его сестра Афина остались после революции в России беспризорными. Голодные, они смотрели, как по Волге плавали принадлежавшие их родителям, а затем национализированные пароходы «Афина» и «Александр» – тогда их еще не переименовали. В 16 лет любовь мальчика к лошадям позволила Александру и его сестре выйти из того бедственного положения, в котором они оказались. Подростка взяли в Конную армию Буденного, с которой он прошел всю гражданскую войну.

Помимо животных, Згуриди очень интересовался зарождающимся киноискусством.

В результате после демобилизации он нашел работу ассистентом режиссера на одной из научно-популярных киностудий. Постепенно начал делать свои пробные фильмы с животными. Со временем о нем услышал сам Сталин, который понимал, что неполитизированная детская литература и фильмы о животных могут помочь в воспитании подрастающего поколения Советской России. Впоследствии этот факт позволил Александру Згуриди сделать блестящую карьеру в кинематографии. Назову несколько самых известных его фильмов: «Белый клык» (художественный, режиссер), «Рикки-Тикки-Тави» (художественный, режиссер), «Лесная быль» (документальный, режиссер), «Дикая жизнь Гондваны» (документальный, режиссер). Было и много других.

Уже будучи президентом Международного союза документалистов и участвуя в одной из международных конференций, он встретил видного греческого антрополога-документалиста и при этом члена греческой королевской семьи – принца Петра. Заметив, что его сосед носит греческую фамилию, принц выразил желание с ним познакомиться.

При знакомстве с принцем Згуриди поразил тот факт, что Петр в совершенстве владел русским языком. Как выяснилось, у него и бабушка (знаменитая королева Греции Ольга), и жена – русские. Так как русская жена Петра не была королевских кровей, женившись на ней, он отрекся от всех своих королевских наследственных прав…

А. Згуриди – лауреат великого множества советских и международных премий и, подобно Сарианиди, чрезвычайно спокойный и скромный человек. Можно сказать, что Згуриди – один из немногих людей, прошедших горнило революции и потерявших все – в течение своей жизни в СССР сумел в другой форме восстановить утраченное и оправдать свое человеческое достоинство. (См. об этом мою статью «Александр живет и царствует», «Πολιτικά Θέματα», 1983, № 16).

Следующим интересным человеком греческого происхождения, с которым свел меня мой «гид», был Дмитрий Спиридонович Бисти. Он родился в Севастополе, значит крымский грек, а в Крыму героические традиции и греческое классическое образование были более доступны, чем в других населенных пунктах с компактным проживанием греков, в частности, на Кавказе. Его талант и карьера некоторым образом перекликаются с жизнью и деятельностью Згуриди. Талантливый художник-график, он нашел свое призвание и приобрел известность как иллюстратор греческих классических литературных шедевров «Илиады» и «Одиссеи», помимо других известных работ, в числе которых памятник древнерусской литературы «Слово о полку Игореве». Огромные тиражи греческих эпосов и мифологических сюжетов объяснялись жаждой советского народа к освоению произведений мировой классики. В свое время Бисти подарил мне целую коллекцию оригиналов иллюстраций множества классических литературных произведений. Надо сказать, они производили колоссальное впечатление.

И еще. Практически все мужчины, герои моего повествования, были прекрасными педагогами, обожаемыми своими студентами и студентками, на лучших из которых они порой женились.

Хочу привести любопытное наблюдение моего ментора Феохариса: советская власть, предоставляя людям возможность получения хорошего образования и формируя, таким образом, класс интеллигенции, в то же время, как только эта интеллигенция пыталась применить приобретенные знания и дать им анализ, затыкала ей рот, запрещая людям не только высказывать собственные мысли, но и думать по-своему. В этом один из парадоксов сталинской эпохи.

Такие «еретические» мысли приходили в голову, когда мы с грандиозным размахом отмечали юбилей Бисти в его огромной мастерской с великолепным видом на центр города, где сияли золотые купола кремлевских соборов…

Из ташкентских греческих династий останется незабываемым род Зульфикара Агуси. Он не был греком. Он был мусульманским албанцем, родившимся в греческом Эпире, близко к границе с Албанией. После греко-турецкой войны он отказался переехать в Турцию вместе с другими мусульманами, т. к. на греко-албанской границе у него была земельная собственность. Он учился в школе вместе с нашим президентом Каролосом Папульясом. Позже Агуси служил с Папульясом в греческой армии, где получил специальность цирюльника. Дело свое знал прекрасно и обслуживал высший командующий состав.

После крушения греческого сопротивления в самом начале Второй мировой войны он присоединился к партизанам, как и Папульяс. В партизанском отряде он продолжал свою работу цирюльника.

В течение греческой гражданской войны 1946–1949 годов он оставался в партизанах (уже без Папульяса), обслуживая высшее партизанское командование т. н. Демократической армии Греции. После крушения этой армии в 1949 г. он уехал в эмиграцию и попал в Ташкент. Свою профессиональную жизнь Агуси продолжил, получив разрешение на открытие салона, который вскоре стал самым элитарным в городе. Прибыли были немалыми, и он разбогател. Пока все греки работали в Голодной степи, он занимался прическами великих дам Узбекистана. Агуси завел мусульманскую семью и стал подпольным миллионером советского периода.

Пришло время, когда греческое правительство разрешило всем политэмигрантам вернуться в Грецию. Решил вернуться и наш миллионер. Но как быть с накопленным в рублях капиталом? Через общего знакомого его направили ко мне за помощью. Мы с Агуси встретились в корпункте. Я увидел немолодого человека плотного сложения.

Он мне объяснил, ссылаясь на Папульяса, что знает меня как честного человека. Дело в том, что теперь для него собранные рубли не представляют никакой ценности, и он умолял меня дать мне любые западные деньги за эти рубли. Я поинтересовался, о каком количестве рублей идет речь.

То, что последовало, напоминало стриптиз: Агуси начал раздеваться, и я обнаружил, что он с ног до головы обвязан 25-рублевками. Освободившись от «арматуры», он предстал передо мной тощим немолодым человеком. Я ему предложил текущую цену доллара на черном рынке. Пообещал написать расписку, с которой в Греции он должен прийти в финансовый офис моей телекомпании «Антенна». Там ему дадут греческие деньги по намеченному нами курсу. Тогда старый албанец заплакал, хотел даже мне поцеловать руку, назвал благодетелем и т. д.

В Греции все пошло у него прекрасно: Агуси купил дом, послал детей в школу, нашел работу и адаптировался к новым условиям самым наилучшим образом. Вскоре после этого он скоропостижно скончался и перед кончиной сказал своим близким: «Если у вас будут трудности в жизни, всегда обращайтесь к нашему кровному брату – дяде Яннису». Он умер счастливым. Увы, это было начало моих приключений. Посещая Москву, родственники Агуси начали селиться у меня в офисе.

Открыла «сезон» его дочь, которая в Ташкенте выучилась на гинеколога и приезжала в Москву для повышения квалификации. Еще у нее была дочка, которая решила вернуться в Узбекистан. Естественно, она жила у меня до своего отъезда в Ташкент, где по стопам мамы пошла в мединститут. Но вышла замуж за узбека – она по отцу тоже была узбечкой, – хорошего человека, который тоже стал приезжать ко мне, путешествуя из Греции в Ташкент. Узбек делал великолепный плов, но при этом сжег мой рабочий стол. Они с женой родили дочь. Их дочь выросла, вышла замуж, развелась и снова вышла замуж, и тоже стала ездить в Москву. Таким образом, за тридцать лет нашего знакомства через меня прошли три поколения семьи Агуси.

В какой-то момент внучка решила вернуться в Грецию, так как узнала, что ее не включили в число наследников на вышеупомянутую земельную собственность. Началась гражданская война в семье Агуси. Между консульствами Греции в Москве и Греции в Ташкенте тоже началась война. Наконец, московское консульство доказало, что женщина имеет право на наследство, и выдало ей соответствующий документ. После чего она обратилась ко мне и попросила, чтобы я оплатил переезд в Грецию для нее и ее новой семьи. Кончилось тем, что я отсиживаюсь в Греции, в подвальном помещении и пишу эту книгу… Вот такая история так называемой греческой диаспоры Ташкента.

Фото-приложение

Прадед, Константин Протекдикос

Прабабушка, Нина Коломбо

Дед и бабушка по материнской линии, Эммануил Протекдикос и Вирджиния Матсалор

Мать, Роза Протекдикос, 1920-е

С родителями и сестрой Элви, конец 1930-х

Немцы входят в Греческую деревню, 1941

Немцы на Акрополе

Голод в Афинах, оккупация, зима 1941–1942

Демонстрация протеста, Афины, 1942

Греческие партизаны ЭЛАС, 1940-е

Ликование в честь освобождения, октябрь 1944

Никос Захариадис, конец 1940-х

Вафиадис Маркос, 1940-е

С сестрой Элви, 1940-е

С родителями и сестрой Элви, 1940-е

Вице-президент США Альбен Баркли вручает Яннису Николопулосу первую премию конкурса молодых журналистов, 1952

Калифорния, 1952

Яннис Николопулос на корабле «Алики П.», 1955

Яннис Николопулос на корабле «Алики П.», 1955

В армии, 1957–1958

Военный переворот. Танки на улицах Афин, 1967

«Черные полковники»: Стилианос Паттакос, Николаос Макарезос и Георгиос Пападопулос

Нью-Йорк, 1970-е

Премьер-министр Константин Караманлис принимает присягу, 1974

Яннис Николопулос и Роджер Конант держат газету с новостью о падении хунты, 1974

Яннис Николопулос – почетный гость на параде в честь Дня независимости Греции, Нью-Йорк, 1970-е

На фоне греческой миссии в ООН, Нью-Йорк, 1975

Демонстрация в пользу эмбарго на поставки оружия Турции, Вашингтон, 1975

Кампус университета Олбани, конец 1970-х

Крестины сына Антона, Каритена, конец 1970-х

С Джо Ричи и супругами Зреловыми, 1990-е

За работой, Москва. Встреча с Евгением Евтушенко, начало 1980-х

На фоне дома 23 по улице Хризантем, Психико, 2000-е

У закрытых дверей здания, некогда бывшего типографией газеты отца, Антониоса Николопулоса, конец 1970-х

Примечания

1

Журнал «Новое время», № 12, 1995.

2

У этой фамилии интересная этимология: Протекдикос означает «судья первой инстанции». Во времена оттоманского владения на греческих островах церковь занималась гражданскими делами христианского населения, поэтому названия некоторых чинов греческой православной церкви перешли на фамилии. Так или иначе, фамилия моих предков говорит о том, что в этом роду были священнослужители.

3

«Новое время», № 12, 1995.

4

Имя бабушкиной американской правнучки, приезжавшей в Каритену, – Александра Сейпан. Александра получила музыкальное образование на вокальном отделении Манхэттенской высшей школы музыки, совершенствовалась в Италии, пела в оперных спектаклях и концертировала на нескольких видных театральных сценах в США и других странах мира и в настоящее время преподает вокал в Центре музыки Макфейл в Миннеаполисе.

5

Ιστορια του Νεου Ελληνισμου. 1770–1871. Τομος 3, Μερος Β’. Σελ. 347–348.

6

В марте 1938 года Димитриос был найден мертвым в своем кабинете в посольстве в Москве. Газета «Правда» сообщила в этой связи, что посол Д. Николопулос покончил жизнь самоубийством из-за тяжелой болезни. Вскрытие тела запретили, о результатах расследования, которое должно было быть проведено хотя бы формально, семью не уведомили. Эта история оставалась покрытой мраком вплоть до недавнего времени, когда открылись обстоятельства массовых репрессий против советских греков в 1930-х годах и у некоторых историков появились предположения, что самоубийство моего дяди было замаскированным убийством по подозрению в антисоветской деятельности и шпионаже на фоне проводившейся в 1937–1938 годах «Греческой операции» НКВД, коснувшейся и подданных Греции. Появилась и дополнительная версия. От одного из советских клерков посольства, работавшего осведомителем НКВД, известно, что незадолго до своей кончины посол принимал на хранение в посольстве деньги и личные ценности у советских греков, имевших греческие паспорта и стремившихся выехать в Грецию.

7

– Demetre Nicolopoulos. Addis-Abeba, ou “Fleur Nouvelle”. Souvenirs et Contes D’Ethiope. Imprimerie Ant. Ged. Marseille, 1923.

– Dimitri Nicolopoulos. Lettres de la Fleur Nouvelle (Addis-Abeba). Editions Badiniere. Paris, 1930.

– Dem. Nicolopoulos. Ha Ingannato Il Santo e Altre Novelle. Prof. P. Maglione – Editore. Succ. Di E. Loescher EC. Roma, 1932.

– Δημ. Κ. Νικολοπουλου. Τα συνορα της θαλασσας και αλλα διηγηματα. Ιωαννου Δ. Κολλαρου και Σιας. Αθιναι, 1934.

8

В газете «Этнос» («Εθνος») мой отец работал со времени ее основания в 1913 году до 1930 года. Став главным редактором, он выполнял также обязанности заместителя своего кузена Спироса, который был болезненным и часто лечился за границей. Газета «Этнос» выходит и по сей день. В 1960 году газета перешла от родственников Спироса Николопулоса в руки крупного греческого предпринимателя Георгиоса Боболаса. В 2017 году ее купил известный бизнесмен и многолетний президент российской Ассоциации греческих общин Иван Саввиди.

9

Помимо всего прочего, Евангелис Заппас, сыграл важнейшую роль в возрождении Олимпийских игр в современную эпоху. В 1859–1889 годах он профинансировал проведение четырех Олимпий, предшественниц Олимпиад, проводившихся с 1896 года под эгидой Международного Олимпийского комитета. Собственно говоря, первые летние Международные Олимпийские игры 1896 года в Афинах проводились на средства, собранные в ходе общественной кампании в Греции, благотворительные средства из финансового наследия Заппаса и пожертвования еще одного виднейшего греческого мецената – Георгиоса Аверофа. Упомянутый в этой главе Заппион был построен при поддержке Заппаса к открытию четвертых Олимпий в Греции.

10

Греки известны как одни из лучших строителей в мире и привлекались к крупным строительным проектам за пределами Греции. При строительстве Суэцкого канала, греки, наряду с итальянцами и далматинцами, выполняли основные квалифицированные работы. Помимо Суэцкого канала, в конце XIX века греки строили, например, первый трубопровод Баку-Батуми и первые железные дороги в Грузии, разрабатывали серебряные рудники в Закавказье.

11

На момент катастрофы 1922 года в Малой Азии население Греции составляло примерно 5,5 млн. чел. К концу 1923 года оно выросло уже до 7 млн. чел., где беженцы составили более 20 % от общей численности. Некоторое количество беженцев греческому правительству удалось поселить в Салониках и Северной Греции, однако большинство греков из Малой Азии осели в Афинах и Пирее. После Второй мировой войны в город пришла вторая волна беженцев – внутренних беженцев с гор, где шла гражданская война, а затем переселенцев из разоренных войной деревень. Часть этих людей эмигрировала в США, Австралию и другие страны, тем не менее, если до Первой мировой войны население Афин составляло не более 100 000 человек, то в 1950 году население греческой столицы насчитывало уже 1,3 млн. чел. Сегодня в Афинах проживают около 4 млн. чел., или 36 % нынешнего населения Греции (около 11 млн. чел.).

12

Καζαντζακης Νικος. Ασκητiκη Salvadores Dei. Εκδοσεις Ελενης Καζαντζακη, Αθηνα, 1971. Σελ. 31.

13

В эти годы газета существовала главным образом за счет рекламных и прочих платных объявлений банков, компаний и других коммерческих структур. Эти средства, добывавшиеся мамой, долгое время поддерживали нашу жизнь.

14

В начале Первой мировой войны Греция при короле Константине I держала нейтралитет. Константин был женат на Софии, сестре германского кайзера Вильгельма, и не хотел воевать с родиной супруги. Известно также, что за неучастие Греции в войне и политическую поддержку Германии король получил от Вильгельма крупную сумму – 40 млн. золотых марок. (См., например, Murtagh, Peter. Te Rape of Greece. Te King, the Colonels and the Resistance. Simon and Schuster, London, 1964. P. 45.)

В октябре 1915 года в порту Салоники высадились две дивизии французских и британских войск с целью открытия нового фронта для спасения сербских союзников, оборонявшихся от объединенных сил Германии, Австро-Венгрии и Болгарии. В Салониках войска Антанты находились последующие три года, вплоть до падения Болгарии и освобождения Сербии осенью 1918 года. В июне 1917 года союзники направили войска под французским командованием для оккупации Афин и порта Пирей с целью принуждения Греции к войне на стороне Антанты и назначили для этих территорий своего губернатора, Шарля Жоннара, девять лет прослужившего губернатором Алжира. В ходе операции французские и британские военные корабли обстреливали королевский дворец в центре Афин. Венизелос, потерпевший неудачу в своих попытках добиться согласия короля на участие Греции в войне и еще в 1916–1917 годах учредивший временное повстанческое правительство в Салониках, договорился с французами, встал во главе объединенного государства (прекратив тем самым т. н. «схизму», или фактический раскол страны на две части) и объявил о вступлении Греции в войну против Германии и ее союзников. Очень скоро греческие войска уже воевали против немцев и болгар в Македонии. В 1918 году британский премьер Ллойдж Джордж уговорил Венизелоса, бывшего его личным другом, предпринять поход греческой армии в Малую Азию в составе объединенных сил Антанты. Венизелос соблазнился потенциальной возможностью поучаствовать в разделе остатков развалившейся Оттоманской империи и послал греческие войска в Смирну, где уже находились войска союзников. На Парижской мирной конференции 1919 года Вензелосу удалось добиться для Греции крупных территориальных приращений. По договорам, заключенным в парижских пригородах Севр и Нейи, Греция приобретала Восточную Фракию и Эгейские острова, а также получала пятилетнее право на управление Смирной и прилегающей к ней территории в Малой Азии, где преобладало греческое население. Кстати, Фракию к тому времени уже обещал Венизелосу премьер-министр Франции Клемансо в обмен на участие греческого контингента в антибольшевистской интервенции в России в 1919 году. В ноябре 1920 года Венизелос проиграл выборы. Через шесть месяцев король Константин, старавшийся «переиграть» Венизелоса в Малой Азии, послал греческие войска в наступление на Анкару. Эти войска были остановлены в непосредственной близости от Анкары в ходе кровопролитных боев с силами турецких повстанцев генерала Мустафы Кемаля (Ататюрка). Ататюрк не признал условия мира, продиктованные Антантой, и продолжал боевые действия против греческой армии, получая военную помощь от Советской России. В итоге этих боев греки были вынуждены отойти назад, в Смирну, и в 1922 году потерпели там окончательное поражение от отрядов Ататюрка. Части греческих войск во главе с полковником Пластирасом удалось отступить в материковую Грецию через острова Хиос и Митилини, но большое число греческих военнослужащих погибли или оказались в турецком плену. При захвате Смирны турками произошла резня, в которой погибли около 200 000 человек гражданского христианского населения. Почти столько же было депортировано во внутренние районы Анатолии, и примерно 400 000 стали беженцами. Подавляющее большинство в каждой категории составляли греки. Малоазийский поход греческой армии упоминается в Греции как Малоазийская катастрофа. В результате всех этих событий Греция обрела современные границы, так и не став страной двух материков и пяти морей, о которой мечтал Венизелос. Севрский договор, не ратифицированный турками, так никогда и не вступил в силу, а его условия были в дальнейшем пересмотрены на Лозаннской конференции 1923 года.

15

Катастрофа в Малой Азии вызвала в Греции политический кризис. Осенью 1922 года вышеупомянутый полковник Пластирас организовал революционный комитет, который вынудил короля Константина отречься от престола и отправил на расстрел шестерых высших чиновников и военных, отвечавших за военную кампанию в Малой Азии и обвиненных в государственной измене. Сам Пластирас занял пост премьер-министра в созданном комитетом правительстве.

16

Греческие короли, правившие в XX веке: Георг I (1863–1913), Константин I (1913–1917, 1920–1922), Александр I (1917–1920), Георг II (1922–1924, 1935–1947), Павел I, (1947–1964) и Константин II (1964–1973).

17

До Второй мировой войны Салоники были испаноязычным городом, поскольку больше половины его населения составляли евреи, изгнанные в конце XV века из Испании и Португалии. Они говорили на так называемом «ладино», южном аналоге идиша на основе латыни с еврейским колоритом. В Османской империи правители относились к еврейским переселенцам доброжелательно и с религиозной терпимостью, поскольку были заинтересованы в развитии коммерции и коммерческого класса. В результате еврейская община Салоник долгое время была одной из самых процветающих еврейских общин в мире.

18

Многие греки считают, что Метаксаса устранили британцы, опасавшиеся, что он поведет Грецию по нейтралистскому пути подобно Франко в Испании и Салазару в Португалии. Эти лидеры возглавляли фашистские режимы и симпатизировали Гитлеру, однако их страны держали нейтралитет и участия в войне не принимали. (Генерал Франко послал в поддержку вермахту ограниченный контингент испанских добровольцев, но при этом сумел не отдать немцам Гибралтар.) Тем самым они избежали и немецкой, и британской оккупации и фактически спасли свои страны от социально-политического и экономического краха, постигшего других европейцев. То же самое, в принципе, мог сделать и Метаксас, но ему помешала война с итальянцами, инициированная Муссолини в 1940 году. Объявление итальянцами войны против Греции проходило при весьма драматических обстоятельствах. Итальянский посол в Афинах Граци, человек интеллигентный и к тому же симпатизировавший Метаксасу, прибыл в резиденцию премьер-министра в три часа ночи в состоянии крайнего смущения. Зачитывая ультиматум Муссолини, он сильно волновался. Метаксас к тому моменту уже знал, что войска дуче маршируют в направлении греческой границы, поэтому согласиться на итальянские условия у него не было никакой возможности.

19

Цит. по: Antonio J. Munoz. Te German Secret Field Police in Greece, 1941–1944. McFarland & Company Inc., Publishers, Jeferson, North Carolina, 2018. P. 40.

20

Так, например, во время берлинской Олимпиады 1936 года вся развернутая в столице Германии уличная символика представляла «превосходящую» германскую цивилизацию как якобы законную наследницу «арийской» культуры классической античности. Интересно, что в период немецкой оккупации Греции на смену риторике «ложного филэллинизма» пришли ссылки на теорию историка XIX века Фальмерайера, утверждавшего, что греки в расовом плане подверглись славянской эрозии и, следовательно, не имели места в «высших» расовых группах.

21

Цит. по: Εποποιια και καταρρευση. Από την Αλβανια στην κατοχη. Σολον Ν. Γρηγοριαδης. Τα Νεα. Εκδοσεις Φυτρακη, 2011, Αθηνα. Σελ. 89.

22

О крепости линии Метаксаса говорит один любопытный факт. С раннего детства я дружу с Алексисом, сыном генерала Бакопулоса, командовавшего строительством линии и затем боевыми действиями греческих войск в Восточной Македонии. Дом в Нео-Психико, где жил Алексис, был построен перед войной из цементных плит, взятых из остатков строительного материала для «линии Метаксаса». Однажды в 1943 году, Алексис спал дома, когда в саду упала британская авиационная бомба. Я лично видел оставшуюся от нее воронку размером с хороший плавательный бассейн. Спавший мальчик даже не пошевелился, а когда проснулся, то обнаружил, что засыпан осколками вылетевших из окон стекол. К счастью, мой друг не пострадал, и эти стекла составили единственный ущерб, понесенный домом генерала при бомбежке.

23

ΚΚΕ – Κομμουνιστικο Κομμα Ελλαδας.

24

Nikos Zakhariadis, Secretary of the Central Committee of the Communist Party of Greece: First Open Letter to the People of Greece on the Greek-Italian War. In: Greece 1940–1949: Occupation, Resistance, Civil War. A Documentary History. Ed. By Richard Clogg. Palgrave, Macmillan. Basingstoke, Hampshire, and New York, 2002. Pp. 68–71.

25

ΕΑΜ – Εθνικο Απελευθερωτικο Μετωπο.

26

ΕΛΑΣ – Ελληνικος Λαικος Απελευθερωτικος Στρατος.

27

Галдер, Франц. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба сухопутных войск 1939–1942 гг. Том 2, январь – февраль 1941; В дневниковых записях Галдера от 2 и 11 февраля 1941 года говорится о зависимости операции «Барбаросса» от сроков окончания операции «Марита». Сайт «Военная литература» (militera.lib.ru).

28

Иосиф Сталин. Московское радио, 31 января 1943 года.

29

Great Famine (Greece) – Wikipedia; Procopis Papastratis. British Policy Towards.

30

Основная битва за Коринфский мост и канал развернулась спустя несколько дней – 26 апреля 1941 года. Немцы обозначили ее как «Операция Ганнибал» и рассчитывали в результате этой операции остановить запланированную эвакуацию контингентов греческих и британских войск на Крит или в Египет. Битва закончилась разгромом сил союзников и пленением большинства солдат и офицеров, защищавших мост. Но по случайности мост был не захвачен, а разрушен, и части союзных частей удалось избежать преследования и отойти к запланированным местам эвакуации. В дальнейшем, после расчистки немцами, Коринфский канал играл важную роль в снабжении Германии и Италии нефтью из Румынии, а также в переброске немецких морских подкреплений в Северную Африку.

31

На оккупированных территориях в Северной Греции болгары поддерживали по отношению к местному населению уровень жестокости, сопоставимый с немецкой оккупационной политикой на территориях советской Белоруссии. Из-за зверств оккупантов, ко всему прочему расстреливавших людей в Македонии за употребление греческого языка, эти территории за первые восемь месяцев оккупации (апрель-декабрь 1941 года) покинуло около 100 000 чел. (т. н. «исход» местного греческого населения в немецкую и итальянскую зоны оккупации).

32

Наиболее известные произведения Пенелопы Делта – «Мангас» («Μαγκας»), «Безумный Антонис» («Τρελλαντωνης»), «Сказка без названия» («Παραμυθι χωρις ονομα»), «За Родину» («Για την Πατριδα»), «Секреты болота» («Στα μυστικα του βαλτου»). В 1927–1939 годах Делта написала трилогию «Юные гречанки» («Ρωμιοπουλες»), в которой в форме романа представила свою собственную биографию. Произведения писательницы переведены на многие языки мира, к сожалению, кроме русского. Жизнь Пенелопы Делта оборвалась трагически: она сама и ее муж Стефанос Делтас покончили самоубийством, приняв яд в день входа немецких войск в Афины. «Богиня» греческого национализма и ирредентизма не стала дожидаться, пока немецкие офицеры выгонят ее и ее семью из семейного особняка в Кифисии. В настоящее время в доме семьи Делта располагается исторический архив музея Бенаки.

33

Кафаревуса, по сути древнегреческий язык с включением элементов простонародного языка XIX века, была принята после получения Грецией независимости в 1830 году как способ для греков вернуться к своим древним истокам. До недавнего времени она господствовала во всех коммуникациях между гражданами и государственными чиновниками, а также внутри различных ветвей власти. Требования к владению кафаревусой были крайне жесткими: если человек не мог писать и выражаться на кафаревусе, его перспективы получить работу в государственном секторе были равны нулю. Исключений не делали. Я помню, что, когда я служил в армии, мы, солдаты, должны были использовать кафаревусу в служебном общении. Это было не так легко – разница между кафаревусой и димотики напоминает разницу между разговорным русским и церковнославянским языками. После падения хунты «черных полковников» кафаревусу отменили и всю официальную коммуникацию перевели на димотики. Кстати, еще в 1823 году вышла написанная на димотики Д. Соломосом поэма «Гимн свободе», первые 24 четверостишия которой в 1865 году были объявлены государственным гимном Греции. Кроме Соломоса, на димотики писали также К. Паламас и другие поэты. В XX веке выдающиеся греческие поэты Й. Сеферис, О. Элитис, К. Кавафис, А. Сикелианос и Я. Рицос дали мощный импульс развитию литературного новогреческого языка, обогатив димотики яркими заимствованиями из кафаревусы.

34

Δημητριος Βικελας. Λουκης Λαρας. Μυθιστορημα. Εκδοσεις Ηλιοτροπιο, 1998. 175 σελ.

35

Доктрина Трумэна была объявлена 12 марта 1947 года в связи с обращением правительства Греции к США за срочной финансовой и экономической помощью ввиду тотальной хозяйственной разрухи и отсутствия средств для закупки необходимых для выживания нации товаров – продуктов питания, одежды, топлива и семян сельскохозяйственных растений. В рамках этой доктрины выделялась экстренная помощь Греции в размере 400 миллионов долларов как элемент политики поддержки «свободных народов, сопротивляющихся попыткам угнетения вооруженными меньшинствами и внешним давлением». (Из обращения президента США Гарри Трумэна к американскому конгрессу 12 марта 1947 года. Цит. по: Greece 1940–1949. Occupation, Resistance, Civil War. A Documentary History. Edited and Translated by Richard Clogg. Palgrave Macmillan, Basingstoke, Hampshire, and New York, 2002. P. 198.)

36

«Показатели инфляции были таковы, что низводили торговлю до уровня бартера». (In: John S. Kolliopoulos and Tanos M. Veremis. Modern Greece. A History Since 1821. Wiley-Blackwell, 2010. P. 113). В августе 1943 года килограмм хлеба в Греции стоил 6–7 тысяч драхм, а пара ботинок – 200–250 тысяч. В то же время рабочим платили по 2–3 тысячи драхм в день, а государственным чиновникам – по 100–150 тысяч драхм в месяц. (Greece 1940–1949. Occupation, Resistance, Civil War. A Documentary History. Edited and Translated by Richard Clogg. Palgrave Macmillan, London, 2002. P. 113.)

37

До Второй мировой войны в Греции проживали около 77 тысяч евреев. Около 65 тысяч человек, или 85 % от общей довоенной численности, погибли в лагерях смерти. К моменту освобождения Греции от немецкой оккупации в 1944 году в Греции осталось в живых 10 тысяч евреев. (Источник – Электронная еврейская энциклопедия, создана на базе Краткой еврейской энциклопедии, изданной в Иерусалиме в 1976–2005 годах Обществом по исследованию еврейских общин в сотрудничестве с Еврейским университетом в Иерусалиме.)

38

German decree ordering the registration of the Jews of Athens, 4 October 1943. In: Occupation, Resistance, Civil War. A Documentary History. Edited and Translated by Richard Clogg. Palgrave Macmillan, Basingstoke, Hampshire, and New York, 2002. P. 102.

39

Protest by professional and businessmen to Konstantinos Logothetopoulos, the collaborationist prime minister, over the deportation of the Jews of Tessaloniki, 23 March 1943. (A similar letter was sent to Gunter Altenburg, plenipotentiary of the German Reich in Athens.) In: Occupation, Resistance, Civil War. A Documentary History. Edited and Translated by Richard Clogg. Palgrave Macmillan, Basingstoke, Hampshire, and New York, 2002. P. 104–107.

40

Proclamation by the Communist Organization of Athens on behalf of the Jews, Autumn 1943. In: Occupation, Resistance, Civil War. A Documentary History. Edited and Translated by Richard Clogg. Palgrave Macmillan, Basingstoke, Hampshire, and New York, 2002. P. 107.

41

В частности, «столицей европейского сопротивления» назвал греческую столицу заместитель директора Французского института в Афинах Роже Милльекс, член ЭАМ, проживавший в городе в период оккупации, прятавший в здании института участников сопротивления и наблюдавший демонстрации 1943 года. Позже Милльекс сыграл важную роль в организации эмиграции из Греции во Францию 140 молодых «левых» интеллектуалов, преследовавшихся «правыми» правительствами. В частности, историк Н. Своронас, философы М. Акселос и К. Касториадис, композитор Я. Ксенакис, кинорежиссер М. Захариас и многие другие представители греческой интеллигенции смогли покинуть Грецию на французском корабле «Матароа», предоставленном французским правительством по ходатайству Французского института.

42

ΠΕΕΑ – Πολιτικη Επιτροπη Εθνικης Απελευθερωσης.

43

Арис Велухиотис – псевдоним Атанасиоса Клараса.

44

ΕΠΟΝ – Ενιαια Πανελλαδικη Οργανωση Νεων.

45

Report on the Greeks. Findings of a Twentieth Century Fund Team Which Surveyed Conditions in Greece in 1947. By F. Smothers, W. McNeill, and E. McNeill. New York, Te Twentieth Century Fund, 1948. P. 26.

46

ΕΔΕΣ – Εθνικος Δημοκρατικος Ελληνικος Συνδεσμος.

47

ΕΚΚΑ – Εθνικη Και Κοινωνικη Απελευθερωση.

48

The Caserta Agreement, placing the resistance forces in Greece under British authority, 26 September 1944. In: Occupation, Resistance, Civil War. A Documentary History. Edited and Translated by Richard Clogg. Palgrave Macmillan, Basingstoke, Hampshire, and New York, 2002. P. 174–175.

49

См.: Черчилль У. Вторая мировая война. М., Воениздат, 1991. В 3 тт. Т. 3, с. 448–449.

50

Milovan Djilas. Conversations With Stalin. Harcourt, Brace and World, Inc., New York, 1962. P. 181

51

The Varkiza Agreement between the Greek Government and EAM, concluding the “Second Round” of the Civil War, 12 February 1945. In: Occupation, Resistance, Civil War. A Documentary History. Edited and Translated by Richard Clogg. Palgrave Macmillan, Basingstoke, Hampshire, and New York, 2002. P. 188–190.

52

Интересно, что в Югославии еще с 1945 г. существовала территория, представлявшая собой своего рода военную базу, госпитальный центр, поселение и инфраструктурный ресурс коммунистов. Она называлась Булкес и снабжалась Югославской народной армией. В первые послевоенные годы там постоянно происходили внутренние разборки коммунистов, действовали военные суды и производились расстрелы. После ссоры Тито со Сталиным и закрытия греческой границы югославами греки-коммунисты Захариадиса, остававшиеся в Булкесе, были разоружены и впоследствии рассеялись по странам «народной демократии».

53

В Узбекистане греков-коммунистов, прибывших в СССР через Албанию осенью 1949 года, разместили в 23 пунктах компактного размещения в Ташкенте и других местах республики, в том числе в нескольких загородных городках, в домах-бараках, первоначально предназначенных для курдов из военных отрядов Мустафы Барзани из Ирана. Эти дома на тот момент стояли пустыми, потому что курды, которых Сталин принял в СССР после вывода советских войск с территории Ирана в мае 1946 года, первые несколько лет в Советском Союзе провели в Армении и Азербайджане. Есть также и версия, что дома для греков-политэмигрантов были подготовлены на базе бывших лагерей для заключенных и японских военнопленных. В общем, условия жизни в этих домах были крайне плачевными, однако при советской системе греки не имели возможности куда-то переехать. Только в 70–80-х годах немногие из них сумели перебраться в Москву, а затем – после исторического визита Караманлиса в СССР – начался постепенный процесс репатриации греков в Грецию. Я лично приезжал в Ташкент в 1982–1983 годах и видел, как греки загружали фуры, чтобы вернуться в Грецию, после соответствующего разрешения Караманлиса. Вообще, надо иметь в виду, что до репатриации греческое присутствие в Ташкенте было весьма заметным.

Даже сейчас в этих местах живет некоторое количество греков, чьи семьи породнились с местными жителями и пустили там корни.

54

ΟΠΛΑ – Οργανωση Προστασιας Λαικων Αγωνιστων.

55

«Гирокомион» – известное афинское здание, построенное в 20-х годах прошлого века неподалеку от Старого Психико на средства крупного бизнесмена Эфстафиоса Лампсаса. Лампсас родился в 1849 г. в России и приехал в Грецию для работы поваром при дворе Короля Георга I. Впоследствии он работал в том же качестве в Париже при персидском шахе, посещавшем Европу. Во французской столице предприимчивый грек сумел обзавестись связями и сделать приличное состояние. Вернувшись в Грецию, он стал совладельцем знаменитой гостиницы «Великобритания» в центре Афин и владельцем первой национальной сети гостиниц «Греческие отели Лампсаса». Незадолго до своей смерти Лампсас создал фонд «Забота о достойной старости», на средства которого и появился первый приют для одиноких пожилых людей «Гирокомион». В последующие годы число таких приютов увеличилось, но первый, исторический «Гирокомион» действует и по сей день.

56

Эти ассирийцы были христианами и носили христианские имена. Британцы использовали их как воздушных десантников. Во время уличных боев в Афинах среди ассирийцев было много потерь. После войны те из них, кому повезло выжить, вернулись в Ирак, но впоследствии были изгнаны из страны Саддамом Хусейном, ненавидевшим их как христиан и наследников древних вавилонян. Большинство из них сейчас живут в Австралии. Следуя английской клубной традиции, ассирийцы, воевавшие в британских войсках, объединились в отдельный клуб и имеют свой электронный сайт, где делятся воспоминаниями о своем боевом прошлом в Европе – и в частности, в Греции.

57

American Field Service (AFC)

58

Государственная средняя школа в предместье Милуоки.

59

Теперь она называется Школа-интернат для мальчиков города Санта-Барбара.

60

Ассоциация имеет английское название The Claremont Colleges. По этому же принципу сейчас работает, например, Российский гуманитарный университет в Москве, который объединил несколько гуманитарных центров, созданных на базе бывшего Московского историко-архивного института.

61

Report on the Greeks. Findings of a Twentieth Centurt Fund Team Which Surveyed Conditions in Greece in 1947. New York, The Twentieth Century Fund, 1948. P. 87.

62

Айк – популярное прозвище президента Дуайта Эйзенхауэра (1953–1961), происходившее от оригинального произношения его фамилии (Айзенхауэр).

63

Впоследствии Дик Барнс стал известным поэтом и деканом факультета английского языка колледжа Помона. Джим Шелдон стал философом и клиническим психологом. Его стоическое мировоззрение оказало на меня большое влияние.

64

В конце 80-х гг. во время лекционной поездки по США я выступал с анализом перестройки в Советском Союзе перед членами редколлегии газеты «Лос-Анджелес таймс». Я шутя рассказал им историю своей студенческой премии и упомянул о тогдашнем предложении работы в газете. Моя шутка сработала неожиданно: мне тут же предложили вести колонку обозревателя в «Лос-Анджелес таймс» и ассоциированных с ней газетах. Дело, однако, далеко не пошло, потому что ни американская пресса, ни американская публика не были готовы к серьезному восприятию тех изменений, которые происходили в Советском Союзе, и газеты-партнеры «Лос-Анджелес таймс» отказывались печатать мои комментарии.

65

Американская корпорация «Юнайтед фрут компани», созданная на рубеже XIX и XX веков и поставлявшая в США фрукты из тропических стран третьего мира, контролировала обширные территории в Центральной Америке, Колумбии, Эквадоре и Вест-Индии и активно вмешивалась в политическую жизнь т. н. «банановых республик».

66

Дамба Гаррисона – крупнейшее гидротехническое сооружение на реке Миссури в штате Северная Дакота. Имея две мили в длину и 64 метра в высоту, является пятой по величине плотиной в мире. Строилась в 1947–1953 годах инженерными войсками США.

67

Report on the Greeks. Findings of a Twentieth Centurt Fund Team Which Surveyed Conditions in Greece in 1947. New York, Te Twentieth Century Fund, 1948. P. 112.

68

В то время обычный срок военной службы составлял 18 месяцев, но я был обязан отслужить только один год, потому что был единственным сыном и считался опорой семьи после смерти отца.

69

Впоследствии Статис стал техническим директором греческого департамента «Нэшнл Кэш Рэджистер Компани», одной из первых компьютерных фирм в США. Сейчас он поет в любительском хоре, и я иногда посещаю его концерты.

70

В 1802 г. лорд Элджин получил от турецкого великого визиря фирман с разрешением проводить работы на Акрополе, хотя содержание фирмана и суть разрешения по-разному интерпретируются сторонниками и противниками возвращения в Грецию сокровищ Парфенона.

71

Шербрукский университет – крупный канадский университет в провинции Квебек.

72

Ιδρυμα Κρατικων Υποτροφιων.

73

Κεντρο Νεοελληνικων Ερευνων.

74

Министерство информации и печати Греции было создано в 1941 г. греческим правительством в изгнании. Работу по его созданию, а затем и само министерство возглавил Йоргос Сефериадис, известный всему миру как один из лучших греческих поэтов и лауреат Нобелевской премии по литературе Сеферис. Сефериадис был на дипломатической службе, а заместителем у него работал Йоргос Кавунидис, который затем много лет работал в Министерстве на посту генерального директора. Вместе с Кавунидисом мы работали над модернизацией Министерства информации и печати, особенно через организацию стажировок, о которых я уже упоминал ранее.

75

Deane Philip. I Should Have Died. Atheneum. New York. 1977.

76

Николопулос, Иоаннис. Греки и Россия. XVII–XX вв. Санкт-Петербург, Алетейя, 2007.

77

Многие думают, что термин «черные полковники» указывает на цвет формы военных путчистов в Греции. Это неверно: руководители хунты носили зеленую форму. На самом деле, на международном политическом языке черный – цвет фашизма и фашистских формирований. Достаточно вспомнить чернорубашечников Муссолини или отряды СС в Германии. Я думаю, в русский язык выражение «черные полковники» пришло как отражение опыта столкновения советских участников интернациональных бригад с итальянскими фашистами, воевавшими на стороне Франко в гражданской войне в Испании в 1936–1939 гг. В Греции, не имевшей опыта классических фашистских диктатур, соответствующие определения к военным режимам, случавшимся в результате переворотов, не применялись, и режим Пападопулоса греки называли на латиноамериканский манер военной хунтой или просто режимом полковников.

78

Ένωσις Κέντρου – Союз центра, либеральная политическая партия, созданная Г. Папандреу в 1961 году.

79

Foreign Relations of the United States. Cyprus, Greece and Turkey. P. 588. Foreign Relations, 1964–1968, vol. XVI.

80

О роли Дж. Маури и ЦРУ в политическом кризисе, приведшем к власти в Греции Пападопулоса и его единомышленников, очень интересно и подробно пишет британский журналист-расследователь Питер Муртаг. См.: Peter Murtagh. The Rape of Greece. The King, the Colonels and the Resistance. Simon and Schuster. Tondon, Sydney, New York, Tokyo, Singapore, Toronto. 1994. 278 pp.

81

Ενιαία Δημοκρατική Αριστερά (ΕΔΑ).

82

Peter Murtag. Op. Cit, P. 108.

83

См. телеграмму 4797, направленную американским послом Ф. Тэлботом в госдепартамент США в Вашингтоне 22 апреля 1967 года. Department of State Central Files, PO: 23-9 Greece. Последующие телеграммы. См.: The Military Coup in Greece and the Initial US Response. April-September 1967. U. S. Department of State Archive. Foreign Relations, 1964–1968, vol. XVI. Cyprus; Greece; Turkey. April-September 1967.

84

См., например: Richard Clogg. A Short History of Modern Greece. Cambridge University Press, 1979, 1986. P. 187: Louis Klarevas. Were the Eagle and the Phoenix Birds of a Feather? The United States and the Greek Coup of 1967. Discussion Paper No. 15 Hellenic Observatory-European Institute London School of Economics Houghton Street London WC2A 2AE. February 2004. P. 14. В последнем источнике, например, приводится информация о том, что лидер группы путчистов полковник Георгиос Пападопулос был известен как офицер связи между Центральной разведывательной службой Греции (КУП) и ЦРУ, а также как руководитель службы контрразведки. В ходе судебного процесса над полковниками после падения хунты в 1974 году было установлено, что он получал от американских агентов ЦРУ персональную стипендию и что он был человеком, через которого эти агенты платили стипендии остальным сотрудникам КУП. Со ссылкой на другой источник (Лоуренс Уиттнер) сообщается, что Пападопулос регулярно получал деньги от ЦРУ с 1952 года. Сообщалось и то, что на момент осуществления переворота полковник Николаос Макарезос занимал пост главы сектора информации КУП, а подполковник Михалис Руфогалис – пост главы сектора личного состава той же организации. О контактах с КУП бригадного генерала Стельяноса Паттакоса ничего не было известно, но он прошел профессиональную военную подготовку в США и единственный из всех руководителей диктатуры говорил по-английски. Еще один бригадный генерал – Александрос Хаджипетрос – командовавший испытательным ракетным полигоном НАТО на Крите, не имел отношения к КУП, но, по свидетельству А. Папандреу, занимал такую позицию, которая неизбежно предполагала тесные связи с Военной миссией США и ЦРУ. Таким образом, было известно, что все высшее руководство военной хунты имело связи с американским сообществом в области безопасности. Р. 14–15.

85

На факт службы Пападопулоса в Патрасе в период оккупации, когда он состоял в Батальонах безопасности Северного Пелопоннеса под командованием генерала Куркулакоса, указывает Т. Кулумбис в своей книге о греческой военной хунте. Он ссылается на беседу, которую мы с ним имели в декабре 1972 года с оппозиционным хунте юристом и бизнесменом Алламанисом. Theodore A. Couloumbis. The Greek Junta Phenomenon. A Professor's Notes. Pella Publishing House, Inc. New York, N.Y., 2004. P. 184.

86

Поставки американской военной помощи были заморожены администрацией Джонсона 24 апреля 1967 года. Это в первую очередь касалось крупной боевой техники – представители госдепартамента и посольства США в Греции выражали недовольство использованием американской техники и оборудования для подавления демократии в Греции. Telegram 1812–1882 to Athens, April 24,1967. National Archives, Central Files 1967–1969, POT 23-9 Greece. См. также: Foreign Relations, 1964–1968, vol. XVI, Cyprus; Greece; Turkey. Document 371. Цит. по: Foreign Relations of the United States: Diplomatic Papers. By United States Department of State, Eastern Europe, Eastern Mediterranean. General Editor Edward C. Keefer. DS publication 11443. United States GPO, Washington, DC, 2007. См. также: Peter Murtagh. Op. cit. P. 201. Пришедшая к власти в США в 1972 году администрация Никсона с самого начала отказалась от морально-этической оценки использования американской военной помощи афинскими полковниками и, поставив во главу угла стратегические приоритеты США и НАТО, взяла курс на увеличение военной поддержки режима Пападопулоса.

87

Εθνιϰή Ριζοσπαστιϰή ’Ενωση (ЕРЕ). Создан К. Караманлисом в 1956 году.

88

Документальный проект ΡΕΠΘΡΤΑΖ ΧΟ ΡΙΣ ΣΥΝΘΡΑ. The Unknown Resistance Against the Dictatorship. Episode 1. The Colonel’s Conspiracy.

89

См.: Telegram from the Embassy in Cyprus to the Department of State. July 31, 1964. Document 96. Foreign Relations of the United States, 1964–1968, vol.XVI. Cyprus; Greece; Turkey. См. также: Philip Deane. Why the Army Took Over My Country. MacLean’s. July1, 1967.

90

О контактах посольства США с правыми через Фармакиса свидетельствует переписка сотрудников посольства с чиновниками госдепартамента в Вашингтоне. См.: Foreign Relations of the United States. Cyprus, Greece, Turkey. P. 588. Foreign Relations. 1964–1968, vol. XVI. Telegram 4836, April 22, 1967.

91

В это время Греция стала единственной страной в мире, готовой инвестировать средства в коммунистический и изолированный от мира Китай. Строго говоря, вложения в китайское кораблестроение делали «золотые греки» – греческие судовладельцы Онассис, Ниархос и др., что в итоге способствовало постепенному превращению КНР в международного торгово-экономического гиганта. Интересно, что ответную услугу Китай оказал Греции во время мирового финансового кризиса 2008 года, особенно сильно поразившего тогда Греческую Республику и прекратившего поток инвестиций из всех прочих крупных мировых экономик. Осенью 2009 года греческое правительство сдало в аренду за 100 млн. долл. в год и отдало в управление китайской государственной компании КОСКО греческий порт Пирей сроком на 35 лет. Впоследствии были проведены приватизация и IPO порта. В настоящее время китайцы владеют 67 % акций Пирея и быстрыми темпами превращают и так уже крупнейший европейский пассажирский порт еще и в крупнейший контейнерный порт континента. См.: How Greece is Stopping China’s Plan for World Domination. Te Jack Chappel Channel, U-tube. July 26, 2020.

92

Благодаря широкому осуждению неконституционного переворота в Греции в европейских странах, а также благодаря активной позиции скандинавских стран – особенно Норвегии и Дании, – постоянно ставивших во всех европейских структурах и на всех форумах вопрос о массовых нарушениях прав человека военной диктатурой в Греции (особенно остро в этой связи стоял вопрос о пытках), в 1969 году Совет Европы приготовился исключить страну из своих рядов. Комиссия по правам человека подготовила для Комитета министров 1200-страничный отчет о проведенном по этому вопросу расследовании, подтвердившем выдвинутые против хунты обвинения. В ответ полковники обвинили Совет Европы в вопиющей антигреческой деятельности и нарушении процедур и объявили об уходе из этой организации по собственному желанию. В 1974 году, после падения режима военной хунты, членство Греции в Совете Европы было восстановлено. По вопросу о нарушениях прав человека военной хунтой в Греции см., в частности: Human Rights Violations in Greece Scored on NATO’s 25th Anniversary, Te International League for the Rights of Man, June 26, 1974.

93

Учитывая поддержку Соединенными Штатами режима «черных полковников», для иммиграционной службы США было бы дипломатической проблемой признание за греками-оппозиционерами в Америке статуса политических беженцев. Несмотря на то что в Штатах, как и в Париже и Берлине, в период правления военной хунты находилось большое число греков-политэмигрантов, ни один из них не имел такого статуса.

94

Главные кампусы Университета штата Нью-Йорк (SUNY) находятся в городах Олбани, Стоуни-Брук, Бингемтоне и Баффало (крупнейший из четырех). Всего на территории штата расположены 64 кампуса, относящиеся к системе университета.

95

За время Второй мировой войны в Вюрцбурге были истреблены все местные евреи. В конечном счете жители-немцы жестоко заплатили за это преступление нацистов, став жертвами политики «моральных бомбежек» мирного населения, практиковавшейся бомбардировочной авиацией союзников, и особенно британской авиацией, на исходе войны (до 1945 года американцы в основном бомбили стратегические объекты – заводы по производству подшипников и синтетического горючего). В начале 1945 года Вюрцбург, один из древнейших и красивейших городов Германии, был практически стерт с лица земли британским бомбардировочным соединением, незадолго до этого разбомбившим Дрезден. Я много раз слышал от своего начальника Билла Перлмуттера рассказы о том, как он бомбил немецкие города и, по-моему, среди них был также и баварский Вюрцбург. Свои рассказы он обычно завершал так: «Я отбомбился и чувствую, что долг перед еврейской традицией “око за око” я исполнил». В послевоенное время Вюрцбург был известен как скромный консервативный университетский городок, где обосновались многие бывшие военные и где в коридорах университета обращение «херр генерал» можно было слышать не реже, чем «доктор» или «профессор». Когда в середине 1960-х годов Перлмуттер поехал в Германию обсуждать учебные обмены SUNY с местными университетами, он уже свел все свои счеты с немцами и посчитал спокойный стабильный Вюрцбург хорошим местом для налаживания сотрудничества. Но все же внимание профессора к городу явно опиралось на личные обстоятельства. Не зря он купил в одной из тамошних антикварных лавок еврейский семисвечник, менору, в память о погибших вюрцбургских евреях. В 1968 году Олбани, как и другие американские кампусы, охватили студенческие волнения. Тогда многие чернокожие студенты и преподаватели требовали открытия в университетах кафедр афроамериканских исследований. В SUNY место черного национализма занял еврейский радикализм. Ультралевые еврейские лидеры бастующих студентов заявляли, что евреи – «негры» Олбани, и добивались открытия кафедры еврейских исследований. Эту, в общем-то, мирную цель они преследовали довольно революционными методами. В какой-то момент студенты даже разбили окна в офисе Перлмуттера, оккупировали его личный кабинет и предъявили ему соответствующие требования. В ответ Билл выставил на свой рабочий стол менору, чтобы напомнить разошедшейся молодежи о приоритете еврейской чести. А мне пришлось объяснять активистам, что декан им не враг и в свое время мстил за евреев.

96

John Nicolopoulos. From Agathangelos to the Megale Idea: Russia and the Emergence of Modern Greek Nationalism // Balkan Studies. Tessaloniki, 1985. Vol. 26, N1. P. 41–56.

97

Пока А. Папандреу жил в США, он работал в Миннесотском и Северо-Западном университетах, а также в Калифорнийском университете в Беркли.

98

Цит. по: Beyond the Cold War. Lyndon Johnson and the New Global Challenges of the 1960s. Ed. By Francis J. Gavin and Mark Atwood Lawrence. Oxford University Press, 2014. P. 242.

99

Πανελληνιο Σοσιαλιστικο Κινημα (Π.Α.Σ.Ο.Κ)

100

Собеседником Андреаса Папандреу в этом разговоре был известный греко-американский экономист А. Пепеласис, но подобных анекдотических оговорок и сомнительного толка заявлений у А. Папандреу было немало. Некоторые из них приводит в своей книге греческий историк, профессор Афинского университета Танос Веремис: Θανος Βερεμις. Ανδρέας Παπανδρεου. Μια Ιστορια. Αθηνα, 2015. Η Καθημερινη. 188 σελ..

101

John P. Owens. «A Modern Greek Tragedy: Andreas Papandreou and the Greek Coup of April 21, 1967. POLITICS 553. Jan. 20, 1972. Текст неопубликованной статьи Дж. Оуэнса, датированной 20 января 1972 года, из моего личного архива.

102

Историю эсминца «Велос» я подробно описал в своей статье «Дело Велоса», опубликованной в американском журнале «Нейшн». John Nicolopoulos. The Velos Affair. «The Nation», August 13, 1973. P. 106–110.

103

Текст письма Розенталю от 10 июня 1973 года хранится в моем архиве.

104

Мс Govern on Greece. Statement by Senator Mc Govern on the Fifth Anniversary of the Dictatorship in Greece. April 21, 1972.

105

Публикаций было довольно много, но не все сохранились в моем архиве. Из того, что сохранилось, можно привести в пример две мои статьи о фашизме, вышедшие в Олбани: U.S. Support Pleases Fascist Regimes. Albany Student Press. April 16, 1971; Greece Offers Pattern for Rebirth of Fascism. Knickerbocker News. Union Star. P. 14A, May 4, 1971. Albany, N.Y. Было также более раннее письмо в редакцию газеты «Нью-Йорк таймс» о политических и конституционных проблемах Греции, а также о роли военных. New York Times, July 15, 1968. В сентябре 1970 года журнал «Нью-Йорк таймс магазин» опубликовал мое письмо в редакцию этого журнала: «Fascism: Can It Happen Here?»

106

Greece Asks Prison Terms in Press Trial. The New York Times, Thursday, Aril 2, 1970; Greece: Studies in Courage. The New York Times, Sunday, April 5, 1970.

107

Greek Paper Thanks Readers in Farewell. The New York Times, April 5, 1970.

108

Testimony of John Zigdis on American Policy Toward Greece. Hearing before the Committee on Foreign Affairs and the Subcommittee on Europe, House of Representatives, 93rd Congress, Second Session, March 27, 1974. US GPO, Washington 1974. P. 6–8.

109

Теодор Кулумбис (Theodore Couloumbis) вырос в семье беженцев из Смирны на побережье Малой Азии. Во многих небогатых семьях, ютившихся перед Второй мировой войной в маленьких домишках в Афинах и Пирее, дети получали образование на бесплатной основе, поэтому среди юношей 16–18 лет были очень популярны военные и морские школы, обучавшие за счет государства и дававшие хотя бы какую-то гарантию на будущее. Отец Теодора (Теда), достигнув соответствующего возраста, поступил в Военную академию, располагавшуюся в центре Афин, на пересечении улицы Патиссион и проспекта Александрос. Он успешно окончил обучение в конце 1930-х годов и вышел из Академии младшим лейтенантом артиллерии. В 1940 году старший Кулумбис воевал в Албании, а в апреле 1941 года, будучи уже в звании капитана артиллерии, погиб, защищая Крит от немецких воздушных десантников. (Кстати, Тед, в отличие от меня, поступивший на военную службу не в греческой, а в американской армии, также служил в артилерии и тоже дослужился до капитана, после чего ушел из армии и стал заниматься научными исследованиями в Университете Южного Коннектикута. Он считал, что, повторив карьеру покойного отца таким образом, он воздал ему этим свой сыновний долг.) Военным был также дядя Теда со стороны матери Софоклис Тзаннетис, дослужившийся после войны до звания генерал-лейтенанта и занимавший высокое положение в армии. Во время чистки вооруженных сил, проведенной военной хунтой, генерала уволили со службы за оппозиционные взгляды. Известно, что, как высокопоставленный военный, он был центром притяжения для оппозиционных хунте подпольных групп и многочисленных недовольных офицеров, также отправленных в отставку. Тед, как и я, учился в Афинском колледже и, как и я, в ранней юности оказался в США. Только если я учился при грантовой поддержке АФС и других международных организаций, то Тед пользовался привилегиями как жертва войны и сын погибшего героя. В итоге он получил прекрасное образование в области международных отношений, окончив Университет штата Коннектикут и Американский университет в Вашингтоне.

110

В американской политике на протяжении XX века появилось довольно много деятелей греческого происхождения. Многие из них занимали высокие государственные посты и вошли в политическую элиту США. Из потомков греков-иммигрантов, сделавших в Америке выдающиеся политические карьеры, наиболее всех известны Спиро Агню (Спирос Анагнастопулос), занимавший в 1969–1973 годах пост вице-президента США, Майкл Дукакис, губернатор штата Массачусетс в 1975–1979 и 1983–1989 годах и кандидат от демократической партии США на президентских выборах 1988 года (проиграл Дж. Бушу старшему), а также конгрессмены и сенаторы Джон Брадемас – первый греко-американец, избранный в конгресс США, Пол Сарбэйнс (Павлос Сарбанис), тридцать лет представлявший штат Мэриленд в сенате, и вышеупомянутый Пол Тсонгас. Сенатор Тсонгас чуть было не получил мандат кандидата в президенты США от демократической партии на президентских выборах 1992 года. Он успешно участвовал в праймериз и одержал победу в восьми штатах, но затем был вынужден сойти с дистанции, потому что у него обнаружили рак горла. В результате кандидатом от демократов стал Билл Клинтон, который и победил на выборах (что, я считаю, явилось трагедией для Америки, потому что повлекло за собой тяжелейший кризис в американской политической истории и последующий приход к власти Дональда Трампа и его идейных сторонников). Интересно, что все эти греко-американские политики поддерживали отношения со своими родственниками в Греции.

У американских греков всегда была очень активная вертикальная мобильность.

По приезде в США они обычно открывали бизнесы, которых не хватало в местах, где они обосновывались, – заведения фастфуда, киоски с хотдогами и т. д. Потом, получив прибыль, открывали кафе и рестораны. Тем временем их дети получали бесплатное образование в государственных школах и университетах, параллельно подрабатывая в родительских бизнесах. Если семья могла платить, учились в лучших американских университетах. (Например, Спиро Агню, чей отец был владельцем закусочной, учился на юриста в Университете Дж. Гопкинса и Мэрилендском университете. Отец Пола Тсонгаса держал химчистку, а сам сенатор получил образование в Йельском университете.) Далее они шли в науку или политику (где, кстати, обычно занимали более либеральные позиции, чем греки в Греции) либо становились бизнесменами, выкупали рестораны и постоянно приумножали семейные богатства, приобретая недвижимость. Многие американские греки стали крупными операторами недвижимости и владельцами открытых на ее основе учреждений. Так, например, семья Скурас, владевшая кинотеатрами во всех городах Америки, создала настоящую империю. Люди с капиталами такого уровня начинают торговать денежными средствами, зарабатывают миллиарды долларов, становясь банкирами или инвесторами, крупными судовладельцами. Поразительно, что у одного такого миллиардера – Джейми Даймона (Пападеметриу), председателя Совета директоров самого крупного банка США Джей Пи Морган Чейз и члена Совета директоров Федеральной резервной системы в Нью-Йорке, имеющего лавры спасителя американской экономической системы и, по версии журнала «Тайм», четыре раза подряд становившегося влиятельнейшим человеком мира, – бабушка и дедушка были беженцами из Малой Азии, а отец – уже вице-президентом компании «Америкэн экспресс». Такие, как он, жертвуют большое количество денежных средств на благотворительность, в том числе на проекты, имеющие оношение к греческому наследию (например, Греческий центр в Сакраменто, Калифорния).

Еще один греко-американский миллиардер, сейчас уже, к сожалению, покойный, – Петер Петерсен (Петропулос) – успешный инвестиционный банкир, работавший министром торговли США в администрации Никсона и даже возглавлявший в этот период Американо-советскую комиссию по торговле. (Кстати, восьмилетним мальчиком будущий миллиардер уже сидел на кассе в закусочной, принадлежавшей его отцу, эмигранту из Южной Греции.) В 1979–1980-х годах П. Петерсен занимал пост председателя Совета директоров и генерального директора в крупнейшей американской инвестиционной компании Леман Бразерс. В 1985 г. он сменил Дэвида Рокфеллера на посту председателя влиятельного Совета по международным отношениям. Вложил около 500 млн. долл. в фонд, продвигающий изучение проблем долгосрочной финансовой стабильности и внедрения инициатив, направленных на их решение. В последнее время появился новый тип карьеры в США для молодых греков. Им теперь не обязательно родиться в Америке и иметь родителей, державших закусочные. И не имеет смысла переделывать имена и фамилии на американский лад. Просматривая материалы о Джейми Даймоне, я наткнулся на портрет его более молодого коллеги, члена Комитета по управлению Джей Пи Морган Чейз и глобального руководителя по оптовым платежам Такиса Георгакопулоса. Такис получил образование в области экономики и финансов в Греции и Колумбийском университете в Нью-Йорке и успел до Джей Пи Морган Чейз поработать в консультативной компании Маккинзи в Нью-Йорке. На нынешней работе имеет опыт руководства стратегическим планированием, созданием услуг для корпоративных клиентов, финансовых институтов и правительств, а также созданием международных отделений холдинга. Вот вам и современные греки! Вот и вертикальная мобильность, начинающаяся дома, в Греции. И я не исключаю, что родители Такиса никуда не уезжали. Просто международные корпорации в наши дни имеют все более и более разнообразный штат сотрудников, отражающий глобальный характер современной деловой активности. В общем, все это я рассказываю для того, чтобы было понятно, почему, когда в годы правления греческой военной хунты мне и моим единомышленникам нужны были деньги на разные организационные расходы, мы обычно обращались к нью-йоркским грекам и редко уходили с пустыми руками.

111

Mylonas, George. Escape from Amorgos. Scribner, New York, 1974. 228 pp.

112

Абдул Саид был почетным профессором международных отношений и возглавлял в Американском университете Школу международной службы.

Сириец Саид специализировался по истории Ближнего Востока, конфликтологии и проблемам мира. Он написал более двадцати книг и основал в Американском университете Центр глобального мира. Профессор Абдул Саид так много внимания уделял вопросам разрешения конфликтов, что был известен как «живая легенда мира» Американского университета. Амос Перлмуттер, как и его однофамилец и мой начальник Уильям Перлмуттер, тоже преподавал в Американском университете и тоже был незаурядным человеком. Он родился в Польше, вырос в Израиле, где был другом детства Моше Даяна, воевал во всех арабо-израильских войнах, в том числе в 1948, 1956 и 1973 годах, и в конце концов приехал в Америку, где окончил Калифорнийский университет в Беркли и стал профессором политологии и социологии. В Американском университете он был ведущим экспертом по Израилю, Ближнему Востоку и терроризму и нередко вступал в конфронтацию с Г. Киссинджером при обсуждении этой проблематики. Критический настрой в отношении Киссинджера и американской внешней политики объединяли нас с Амосом, и мы частенько встречались для обсуждения наиболее важных и актуальных международных вопросов. Впоследствии Амос Перлмуттер стал одним из наиболее уважаемых членов американского сообщества ученых-международников. Он работал в качестве исследователя-стипендиата в Международном научном центре имени Вудро Вильсона в Вашингтоне и преподавал в вашингтонской Школе перспективных международных исследований Университета Джонса Гопкинса. Известен он и тем, что выступил сооснователем и главным редактором двух международных научных журналов – «Стратегические исследования» и «Исследования в области безопасности».

113

В период правления хунты Тед Кулумбис периодически ездил в Грецию под предлогом написания книги и, таким образом, был для нас источником свежей информации о том, что там происходило. Когда полковники узнали, чем профессор занимается в Вашингтоне, они обиделись и объявили его, как и меня ранее, persona non grata. Через несколько лет после свержения диктатуры – примерно тогда, когда я поехал в Россию, Теодор вернулся в Грецию, где получил сначала должность профессора международных отношений на юридическом факультете Университета в Салониках, а затем такую же должность в Центре международных и европейских исследований Афинского университет им. Каподистрии. Сейчас он там почетный профессор. Много лет Тед Кулумбис возглавлял ELIAMEP – Греческий фонд европейской и международной политики, являющийся ведущим внешнеполитическим исследовательским центром в Греции. Последние несколько лет он работает там как вице-президент.

114

U.S., Greece Agree to End Home Port for the 6th Fleet. The New York Times. 30.04.1975. The Sixth Fleet in Eleusis. Pros Eleusis. 12 April 2019.

115

Джеймс Пайрос (James Pyrros), ныне, к сожалению, покойный, родился в 1928 году в Детройте, штат Мичиган, и пришел в политику в 1950 году как юрист предвыборной кампании губернатора штата Меннена Уильямса. Впоследствии Джим участвовал во многих избирательных кампаниях демократов на местном, штатном и общенациональном уровне, а в 1955–1961 годах занимал пост заместителя Генерального прокурора штата Мичиган. С 1961 по 1981 год он работал в американском конгрессе главным помощником конгрессмена от того же штата Люсьена Недзи. Джим вел дневник в течение 75 лет и оставил после себя обширный архив, который сейчас находится в Университете штата Мичиган в городе Энн-Арбор. Пайрос также написал интересную книгу о формировании американской политики во время кризиса на Кипре, которая вышла в Нью-Йорке в издательстве «Пелла» в 2010 году. (James G. Pyrros. The Cyprus File: Washington, D.C. A Diary of the Cyprus Crisis in the Summer of 1974. Pella, New York, 2010.)

116

Petros Arapakis. The End of Silence. Nea-Synora-A. A. Livani. 2000. P. 221–241. Адмирал Арапакис принял решение отозвать субмарины после телефонного разговора с госсекретарем США Г. Киссинджером и его помощником Дж. Сиско, летевшими на самолете в Турцию и срочно искавшими кого-нибудь в греческом военном ведомстве, кто мог бы принять решение о прекращении огня. Адмирал не обладал полномочиями премьер-министра, или командующего вооруженными силами Греции, или начальника Генерального штаба, но соответствующих людей на месте не оказалось. Я так понимаю, что они все просто-напросто попрятались. Арапакис понимал, что Греция не готова к войне с Турцией, обладавшей самой мощной и боеготовой армией из числа армий стран-членов НАТО, и достойно отреагировал, взяв на себя ответственность.

117

Mark Drahoumis. The Greek Economy. 1940–2004. Athinaika Nea. Iris S. A. 2004. P. 30–42.

118

Эти данные и подробную информацию о мероприятиях послевоенной программы реконструкции в Греции приводит, например, американский историк Б. Мачадо в монографии, подготовленной на базе Фонда Джорджа Маршалла: Barry Machado. In Search of a UseablePast. The Marshal Plan and Postwar Reconstruction Today. George C. Marshall Foundation, 2007. P. 70, P. 1–186.

119

Mark Drahoumis, Op. cit. P. 31.

120

Развернутый анализ мер по модернизации экономики Греции правительством К. Караманлиса содержится в диссертационной работе М. В. Рукомойниковой «Проблема реконструкции Греции в политике правительства К. Караманлиса, 1956–1963 гг.» Дис… канд. ист. наук: 07.00.00, 07.00.03: Москва, 2004 220 с. РГБ ОД, 61:04-7/794.

121

Mark Drahoumis. Op. cit. P. 51.

122

Ibid. P. 49.

123

David Horowitz with Reese Erlich. Litton Industries; Proving Poverty Pays. Ramparts. Dec. 1965. P. 40–47. John Nicolopoulos. Greece Suffers. A Letter to the Editor of the Albany Times Union. September 21, 1970.

124

Например, глава резидентуры США в Афинах отмечал во время описываемых событий в Вашингтон следующее: «Наша группа в стране заключила, что победа Папандреу серьезно повредит жизненно важным интересам США в Восточном Средиземноморье, ослабит южный фланг НАТО и заметно дестабилизирует греко-турецкие отношения и без того напряженные в связи с ситуацией на Кипре». Цит. по: Louis Klarevas. Op. cit. P. 9.

125

Anastasakis, Othon Evangelos. Authoritarianism in 20th Century Greece: Ideology and Education under the Dictatorships of 1936 and 1967. PhD thesis, London School of Economics and Political Science (United Kingdom). P. 153.

126

В 1828 году первое правительство независимой Греции, освободившейся в результате национально-освободительной революции от османского ига, некоторое время находилось в городке Эгина на одноименном острове в Сароническом заливе. Затем административное управление переместилось в Нафплион на полуострове Пелопоннес, который считается первой официальной греческой столицей (1828–1833). С 1834 года столица государства находится в Афинах.

127

Peter Murtagh. Op. cit. P. 145.

128

Greece. Three Years After. By Nicholas Elias. The New York Times. May 3,1970.

129

Генерал Орестос Видалис был начальником штаба 3-го армейского корпуса, дислоцированного под городом Салоники. Корпус был средоточием роялистской лояльности, и король Константин рассчитывал, что Видалису и его офицерам удастся выгнать хунту. Однако генерал не смог этого сделать, потому что Пападопулос имел во всех структурах своих людей, которые пресекали оппозиционную деятельность. Были они и во 2-м армейском корпусе. Так что люди генерала быстро оказались под арестом, как и он сам. Норстад, вызволивший Видалиса из греческой тюрьмы и предоставивший убежище в США, также помог ему с работой, подыскав приличное место в корпорации «Оуэне Корнинг Файбергласс» – крупнейшем в мире производителе труб для газо– и нефтепроводов. После падения хунты Караманлис, формируя правительство, предложил генералу пост министра обороны, но Видалис отказался. Он не смог простить политику, что тот не сдержал данного ранее обещания и вернулся из эмиграции без короля. Пока Видалис был в США, мы с Тедом Кулумбисом часто с ним виделись – генерал дружил с дядей Теда – и близко работали. Он принял нас в свою организацию, а мы его в свою. Генерал Видалис оказался нам очень полезен для расширения наших лоббистских связей: его уважали и слушали американские офицеры, служившие в НАТО. Вернувшись в Грецию, генерал написал мемуары, и я горжусь тем, что довольно много там фигурирую.

130

Peter Murtagh. Op. сit. PP. 117, 154. Tomas W. Gallant. Modern Greece. Arnold, London. Oxford University Press. 2001. P. 198.

131

Mark Drahoumis. Op. cit. P. 47.

132

Teodore A. Couloumbis. Op. сit., P. 331.

133

Anastasakis, Othon Evangelos. Authoritarianism in 20th Century Greece: Ideology and Education under the Dictatorships of 1936 and 1967. PhD thesis, London School of Economics and Political Science (United Kingdom).

134

Legacy and Greek Public Opinion. In: Greek Junta. Wikipedia: the Free Encyclopedia.

135

Уильям Фулбрайт также широко известен в США и во всем мире как инициатор программы межкультурных обменов, обеспечивающей стажировки для студентов, преподавателей, исследователей и других специалистов главным образом гуманитарного профиля. Программа носит имя сенатора Фулбрайта (the Fulbright Program) и существует при поддержке правительства США и правительств принимающих стран.

136

American Hellenic Educational Progressive Association – Американо-греческий прогрессивный просветительский союз – греческая низовая общественная благотворительная организация, созданная в 1922 году в США для противодействия расизму и оказания помощи греческим иммигрантам в их ассимиляции в американское общество.

137

Greek American Progressive Association – Греко-американский прогрессивный союз – греческая общественная некоммерческая организация в США, возникшая на базе греческой православной церкви и объединившая традиционалистов разного толка.

138

The American Hellenic Institute – организация американских греков, учрежденная в 1974 году Ю. Россидисом для укрепления американо-греческих и американо-кипрских отношений и отношений внутри греко-американского сообщества.

139

The Mediterranean Review. Кириаку был также основателем и владельцем телеканала «Антенна». По его поручению в годы моей работы в Москве я представлял в России и «Антенну», и «Средиземноморское обозрение». Эту работу я получил благодаря рекомендации греческого лобби в США.

140

Letters to the Editor. Van Fleet: No arms for Turkey. The Washington Star. Wednesday, July 23, 1975.

141

О восстании эсминца «Велос» см. с. 189–190 (Глава пятая).

142

Κωστας Χ. Χατζιωτης. Προδρομος Μποδοσακης Αθανασιαδης. 1891–1979. Ιδργμα Μποδοσακη, 2005. Σελ. 210, 219–223, 226–227.

143

Constantine Buhayer. Christos Lambrakis: Press baron who used his empire to wield influence in Greece for more than half a century. Independent, January 4, 2010.

144

Russel Warren Howe and Sarah Hays Trott. The Power Peddlers. Doubleday and Co. New York, 1977. 569 P. P. 447, 448, 450, 460, 462–463,465.

145

Ibid. P. 460.

146

Ντενις Αντυπας. Σσστ! Ο Χρηστος Λαμπρακης Κοιμαται… Η Ανοδος Και Η Πτωση Της Πιο Αμφιλεγομενης Προσωπικοτητας Του 20ου Αιωνα Στην Ελλαδα. «Κακτος», Αθηνα, 2010. Σελ. 73–74.

147

Дино Джианакоплос был удивительным человеком. До Второй мировой войны он окончил по классу скрипки Джульярдскую школу музыки в Нью-Йорке и несколько лет играл в Миннеаполисском симфоническом оркестре, которым в то время дирижировал Димитрис Митропулос. Одновременно Джианакоплос учился в бакалавриате Миннесотского университета, где в 1941 году получил диплом историка. В 1942–1945 годах Дино участвовал во Второй мировой войне – сначала в Северной Африке, потом в Италии, где выступал с концертами в чине лейтенанта, одновременно изучая историю Средневековья в Университете Пизы.

Обладая выдающимися лингвистическими способностями, молодой греко-американец изучал языки всех тех стран, где он находился благодаря военной службе, и очень быстро стал полиглотом. Он бегло говорил на девяти языках, в том числе русском и современном греческом, и даже написал на итальянском языке свою историческую диссертацию. Решение стать историком объяснял тем, что в музыке не мог дотянуться до уровня Митропулоса. Музыку как дело жизни выбрала дочь Дино Констанс, концертирующая пианистка. Сын Джианакоплоса Джон получил образование в области экономики и, как и отец, стал профессором Йельского университета. В истории университета это был единственный случай, когда звание штатного профессора получили два члена одной и той же семьи.

148

Удачное определение известного знатока древнегреческой философии профессора Ф. Х. Кессиди.

149

Этот анекдот я впервые услышал, беседуя с греками в России. Судя по всему, он изустно передается из поколения в поколение. Однако недавно мне попался на глаза небольшой комментарий к забавной легенде, сделанный российским историком и моим знакомым Сергеем Пинчуком-Галани. Сергей проанализировал разные существующие версии этой истории, сопоставил их с периодом существования греческого Балаклавского батальона и существующими историческими отчетами и дневниковыми записями о проведении царями смотров в Крыму, и пришел к выводу, что, скорее всего, греков инспектировали не русские монархи, как считают многие комментаторы этой истории, а губернатор Новороссии дюк Ришелье, в 1808–1811 годах дважды производивший инспекционные смотры и маневры с Балаклавским батальоном. См.: С. Ф. Пинчук-Галани. О трансформации одного исторического мифа. Что на самом деле ответили балаклавские греки царю. В сборнике: 1000 лет вместе: ключевые моменты истории России и Греции. Институт славяноведения РАН. Москва, 2018. сс. 185–192.

150

Ассоциация была официально учреждена как Modern Greek Studies Association.

151

Лили Макракис происходит из богатой афинской семьи. Она изучала историю в Афинском и Гарвардском университетах, получила соответствующие научные степени и стала известной специалисткой по Венизелосу. Когда Лили было немного за тридцать и у нее было уже трое детей, она участвовала в интересном проекте Института Радклифф, призванном стимулировать научный и творческий потенциал молодых ученых женщин, находящихся в сходных обстоятельствах. Лили получила грант, дополнительные возможности для работы и помощь дома от мужа и в результате написала великолепную биографию Венизелоса, принесшую ей премию Афинской академии за лучшую биографическую работу. Несомненно, молодой ученой помогло в работе то, что ее отец был близким другом сына Венизелоса Софоклиса и она смогла получить доступ к документам, хранящимся у членов семьи и друзей Венизелоса на Крите. После этого Лили Макракис несколько лет преподавала в женском Колледже Радклифф, являющемся ныне частью Гарвардского университета, а также в римско-католическом колледже Реджис в Массачусетсе, после чего заняла пост научного декана Греческого колледжа Св. Креста в том же штате. Покойный муж Лили, физик Майкл Макракис, окончил Массачусетский технологический институт и впоследствии в нем же преподавал и вел научные исследования в области экономической термодинамики, квантовой и статистической механики, а также более широких вопросов происхождения жизни на Земле и научного познания. Супруги занимали видное место в греческой общине университетского города Кембриджа в штате Массачусетс, где держали большой и открытый дом, который фукционировал как научный и культурный салон. В период создания MGSA Лили Макракис активно участвовала в мероприятиях Ассоциации и способствовала росту ее влияния.

С первым председателем MGSA Эдмундом Кили она была знакома с юности, когда они вместе слушали курс английского языка в Оксфордском университете.

152

Джон Петропулос был главой исторического факультета в Амхерст-колледже в Массачусетсе – штате с большим количеством элитных образовательных учреждений, в том числе входящих в Лигу плюща. Петропулос, с которым у меня были дружеские отношения, – автор одной из первых интересных книг по истории современной Греции (периода образования греческого государства 1830–1860 гг.).

153

Лефтен Ставрианос – главный историк новой Греции и крупнейший специалист по мировой истории и истории Балкан (кстати, учитель Джона Петропулоса). Л. Ставрианос родился и начал образование в Канаде, а затем переехал в Америку, уже взрослым человеком. Преподавал в Колледже Смита в Массачусетсе, затем в Северо-Западном университете в Иллинойсе и Калифорнийском университете в Сан-Диего. Написал две выдающиеся исторические работы – «Всемирная история – от доисторических времен до 21 века» и «Балканы после 1453 года».

Обе работы широко используются как учебники в соответствующих исторических курсах.

154

The Modern Greek Studies Journal.

155

Профессор Гарри Псомиадис был крупным историком и политологом, работал в Колумбийском университете, затем возглавлял Центр византийских и новогреческих исследований. Семья Г. Псомиадиса происходила из региона Орду на Черноморском побережье Турции, то есть была семьей понтийских греков. Видимо, поэтому он сам много занимался Турцией и греко-турецкими отношениями. Профессор когда-то служил в американской армии и дослужился в резерве до звания бригадного генерала. В это трудно поверить, но я сам однажды видел его одетым в военную форму. Поскольку Псомиадис считался главным экспертом по турецким делам, историка часто приглашали консультировать военных и чиновников госдепартамента. Одно время он даже преподавал в военном колледже для высшего американского командного состава, а также в Институте зарубежной службы при госдепартаменте. Профессор обладал очень впечатляющими связями. Так случилось, что его отец был другом преемника Ататюрка на посту президента и трехкратного премьер-министра Турции Исмета Инуну. Уж не знаю, как и где пересеклись их жизни, но остается фактом, что, когда Инуну приехал в Вашингтон, он попросил о встрече со старшим Псомиадисом. Последнего каким-то чудом разыскали в Новой Англии и отвезли туда важного гостя. Так и сидели эти два немолодых человека и пили чай, а ухаживал за ними номер один в США по турецким делам.

156

В 1993 году улице Станиславского было возвращено ее историческое название Леонтьевский переулок, так что официальный адрес посольства в настоящее время – Леонтьевский пер. 4, а адрес Генерального консульства – ул. Спиридоновка, 14.

157

Трапезундская империя – средневековое греко-православное государство, образовавшееся в 1204 году на побережье Черного моря на северо-востоке Малой Азии в результате распада Восточно-Римской (Византийской) империи и просуществовавшее до 1461 года, когда оно было завоевано турками-османами. Главный город – Трапезунд (Трапезунт), самая восточная греческая колония на черноморском берегу Малой Азии. Столица государства Великих Комнинов, последний осколок Византийской империи после завоевания турками Константинополя в 1453 году.

158

В. А. Матвеев. Переселение горцев в Турцию: неучтенные детали трагедии и подлинные интересы России на Кавказе. Источник: https:// www.kavkaz-uzel.eu/articles/17686/ © Кавказский Узел Научная мысль Кавказа: Научный и общественно-теоретический журнал – Ростов н/Д.: Северо-Кавказский научный центр высшей школы, 1999. N 4 (20).

159

А. Зубов. Политическое будущее Кавказа: опыт ретроспективно-сравнительного анализа. Журнал «Знамя», номер 4, 2000.

160

Понтийцы – потомки эллинов, живших на побережье Черного моря и в прилегающих областях. Черное море в древности именовалось Понтом Эвксинским, что значит «гостеприимный».

161

Джуха И. Г. «Греческая операция. История репрессий против греков в СССР». СПб. Издательство «Алетейя», 2006. 416 с. (серия: «Новогреческие исследования»); «Спецэшелоны идут на Восток. История репрессий против греков в СССР. Депортации 1940-х гг.» СПб.: Издательство «Алетейя», 2008. 560 с (серия: «Новогреческие исследования»).

162

Евгения Кричевская – филолог, специалист по древнегреческому, латыни и новогреческому языкам, литературе и искусству. В России работала переводчиком и преподавателем на факультете журналистики МГУ. Уже много лет живет в Греции. Тесно сотрудничает с центральными греческими газетами, в которых выступает как публицист, литературный критик и переводчик. Автор 4 книг, в том числе одной на греческом языке, множества статей и публикаций в греческих и российских журналах.

Многолетний председатель Координационного совета российских соотечественников в Греции.

163

Patricia Herlihy. Odessa: a History, 1794–1914. Harvard Ukrainian Research Institute. Cambridge, MA 1986. 411 pp.

164

В 1980 году, когда я приехал в Москву, научный институт Академии наук СССР, где велись исследования по греческой проблематике, назывался Институт славяноведения и балканистики. (Это название существовало в период с 1968 до 1997 года). С 1997 года Институт носит название Института славяноведения РАН. Там по-прежнему проводят исследования известные ученые-эллинисты, но институционально исследования по новогреческий филологии, новой и новейшей истории Греции, а также по ее международным отношениям рассредоточены в настоящее время по нескольким научным учреждениям и высшим учебным заведениям России. Они осуществляются главным образом в Институте Европы и ИМЭМО РАН, МГУ, СПбГУ и МГИМО МИД РФ.

165

Хориков И. П. Учебник новогреческого языка. (Для отделения новогреческого языка и литературы ВУЗов). Части 1–5. Под общей редакцией Николау Н. Г. Афины 1993; Рытова М. Л. Учебник греческого языка. Практический курс. Издательство научной и учебной литературы Эдиториал УРСС, 2001. 400 стр.

166

Мицос Александропулос вернулся в Грецию после амнистии всех политэмигрантов. Ильинская поехала вместе с мужем и стала профессором новогреческой литературы и одним из лучших специалистов и переводчиков России и Греции по Кавафису.

167

Когда я в 1980 году приехал в Москву, греки из посольства ездили на церковные службы в сирийский храм, который находился где-то на востоке Москвы. Тамошний епископ служил на арабском языке. Когда в Москве в 1999 году появилось переведенное из Одессы в Москву Представительство Александрийской Православной Церкви во главе с киприотом митрополитом Киринским Афанасием (Киккотисом), греки переместились в место размещения Представительства – Храм Всех Святых на Кулишках, расположенный на Славянской площади рядом с выходом из станции метро «Китай-город». В этом храме в праздничные дни всегда можно наблюдать греков всех возрастов, в том числе жителей Москвы и приезжих греков из Греции. Особенно красочны картины христосования в пасхальный вечер во дворе храма, где греки традиционно зажигают крупные свечи и приветствуют друг друга возгласами «Христос онести!». Храм Всех Святых на Кулишках – единственный храм в Москве, где совершается по греческому уставу полный круг суточного храмового богослужения воскресных и праздничных дней.

168

В 2003 году в СПбГУ был создан Греческий институт при участии кафедр общего языкознания и классической филологии СПбГУ и при поддержке Министерства культуры Греции.

169

На Большой Переяславской улице в доме № 7 мне выделили две большие квартиры (№№ 41 и 59) на двух разных этажах. На четвертом этаже находился мой офис, а на восьмом была квартира для проживания меня и моей семьи.

170

Евгений Крутиков. Операция «Золотое руно» – история 21-летней давности может повториться? Известия, 08.05.2014.

171

Успех моих публикаций, увы, создали у части местных греков ошибочное впечатление, что если о них так пишут, то это значит, что греческое правительство передумало и готово их принять. Когда после распада Союза начались трудные дни на Кавказе, очень много греков из этого района переехали в Грецию. В какой-то степени они воспроизвели результат первого переселения из Малой Азии. Трудности ассимиляции очередной волны иммигрантов вновь породили сложности с жильем и работой. Получилось, что своей журналистской удачей я подал им не тот сигнал…

172

После XX съезда КПСС, когда в СССР началось развенчание культа личности Сталина, в Ташкенте началась «внутренняя» гражданская война между сталинистами и антисталинистами среди греческих политэмигрантов. Эта война была такой ожесточенной, что на улицах «политий» (греческих городков) люди нередко убивали и калечили друг друга.

173

О Голодной степи и истории ее освоения в Советском Союзе см.: Сара Камерон. Голодная степь. Голод, насилие и создание Советского Казахстана. Серия Historia Rossica. Издательство НЛО, 2020, 360 Р.

174

Dusko Doder, Louise Branson. Gorbachev: Heretic in the Kremlin. Penguin Books Limited 1991. 468 pp.

175

Паршина Е. А. Динамит для сеньориты. Свердловск, 1981 г. Издательство «Алгоритм», 2014; См. также мою статью в журнале «Тахидромос» от 18.04.85.

176

Видный журналист М. Кольцов, личный представитель Сталина в Мадриде (Сталин звонил ему два раза в неделю), рассказал вождю о задуманном романе Хемингуэя. Советский вождь понял, что роман имеет большой потенциал для пропаганды роли СССР в защите Испании от фашизма. Тогда он поручил генералу Мамсурову, командующему секретными операциями в Испании, провести с Хемингуэем ряд бесед за бутылкой вина, «проинформировав» того о спецоперации, описанной впоследствии в романе. Роман настолько понравился Сталину, что во время Второй мировой войны несколько тысяч этих книг (уже в русском переводе) по его приказу были сброшены с самолета над белорусскими лесами, где действовали партизаны, для поддержания их боевого духа.

177

Jefrey J. Kripal. Esalen: America and the Religion of No Religion. University of Chicago Press, 2008. 594 pp.

178

Возняк специально основал ее для проведения национальных рок-фестивалей, посвященных развивающим технологиям и содружеству музыки, компьютеров, телевидения и людей (прим. издателя).

179

Нам снова пора подумать о том, как дружить: Юлий Гусман о первом телемосте СССР – США. ТАСС, 17.09.2017; Джек Сарфатти. В гуще событий. Copyright (c) Jack Sarfatti, 1992, 1995; 198. Бесовская сила, чекистский водевиль и бесславный конец СССР. Double_bind. Livejournal. 2012-07-01.

180

Магнитофонные пленки с записью интервью с Г. Костаки хранятся в моем личном архиве.

181

1) Λ. Ρ. Γκαμπντραφίκοβα, Μ. Ι. Ισμάιλοφ, Ρ. Ρ. Σαλίχοφ. Έλληνες στα Ουράλια. Οι Βιομηχανίες Αλαφούζοφ στην Αυτοκρατορική Ρωσία. Εκδόσεις Ασίνη, Αθήνα 2021.

182

Краткая история Албании. С древнейших времен до наших дней. Наука, 1992.512 стр.

183

Ю. В. Иванова – отв. ред. – сост. / Греки России и Украины. СПб.: Алетейя, 2004. 624 стр.

184

Россия и пашалыки Албании и Эпира (1759–1831). Под ред Г. Л. Арша. Греческий национальный исследовательский фонд (в сотрудничестве с Институтом славяноведения). Афины, 2007.

185

С. П. Карпов. История Трапезундской империи. СПб.: Алетейя, 2007. (Серия: Новая Византийская библиотека).

186

Краткая история Албании. С древнейших времен до наших дней. Наука, 1992.512 стр.

187

Ю. В. Иванова – отв. ред. – сост. / Греки России и Украины. СПб.: Алетейя, 2004. 624 стр.

188

Россия и пашалыки Албании и Эпира (1759–1831). Под ред Г. Л. Арша. Греческий национальный исследовательский фонд (в сотрудничестве с Институтом славяноведения). Афины, 2007.

189

С. П. Карпов. История Трапезундской империи. СПб.: Алетейя, 2007. (Серия: Новая Византийская библиотека.)

190

Краткая история Албании. С древнейших времен до наших дней. Наука, 1992.512 стр.

191

Ю. В. Иванова – отв. ред. – сост. / Греки России и Украины. СПб.: Алетейя, 2004. 624 стр.

192

Россия и пашалыки Албании и Эпира (1759–1831). Под ред. Г. Л. Арша. Греческий национальный исследовательский фонд (в сотрудничестве с Институтом славяноведения). Афины, 2007.

193

С. П. Карпов. История Трапезундской империи. СПб.: Алетейя, 2007. (Серия: Новая Византийская библиотека.)

Content

Яннис Николопулос
Раздвигая границы. Воспоминания дипломата, журналиста, историка в записи и литературной редакции Татьяны Ждановой

Вечный юноша Яннис Николопулос

На перекрестках дорог

От литературного редактора

Глава первая Некоторые сведения о моей семье. Мои детские и школьные годы. Греция в период Второй мировой и гражданской войн (1940–1944, 1944–1945, 1947–1949 гг.)

1. Семейная мифология

2. Семейная история

3. Самые ранние воспоминания. Мои домашние. Политическая и культурная среда в Психико

Глава вторая Мое детство в зеркале войн 1940-х годов

1. Исторический фон событий моего детства. Начало войны и немецкой оккупации

2. Каритена. Сельская школа и продолжение учебы в Психико

3. Психико в период оккупации и гражданской войны

Глава третья Из Греции в США. Учеба и взросление в Америке (1950–1955 гг.)

1. Выбор жизненного пути после смерти отца. Отъезд в США. Школа Кейта. Адаптация к американской жизни

2. Дальнейшее обучение. Колледж Помона

3. Новые знакомства. Личная жизнь в Америке

Глава четвертая Возвращение в Европу. Дальнейшая жизнь на Западе

1. Путешествие домой. Опыт плавания по морям и океанам

2. Лондон (1956–1959 гг.). Один год в греческой армии

3. Париж (1960–1965 гг.)

Глава пятая Новый этап в жизни – на службе Греции (1965–1974 гг.)

1. Снова Америка. Военный переворот в Афинах и реакция на него в Вашингтоне. Мои политические битвы

2. Размышления о хунте. Вместо послесловия

Глава шестая Кипрский вопрос и мои новые задачи. Проблемы и трудности в работе. Дальнейшее самоопределение

1. Еще шесть лет работы в Америке (1974–1980 гг.). Противостояние протурецкой политике США. Кампания по моей дискредитации. Создание Ассоциации современных греческих исследований

2. И снова личная жизнь в Америке

Глава седьмая Переезд в Москву и жизнь в России (1980–1991 гг.)

1. Начало моей жизни в России. Из истории греческой диаспоры. Работа в греческом посольстве. Переход в журналистику. Поездки, научные и культурные контакты

2. Переход на журналистскую работу и другие перемены. Репортажи в годы брежневской разрядки

3. Перестройка и гласность. Телемосты и «гражданская дипломатия». Знакомство с культурной жизнью Москвы

Глава восьмая Дальнейшая жизнь в России (1991–2010)

1. Фонд греческих исследований

2. Политические потрясения 1990-х годов. «Норд-Ост»

3. Работа в бизнесе. Возвращение в Грецию

Приложение Встречи с выдающимися греками России

Фото-приложение

Примечания