Александр Смирнов

Государственная Дума Российской империи, 1906–1917 гг.

Историко-правовой очерк

Посвящаю памяти Филиппа Никитича Смирнова — отца, солдата, педагога.

Автор

© Смирнов А. Ф., наследники, 2021

© «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Размышления с книгой в руках

Анатолий Филиппович Смирнов был человеком своей эпохи. Но вместе с тем — и это одна из главных особенностей его личности и его вклада в науку — он принадлежал к тем русским людям и ученым, в чьих переживаниях и исканиях непосредственно воплотилась преемственность отечественной духовной культуры.

И как личность, и как ученый, он не отделял себя ни от дореволюционной России, ни от советского периода. Человек крови и плоти своего века, рожденный в алтайском селе с прекрасным названием — Родино, он вместе с державой пережил ее взлеты и падения, грехи и заблуждения, надежды и разочарования русской мятущейся души. В пятнадцать лет он стал школьным учителем истории, в семнадцать, когда началась война, пошел в артиллерийское училище, бежал на фронт, был возвращен и строго наказан, но всю жизнь помнил «сороковые роковые, свинцовые, пороховые…», учился экстерном, будучи офицером. Но наука звала все более и более властно. Первые исторические изыскания были связаны с историческими судьбами народов Белоруссии, Литвы, Польши. «Бунташный» и судьбоносный XIX в., золотой век русской культуры, русской мысли Анатолий Филиппович не просто знал досконально, можно сказать, он в нем жил!

Он не искал легких и «успешных» тем, ему было трудно ограничивать свою мысль и просто возделывать узкий надел на академическом поле — слишком созидательного склада была наполнявшая его натуру жажда деятельности, и, наверное, поэтому он успешно осваивал все новые и новые сферы: от классической истории и русской философии к славяноведению, истории освободительного движения XIX в., к истории русской правовой мысли и истории становления демократических институтов в России — Государственного Совета и Государственной Думы, и — через все и неизменно — дума о русском мужике, о русском мире, о совести, о Боге.

А. Ф. Смирнов оказался одним из очень немногих историков, изучавших революционную и советскую проблематику, сознание которого оказалось неподвластным «марксистско-ленинскому» тотальному нигилизму ко всему русскому, православному и традиционному.

Сохранив самостоятельность и широту мышления, он был духовно, интеллектуально и академически готов к открытию новых горизонтов. Его уровень не нуждался в нарочитом отречении, которое столь широко было проявлено в академических кругах, не имевших стержня и столкнувшихся с драмой мировоззренческой пустоты. Смирнов как ученый не опустился до того, чтобы отвергнуть ценность социально-экономического измерения исторических процессов, которым марксистский метод, бесспорно, обогатил научные подходы, и ему было совершенно чуждо то брезгливое отторжение всей советской истории, в котором себя пытались найти многие «доктора наук», оказавшись бесплодными или всеядными.

Занимаясь давно, глубоко и вдумчиво революционными движениями, которые есть факт нашей многострадальной истории, Смирнов в своем их осмыслении поднялся над навязанными классовыми схемами. Как оказалось, он среди очень немногих был способен продолжить изучение революционной ситуации в России начала XX в., не повторяя ритуальные клише, но и не следуя моде легковесно опровергать все предыдущие акценты. Он слишком глубоко и сопричастно вникал в раскол русского общества на рубеже XX в. Он слишком добросовестно, а не следуя формально догмам изучал драму русской истории на широчайшем фоне национальной традиции, религиозно-философских основ истории, национального сознания и политических теорий и не мог не понять: как бы ни менялось наше отношение к революции, масштабы процессов и драмы разрушения исторического государства Российского, воздействие на мировую историю так грандиозно, что это не позволяет нам превращать обсуждение ее в фарс.

Анатолию Филипповичу Смирнову было в полной мере свойственно то, что именуется национальным самосознанием. Это не народническое обоготворение «низших классов», это не любование курной избой и замыкание в этнографических чертах, от чего он предостерегал, это не ностальгическая и сегодня экстравагантно-сектантская поза — романтизация допетровских институтов или упорство в верности советскому периоду — это просто неискоренимое чувство сопричастности не только и не столько к сегодняшнему дню своего Отечества, а ко всему его многовековому прошлому и к его будущему. В таком сознании рама восприятия способна объять и принять все, «нами же сотворенное, а значит, наше», что так любил цитировать Анатолий Филиппович, а вечное Отечество — не тождественно государству — несовершенному и греховному институту — творению рук человеческих.

И именно на 1980–1990-е, на эти драматические для страны годы, приходится период подлинной зрелости Смирнова как историка-мыслителя и дивный, нечастый в этом возрасте яркий взлет его творчества. Диапазон его научных интересов и занятий быстро расширяется. Он все глубже погружается в изучение не фактов, а самих процессов и мировоззренческих оснований формирования государственности и различных ее интерпретаций.

Он подошел к главному труду своей жизни — анализу «Истории государства Российского» Карамзина. Поразительно, как сам Анатолий Филиппович определил свое призвание на этом пути: открыть нам Карамзина так, как он открылся Пушкину…

Борьба за право публиковать в СССР труд Карамзина заняла не один год и отняла много сил. Нам сейчас, когда, слава богу, Карамзин стоит в каждой библиотеке, это уже трудно представить. В середине 1980-х, когда журнал «Москва» стал переиздавать великого историографа по нескольку глав в каждом номере с комментариями и сопроводительным текстом Смирнова, это было мировоззренческим прорывом!

Это не случайно, ибо карамзинское «наше, мы» уже пронизало все его существо, и сопричастный, но не льстящий взгляд на русскую историю был крайне важен для самого Анатолия Филипповича как исследователя. Он проявился в полной мере и в его капитальном насыщенном труде «Государственная Дума Российской империи». Этот труд — подлинную энциклопедию политической борьбы на рубеже XIX–XX вв. — отличает проникновение в мировоззренческую дискуссию и накал столкновения взглядов на будущее государства, без которого бесплодны все попытки объяснить стремительное падение в обрыв революции. В этой работе можно найти столько уроков и столько параллелей с кипящими страстями 1990-х гг.!

Именно эту работу мы сегодня и предлагаем читателям уже XXI в.

Его труд о Государственной Думе отличается не только необыкновенной насыщенностью фактами и документами, но и широким историческим фоном, где читатель погружается в густое переплетение идей, будораживших русское общество, и ощущает, как раскаляются края политического поля из нетерпеливых и самоуверенных партий, которым больше нужно было торжество своих умозрительных схем, чем выход государства из кризиса.

Работая над разного рода историческими документами для этой фундаментальной монографии, он стал вдумчиво анализировать самые серьезные проекты, когда-либо созревавшие в среде русских государственных мужей и мыслителей.

Так, Смирнов считал фатальной исторической драмой неспособность найти форму вовлечения в процесс поступательного государственного развития огромной народной крестьянской массы.

Безземелье крестьян в огромной крестьянской стране само по себе создавало в основании государства заряд страшной разрушительной силы.

Смирнов видел корни и причины постоянно повторяющихся неудач всех и всяческих реформ на протяжении всей русской истории вплоть до сегодняшнего дня — в полной отделенности и отдаленности крестьянской, а сегодня — широкой народной массы от управления даже своей жизнью, почти цивилизационное деление общества. Недоверие между массой народа и властью, элитой, неспособность последней воспринять социальные чаяния народа и найти соединительный рычаг, навсегда выбив почву из-под революционных смут и сохранив национально-культурный стержень цивилизации, — вот причина большей части и наших сегодняшних нестроений. Смирнов отнюдь не был утопистом, не повторял бесплодный лозунг «дать кухаркам управлять государством».

Он понимал прекрасно, что многовековой разрыв общества создал порочный круг, в котором нужно преодолевать не только неготовность элиты, но и неготовность к масштабной и ответственной управленческой деятельности массы народа, отягощенного частными бедами. Но Смирнов был убежден: преодоление разрыва невозможно без создания механизма вовлечения народа в самоуправление, который бы без хаоса и рассыпания в местничество рождал в среде народа постоянно растущий социально активный слой, объединяющий, обновляющий и питающий социум снизу доверху. Основы такого механизма необходимо было искать в собственном историческом опыте и нанизывать на него опыт мировой и европейский.

Взгляд Смирнова на многовековую российскую историю никак не умещался ни в прокрустово ложе советской официальной идеологии, ни в узкую логику ее презрительных отрицателей. Смирнов всем существом отторгал радикальный революционный нигилизм по отношению к отечественному историческому опыту, равно свойственный как интеллигенции начала XX в., ортодоксам-марксистам эпохи застоя, так и постсоветским гуру перестройки. Он принадлежал к тем историкам, кто в личном восприятии осознавал и чувствовал непрерывность многовековой истории России.

Для него, слишком хорошо знавшего преемственные, больные и поныне нерешенные вопросы русской жизни, наша история не распадалась на несоединимые русский, советский и постсоветский периоды.

И это оказалось дано немногим в смутные 1990-е и в обнадеживающие, но противоречивые 2000-е гг.

Анатолий Филиппович был таким русским! Те, кому случалось соприкасаться с ним в неофициальной обстановке, тем более у него дома, могли видеть, каким он был радушным хозяином, весельчаком, любившим разделить любое волнующее его событие с единомышленниками и друзьями. Его дом жил полной жизнью с чадами и домочадцами, а за широким застольем гремел его неподражаемый голос, повергавшие гостей в громовой хохот остроты и метафоры. С него можно было писать русский характер. Было видно, как все проявления его натуры с трудом поддавались обузданию. Все он делал с размахом — сердился, огорчался и радовался, трудился и праздновал. Его невозможно было представить в состоянии уныния. Душа его, поистине, была от рождения христианка, и путь ее в его земной жизни — это последовательный поиск дороги к Храму.

К Храму пришел и историк Смирнов — вершиной его преподавательской деятельности стал блестящий курс истории русской цивилизации, который он читал несколько лет в Сретенском высшем духовном училище, несмотря на одолевавшие его смертельные недуги. В этом курсе его обширные знания, собственные духовные размышления, параллельная работа над Карамзиным и Сперанским, исследования исторических трудов таких столь ярких и непохожих друг на друга историографов, как Костомаров и Ключевский, обрели ту высоту и глубину, которая сделала его подлинным историком-мыслителем, способным характеризовать эпоху в полноте ее духовных, мировоззренческих и событийных потоков. Его знания и мысль, нанизанные на обретенный им духовный стержень, системно оформились в глыбу, а слово обрело чеканную форму.

Весь его путь — это постоянное приумножение природного таланта исключительным по масштабам и напряженности трудом, преодоление противодействия со стороны обстоятельств и недугов, путь согласно любимой формуле любимого Пушкина: «Самостоянье человека — залог величия его…»

А. Ф. Смирнов в своих исследованиях русской истории и изучении опыта Государственной Думы Российской империи пришел к убеждению, что выстраивание «властной вертикали», завершение этой работы требует учета исторического опыта начиная от вечевых республик, казачьего круга, крестьянского мирского самоуправления, включая и опыт советского парламентаризма, освобожденного от диктатуры одной партии. Принимаемые в стране законы должны создаваться с учетом завета Александра Невского: «Не в силе Бог, но в правде».

А. Ф. Смирнов в одном из своих интервью сказал: «Закон должен помочь нравственности, дополнять ее, но не может ее заменить. До сих пор идея соборности, советования остается невостребованной, хотя выработана всей русской историей. Это и есть государственная, общенародная идея. Без этого мы порядка в стране не наведем. Нравственность, советование… Вспоможение друг другу, а не объегоривание».

Вот эти размышления большого русского историка и честного человека сейчас по-новому актуальны, опыт Государственной Думы в предреволюционную эпоху дает большой материал для размышлений не только о нашем прошлом, но и о нашем будущем.

Наталия Нарочницкая

У истоков Думы

Начало реформ

М. М. Сперанский писал в 1808 г. во «Введении к Уложению Государственных законов»: «Конституции во всех почти государствах устрояемы были среди жестоких политических превращений. Российская конституция одолжена будет бытием своим не воспалению страстей и крайности обстоятельств, но благодетельному вдохновению верховной власти, которая, устроив политическое бытие своего народа, может иметь все способы дать ему самые правильные формы»1[1].

Жизнь, однако, жестоко надругалась над мечтой великого реформатора. Его конституционный проект остался в архиве. Только спустя столетие «воспаление страстей и крайние обстоятельства» вынудили императорское правительство стать на путь конституционных реформ. Тем самым подтвердилась мысль М. Сперанского: «Никакое правительство с духом времени не сообразно, против всемощного его действия устоять не может».

Дух времени, заставляющий умы клокотать, дух революционных преобразований — одна из характернейших отметин начала XX столетия.

В свое время В. И. Ульянов-Ленин писал, что все реформы являются лишь побочным продуктом борьбы классов, революционного натиска, что Государственная Дума не исключение, а подтверждение этого закона, что Дума — это продукт революции, что Дума «оказалась орудием русской революции, ее породившей». Революционный пролетариат, утверждал его вождь, раз навсегда сделал невозможным управление Россией без представительных учреждений^2. Сказанное не означает, что марксистско-ленинские оценки Думы являются единственно правильными, исчерпывающими, но, не вдаваясь в теорию исторического процесса, нельзя не признать, что есть обратная связь между Думой и революцией — императорская власть пошла на конституционные реформы под воздействием двух крайних обстоятельств, необычно сильно взволновавших страсти народные: это — вначале, революционный фактор, затем — очень сильное влияние неудачной Русско-японской войны.

Внимательные современники отмечали, что воздействие отмеченных факторов, как бы переплетаясь, дополняя друг друга, было ферментом конституционных реформ. Важнейшие конституционные начинания удивительным образом синхронны Ляоляну, Мукдену, Порт-Артуру и Цусиме.

Великолепно эту связь раскрыл В. О. Ключевский, назвавший Кровавое воскресенье вторым Порт-Артуром — «войска стреляли в народ». И через неделю (Татьянин день) публично заявивший, что власть, стреляющая в собственный народ, обрекла себя на гибель: «Николай II — последний самодержец; Алексей царствовать не будет»3.

Император Николай II, не будучи личностью волевой, тем не менее сделал решающий шаг по пути перестройки системы государственной власти и управления, здесь сказалось как влияние военно-политической ситуации, так и настойчивые уверения ряда ближайших советников государя, что уступкой он завоюет доверие благоразумной части общества и с его помощью положит конец «смуте и анархии». Но этот вывод монарх сделал далеко не сразу и не без внутренней, тяжелой для него борьбы.

Начало века ознаменовалось в России студенческими волнениями невиданной до той поры силы и длительности; были нарушены академические свободы, пролилась кровь, профессура стала на сторону преследуемой молодежи. Император, вмешавшийся в конфликт, объявил свое неудовольствие персоналу Министерства просвещения и внутренних дел за «неумелые распоряжения» и одновременно порицание молодежи, забывшей о долге повиновения и уважения к порядку^4. «Подобные смуты не могут быть терпимы». На следующий день по публикации мер против смуты, то есть в часы и дни острого расхождения власти и общества, начались празднования столетия со дня рождения Пушкина^5. Споры о поэте, его вольнолюбивой музе вливались в общую полемику о судьбах просвещения, молодежи, путях развития России, ее историческом предначертании, обсуждалось: почему на празднике почти отсутствует литература и почему общество проявило недостаточно много воодушевления. В поисках ответа на эти вопросы умы обращались к условиям жизни пореформенной России, отмечалось, что величественное здание «великих реформ» царя-освободителя не было увенчано конституционным куполом, что, наоборот, последние десятилетия русская жизнь шла не по пути развития принципов 1861 г., а их умаления, искажения, стеснения. Россия должна вернуться на путь, указанный двумя великими Александрами, царями-реформаторами.

Студенческие волнения, реакция на них властей и общественности — это своего рода истоки, пролог революции и Думы.

Правительство ответило на вызов молодой России репрессиями, студентов-смутьянов исключали из университетов и ссылали в солдаты. Инициатор этой драконовской меры всесильный министр финансов С. Ю. Витте заявлял, что казарма воспитает лучше, чем профессор, армию вновь попытались превратить в арестантские роты. Но этим не исчерпывается воздействие «студенческого фактора» на русскую жизнь. Протест молодежи и особенно репрессии власти вызвали возмущение широких слоев общественности, оживили работу земств, городских дум, других общественных организаций. Ловя в свои паруса эти потоки русской жизни, министр внутренних дел И. Л. Горемыкин (начавший свое служебное поприще в эпоху «великих реформ») представил государю императору записку, беря под защиту земства, утверждая, что развитие земств, местного самоуправления не только не противоречит принципам монархии, но и способствует укреплению «исторической» власти, что надобно продолжить путь «великих реформ». Надлежит не торопясь идти медленным, но верным путем постепенного совершенствования существующих учреждений. Защищая совместимость принципов сотрудничества, самодержавия и самоуправленческих земских начал, Горемыкин ссылался на основоположников славянофильства и почвенничества. Он предлагал вводить постепенно земство во всех районах страны, где оно еще отсутствовало, прежде всего в западном крае и на севере европейской части страны. Земство должно стать всероссийским; пока же оно введено только в великорусских центральных губерниях, что хорошо лишь для начала. Очень сильная и верная была заключительная мысль Горемыкина, что только работа в органах местного самоуправления способствует воспитанию в народе самодеятельности, инициативы, стремления к самоустройству и, наоборот, полное упразднение самоуправления грозит обращению народа в «обезличенные и бессвязные толпы», «людскую пыль». Весьма недурная мысль в свете современных криков об «охлократии» и автократии.

Прямым нападением на записку Горемыкина явились записки Витте, опубликованные П. Б. Струве в его «Освобождении»: «Самодержавие и земство»6. Витте доказывал, что в принципе выборное начало в местном самоуправлении несовместимо с самодержавием, с монархией. Выборное начало, земство хороши для конституционного строя: «В ином положении стоит и всегда будет стоять земство в государстве самодержавном». И хотя Витте лицемерил, заявляя что «не составляет обвинительного акта против земства», но некоторые его справки и рассуждения носили характер полицейского доноса. «Земское движение в пользу земского собора, — писал он, — вот где опасность, а не „в пустой шумной оппозиции губернскому начальству“». Земские соборы, традиции народосоветия были основной его мишенью.

Полемика двух министров — Горемыкина и Витте, — эта тяжба перед престолом, имеет принципиальное значение для правильного понимания истоков русского конституционализма; Витте в нашей литературе принято считать едва ли не отцом русского парламента, но он скорее не отец, а злой снохач; Горемыкина изображают ретроградом, ловким царедворцем, тогда как факты скорее говорят о другом. Беспринципным интриганом в этой тяжбе показал себя министр финансов. Он направил свою записку обер-прокурору К. П. Победоносцеву. В сопроводительном льстивом письме он утверждал: «Большинство (публики) льнет к семейству, пытаясь заставить царя незаметно перейти заветную черту от самодержавия к самоуправлению». По существу Витте организовал антиземскую кампанию и слухи о его происках проникли в общество.

В защиту принципов самоуправления, выборных начал в земстве выступил известный юрист профессор Б. Н. Чичерин, доказывая, что развитие самоуправления необходимо для обуздания «владычествующей бюрократии», которая сеет рознь между обществом и царем, что только врагам России на руку, отечеству же поход против земства грозит смутой и раздором.

В поддержку и развитие курса реформ выступил также воспитанник и профессор Московского университета князь С. Н. Трубецкой на страницах влиятельной либеральной газеты «Санкт-Петербургские известия». Ссылаясь на библейские тексты, он отмечал, что в стране разумное человеческое слово заменено завыванием шакалов и воплями диких кошек, но тишина пустыни, населенной зверьем, замечал с горечью просвещенный Рюрикович, не есть благоустроенное общество. Формула о диких кошках и шакалах обошла всю печать, единомышленники профессора отмечали, что даже голос Демосфена не мог бы заглушить вопли дикого зверья, которое, увы, часто выдается за общественное мнение^7.

Тяжба перед троном закончилась в пользу Витте. Император не счел возможным перед лицом волнений уступать, а отказался от намерений вернуться к курсу, проводимому дедом. Проект распространения земств на западные губернии был отстранен, а Горемыкин назначен членом Государственного Совета — это традиционная со времен Александра I форма министерской отставки. Министром внутренних дел был назначен Д. С. Сипягин (до этого заведующий канцелярией по приему прошений на царское имя). Произошедшее вызвало в обществе повышенное внимание и было воспринято как серьезная корректировка политического курса, тем более что замена «управделами» империи произошла в день рождения Александра III, что вряд ли было случайным совпадением. Излагая свое кредо, Сипягин писал Витте: «Я только докладчик! Царь будет решать, и никаких правил не нужно». Однако Витте не принял эту концепцию: «Ваша теория, дорогой, крепколюбимый Дмитрий Сергеевич, имеет много общего с непогрешимостью папы римского»8.

Все дальнейшие важные решения принимал император единолично. Министры, в том числе и Витте, в конечном счете приспосабливались к нему или уходили в отставку. «Моя обязанность заключается в том, — писал министр иностранных дел граф Ламздорф, — чтобы сказать государю, что я о каждом предмете думаю, а затем, когда государь решит, я должен безусловно подчиниться и стараться, чтобы решение государя было выполнено»9.

«Для царя, — свидетельствует генерал А. А. Мосолов — управделами Министерства двора, — министр был чиновником. Царь любил их, поскольку они были ему нужны, столько же как и всех верноподданных своих и так же к ним относился, один граф Фредерикс пользовался в этом отношении привилегированным положением» (наш старый джентльмен, говорила о графе императрица. — А. С.).

Бывал ли министр в несогласии с царем, общественность или враги начинали его клеймить — или же он переставал внушать доверие, царь выслушивал его как обычно, благодарил за сотрудничество, тем не менее министр несколько часов спустя получал собственноручное его величества письмо, уведомляющее его об увольнении от должности.

Отношения царя с министрами завязывались и оканчивались следующим образом. Сначала царь к вновь назначенному министру проявлял чувство полного доверия, радовался сходству во взглядах. Это был медовый месяц, порою долгий. Затем на горизонте появлялись облака. Они возникали тем скорее, чем более министр был человек с принципами, с определенной программой. Государственные люди, подобно Столыпину, Витте, Самарину, Трепову, посчитали, что их программа, одобренная царем, представляла достаточно крепкую основу, чтобы предоставлять им свободу в проведении деталей намеченного плана. Однако ж государь смотрел на дело иначе. Зачастую он желал сам проводить в действие подробности, даже не касавшиеся самого дела, а лишь известной его части, или даже личные назначения.

Встречаясь с подобным отношением, министры реагировали согласно своему индивидуальному темпераменту. Одни, как Кривошеин, Ламдздорф, Сухомлинов (министры: земледелия, иностранных дел, военный. — А. С.), мирились и соглашались. Другие, менее податливые, либо стремились действовать по-своему, ведя дело помимо царя, либо же пускались переубеждать его. Первый из этих способов вызывал живейшее недовольство государя, но и второй таил в себе немалые опасности. Царь схватывал на лету главную суть доклада, понимал, иногда с полуслова, нарочито недосказанное, оценивал все оттенки изложения. Но наружный его облик оставался таковым, будто он все сказанное принимал за чистую монету. Он никогда не оспаривал утверждений своего собеседника, никогда не занимал определенной позиции, достаточно решительной, чтобы сломить сопротивление министра, подчинить его своим желаниям и сохранить на посту, где он освоился и успел себя проявить. Не реагируя на доводы докладчика, он не мог вызывать со стороны министра и той энергии, которая дала бы тому возможность переубедить монарха. Он был внимателен, выслушивал, не прерывая, возражал мягко, не подымая голоса.

Министр, увлеченный правильностью своих доводов и не получив от царя твердого отпора, предполагал, что его величество не настаивает на своих мыслях. Царь же убеждался, что министр будет проводить в жизнь свои начинания, несмотря на его, императора, несогласие. Министр уезжал, довольный тем, что смог убедить государя в своей точке зрения. В этом и таилась ошибка. Где министр видел слабость, скрывалась сдержанность. По недостатку гражданского мужества царю претило принимать окончательные решения в присутствии заинтересованного лица. Но участь министра была уже решена, только письменное ее исполнение откладывалось.

«Спорить было противно самой природе царя»10. А может быть, он считал, что спор с подданным не к лицу монарху? Некоторые министры, долгие годы бывшие «докладчиками», называли стиль управления Николая II «вотчинным».

Борьба двух тенденций общественного развития — курса реформ и консервации существующего, разумеется, не могла разрешиться сменою «управ. делами» империи (как именовали тогда в печати министров внутренних дел).

«Если бы молодой царь, — писал профессор Б. Н. Чичерин в статье „Россия накануне XX в.“, — даже пошел по пути, указанному дедом, то благоразумные русские люди были бы довольны». Профессор и влиятельный общественный деятель — Чичерин был городским головой Москвы — издал свою записку за границей; легальная либеральная оппозиция прибегала к нелегальным формам борьбы. Отстаивая необходимость введения представительских выборных органов в России, профессор Б. Н. Чичерин отмечал тот горестный факт, что власти, преследуя либералов, стоящих на легитимной почве, в то же время представили полную свободу действий сторонникам социалистических теорий, социализм представлялся безвредным, он пока выступал в теоретической форме. При этом, разъяснял Чичерин, часто забывали о таких предшественниках Маркса, как Чернышевский и Добролюбов, благодаря которым социализм давно пустил корни на русской ниве. Отмахиваться от этих явлений нельзя, ибо социалисты-радикалы — это не мухи на полотнах великих художников. Социализм перестал быть теоретическим, он открыто бросил политический вызов власти, отвергая и курс реформ. Это писалось вскоре после издания Манифеста российской социал-демократической партии — первой политической партии в истории России. «Нужно незамедлительно, — заклинал Чичерин, — вернуться к курсу реформ Александра II», осуществившего «величайшие преобразования», «восстановить их в полной силе».

Как бы ответом на призыв профессора Б. Н. Чичерина, известного еще со времен Герцена и Чернышевского врага всякой нелегальщины, явилось создание за границей группой конституционалистов журнала «Освобождение» под редакцией П. Б. Струве, порвавшего с марксизмом, принявшим в России самые радикальные формы, вплоть до политического террора. «Освобождение» стало органом, центром земского конституционалистского движения, быстро ширящегося в стране.

На рубеже веков в России произошла серьезная перегруппировка политических сил. «Историческая» власть, консервативный лагерь имел под собою уже не только легальную оппозицию, земство, либеральную профессуру, но и политический радикализм, окрашенный в социалистические тона, исповедовавший всяческую «нелегальщину». Борьба этих трех течений как теоретическая тенденция наметилась в публицистике, в «толстых журналах» и в «летучий листках» — прокламациях еще в 1861 г., теперь это была уже не теория, и даже не только политическая доктрина, а живое общественное движение.

Из академических аудиторий, из кабинетов ученых социализм вышел на улицу, проникал под фабричные своды и соломенные кровли. Просвещенная бюрократия забила тревогу, но власть не вдруг сумела выработать надлежащие формы противостояния. Политическое насилие не может получить простора в стране, где своевременно происходит на законодательной легитимной основе отмена отживших форм, учреждений, нормативных актов. Весной 1901 г. князь Святополк-Мирский — виленский генерал-губернатор — писал, что «социалисты не без успеха ждут массовую опору, что в последние три-четыре года из добродушного русского парня выработался своеобразный тип полуграмотного пролетария, почитающего своим долгом отрицать семью и религию, пренебрегать законом, не повиноваться властям и глумиться над ними. Эта ничтожная горсть террористически руководит всей остальной инертной массой рабочих»11.

Эти политические сдвиги напрямую были связаны с индустриализацией страны, очередным этапом промышленной, научно-технической революции, захватившей Россию, что вызвало существенные социальные сдвиги, вели к перегруппировке социально-классовых сил, новой политической расстановке.

Великий историк академик В. О. Ключевский указывал, что аграрная Россия становится фабрично-заводской и за привычным противостоянием крестьян и помещиков, борьбой труда и капитала уже выделяются новые социальные группы, связанные с напряженной умственной теоретической работой.

В прессе тех лет содержится немало острых социально-психологических зарисовок, раскрывающих громадные последствия промышленной революции, ломающей традиционные патриархальные формы жизни, труда, обычаев и нравов. Очевидцы, в том числе священнослужители, с горечью отмечали, что молодые крестьяне, вставая в ряды пролетариев, «отщепляясь» от деревни, порывали с религией и православной нравственностью. Молодые рабочие перед первым спуском в шахту, которая представлялась им своего рода преисподней, кромешной тьмой, срывали с груди нательные кресты.

Уходила в небытие аграрно-крестьянская страна, а вместе с ней уходило в прошлое и «равенство в молчании». В такой стране, как Россия, где подавляющая часть населения — свыше 90 % — была напрямую связана с земледелием, любой вопрос так или иначе упирался в аграрно-крестьянский и, в конечном счете, в вопрос о земле. На рубеже веков остро встал вопрос о малоземелье крестьян, о прирезке земли к наделам, определенным еще в 1861 г. За полвека после «великих реформ» численность населения, прежде всего крестьянства, возросла почти вдвое, а мужицкие земельные наделы остались прежними. Дебатировался уже не вопрос о «прирезке» наделов, а вопрос о том, откуда землю для прирезки взять. Левые радикальные силы призывали к ликвидации помещичьего землевладения, открыто звали к разгромам помещичьих усадеб.

«Разоряйте гнезда, воронье разлетится», — взывали прокламации. Кровавые всполохи пожаров левые называли не без тайного злорадства «иллюминацией» боярских вотчин. Более умеренная оппозиция, земцы, утверждали, что «прибавка, прирезка земли крестьянам не поможет, разговоры о прирезке наделов абстрактные фантазии, дело не в малоземелье, земли в России не мало, но она скверно обрабатывается». Так писал публицист, поклонник и знаток Герцена земский деятель Ф. И. Родичев — запомним это имя, в недалеком будущем Родичев станет одним из активных думских деятелей.

Для подготовки аграрных реформ император создает ряд специальных органов, как то: Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, обширную комиссию «для всестороннего обсуждения вопроса об экономическом упадке великорусского центра в связи с условиями хозяйственной жизни других частей империи»12. Собранные данные убедительно говорили об экономическом упадке центральных губерний, то есть великорусского ядра, базы империи, о катастрофическом недостатке земли у крестьян вследствие быстрого роста населения, возникновения аграрного перенаселения в великорусских губерниях. Даже «Новое время», известное своим трезвым консерватизмом, вызывавшим раздражение левых публицистов, в новогодней статье на 1902 г. признавало, что оскудение великорусских губерний является следствием неудовлетворительной постановки у нас земледелия. Еще более важным было то, что сами крестьяне видели выход не только в «прирезке земли», в осуществлении «по манию царя всеобщего равнения», распределения всей земли по трудовой, единой для всех норме, но и в массовом переселении на свободные земли за «каменный пояс», где, по крестьянской молве, располагалось Беловодье — страна изобилия и вольности. За первые пять лет царствования Николая II более миллиона крестьян переселились за Урал, значительная их часть поселилась в Западной Сибири в приалтайских степях на удельных землях, переданных императором в переселенческий фонд.

В январе 1902 г. император принимает исключительно важное решение. Он утверждает положение об Особом совещании о нуждах сельского хозяйства и сельскохозяйственной промышленности. Оно имело огромное значение для всей последующей аграрно-крестьянской политики вплоть до революции и ленинских декретов о земле. Остановимся на этом решении, его значимости и последствиях, ибо здесь ключ к пониманию острой борьбы по аграрнокрестьянскому вопросу как в Государственной Думе, так и вне ее. Согласно положению, Совещание работало под председательством министра финансов Витте, в него входили руководители ряда других министерств и ведомств (минвнутрдел, земледелия и др.). Знаменательно, что в Совещание был включен наряду с министрами председатель Московского общества сельского хозяйства князь А. Г. Щербатов, имевший репутацию специалиста-аграрника.

По замыслу императора Совещание должно было дать материал для определения общей направленности аграрного развития страны, он обращался к практикам, не видя в спорах теоретиков — знаменитом споре западников и славянофилов-почвенников — ответа на вопрос, куда идет русская деревня.

При организации работы Особого совещания император принял принципиальное решение, начисто отметая выборное начало при составлении как центрального органа, так и его местных представительств. Если в столице все сосредотачивалось в руках руководителей важнейших министерств, как то: финансов, земледелия, внутренних дел, то во всех губерниях Европейской России создавались губернские комитеты по изучению нужд сельхозпромыш-ленности. Председательствовал в них губернатор, входили в его состав высшие чины губернской администрации и по должности представители дворянства — председатели и члены земских управ. Председатель мог пригласить по своему выбору лиц, «участие коих сочтет полезным». Аналогично обстояло дело и в уездах, только там председательствовал уездный предводитель дворянства. Было создано около 600 комитетов, имевших весьма широкие полномочия. Губернские комитеты получились более «казенными», уездные — где, по существу, было задействовано все уездное земство, имели более общественный характер, были более самостоятельными. Комитеты и вся сеть Особого совещания почти не касалась общеполитических проблем, сосредоточив внимание на изучении положения русской деревни, на поиске путей повышения эффективности земледелия.

Убийство в мае 1902 г. Сипягина и казнь террориста — это был первый в царствование Николая II смертный приговор — не изменили политическую направленность работ Особого совещания. В пожеланиях нескольких уездных комитетов говорилось о необходимости политических реформ, о введении народного представительства, резко усилились противоречия между властью и общественностью и в ряде случаев губернаторы снимали с обсуждения доклады за их антиправительственную направленность. Так, в Харькове один докладчик заявлял, что без образования органов народного представительства не устранить главных причин оскудения деревни, что нельзя истреблять комаров, сохраняя вампиров. В некоторых губернских комитетах (Москва, Тамбов, Тверь и т. д.) дело доходило до раскола и демонстративного ухода с заседаний меньшинства.

В многотомных трудах этих 600 комитетов, содержащих уникальные данные, можно найти отголоски едва ли не всех мнений, направлений, школ тогдашней общественно-политической и юридической мысли.

Еще до окончания работы, до издания всех трудов Совещания, редакция популярного юридического журнала «Право» (редактор-издатель профессор И. В. Гессен), использовав рукописные материалы — результаты работы примерно трети губернских комитетов, — издает свою сводку данных под титулом «Нужды деревни»13, с предисловием доцента П. Н. Милюкова, уже тогда выдвигавшегося в лидеры земско-конституционного движения.

Многие заявления губернских и особенно уездных комитетов напоминали адрес при восшествии на престол императора и содержали едва ли не единодушные пожелания об укреплении земств, расширении их на западные и восточные земли, то есть превращении их во всероссийские органы самоуправления, было также требование уравнения крестьян в правах с другими сословиями (не путать с левым лозунгом упразднения сословий, то есть речь шла не об уничтожении дворянских прав, а о возвышении мужика). Общепризнанным было также пожелание о введении всеобщего начального образования. Именно эти требования — а это голос земли русской — легли в основу целого пакета законопроектов, подготовленных «просвещенной бюрократией» в императорском правительстве и внесенных затем в Думу. Именно здесь в материалах комиссий Особого совещания, работавшего с 1899-го вплоть до 1905 г., лежат корни, истоки думского законотворчества и острой борьбы, буквально раскалывавшей целое десятилетие Думу и общество. И вполне понятен повышенный интерес к этим материалам ведущих русских юристов. Материалы комиссий, изданные редакцией «Права», важны еще в одном отношении, а именно — для решения спора о судьбе русской земледельческой общины, артельных форм хозяйствования, предпринимательства вообще.

В специальной литературе немало содержится утверждений, что община себя к началу XX в. полностью изжила и русское общественное мнение якобы высказывалось за ее ликвидацию, что потом нашло отражение и в правительственной политике. Но материалы вышеупомянутых комитетов и сборника «Нужды деревни» говорят нечто иное. Большинство губернских комитетов высказалось не за полное упразднение, а лишь за предоставление крестьянам права свободного из нее выхода. Но даже если считать требование свободного выхода упразднением общины, что, конечно же, не так, то среди «большинства» этих, так сказать, противников общины нет комитетов великорусских губерний, этого ядра державы российской, как то: губерний Московской, Тверской, Владимирской, Тульской, Тамбовской, Нижегородской, Вятской. Именно тут в «ядре державы» преобладали сторонники общины, артельных форм, этого практического воплощения православной соборности. Более того, уже тогда, в начале века, в указанных комитетах обсуждался, а в Вятском комитете был принят и включен в решение принцип поддержки со стороны общества и государства общины с последующим ее развитием в кооперативные формы собственности и производства. Это была защита артельной обработки земли, артельных форм труда и жизни.

Нельзя не учесть и другое. Далеко не все «противники общины» высказывались за полное ее упразднение. Только 52 комитета (из 600!) предлагали отмену общинного землевладения в законодательном порядке. Многие говорили просто об облегчении выхода из нее, за право свободного перехода к подворному владению без принудительных мер. Характерно, что комитеты высказывались против частного владения землей, а если речь шла о праве продажи земли, то исключительно только крестьянам-земледельцам. Таков был голос земли, людей не отвлеченных теорий, а практики. Характерно, что из 600 комитетов только в решениях восьми содержались пожелания конституции.

В порядке предварительных итогов работы Особого совещания его комитетов император издает 26 февраля 1903 г. Манифест. В нем говорилось, что смута, посеянная увлечениями, чуждыми русской жизни, препятствует усилиям императорской власти по «улучшению народного благосостояния», невзирая на смуту и в противоборстве с нею власть намеревалась осуществить ряд намеченных ею ранее преобразований. На первом месте стояло царское предписание всем властям неуклонно соблюдать заветы веротерпимости. Этот принцип впервые появился в Манифесте, и с тех пор постоянно был в центре внимания императорского правительства.

Манифест предписывал передачу всех материалов Особого совещания в местные органы власти «для дальнейшей их разработки и согласования с местными особенностями в губернских совещаниях при ближайшем участии достойнейших деятелей, доверием общественным облаченных. В основу их трудов положить неприкосновенность общинного строя крестьянского землевладения, изыскав временно способы к облегчению отдельным крестьянам выхода из общины. Принять безотлагательные меры к отмене стеснительной для крестьян круговой поруки». Манифест также предписывал преобразование местного самоуправления и «для изыскания способов удовлетворения многообразных нужд земской жизни трудами местных людей, руководимых сильной и закономерной властью». Для разработки реформы местного управления была в начале 1903 г. создана специальная комиссия под председательством С. Ф. Платонова. Комиссию Платонова позже именовали «комиссией по децентрализации», ибо ее основной целью было усиление местных органов управления.

Через две недели после Февральского манифеста, 12 марта, был опубликован закон об отмене круговой поруки.

Нельзя не отметить огромную важность провозглашенных Манифестом 26 февраля принципов, как то: сотрудничество администрации с местными органами самоуправления, земствами и городскими думами, децентрализация, провозглашение веротерпимости, учет местных особенностей, наконец, признание общинных форм жизни и труда и одновременной отмены стеснительной для последних круговой поруки. Это был шаг в правильном направлении — предоставление свободному земледельцу права свободного избрания способов и форм хозяйственной деятельности. Свободный земледелец в свободной стране — вот конечная цель пути, который указывался Манифестом. Увы, эта цель оказалась недостижимой и остается таковой и на исходе столетия.

В октябре того же 1903 г. (с 10 по 24 октября) под председательством В. Н. Коковцова подводила итоги двухлетних трудов комиссия по вопросу упадка великорусского центра. Были изучены обширные статистические данные, произведено сопоставление данных по центральным (великорусским) губерниям с материалами по другим частям державы. Комиссия Коковцова была весьма представительной и авторитетной, в ней по царской воле работали представители 14 министерств и ведомств (финансов, земледелия, внутренних дел, департамента уделов и др.), а также 18 известных земских деятелей. В комиссии возникли острые прения уже при определении предмета обсуждения, раздались голоса, что речь идет не об упадке великорусского центра, то есть упадке русского крестьянства, русских традиционных промыслов, а о явлении общероссийском; однако после обмена мнениями, изучения конкретного материала сошлись на том, что да, есть симптомы упадка повсюду, но в центре «упадок выразился наиболее резко».

И опять приходится говорить о застарелом недуге нашей жизни; правильный диагноз был поставлен без малого сто лет назад, а врачевание все еще не завершено или оно не начиналось?!

Комиссия Коковцова работала в условиях резкого обострения противоречий между властью и обществом, последнее, то есть либеральная легитимная оппозиция, прежде всего земцы-конституционалисты (о них ниже), все более и более противопоставляло себя «исторической» власти, перекладывая на нее всю вину за бедствия и неудачи, многие из которых носили объективный характер. Так и теперь. Земские деятели — члены комиссии Коковцова подали на высочайшее имя записку, утверждая, что одних экономических мер для исцеления недугов, поразивших великорусский центр, недостаточно, нужно прежде всего изменить социальное и правовое положение крестьян, отменить телесные наказания, ограничить власть земских начальников, стесняющих мирское крестьянское самоуправление, облегчить крестьянам, по их желанию, выход из общины, принять меры по развитию народного просвещения, и, наконец, требовала создания районных земских съездов (волостных земств), а также изменения работы по подготовке законопроектов, касающихся села, то есть передачу проектов, касающихся местных условий, на заключение земских собраний. Это было принципиальное требование — «земля» требовала от власти, чтобы ее выслушивали, с ее мнением считались.

Это пожелание «земли» земцев власть отвела, прибегнув к чисто формалистическим уверткам. Коковцов заявил, что поднятые в записке земцев вопросы не входят в компетенцию комиссии, созданной лишь для обсуждения хозяйственного оскудения центра.

Нельзя, говорил министр, объяснить этот упадок общими причинами, это, мол, граничит с отрицанием мер по удовлетворению местных нужд. Но упадок центра имел не только местные корни. Одним словом, «истребляя комаров, не забывайте о вампирах».

Выводы комиссии Коковцова были скромными. Комиссия рекомендовала увеличить субсидии земствам, поддержать кустарные промыслы, упорядочить переселенческие дела, сократить выкупные платежи. Это были все же не более как полумеры.

Начало века ознаменовалось трагическим раздвоением русской жизни. Все образованное общество («публика» или «интеллигенция», лица свободных профессий), за весьма малым исключением, оказалось в состоянии резкой, непримиримой оппозиции к правительству, «исторической» власти. По инициативе левых (эсдеков, эсеров) был выдвинут и подхвачен «публикой» боевой клич «Долой самодержавие!»; в легальных подцензурных изданиях он заменялся критикой «бюрократии», административной системы, под которой легко угадывалась «историческая» власть, монархический строй. В условиях быстро нарастающей политической конфронтации всякое разумное реформирование устаревших форм неизбежно оценивалось по этой радикальной шкале — за или против самодержавия. Альтернативой последнему являлась конституция.

Как говорилось в передовой статье первого номера журнала «Освобождение» — этом инкубаторе партии кадетов — широких реформ, в которых нуждается страна, нельзя ждать и нелепо требовать от самодержавной власти и такого ее министра, как Витте, «их может дать России только хорошо организованное народное представительство». В разработке и пропаганде этих дней и настроений, в конечном счете приведшим к Государственной Думе, «Освобождение», несомненно, сыграло главную роль. Его редакция, ее актив (П. Б. Струве, П. Н. Милюков), обладая связями в самых различных кругах общества, не только в земстве, в городских думах, но и среди просвещенной «бюрократии», получала обширную информацию, публиковала всевозможные записки, часто весьма конфиденциальные, письма, фельетоны; разумеется, все это делалось в целях «обличения самодержавия». Современники упрекали «Освобождение» даже в распространении политических сплетен.

Русское образованное меньшинство (публика, интеллигенция) было убеждено, что самодержавие изжило себя. Как ни парадоксально это звучит, но и некоторые влиятельные консервативные деятели (Победоносцев, Плеве) по существу исходили из принципа неизменности самодержавия, то есть лишали самодержавие будущего, отрицая возможность разумного реформирования, — ничего нельзя менять без угрозы всеобщего обвала. Таков был принцип этих охранителей. Отсюда повышенное внимание к запретам и репрессиям. Невольно вспоминаются горькие слова, сказанные Александром III Победоносцеву — своему наставнику и воспитателю: «Ты как жгучий мороз, гнить не даешь, но и расти не позволяешь».

Это охранение без творчества, это стремление законоуравнивать и сохранять даже отжившее стало сутью внутренней политики при таких министрах, как Сипягин и Плеве.

На бессмысленность такого охранительного консерватизма указывали даже убежденные защитники «исторической» власти. Известный Лев Тихомиров — в молодости член устрашающего исполкома «Народной воли», а затем непримиримый враг экстремизма — писал в книге «Монархическая государственность»: «Беспрерывно и бесконечно возрастающая административная опека приводит общественные силы к расслаблению. Так, воспитываемая нация не может не потерять политический смысл и должна все более превращаться в толпу»14. Л. Тихомиров употребил почти те же доводы, что перед ним использовал министр Горемыкин. Самовластие, удушающее самоуправление, разрушает общество, превращая сограждан в толпу, в пыль.

Провозглашенные императором принципы в жизнь не проводились. Более того, созданное по его повелению Особое совещание, труды которого он поддержал лично, постепенно свертывало свою работу. По приказу Плеве статистическая работа по изучению деревни была прекращена в июне 1902 г. по причине «неблагонадежности» земских статистиков и тенденциозности их выводов. «Политическая неблагонадежность земской статистики есть, конечно, несомненный факт, — отзывалось на приказ Плеве „Освобождение“. — Было бы жалкой уловкой отрицать это. Но, — добавлял журнал, — вся идейная интеллигенция политически неблагонадежна». И с этим выводом осведомленных современников нет смысла спорить. Но это повеление Плеве характерно в другом аспекте — политически благонадежных людей нет, значит, следует прекратить исследование державы. Статистики мутят народ. Вот это и есть охранители без творчества, как у Щедрина, тащить и не пущать!

Есть данные, что Плеве по воле царя исподволь готовил проект реформ, созыв Государственной Думы, но погиб в самом начале этой работы, она не сказалась на его политике.

В начале 1903 г. Плеве убедил императора свернуть работу Особого совещания под тем же предлогом борьбы со смутой. Но смута нарастала, студенческие волнения не прекращались, равно как и стачки рабочих и разгромы помещичьих усадеб (в том числе имений членов императорской фамилии). По всей стране на литературно-музыкальных вечерах читались стихи о ночи и заре, о грозе и весеннем громе, по рукам ходили подписные листы, жертвовали на «них» (студентов) и «нее» (революцию), «лес рубят, молодой зеленый лес», — неслось с эстрады, и зал взрывался овацией, понимая, что речь идет о молодой мятежной России. «Буря, скоро грянет буря!» — звучало уже как призыв. А знаменитая «Дубинушка» стала подлинным гимном оппозиционных сил.

В январе 1904 г. в тяжелые обстоятельства, определяющие правительственную политику, ворвалась война^15. Великая империя, захваченная врасплох, терпела одно за другим тяжелые поражения, вызывавшие взрывы негодования оскорбленного чувства национальной гордости.

Несомненно, военный фактор сыграл громадную роль в изменениях внутренней политики, но его влияние неоднозначно. Вначале, особенно под впечатлением вероломного нападения на Порт-Артурскую эскадру, гибели «Варяга», пробудилась мощная волна патриотических чувств, заговорило оскорбленное чувство национальной гордости. Песни тех лет, особенно о славном «Варяге» — ставшая давно народной, говорят сами за себя. Петербург был потрясен спонтанно возникшими патриотическими манифестациями. Даже университет — этот очаг смуты, взорвался грандиозной сходкой, завершившейся шествием к Зимнему дворцу с пением «Боже, царя храни!». Молодежь вдруг уразумела, что слова гимна — это моление во спасение Отечества. Для нашей темы особо важен следующий аспект патриотического движения — когда посыпались неудачи: падение Порт-Артура, Ляолян, Мукден и, наконец, Цусима, то это же чувство попранной национальной гордости обернулось против собственной власти — виновницы национальной трагедии. От японцев как-то вдруг перебросились на собственного царя. Этот поворот «все вдруг кругом» особенно ярко проявился в поведении земских конституционалистов. В январе 1904 г. в Петербурге состоялся нелегальный съезд Союза освобождения (формируемой партии кадетов), избравший тайный руководящий центр, который был буквально захлестнут патриотической волной. Земские и городские думы и управы, дворянские и купеческие собрания посылали в столицу адреса и телеграммы. Совещание в Москве 23 февраля земцев-конституционалистов приняло решение: ввиду нападения японцев прекратить выдвижение конституционных требований.

Редакция «Освобождения», руководители земско-конституционного движения оказались в сложном положении. П. Струве попытался как-то совместить патриотизм, отражение японской агрессии с конституцией и выдвинул в «Письме к студентам» призыв, явно адресуясь и к левым силам. Кричите: «Да здравствует армия, да здравствует Россия, да здравствует свобода!» Но похоже, что эта триада не сработала, и студенты-радикалы заявили, что эти три здравицы лучше заменить двумя испытанными словами — «Долой самодержавие!».

В литературных кругах, а в России это — всегда барометр общественных настроений, преобладали опасения, что победа в войне приведет к укреплению самодержавия и надолго отсрочит введение конституции. Еще более определенно, явно пораженчески, были настроены эсдеки и эсеры. Известный террорист Каляев (убийца великого князя Сергея) заявлял: «Всех объял патриотизм. Повальная эпидемия глупости. На героев войны (команду „Варяга“, защитников Порт-Артура) зевают разинувши рты».

Широкую известность приобрели слова, якобы сказанные Плеве: «Нам нужна короткая победоносная война». Но война, развязанная Японией, опиравшейся на союзную с ней «владычицу морей», в обстановке крайне для России невыгодной, пагубной, была чем угодно, но только не войной, устроенной царем и его министрами для укрепления самодержавия.

Влияние войны в другом. Война потребовала общенационального напряжения сил, и царь для укрепления единства попытался найти общий язык с оппозиционной либерально-демократической общественностью. Действия императора, порывавшего с обанкротившимся курсом Плеве, заслуживают внимания, особенно в контексте событий. Конец июля 1904 г. ознаменовался двумя крупными событиями, а именно: 28 июля русский флот попытался прорваться из осажденного Порт-Артура во Владивосток, но в тяжелом бою потерпел неудачу. Это был конец первой тихоокеанской эскадры. 30 июля в царской семье родился долгожданный наследник. Крестным отцом его стал германский император Вильгельм II. По этому случаю в торжественном манифесте провозглашались традиционные милости и льготы — прощение недоимок и законодательная полная отмена телесных наказаний. Но в эти же августовские дни на полях Маньчжурии произошло первое генеральное сражение при Ляоляне и армия Куропаткина, понеся большие потери, отошла к Мукдену. Новогодний рубеж принес весть о падении Порт-Артура, а затем последовало Кровавое воскресенье. Именно в эти дни потрясенный Ключевский и записал в дневник, что 9 января горше Порт-Артура — войска стреляли в свой народ, и сделал вывод, что тем самым династия подписала себе смертный приговор — Алексей царствовать не будет!

Именно после Ляоляна, падения Порт-Артура и гибели флота в стране в общественном мнении стало крепнуть убеждение, что конечная победа над Японией проблематична.

Император был настроен решительно: «Буду продолжать войну до конца, до дня, когда последний японец будет изгнан из Маньчжурии», — писал он в октябре своему кузену Вилли. Это было невольное повторение известных слов Александра I в «грозу двенадцатого года». Сходные ситуации порождают и сходство чувств и мыслей у людей, отвечающих за Отечество.

В эти дни борьбы, упований и горьких разочарований и катастроф император вручает судьбу страны князю П. Д. Святополк-Мирскому — опытному сановнику, занимавшему до этого должность товарища министра внутренних дел, имевшему репутацию либерально мыслящего и просвещенного деятеля. Современники свидетельствуют, что во время аудиенции на вопрос императора о программе князь заявил, что считает прежде всего необходимым покончить с противопоставлением — «мы» и «они», власть и общество. И царь заметил: «И я так же думаю». Первые шаги князя-министра говорили о его серьезных намерениях. «Мы дадим земствам самую широкую свободу», — говорил он в беседах с корреспондентами своих и зарубежных органов печати.

Подлинную сенсацию вызвали его слова о взаимном доверии власти и общества. Это было возвращение к курсу Горемыкина в 1899 г., так несчастливо оставленному. Искреннее и благожелательное отношение власти к земству, другим общественным организациям было пока лишь декларацией о добрых намерениях, но после Плеве с его охранительством это вызывало взрывы надежд и радостных упований. Слова министра — веяние весны, ее первый явный признак, это эра доверия, восклицал редактор-издатель «Нового времени» А. Суворин (известный «реакционер», друг, издатель А. П. Чехова). Шаг вперед — впервые за 100 лет шаг (писало «Новое время» 24 сентября). Вот так, впервые за столетие, струя свежего воздуха, весна, но не оттепель, как у Тютчева в 1854 г. и у Эренбурга через век, а весна, купель, ручьи — буйство красок, половодье чувств. Без учета этой весенней свежести нельзя понять статью профессора Е. Н. Трубецкого «Война и бюрократия», появившуюся 26 сентября в журнале «Право» — ставшем в эти дни рупором создававшейся партии кадетов.

Основная мысль статьи вынесена в ее название, именно всевластная бюрократия повинна в трагедии Порт-Артура. «Русское общество спало по распоряжению начальства», «Россия проспала появление врага на Востоке», «Пока русское общество спало, над ним бодрствовала бюрократия», и главный вывод: «Не армия и флот терпят поражения! То были поражения русской бюрократии!»

Весьма примечательно, что в эти же дни другой известный автор, журналист, первое перо «Нового времени» М. Меньшиков в тех же словах определял причины национальной трагедии: «Все

бессилие России в искусственном сне народном, который для чего-то (власти?! Кто, если не они?!) поддерживают». «Освобождение» в октябрьском номере пытается опровергнуть авторитетного князя-профессора: «Русское общество не было рабом бюрократии и не спало, а работало для блага России и творило ее силы». Видимо, себя редакция и зачислила в ряды этих творцов русской силы!

Слова князя Святополк-Мирского и первые статьи, свободно критикующие власть, свидетельствует С. С. Ольденбург, как бы пробили брешь, русское общество заговорило. Земские управы, городские думы стали присылать новому министру приветственные адреса^16.

Ход событий вскоре показал, что слова у Святополк-Мирского не расходятся с делами. Оживившееся земство поставило князя перед трудным вопросом.

Земцы развернули осенью 1904 г. подготовку к своему съезду — первому общероссийскому, на котором намеревались провозгласить выработанную ими программу конституционных реформ. Сведения об этом дошли до министра и встретили с его стороны вполне доброжелательное отношение.

В это же время, в начале октября, в Париже произошло совещание оппозиционных и радикальных сил (Струве, Милюков, Чернов, Азеф, Натансон, Богучарский, представители польских, прибалтийских, грузинских, финских партий — едва ли не все политические аспекты, за исключением большевиков). Совещание приняло резолюцию об уничтожении самодержавия, создании демократического строя на основе всеобщего равного тайного избирательного права, а также о праве наций на самоопределение. Участие в этом совещании конституционалистов-демократов во главе с Милюковым и Струве свидетельствовало о намерении кадетов использовать революционные силы, методы политического насилия вплоть до террора в своих целях для давления на правительство. Позже в мемуарах Милюков отрицал это, заявляя, что не знал о всех действиях левых партий, представленных на парижском совещании. Решения этого совещания, несомненно, отразились в последующей практике кадетского движения.

Когда земцы-конституционалисты представили Святополк-Мирскому программу намечаемого земского съезда, они, естественно, декларировали свою легитимность, в таком духе министр изложил дело императору, испрашивая разрешения на всероссийский съезд представителей земств. Царь не дал безусловного согласия. Он выразил сомнение по составу, как он выразился, созданного по импровизации левых сил съезда, лучше его отложить на несколько месяцев. Министр попал в трудное положение, ведь в предварительном порядке он уже разрешение свое дал. На встрече с руководителями съезда, уже прибывшими в столицу, министр заявил, что официально разрешить съезд не может, но не возражает, если съехавшиеся в столицу деятели «негласно» проведут свои встречи и обсудят проблемы как бы частным образом, без официальности. На том и сошлись.

С 6 по 9 ноября в столице прошли «частные» совещания земцев-конституционалистов. Решения съезда означали победу сторонников конституции в земском движении. В краеугольном вопросе о ликвидации неограниченного самодержавия, законодательном закреплении принципов конституционной монархии победили радикалы. Умеренные во главе с председателем московской губернской земской управы Д. Н. Шиповым, кстати председательствовавшим на съезде, остались в меньшинстве (38 голосов против 60). Западник-англоман П. Н. Милюков восторжествовал над почвенником Д. Н. Шиповым, идея европейского парламентаризма взяла верх над принципами земской соборности.

Когда министру стало известно о решениях съезда, он был более чем смущен, его попросту конституционалисты подвели, ведь были же с их стороны заверения, что не о конституции пойдет у них речь, а лишь о земской хозяйственной работе. Дебаты о том, как лучше обустроить и укрепить Русскую землю, неожиданно обернулись принятием конституционной хартии. В императорской фамилии не смогли скрыть досаду: «Мирский допустил обсуждение, сделал грубый промах», — записал в дневник великий князь Константин Константинович^17.

Император выразил министру свое неодобрение, но отставки не принял, повелев «выправить» свою политическую линию.

Более того, царь принял предложение министра — созвать специальное совещание высших сановников империи для обсуждения плана возможных государственных преобразований.

В ноябре князь Мирский подал императору доклад с приложением проекта указа «О различных вольностях», в том числе о привлечении в Государственный Совет выборных и о даровании полной свободы вероисповедания старообрядцам. Это был первый шаг к преобразованиям, задуманным министром^18. Оба документа были подготовлены по поручению князя чиновником его министерства С. Е. Крыжановским, они «содержали обширную программу реформ», — пишет Ольденбург^19.

Здесь мы впервые встречаемся с именем Сергея Ефимовича Крыжановского (позже товарища министра при Столыпине). Выпускник столичного университета, просвещенный бюрократ, но шла молва, что он и «вашим и нашим», смотря по обстоятельствам. Крыжановский сохранил старые университетские связи, был близок со многими видными кадетами (братьями Ольденбург, Вернадским и др.) и не случайно стал автором пакета важнейших законопроектов, составивших по их одобрению императором Конституцию Российской империи 1906 г.

С. Е. Крыжановский свидетельствует:

«4 ноября 1904 г. я был вызван к министру внутренних дел князю Святополк-Мирскому, он предложил мне составить верноподданнейшую записку о преобразованиях, назревших в общем строе государственного управления. Исходная точка — невозможность двигаться дальше по старому пути и необходимость привлечь общество к участию в делах законодательства. Указания князя были весьма неопределенны: ничем не затрагивать основ самодержавного строя, не намечать никаких новых учреждений, не касаться земских начальников, а с тем вместе облегчить общественную самодеятельность и наметить ряд льгот, могущих быть благоприятно принятым общественным мнением и не угрожающих прочности ни государственного строя, ни порядка управления.

Все это было высказано отрывочно и в значительной части в виде ответов на вопросы. Видно было, что мысль явилась у князя или была ему указана недавно, неожиданно и что он сам мало еще с нею освоился и в ней разобрался. В разговоре князь упомянул, что обратиться ко мне ему посоветовали, но кто именно, не сказал. По некоторым признакам я заключил впоследствии, что совет исходил от князя А. Д. Оболенского (вскоре ставшего обер-прокурором Святейшего синода. — А. С.). Срок дан был две недели.

Нечего и говорить, как я был рад неожиданному поручению. Весь вечер я пробродил по набережной, размышляя, как приступить к делу, и чувствуя себя едва ли не вторым Сперанским. К назначенному сроку всеподданнейший доклад был готов и конечные выводы облечены в форму манифеста… В докладе проводилась мысль, которую я теперь считаю правильной, что правовой строй, необходимый для развития и общества, и государства, вполне совместим с самодержавием. Во главу угла были положены вверху — объединение правительства, укрепление надзора за законностью путем постановки в независимое положение Сената и призыв выборных от губернских земств и крупных городов в состав Государственного Совета на равных с прочими членами основаниях; внизу — постепенная замена общинного владения единоличной собственностью и развитие деятельности местных самоуправлений с восстановлением православного прихода и по всей линии раскрепощение личности от отживших ограничений и от правительственной опеки в пределах, которых мне, всегдашнему стороннику сильной государственной власти, казались возможными и согласными с охранением преобладания русского народа как народа державного. Лишне, конечно, говорить, что доклад не заключал в себе чего-либо нового и не делал открытий. Все, отмеченное в нем, было выдвигаемо жизнью и не раз служило предметом суждений и мечтаний в правительственных и даже более высоких кругах» (курсив мой. — А. С.).

Несколько замечаний вызывает это весьма ценное свидетельство осведомленного лица — важного соучастника задуманных реформ. Во-первых, замечание о Сперанском, мы еще не раз встретимся с подобными реминисценциями. Именно великому кодификатору принадлежала счастливая мысль приведения в единую систему всех структур управления — от волости, прихода, общины, крестьянского мира (волостная дума) вплоть до Государственной Думы и Госсовета. Эта мысль гения так и не была осуществлена в полном объеме при трех императорах (почему, это особый вопрос). И теперь уже при четвертом царе интуиция, эрудиция, опыт подсказали Крыжановскому счастливую мысль вернуться к источникам попыток, к первоисточникам замысла о преобразовании России в правовое государство. Отмена крепостного права открывала для этого все возможности, отсутствовавшие во времена Сперанского. Крыжановский использовал это обстоятельство, и это дает ему право на благодарность соотечественников. Фактически все последующие преобразовательные действия правительства Николая II восходят к этому докладу Крыжановского, забегая вперед, отметим, что этот гениальный план преобразования, основные контуры которого видны уже во времена князя Святополк-Мирского, не был осуществлен и к февралю 1917 г. (об этом и пойдет речь впереди).

Для рассмотрения представленных Мирским документов (доклада и проекта указа) царь решил прибегнуть к советам членов императорской семьи и выслушать одновременно руководителей важнейших министерств и ведомств. В конце ноября Николай II под своим руководством проводит необычное по составу и задачам совещание.

Витте свидетельствует, что в совещание были приглашены «все министры», обер-прокурор Святейшего синода Победоносцев, председатель Госсовета и его товарищ, виднейшие чины императорской канцелярии, великие князья. Совещание должно было высказаться по проекту указа «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка»20. Главный смысл указа состоял в необходимости упорядочения дела подготовки законов и проведения их в жизнь в целях укрепления императорской власти.

Как повестка дня, так и состав совещания говорили о желании царя прислушаться к общественному мнению, учесть, так сказать, дух времени, а он был таков, что заставлял умы, и не только молодые, буквально клокотать. Витте, также приглашенный в совещание, замечает, что поворот в сторону общества был симптомом изменения политических взглядов царя, что ранее он при упоминании о мнении общества, необходимости с ним считаться неизменно парировал: «А какое мне дело до общественного мнения?» Государь полагал, что последнее суть мнения не народа, а горстки «интеллигентов». А его отношение к последней, считавшей себя носителем национального самосознания, лучше всего передает его реплика князю Мирскому: «Мне противно это слово». И добавил не то с иронией, не то саркастически, что следует повелеть Академии наук вычеркнуть это иноземное слово из словаря русской речи^21. В свое время Павел I совершал уже нечто подобное, повелев не употреблять слово «гражданин» — как несущее вольнолюбивый дух, а говорить «обыватель» (термин, приобретавший уничижительное значение, хотя этимологически он не являлся таковым. В Западном крае обыватель — это владелец, постоянный, уважаемый житель местности). Но суть была, конечно, не в филологических лингвистических тонкостях. За словами стояло нечто более важное.

Император был убежден, что за него стоит весь народ, простой люд. «Все тебя обожают», — уверяла Николая II супруга, тогда как интеллигенция, и только она одна настроена против. Императрица в разговоре с князем Мирским резко заметила: «Да, интеллигенция против царя и его правительства, но весь народ всегда был и будет за царя». Мирский пробовал возражать: «Да, это верно, но события всегда творит всюду интеллигенция, народ же сегодня может убивать интеллигентов за царя, а завтра — разрушит царские дворцы. Это стихия».

Этот взгляд вытекал из обшей историософии императора, считавшего, что Петр I совершил крупную ошибку, отойдя от политики своих предков, разрушил формы управления и национальный образ жизни, достигшие расцвета во времена Алексея Михайловича — его любимого государя. Интеллигенция — это один из результатов ошибочного курса Петра Великого и, еще более, его незадачливых преемников. Надобно сказать, что на эти темы Николай II говорил не часто и только с самыми близкими ему по духу, по настроению лицами^22.

В этом плане совещание, организованное царем в исходе 1904 г., многозначительно. Речь пошла по-крупному, о выборе политической стратегии. Выступивший первым Витте говорил в пользу реформ, ибо вести прежнюю политику реакции невозможно, это приведет нас к гибели. Он получил поддержку председателя Госсовета графа Сольского и ряда министров. Победоносцев, как обычно, считал, что «лучше всего ничего не менять». «По наиболее важному стержневому вопросу о привлечении выборных к участию в законодательстве большинство говорило за, против говорил Победоносцев К. П.», — вспоминает Витте^23.

Важные уточнения информации содержатся в уже отмеченных «Воспоминаниях» С. Е. Крыжановского: «1 декабря Святополк-Мирский сообщил мне, что государь, оставив у себя записку и проект манифеста, распорядился созвать на следующий день, 2 декабря, Особое совещание из высших сановников, в числе их Д. М. Сольского и С. Ю. Витте, для обсуждения изъясненных в записке предложений, причем определенно сказал, что Победоносцева он умышленно не приглашает как очевидного противника всякого новшества. Вечером 2 декабря, приехав к Святополк-Мирскому узнать, чем кончилось дело, я застал его пришибленным. Усталый, упавшим голосом рассказал он подробности заседания. Оказалось, что Его Величество изволил изменить свое решение и поздно ночью послал Победоносцеву записку, в которой писал примерно так: „Боюсь, что мы запутались, приезжайте, помогите нам разобраться“. В заседании, в которое прибыл и Победоносцев, первым открыл прения С. Ю. Витте, обрушившийся на предложение о допущении выборных от населения в Государственный Совет, доказывая, что это есть шаг к ограничению верховной власти. Витте поддержал, конечно, Победоносцев. Прочие, за исключением очень немногих, тоже отнеслись враждебно к предложениям, изложенным Святополк-Мирским, и дело свелось к назначению Особого совещания для соображения, что именно следует сделать. Стремления Витте, по словам Святополка, были направлены исключительно к тому, чтобы ценою чего угодно вырвать почин и захватить его в свои руки, как это впоследствии и оказалось. Видно было, что Святополк отстаивал свои положения неумело и слабо и был сразу сбит с почвы более искусными противниками. На вопрос мой, был ли оглашен всеподданнейший доклад в совещании, Мирский сказал, что не успел сделать это, так как начал кратким словесным изложением, в середине коего сразу возникли споры, и что проект Манифеста он передал С. Ю. Витте. Немного дней спустя я узнал кое-какие мысли и выражения этого Манифеста в последовавшем Высочайшем указе 12 декабря 1904 года. Кто составил этот указ, не знаю, равно как не присутствовал и при бесконечных заседаниях Комитета министров и Особых совещаний, обсуждавших под руководством Витте способы осуществления изложенных в этом указе Высочайших предначертаний, которые, впрочем, в большинстве остались на бумаге»24.

В выборе курса реформ ведущая роль осталась за Витте. Уже здесь мы видим его склонность к авторитарности, к созданию сильного императорского правительства, главою которого он, естественно, видел себя. Это мнение возобладало.

Император согласился с мнением большинства, но определенного, четко зафиксированного решения совещание не приняло. Император подобных заключений всегда избегал, оставляя для себя возможность маневра. Проекты указов по материалам совещания и документов, представленных Мирским, царь поручил подготовить Витте, как председателю Комитета министров, и барону Э. Ю. Нольде (управляющий делами Комитета министров, крупный юрист), во время совещания Нольде молчал, пишет Витте. При подготовке проекта указа надобно было учесть ход прений, их направленность, позицию царя. «Указывалось, — вспоминает Витте, — на необходимость восстановить в империи законность, которая была значительно поколеблена в последние годы (то есть время Сипягина и Плеве), а в настоящее время и совсем свергнута в пропасть (это писалось во времена Столыпина. — А. С.). На необходимость изменения законов об инославных и иных неправославных вероисповеданиях (и в особенности много говорилось о смягчении суровых законов относительно старообрядцев) указывалось неоднократно, как и о веротерпимости и большей свободе вероисповедания, высказывались о необходимости привлечь общественных деятелей к общественным делам, особливо местным, то есть расширить земские полномочия и земскую деятельность (коих Витте до сего был врагом упрямым. — А. С.), а равно и городские полномочия и городскую деятельность и пр. При этом был возбужден вопрос: „Каким путем пересмотреть все надлежащее законодательство и сделать в нем и в жизни Российского государства необходимые преобразования“. Было решено, что все эти вопросы должны быть рассмотрены в Комитете министров. Последний должен дать направление всем этим преобразованиям, испрашивая в случае необходимости высочайшие указания».

«Это Совещание, — заключает Витте^25, — окрылило дух присутствующих, все были взволнованы мыслью о новом направлении государственного строительства и государственной жизни. <…> Граф Сольский обратился к государю с прочувственными словами благодарности, которую питают все присутствующие и разделяет вся Россия». Эта сцена была настолько трогательна, что некоторые не могли удержать слез радости и умиления. И сам Витте — злой гений этого указа, называет его историческим. Он мог им быть, но не стал именно по вине председателя Комитета министров.

Характерные признания о том, как указ 12 декабря был изуродован, сведен на нет, содержатся в мемуарах С. Ю. Витте. 11 декабря император вызвал председателя Комитета министров для беседы перед подписанием указа. На встрече в Александровском дворце присутствовал дядя царя великий князь Сергей Александрович. В начале встречи, определяя ее цель, император сказал: «Я этот указ одобряю, но у меня есть сомнение только по отношению одного пункта». (Речь шла о привлечении общественных деятелей к работе Госсовета. — А. С.) Витте отвечал с истинно византийским витийствованием, он заявил, что указ написан под его «непосредственным руководством» и он этот пункт считает совершенно необходимым, своевременным, но проведение этой меры — привлечение в выборной форме представителей общественности к законотворчеству, к участию в Госсовете — «есть первый шаг к представительному образу правления, к конституции», и если государь не желает конституции, то, конечно, «осторожнее было бы этот пункт не помещать». Короче, министр запугивал царя конституцией, стараясь попасть в тон царю, об опасениях которого он знал. Следует также учесть, что Витте попытался бросить тень и на идею Земских соборов, которую Николай II (особенно после бесед с А. И. Гучковым и речи С. Н. Трубецкого, приятно его изумившей) активно был готов поддержать. Земские соборы рисовались Николаю II именно как его совет с выборными «лучшими людьми» «всея Русской земли».

Николаю II эпоха Алексея Михайловича чрезвычайно импонировала, тогда как к западничеству его сына он относился весьма критически. Этим определялся и выбор имени сына, и желание принять постриг и стать патриархом всея Руси, передав престол своему сыну Алексею, как было встарь. Поэтому выпад Витте против Земских соборов — это не второстепенная деталь, это выбор политической стратегии.

«Я высказал убеждение, что Земские соборы — это есть такая почтенная старина, которая при нынешнем положении неприменима; состав России, ее отношение к другим странам и степень ее самосознания и образования и вообще идеи XX и XVI веков совсем иные». Ссылка Витте на «самосознание» работает, однако, против него. Значительная часть общественности как раз высказывалась за то, чтобы учесть опыт Земских соборов. Труды о «советах всея Русской земли» Ключевского, Платонова и других специалистов привлекли внимание. Платонова активно поддерживал президент Академии великий князь Константин. Так что в вопросе о Земских соборах Витте явно передергивал. Речь шла о чем-то большем, чем соборы, о том, по какому пути пойдет становление представительных учреждений — эволюционным путем снизу, привлекая к законотворчеству по выбору от всех чинов и сословий «лучших людей», или это будет единовременный акт, реализация какой-либо «модели», изготовленная «русским Солоном» по иноземному образцу, разумеется самому разумному, единственно верному и пр., что позволяет стране сразу же прорваться в круг «культурных стран света», как изящно выразился Витте.

Следует признать, что лукавый царедворец добился своего. «Когда я высказал свое мнение, его величество посмотрел на великого князя, который, видимо, был доволен моим ответом и одобрял его (Витте знал и учел, что Сергей Александрович играл в императорской фамилии роль не то нового Торквемады, не то Победоносцева в мундире: „Лучше всего ничего не менять!“). После этого государь сказал мне: „Да, я никогда ни в коем случае не соглашусь на представительный образ правления, ибо я его считаю вредным для вверенного мне Богом народа, и поэтому я последую вашему совету и этот пункт вычеркну“». В тот же день Витте навестил князя Мирского. Указ был утвержден для публикации, но пункт о расширении Госсовета вычеркнут. Это, замечает мемуарист, очень огорчило князя Мирского. Текст был опубликован в Собрании узаконений 12 декабря 1904 г.26

Указ начинался с весьма обещающего вступления, признавалось, что назрела потребность в переменах и к ним необходимо приступить «хотя бы намеченное преобразование вызывало внесение в законодательство существенных изменений». Но после удаления пункта о преобразовании Госсовета эта декларация зависала в воздухе. Более того, в тот же день, 12 декабря, публикуется специальное правительственное сообщение, разъясняющее недопустимость пожеланий земств о «реформе внутреннего управления», более того, указывалось, что сторонники этих реформ — земская, дворянская общественность, весьма, кстати, тогда еще умеренная и в своих домогательствах стоящая на почве ортодоксальной легитимности, — тем не менее обвинялась в соучастии в антиправительственной деятельности: «сами того не сознавая, действуют на пользу не родины, а ее врагов», земцы объявлялись пособниками японцев^27. Сторонники эволюционного, естественно-органического пути развития объявляются изменниками, тем самым расчищается поле деятельности для «русских Солонов», Робеспьеров и прочая. Витте знал, что делал.

Указ 12 декабря вызвал в обществе неоднозначные оценки. Совершенно бездоказательным, явно преувеличенным является утверждение редакции «Освобождения», что в указе виден «полный разрыв со всей политикой последних десятилетий!»28.

Другой крайностью было заключение большевиков — указ и его поддержка в многочисленных адресах земств и дворянских собраний доказывают, что «русское либеральное общество ищет не свободы, а реформы, облегчающей существование». Но от самой существенной стержневой реформы правительство как раз отказывалось. Именно это заметил великий князь Константин Константинович, подчеркнувший двойственность актов 12 декабря, признание необходимости реформ и одновременно суровое обвинение их сторонников^2^9.

Нельзя не отметить замечание С. С. Ольденбурга — и исследователя, и современника, — что «одновременно с указом о реформах (в нем говорилось о свободе совести и о пересмотре законов о печати) было опубликовано правительственное сообщение, предупреждающее, что „земские и городские и всякого рода учреждения и общества обязаны не выходить из пределов, предоставленных их ведению“».

На это сообщение было обращено больше внимания, чем на указ: Московское губернское земское собрание демонстративно прервало свое заседание, мотивируя это «волнением», которое вызывало у его членов правительственное сообщение^30. Ольденбург смягчает правительственную угрозу, содержащую по существу обвинение земцев в невольном пособничестве врагам России.

Витте, выхолостивший указ 12 декабря, позже в мемуарах оправдывался, мол, «указ даже и с вычеркнутым пунктом» мог бы успокоить общество, но он фактически не был введен в действие, «встретив скрытое затруднение». Указ 12 декабря, констатирует Витте, «не мог послужить к успокоению общества, а, напротив, иногда служил еще большему возбуждению общества, ибо если не все, то часть общества скоро и легко разобралась в том, что дело уже желают свести на нет»31. Министр, как видим, целит в императора, обеляя себя, но факты, им же приведенные, скорее говорят, что часто происки таких «политических хамелеонов», как Витте, сводили на нет законодательные инициативы императора.

Примечания

1 Проект Сперанского впервые опубликован в 1809 г. в «Историческом обозрении», издаваемом Санкт-Петербургским университетом. Т. 10. С. 1–62. Опубликовано неточно в известном труде Шильдера Н. К. «Император Николай I». СПб., 1903. Т. 2. С. 372–394.

2 Ленин В. И. ПСС. Т. 12. С. 345–347.

3 Ключевский В. О. Письма, дневники, афоризмы. М., 1968. С. 391, 306.

4 Юристы составляли до 40 %.

5 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. М., 1994. Т. 1. С. 149. Во главе Пушкинского юбилейного комитета стоял великий князь Константин Константинович, президент Академии наук. Он много сделал для увековечивания памяти поэта, равно как и для академии.

6 Самодержавие и земство: Конфиденциальная записка министра финансов С. Ю. Витте / С предисл. и прим. Р. Н. С. Штутгарт, 1901. В. И. Ленин широко использовал записку в статье «Гонители земства и аннибалы либерализма», где резко осудил конституционалистов-земцев. В анализе генезиса антиконституциональных принципов Ульянова эта работа его имеет первостепенное значение. Не конституция, а революция спасет Россию. К этому сводилась позиция молодого Ленина (Старика) уже в 1901 г. Г. В. Плеханов, наоборот, настаивал на союзе с либералами конституционалистами. См.: ПСС. Т. 5. С. 25–70.

7 Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 151–152.

8 Там же. С. 156. Дмитрий Сергеевич Сипягин (1857–1902) — выпускник Петербургского университета, по жене, урожденной княжне Вяземской, в родстве с древними родами — Шереметевыми, Мещерскими. Любитель и ценитель древностей российских, сторонник самодержавия с Земским собором, «как встарь», что особенно нравилось царю. Сипягин считал, что, прежде чем Россию реформировать, ее надо хорошенько изучить. Он был одним из инициаторов Особого совещания о нуждах сельского хозяйства.

9 Там же. С. 157.

10 Мосолов А. А. При дворе последнего российского императора. М., 1993. С. 20–21.

11 Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 161.

12 Исследование экономического положения Центрально-черноземных губерний. Труды Особого совещания. 1899–1901 / Сост. А. Д. Поленов. СПб., б. г.

13 Нужды деревни по работам комитетов о нуждах с.-х. промышленности. Издание Н. Н. Львова и А. А. Стаховича при участии редакции газеты «Право». СПб., 1904.

14 Тихомиров Л. А. Монархическая государственность. М., 1992. С. 391–398.

15 27 января 1904 г. японский флот без объявления войны напал на русские корабли, стоявшие на внешнем рейде Порт-Артура. Русский флот понес потери. В строю осталось только 9 тяжелых кораблей против 14 японских. Японцы имели к тому же огромное преобладание в крейсерах и миноносцах. Господствуя на море, противник быстро перебросил в Маньчжурию огромную армию, обеспечив себе огромное превосходство. Россия имела на Дальнем Востоке менее 100 тысяч войск. Сибирская магистраль, еще не завершенная, пропускала только 4 эшелона в сутки. Год ушел на создание маньчжурской армии, но к тому времени пал Порт-Артур и погиб весь флот. Россия могла вытеснить японцев из Маньчжурии, но защитить Сахалин, Камчатку не могла. Тупиковая ситуация завершилась таким же мирным трактатом.

16 Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 158.

17 Дневник Константина Романова // Красный архив. 1931. № 1 (44).

18 Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960. Т. 1. С. 327.

19 Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 4. Публикация С. В. Пронкина. Крыжановский — последний государственный секретарь Российской империи (1911–1917), а до этого начальник департамента, товарищ министра внутренних дел при П. Н. Дурново и П. А. Столыпине. Имел репутацию эрудированного правоведа и был главным архитектором большинства законопроектов о преобразовании высших органов власти: Государственного Совета, Совета министров, Учреждения Государственной Думы, а также избирательных законов, в сумме составивших пакет конституционных реформ Николая II, то есть правовой основы думской монархии. Автор мемуаров пишет: «Я старался смотреть на все оком беспристрастного наблюдателя. Заметки эти изложены мною в 1912–1913 гг. по свежей памяти и по руководству во многих случаях теми записями, которые я делал, участвуя в разных совещаниях, а равно выписками из подлинного делопроизводства разных учреждений». В эмиграции автор опубликовал свои мемуары: Крыжановский С. Е. Воспоминания. Берлин, [1929]. Второй расширенный текст, конечно, более полон, но он несет отпечаток позднейших тяжелых размышлений и сетований о нереализованных возможностях.

20 Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при правительствующем Сенате. 1904. № 189. Отдел 1. Ст. 1916.

21 Петрункевич И. И. Из записок общественного деятеля. Воспоминание. Архив русской революции. Берлин, 1934. Т. 21. С. 360.

22 Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 1. С. 328–329. См. также: Мосолов А. А. Указ. соч. С. 26, 116. Автор — генерал-лейтенант, начальник канцелярии министерства императорского двора, игравшего исключительную роль при престарелом и влиятельном графе Фредериксе.

23 Там же. С. 331–332.

24 Вопросы истории. 1997. № 2. С. 120–121.

Упомянутый в тексте Д. М. Сольский (1833–1910) — граф, воспитанник Лицея (пушкинского), статс-секретарь, действительный тайный советник первого класса (что равнялось званию канцлера, фельдмаршала). Активный участник реформ.

М. Т. Лорис-Меликов — в 1878–1889 гг. государственный контролер, позже член, директор департамента, председатель Государственного Совета. Сторонник реформ, проводник принципов правового государства. В период реформ последнего царя возглавил Особое совещание, в котором сосредотачивается вся работа по подготовке правовых актов, составивших в совокупности конституцию 1906 г. Отметим, что в Советской исторической энциклопедии (1971) ему места не нашли.

Рядом с Сольским часто видим еще одного лицеиста. Это Владимир Николаевич Коковцов (1853–1943), из новгородских дворян, окончил в 1872 г. Александровский лицей, с 1872 г. статс-секретарь Госсовета, затем государственный секретарь и министр финансов с февраля 1904 г., позже премьер, попечитель, защитник пушкинского Лицея. Коковцов как министр финансов сыграл крупную роль в создании бездефицитного бюджета, укреплении золотого курса рубля. Как глава правительства он провел в жизнь первые пятилетние планы развития железных дорог, водного транспорта, сельского хозяйства и т. д. При нем широко развернулось переселение крестьян за Урал и в Среднюю Азию. Был сторонником активного сотрудничества с Думой (о чем ниже).

25 Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 1. С. 333.

26 Там же. С. 335.

27 Текст Манифеста хранится в СГАОР. Ф. 540. Оп. 1. Ед. хр. 739. Л. 30.

28 Освобождение. 1905. № 63. С. 217.

29 Из дневника Константина Романова // Красный архив. 1931. № 1 (44).

30 Ольденбург С. С. Указ. соч. T. 1. С. 256.

31 Витте С. Ю. Указ. соч. T. 1. С. 337.

Булыгинская Дума

В оценке государственного строя России нет единства мнений, но устойчиво в нынешнее переходное время держится и подчеркивается тезис о самодержавной империи как воплощении дикого самовластия: «Тысячелетняя история России — это парадигма самовластия и рабства». Сторонники этой концепции, помимо всего прочего, исходят из отрицания важной роли реформ государственного строя, проведенных в начале нынешнего века, которые, по их мнению, не внесли каких-либо существенных изменений в структуру и деятельность высших органов государственной власти.

Разброс мнений в оценке былого, государственности («русского абсолютизма») идет по таким важным проблемам, как определение классовой сущности и социальной базы абсолютизма, соотношения таких фундаментальных понятий, как: единодержавие, самодержавие, самовластие, монархия и ее конституционные формы; причины возникновения абсолютизма и его позднейшей эволюции; основные этапы развития абсолютизма; выделение основных тенденций эволюции российской государственной системы (вплоть до отрицания последней). Особой остроты споры достигают в оценке исторической роли монархии в России, в признании или отрицании ее конституционного периода в русской истории (1906–1917).

В исследовательской литературе, и особенно в публицистике, государственный строй императорской России определяется обычно как царское самодержавие, абсолютная монархия, разновидность восточной (азиатской) деспотии, как дикое самовластие, империя зла. Преданы полному забвению наблюдения и выводы историографов старой школы (Карамзин, Ключевский), что самодержавие — синоним единодержавия, возникает как феномен единства русской земли, ее независимости, суверенности, когда государь всея Руси перестает быть данником сопредельных властелинов и олицетворяет единство и целостность державы.

По наблюдениям автора, понятие «самодержавие» не оставалось неизменным. Примерно с середины XVI в. оно все более и более выражает уже не только суверенность, международно-правовую независимость и территориальное единство, нерасторжимую целостность России, но и всю полноту власти монарха внутри страны. Это нашло отражение в работах историков и юристов исследуемого нами периода (В. О. Ключевского, Н. М. Коркунова, Н. И. Лазаревского, С. Ф. Платонова и др.).

В раскрытии внутреннего богатства, неоднозначности понятия «самодержавие» примерно со времен Радищева и декабристов обозначилась односторонность, сложившаяся и окрепшая к началу XX в. и принявшая форму идеологического оппозиционного штампа, когда самодержавие полностью отождествлялось с царским самовластием, тиранией, деспотией.

При этом в либеральной литературе, оппозиционной прессе (а она задавала тон, формировала общественное мнение) замалчивалась и даже прямо отрицалась главенствующая роль самодержца в обеспечении единства, целостности, суверенности государства. Более того, роль императора как гаранта, охранителя «единой и неделимой России», конституционно закрепленной в Основных законах 1906 г., предавалась остракизму. Особенно в нелегальных «летучих листках», прокламациях, брошюрах, но, к сожалению, не только в них, а и в подцензурной прессе, где господствовала знаменитая эзоповская речь.

Указанные крайности и предвзятость определяли отношение либерально-оппозиционной общественности, интеллигенции к существующему государственно-политическому строю, опиравшемуся на монархическо-православные принципы организации и убеждения подданных. В исследуемый период эта оппозиционная система взглядов нашла свое полное выражение в прессе, а позже в речах депутатов Государственной Думы.

К началу XX в. (а это и нижняя хронологическая грань данного исследования) в российских институтах управления уже имелась определенная дифференциация, выразившаяся в существовании ряда законосовещательных органов управления в виде Государственного Совета и Совета министров. На Правительствующий сенат возлагалось издание новых законов, что предполагало их правовую экспертизу и обеспечивало преемственность, согласованность юридических актов.

При отсутствии в старой России представительных общенациональных учреждений (Земские соборы были упразднены Петром I) и конституционных прав и свобод сохранялись, функционировали выборные органы местного самоуправления, а также крестьянского волостного общинного самоуправления, хотя и под жестким чиновничьим надзором. Нельзя также не учитывать великую роль принципа свободы вероисповеданий, закрепленного обычаями и законом, что в многоконфессиональной стране обеспечивало населению свободу духовной жизни, сохранение традиционных общественных структур, народного образа жизни, традиций и норм обычного права.

Сохранились в то же время и такие определяющие правовую природу черты монархии, как недифференцированность исполнительной (правительственной) и законодательной властей, отсутствие четкого обособления их в структурно-правовом и особенно в функциональном (практическом) плане. Правительственная власть, возглавляемая императором, имела надзаконный характер. Возникновение совещательных структур свидетельствовало лишь о начале процесса разделения ветвей власти. Император сохранял высшую законодательную власть. Законосовещательные органы лишь разрабатывали законодательные предложения и проекты, обретавшие силу закона лишь по утверждении их императором. Монарх оставался главой исполнительной власти. Министров он рассматривал как своих доверенных лиц, управлявших под его общим руководством центральными ведомствами. Они непосредственно ему подчинялись и входили к монарху со всеподданнейшими докладами. Россия во многом оставалась государством, определяемым в специальной литературе как вотчинное, где высшая государственная власть функционирует и воспринимается подданными как продолжение права собственника, где правитель-властелин является одновременно и суверенным государем, и собственником, обладателем. Эти черты нашли отражение и в полном титуле российского императора.

Всегда острым, болезненным оставался вопрос о законе, о соблюдении норм права, без чего невозможно сохранить стабильность общества, гарантировать не только свободу и права граждан, но обеспечить элементарную безопасность населения. При абсолютистском строе монарх формально является единственным творцом законов. Но на практике реальная власть всегда была в руках «аппарата», как отмечали знатоки старины, полнота принадлежала не государю и даже не боярам, а приказным дьякам, которые могли нелюбый им указ так упрятать, что и Тишайший не мог отыскать нужную ему грамоту. Впервые Россия со всевластием и произволом приказных дьяков как с общенациональным бедствием и прообразом бюрократии столкнулась еще в XVII в.

В России, возможно, острее, чем в других государствах, ощущалась неразрывная связь между укреплением законности и обузданием «приказных», преодолением бюрократических извращений — этого злокачественного «средостения», клином вонзившегося между монархом и народом, нарушая связь государя с его подданными, без которой не может быть прочным державное строение.

Еще в начале XIX в. был поставлен вопрос о необходимости выделения законов в особый, высший ранг государственных нормативных актов; была произведена кодификация накопленного нормативного материала, создан Свод законов, образован законосовещательный Государственный Совет, повышена роль Правительствующего сената. Однако вплоть до реформ 1904–1907 гг. в России отсутствовало конституционное понятие закона. Основным формальным признаком закона в государственном праве XIX в., как правильно отмечали юристы (Н. М. Коркунов, Н. И. Лазаревский), оставалось «высочайшее утверждение», включая и устное повеление монарха. При этом такие аспекты законотворчества, как законодательный почин, форма нормативного акта, участие в его подготовке Государственного Совета, Кабинета министров, а в его издании — Сената и другие аспекты на практике не принимались во внимание. Правоведы делали попытки для укрепления законности выявить существенное различие между законом-актом, одобренным Государственным Советом, утвержденным царем, изданным Сенатом, с одной стороны, и высочайшим указом императора или устным его повелением — с другой. На практике соблюсти подобное формальное разграничение между законом и повелением императора было чрезвычайно трудно.

Нарастание в обществе требований о создании высшего органа народного представительства, преобразования Государственного Совета с наделением его законодательными правами было не в последнюю очередь связано именно с осознанием пагубности беззакония, с размыванием самого понятия «закон», растворением его в потоке волюнтаристских распоряжений.

Этот застарелый недуг («размывания законов») русской государственной жизни не был преодолен и в конституционный период нашей истории.

Конституционные реформы, которыми ознаменовалось начало XX в., с одной стороны, были подготовлены всем ходом русской жизни; они вызывались потребностями экономики, социально-классовыми сдвигами, эволюцией государственно-политических структур, развитием духовной культуры, влиянием европейского, позже и японского (революция Мейдзи) опыта. С другой — громадную роль в создании условий для их проведения сыграла позиция интеллигенции, ее элитарных, высших слоев, все более прочно враставших в правительственные структуры. Российская интеллектуальная элита, воспитанная на европейском Просвещении, говорившая по-французски, получившая образование в немецких университетах, помешанная на английском парламентаризме, страстно желала заполучить те же политические права, играть ту же роль в государственной жизни, которую уже имели европейские их коллеги.

Падение крепостного права, образование земств и городского самоуправления, судебные уставы 1864 г. — отмена рекрутчины, предоставление личной свободы 50 млн бывших крепостных крестьян — открыли новую эпоху в русской истории, постепенно создавая условия для будущего конституционного строя.

Решающую роль в конституционных преобразованиях сыграл революционный фактор, давление освободительного движения заставило правительство, вопреки желанию, проводить реформы. Известный тезис, что реформы являются побочным продуктом классовой борьбы, реформы — «это не более как недозревший плод революции» (Л. Троцкий), оказал огромное влияние на общественную мысль, отразился в историографии. Не отрицая роли революционного фактора, нельзя не заметить, что в связке «революция» и «реформа» имеет место их обоюдное воздействие.

Русская история полна примеров негативного воздействия фактора политического радикализма, особенно крайнего экстремизма, на весь ход общественного развития и особенно эволюцию государственных высших властных структур. История не подтверждает расхожие мысли, что угнетение справа — это реакция, а насилие слева — это прогресс. Бывает и наоборот, когда насилие, левый радикализм порождает общенациональные трагедии или надолго «подмораживает» страну. Не уходя слишком далеко вглубь веков, можно указать, например, что восстание декабристов окончательно похоронило конституционные проекты, подготовленные при Александре I, что восстание 1830 г. в Царстве Польском смело польскую конституцию 1815 г., дарованную полякам Александром I; что убийство Александра II в день утверждения им проекта преобразования Государственного Совета, включения в его работу выборных от земств и городов на тридцать лет отодвинуло конституционные преобразования. Наконец, в исследуемый период проявление этой роковой тенденции видно в убийстве министра внутренних дел Сипягина, и как раз в начале его работы по подготовке закона о создании Государственной Думы. Реализация этого замысла императора Николая II была отодвинута по меньшей мере на два-три года и проходила уже в экстремальных условиях. К сожалению, эта тенденция проявилась и в более позднее время вплоть до наших дней. Полагаю, что этот срез истории, а именно — анализ негативной роли революционного фактора в законотворческом процессе, заслуживает специального изучения.

Говоря об условиях, истоках, предпосылках конституционных реформ начала века, нельзя не отметить, что ярким проявлением связи времен, влияния Великих реформ 1860-х гг. является то обстоятельство, что ведущую роль в этих преобразованиях, в создании и деятельности Государственной Думы и нового Государственного Совета играли лица — создатели конституционных проектов 1860–1870-х гг. (П. П. Семенов-Тян-Шанский, С. А. Муромцев, Д. М. Сольский, И. Л. Горемыкин, В. К. Плеве и др.). И конечно же, не случайно появление в истории Думы сыновей известных славянофилов — Хомякова, Самарина, Трубецких и Долгоруких.

Конституционные преобразования, естественно вытекающие из всего хода русской истории, проходили, однако, в экстремальных условиях — в обстановке общенационального кризиса. Роковую роль сыграла война с Японией — тяжелые поражения, неожиданные и оскорбительные для чувства национальной гордости великой нации, обострили ситуацию, подорвали престиж власти и создали ситуацию, когда просто не находилось оптимальных решений для выхода из общенациональной трагедии. Сложившуюся ситуацию хорошо выразила тогда возникшая, жизнью порожденная ленинская формула: «низы» не хотят, «верхи» не могут жить по-старому.

Параллельно с революционными токами общественной жизни реформаторы во главе с императором шли порой по бездорожью, перепаханному в первые десятилетия XX в. взрывами японских фугасов.

Несомненно, существует не просто хронологическая близость, но и глубинная связь между двумя потоками событий: с одной стороны, Порт-Артур, Ляолян, Мукден, Цусима, а с другой — Кровавое воскресенье, Октябрьский манифест, залитая кровью Пресня, восстание моряков, стачки, возникновение Советов, созыв и роспуск Государственной Думы.

Конституционные преобразования, предпринятые императором Николаем II, не были временным волеизъявлением: они тщательно готовились опытными правоведами, редактировались, обсуждались. Эти преобразования заняли ряд лет.

Их историческая значимость неоспорима, как результат сложения сил реформы и революционного натиска. Однако реформы, проведенные в чрезвычайных условиях и наспех, призванные спасти династию, народ, державу, смогли лишь отсрочить исполнение смертного приговора Романовым.

Вместе с тем важно уяснить, что речь идет по существу о первой российской конституции, к сожалению позже охаянной и несправедливо полузабытой, впервые введенной в жизнь.

Конституция 1906 г. вошла в жизнь, несмотря на все ее видимые недостатки. Ее достоинство уже в том, что она десять лет действовала, тогда как все предшествующие конституционные порывы, которыми так богаты прошлые столетия, оставались в чернильнице или, в лучшем случае, в архивохранилищах.

Первым шагом на конституционном пути Николая II как державного вождя был указ от 12 декабря 1904 г. «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка». Указ был подготовлен министром П. Д. Святополк-Мирским. В нем учитывались как предшествующие законопредположения начиная с М. М. Сперанского, так и собранный В. К. Плеве материал и либеральные пожелания земского съезда (ноябрь 1901 г.). В проекте указа был пункт о народном выборном представительстве, но он был вычеркнут. По настоянию С. Ю. Витте в ходе реализации этого указа был принят ряд важных постановлений по обеспечению свободы, прав гражданских, в том числе закон о веротерпимости.

К идее привлечения выборных от населения лиц к законотворчеству, похороненной Витте, пришлось вскоре вернуться.

18 февраля 1905 г. был опубликован рескрипт на имя нового министра внутренних дел А. Г. Булыгина, предписывающий обеспечить привлеченных и «избранных от населения людей к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предложений». Речь шла о создании законосовещательного органа, создаваемого на выборной основе в помощь монарху и его министрам.

Заместителем (товарищем) министра С. Е. Крыжановским были тогда же разработаны «Соображения» о совещательной Государственной Думе, получившей в литературе наименование Булыгинской. Особое совещание под председательством графа Сольского (вскоре ставшего председателем Государственного Совета) рассмотрело их 24 мая 1905 г. и передало в Совет министров, который обсудил и одобрил их на заседании 25–28 мая 1905 г.

Эти проекты исходили из принципа преемственности правительственной политики, предусматривали сохранение абсолютной монархии, а представительство предполагалось осуществить в формах, выработанных еще во времена Александра II. Само же название органа — Государственная Дума было взято у М. М. Сперанского. Однако нельзя не отметить, что если у великого реформатора предусматривалось создание стройной, единой по вертикали и горизонтали всероссийской представительной системы власти (от волостной до Государственной Думы), то у его эпигонов Дума выглядела как древо без корней, ибо не имела, в отличие от проекта Сперанского, соответствующих структур в губерниях, уездах, волостях.

В своих воспоминаниях С. Е. Крыжановский дает выразительную картину всего хода обсуждения проекта Булыгинской Думы, которое шло одновременно с разработкой избирательного закона. «Остановились на совещательном выборном собрании — Думе. С принятием этого решения было, конечно, ясно, что этой постановкой предрешался и вопрос о значении учреждения. Собравшись в этом виде и в огромном количестве, „выборные от населения“ неизбежно должны были опознать себя как народное представительство и не могли примириться с подготовительным значением. Это был, конечно, будущий парламент. И казалось бы, раз став на эту точку зрения, следовало сделать шаг дальше и предложить, хотя бы в скромных пределах, подлинную конституцию. Но Булыгин не сознавал этого, как, впрочем, долгое время поступало правительство даже после 17 октября 1905 г., не решаясь признать наличие конституции».

По свидетельству С. Е. Крыжановского, система выборов требовала большой осторожности. Не было сомнения, что, при совершенной неподготовленности массы населения, крайние течения мысли могли первое время взять верх и опорочить надолго самую мысль о народном представительстве. Это вызывало много сомнений. Сословные выборы, в сторону которых клонилось сочувствие многих влиятельных лиц в правящих кругах, были, очевидно, невозможны за распадением самих сословий. Остановились на особых выборах, построенных по образцу земских, протекающих в точном соответствии с ними и заканчивающихся образованием в уезде избирательного собрания, представляющего как бы нарочито созванное уездное земское собрание, в образовании которого население уезда должно было участвовать на тех же основаниях и в том же численном соотношении сил, как и в избрании уездных земских гласных. При оценке хода работы по созданию так называемой Булыгинской думы следует иметь в виду, что на А. Г. Булыгина возложено было поручение единственно лишь выяснить те основания, на которых представлялось бы возможным установить участие выборных от населения лиц в обсуждении законодательных предположений. Засим, в силу высочайшего рескрипта, эти общие основания подлежали обсуждению Совета министров, а окончательная разработка проекта закона об участии выборных в делах законодательства возлагалась на Особое под председательством того же Булыгина совещание. Как шел этот процесс, свидетельствует современник.

«В соответствии с этой задачей, — писал Крыжановский, — соображения Булыгина, изложенные в форме записки, завершились перечнем вопросов, подлежавших обсуждению Совета министров. К записке был приложен составленный мною собственно для наглядности примерный набросок „Учреждения Государственной Думы“ и „Положения о выборах“, соответствовавший в главных основаниях суждениям совещания и выводам записки, а в подробностях мною обработанный по руководству тою главным образом мыслью, что при введении в столь разношерстном государстве, как Россия, начал народного представительства и при совершенной неизвестности, каково будет это представительство (в то время никто решительно этого не знал). Необходимо точно определить в законе все устройство и порядок действий вновь создаваемого учреждения, оставляя возможно менее места усмотрению в определении внутренней структуры учреждения будущим случайным составам первых выборных Русской земли. При составлении этого первого „Учреждения“ приняты были к руководству распорядок Государственного Совета и предположения Сперанского об устройстве Думы, сохранившие во многом свое значение до наших дней. В марте работы были окончены и тайна осталась настолько соблюдена, что в печать не проникло сведений даже о лицах, которые делом этим занимались.

Труд Булыгина представлен был Его Величеству, и последовал долгий промежуток ожидания. Было ясно во всяком случае, что на этом шаге нельзя останавливаться и следовало сделать дальнейший. Создавая зачатки народного представительства, необходимо было устроить и правительство. Пользуясь свободным промежутком, я набросал проект объединения правительства, впоследствии представленный С. Ю. Витте и легший в основу нового „Учреждения Совета министров“. Но Булыгин слышать об этом не хотел и дальше предположений о Думе не шел. Из слов его понял, что Его Величество колеблется и что разные придворные течения стремятся опорочить в глазах его даже тот скромный шаг, которым являлся булыгинский проект. Положение было весьма сложное, и малейшая случайность могла на несколько лет отодвинуть преобразование, положившее прочное основание объединению национального самосознания и созданию русской гражданственности.

Все обошлось, однако, благополучно. Его Величество соизволил на внесение проекта, но не в Совет министров, а в Особое под председательством графа Сольского (председателя Госсовета. — А. С.) Совещание, представлявшее тот же Совет министров, но усиленное несколькими сановниками. Основные вопросы, выдвинутые в записке и вообще вытекавшие из дела, вовсе не подвергались обсуждению. Совещание сразу ухватилось за готовый, хотя и явно несовершенный, набросок и без долгих околичностей положило его в основание своих суждений».

Как только коснулись проекта, обсуждение разменялось на мелочи. К тому же сказалось свойственное поколению либеральных советников вроде Сольского и Фриша (член Госсовета, позже его председатель. — А. С.), отсутствие и государственной мысли, и национального чувства. Каждый предлагал свои поправки, исходя один — из одних, другой — из других оснований. Пройдя все, возвращались к началу, чтобы снова возбуждать те же споры, разбавляемые вновь возникшими мыслями. В конце концов после седьмой правки граф Сольский, открывая заседание, должен был сознаться, что после стольких трудов Совещание испортило первоначальный проект, который, по мнению его, был последовательнее и лучше. Под действием этого соображения стали вновь рассматривать законопроект, восстанавливая многое по-первоначальному.

Еще хуже обстояло с частью, касавшейся выборов. Порядок в видах простоты был укорочен исключением уездного избирательного собрания, и выборы от отдельных разрядов населения проведены отдельными путями прямо в губернское избирательное собрание. Это был удар в самое сердце так называемой булыгинской системы. В выборы членов думы внесено было этим самым начало крайней случайности. Представительство живого целого — уезда, долженствовавшее дать в качестве выборщиков, а затем членов Думы от губернии, естественных и весьма знакомых вождей местного общества, обратилось в случайное собрание лиц, вынырнувших наверх в губернии на громких словах и всякого рода программных пузырях.

Выступал в утроенном значении вопрос о распределении выборщиков между отдельными разрядами местного населения, определявшем собою общий состав Думы. Он был решен с плеча, не заняв даже целого заседания. После недолгих разговоров решили распределить выборщиков в соответствии с размерами прямых налогов и местных сборов, лежащих на землях и других недвижимых имуществах каждого разряда избирателей. Это значило наполнить Думу крестьянством, то есть худшее, что могло быть для начала. Трое суток считали мы на арифмометрах и распределяли выборщиков согласно налогам. Получилась таблица, давшая в результате Первую Думу.

Как видим, Крыжановский в мемуарах особенно подчеркивал преемственность всей законотворческой реформаторской работы. На обсуждение Совещания был предложен план образования народнопредставительного органа путем введения в состав Государственного Совета представителей земств и городов. Этот проект восходит своими истоками еще к эпохе Великих реформ, когда его выдвигал министр внутренних дел П. А. Валуев, опиравшийся на поддержку великий князь Константина. Позже этот план неоднократно обсуждался, но так и не был принят. Последний раз попытку воскресить, актуализировать эту идею предпринял Крыжановской при министерстве князя Святополк-Мирского, но она была вновь неудачной. То же повторилось и на сей раз. Булыгин опасался народного представительства, пытаясь, по словам Крыжановского, «возможно затушевать вводимое в русскую жизнь новое начало и законопатить его в медвежий угол». Замысел расширения Госсовета или образования Госдумы путем привлечения представителей земств и городов на выборных началах казался министру особенно опасным, ибо вел к укреплению одновременно и земств и Госсовета или Думы, создавая единую по вертикали народопредставительную власть. Как выразил эти опасения министр Крыжановский, возникала бы «опасность утверждения политиканства в земствах, которые могли бы стать как бы разветвлением Государственной Думы», причем последняя получила бы прочные связи, опору в сложившейся земской среде. Это давало бы органам народного представительства весомые преимущества в случае их столкновения с правительством.

Мысль о преобразовании Госсовета была отвергнута. И можно согласиться с Крыжановским, что Совещание тем самым совершило ошибку, сойдя с пути, указанного еще Сперанским (то есть единства органов власти снизу доверху).

Как бы ни было, но Совещание Булыгина не решилось опереться на земства.

По мнению С. Е. Крыжановского, это было связано с тем, что образованное меньшинство (элита), как правящая бюрократия, так и оппозиционный либерализм, были убежденными сторонниками «перестройки российской государственности по западным нормам». Руководящие «столпы», как в Совете министров, так и в Государственном Совете и особом при оном Совещании (Витте, Сольский, Фриш, Нольде, Гильденбрандт), при разработке важнейших правовых актов, выработке курса реформ, по словам Крыжановского, чрезмерно увлекались западными либеральными идеями, раскрывая «отсутствие и государственной мысли и национального чувства». Очень часто эти «архонты» портили обсуждаемые «первоначальные проекты, которые были и последовательнее, и лучше». В образованном обществе возникла ситуация своего рода духовной диктатуры западников, в обстановке которой даже такие убежденные почвенники-земцы, как авторитетный Д. Н. Шипов (председатель московской земской управы), вынуждены были подчиняться диктату господствующего западничества либерально-конституционных тонов.

Просвещенные деятели России, в руках которых оказалась судьба реформ, начатых императором, говорили по-французски, обучались в немецких университетах и вздыхали по английской Хартии вольности. «Веяло космополитизмом, и, казалось, уходила в глубь веков Святая Русь», — отмечал С. Е. Крыжановский.

Прямое, непосредственное и весьма активное участие в преобразованиях, в создании Положения о Государственной Думе и закона о выборах принимал Николай II. Как свидетельствуют участники дела, император встречался с разработчиками проектов, проводил под своим руководством обсуждение важнейших правовых актов в Совете министров на Особых совещаниях и комиссиях, обнаружив при этом хорошую осведомленность в документах, «в которых легко и точно разбирался».

Император требовал, чтобы при проведении реформ строго соблюдалось равенство вероисповедания и были надежно ограждены интересы православной церкви, как веры государственно образующего народа, а равно «право каждого русского чувствовать себя дома на всем протяжении империи». Император обратил при этом внимание на истоки «русского национального ядра», великорусского центра (базы империи), заметно отстающего по темпам развития от западных и южных регионов. «Хиреющий русский корень» надобно было поддержать путем быстрого освоения богатств Сибири, Дальнего Востока, степного края, переселения в эти малообжитые края населения из коренных губерний, оказавшихся в ситуации аграрного перенаселения.

Окончательная редакция указанных законопроектов была создана после их детального обсуждения на специальном авторитетном совещании высших сановников и великих князей, заседавших под председательством Николая в Петергофе в июле 1905 г.

На Особом совещании император твердо настаивал на самом широком представительстве крестьян в созываемой Думе. Он заявил, как свидетельствуют источники, что проект избирательного закона как раз этого не обеспечивает: «Я не убежден, что в случае утверждения (его) в Думу вообще попадут крестьяне… Нужно дополнить статью правилом, что от каждой губернии крестьянскими выборщиками избирается отдельно не менее одного крестьянина».

Царь был прав. По проекту Совмина по 21 губернии предусматривалось избрание только одного депутата, и, естественно, крестьяне в это число не попадали. И следовательно, по этим губерниям нужно предусмотреть специальное представительство для крестьян. Обмен мнениями был столь поучителен, что позволим себе описать его.

Императора поддержал обер-прокурор Святейшего синода Победоносцев: «Сословия распались и растерялись. Исторические предания твердо держатся в одном крестьянстве <…> крестьянство — господствующее зерно населения, и для законодательства голос его важнее всех, надо, чтобы крестьяне не через посредство других лиц, а сами могли сказать, что для них нужно».

Профессор Ключевский подчеркнул, что вопрос о достойном представительстве крестьян — это «центр тяжести» всего дела. Несомненно, что при многоступенчатых выборах крестьяне в волостях будут из своей среды избирать в качестве представителей крестьянского мира лиц, «наиболее способных отстоять интересы своего сословия». Задача сводится к тому, чтоб и в уезде и в губернии эти крестьянские представители не были бы потеряны в разномысленных собраниях выборщиков. «Мне, — послышался голос царя, — представляется правильной мысль предоставить крестьянам право выбирать из своей среды членов Думы».

«Дума оправдает себя, — говорил А. А. Нарышкин, — только в том случае, когда в ней будет достаточное количество членов из внутренних наших губерний, население которых принимало деятельное участие в создании государства Российского».

Без участия в работе Думы представителей всех сословий и профессий, и прежде всего крестьян (это 80 % всего населения), невозможно было обеспечить избрание в Думу лиц, способных «поставить интересы общего блага и пользы государственной выше своих личных выгод».

Как показывает опыт земств, особенно уездных, где крестьяне шире представлены, нежели в губернских, именно они часто обеспечивают «деловитость в работе и близость к жизненным нуждам, принимаемых земствами решений, что крестьянам свойственны и жизненная мудрость и особая манера выражения —„эпическая речь“».

За это образное выражение зацепился министр финансов Коковцов, отличавшийся склонностью к холодному сарказму, бросив реплику, что неграмотные, неопытные мужики будут в Думе «пересказывать эпическим слогом то, что им подскажут другие». Император прервал филологические упражнения министра: «Я согласен с тем, что такие крестьяне с цельным мировоззрением внесут в дело больше здравого смысла и житейской опытности».

Позиция императора, занятая в ходе Петергофского совещания, станет более понятной в сопоставлении с его публичными выступлениями, в которых он раскрывал свои подходы к разрешению самого острого вопроса русской жизни — аграрно-крестьянского, земельного. Император убеждал дворян отказаться в пользу крестьянства от части своих земель (за выкуп, конечно), повторив то, что было сделано в 1861 г. членами императорской фамилии, говорил, что Романовы должны подать в этом пример всему благородному сословию (Николай не был понят и поддержан своими кузенами, но это другая ипостась, и к ней мы еще вернемся).

Выступая перед крестьянами, император говорил им:

«По моим указаниям вырабатываются теперь меры для облегчения наиболее нуждающихся в земле трудящихся на ней крестьян <…>.

Созывается Государственная Дума, и совместно со мною она обсудит, как это лучше решить. На меня вы все можете рассчитывать. Я вам помогу, но помните всегда, что право собственности свято.

Благо всех сословий государства мне одинаково дорого, и при земельном устройстве крестьян право вашей собственности остается неприкосновенным.

Благо народа — превыше всего! Будет ли оно обеспечено?! Вот чем следует руководствоваться», — наставлял царь министров.

Однако этих обещаний император не исполнил. Историческая власть не создала такой программы разрешения аграрного вопроса, который отвечал бы мужицким чаяниям, их стремлениям получить от царя-батюшки всю землю, всю волю, то есть свободу от чиновничьей тягостной опеки и барского гнета. Через полгода собравшиеся в апреле 1906 г. в царских чертогах крестьяне не услышали из уст их хозяина установку на всеобщее равнение, на справедливое распределение «божьей земли» по едокам, по душам, по трудовой норме. А без этого в мужицком понимании нет правды-справедливости, нет общего блага. Диалога исторической власти с крестьянским миром в Таврическом дворце не произошло. Это скорее был разговор глухих с немыми. Но летом 1905 г. в Петергофе царь был преисполнен самых лучших радужных надежд, изготавливая приглашения крестьянам в «Государеву Думу».

Именно так пожелал назвать предстоящий орган император. По-видимому, перед его мысленным взором вставал Земский собор времен Алексея Михайловича, собравший выборных от всех земель.

Царские советники в Петергофе не поддержали в этом императора, желавшего править как встарь, заявив ему, что соборы всея Русской земли — это архаизм, седая невозвратимая древность, что на дворе не XVII, а XX в. и лучше именовать Думу не Государевой, а Государственной, подобно коронному Совету. На том и сошлись, так и порешили. Но была ли задуманная Государственная Дума совещательная аналогом Земского собора?!

Утверждение Петергофским Особым совещанием Учреждения Государственной Думы как законосовещательного органа означало снятие с повестки дня в работе правительственных органов вопроса о Земском соборе (Совете всей Русской земли). Историческая власть встала на путь конституционных преобразований, руководствуясь западноевропейскими образцами. Правда, пока готовились сделать лишь первый шаг на этом пути, ведущем к конечной станции, именуемой парламентарная республика. Но окончательно ли ушла в небытие идея Земского собора? Не было ли с нею связано появление в том же году Совета рабочих депутатов как самобытной русской формы народовластия? Ограничимся пока постановкой этой проблемы и вернемся к основной теме исследования.

Законосовещательная Государственная Дума имела явно переходный характер. Разработчик ее проекта С. Е. Крыжановский считал возможным ее дальнейшее развитие в сторону Земского собора («широкого представительства по сословиям и чинам». То есть по социально-профессиональному положению). Жизнь повела народное представительство по иному парламентарному пути.

Именно переходный характер Думы, получившей название Булыгинской, предопределил ее нежизнеспособность, отторжение этого проекта как левыми, так и правыми политическими силами. Страна шла к октябрю (первому — образца 1905 г.).

С. Е. Крыжановский вспоминает: «Уже с самого начала поднялся поход против законосовещательной Думы. Политическая незрелость общества проявилась во всей полноте. Самые умеренные кричали едва ли не более всех. Газеты твердили, что такая Дума недостойна общества, что никто в нее не пойдет и прочее. Шум рос, и голоса благоразумных в нем тонули. Начались забастовки на железных дорогах, и хотя все это была одна лишь оперетка, поражавшая воображение своею новизною, но во главе правительства стоял граф Витте — человек трусливый, легко терявшийся и совершенно не знавший России».

Концепция законосовещательного представительства, предусматривавшая существование двух законосовещательных учреждений бюрократического и выборного характера, нашла правовое закрепление в трех актах 6 августа: 1) Высочайший манифест об учреждении Государственной Думы, 2) Учреждение Государственной Думы, 3) Положение о выборах в Государственную Думу. Эти правовые акты так и не были применены, но громадное историческое значение их очевидно. Оно заключалось в том, что в область верховного управления была введена, наряду с единодержавием, новая структура власти, опирающаяся на народное избрание.

На этом этапе трансформации государственного строя были решены две задачи, а именно: создание народного представительства законосовещательного характера в качестве постоянного учреждения и оформление права отклонять законопроекты большинством в две трети голосов (Думы и Госсовета) в соответствии со статьей 49 Учреждения Государственной Думы. Это предполагало порядок, при котором законопроекты не могли быть предоставлены на утверждение монарха и стать законом без вотума народных представителей. Права Думы являлись умеренными, но все же могли служить ограничением абсолютной власти монарха в области законодательства. Так возникла ситуация, облегчающая переход к конституционному строю.

Следующий этап конституционных реформ — это период от октября 1905 г. до мая 1906 г. Преобразование государственного строя на конституционных началах протекает, как выше уже отмечалось, в сложных условиях, порожденных войною и революцией. В указанное время разрабатываются, обсуждаются и принимаются важнейшие юридические акты, составившие правовую основу государственной реформы 1905–1906 гг., в результате которой в России возникает система конституционной монархии. К числу этих актов относятся Манифест 17 октября 1905 г., Учреждение Госдумы и преобразование Государственного Совета; Бюджетные правила 8 марта 1906 г., Основные законы (новая редакция).

Обновление законодательства завершилось пересмотром состава Основных законов, приведенных в систему еще М. М. Сперанским. Некоторым законам была дана новая редакция. Все это явилось фактом оформления первой российской конституции, хотя акта с таким названием и не было издано.

Октябрьский манифест

В первых числах октября 1905 г., вскоре после заключения мира с Японией в Портсмуте, Витте был назначен председателем Совета министров. Первый российский премьер предложил императору Николаю II выбор между двумя путями подавления революционного движения: либо введение жесткой диктатуры, облеченной всеми правами чрезвычайного положения; либо переход путем реформ к конституционному строю.

В те тревожные дни в дневнике императора появляются записи об утомительных изматывающих занятиях, долгих совещаниях с Витте, Горемыкиным и другими сановниками и членами императорской фамилии, о его личном участии в редактировании Манифеста 17 октября. В итоге проделанной работы краткая запись: «Подписал Манифест в 5 часов. После такого дня голова сделалась тяжелою и мысли стали путаться. Господи, помоги нам, спаси и усмири Россию»1.

«18 октября. Сегодня состояние духа улучшилось, так как решение уже состоялось и пережито…»

«19 октября. Все находится в каком-то чаду».

«27 октября. В Кронштадте беспорядки и разгромы. Добиться известий трудно, телефон не действовал. Ну уж времена!!»

«1 ноября. Был очень занят. Познакомился с человеком божьим — Григорием из Тобольской губернии» (это первое упоминание в бумагах Николая II о Распутине — удивительное совпадение событий: революция, конституционный Манифест и явление «божьего человека» в состоянии «какого-то чада», «путаницы мыслей»).

В часы горестных раздумий рядом с царем ближе других оказались Витте и Распутин. Ни Гермогена с Пожарским, ни нового Сперанского рядом с троном не оказалось. В свое время Павел I напутствовал Суворова в итальянский поход словами: «Иди спасай царей». Через столетие надобно было спасать русского царя, и оказалось, что некому. С. Ю. Витте судьба отвела роль спасителя династии и империи. Николай II не без внутреннего сопротивления внял советам этого, по его определению, «политического хамелеона». Людская молва окрестила министра графом Полусахалинским. К нему, его услугам обратился в тягостные дни государь император тогда еще великой державы.

В разгар кризиса в письме к матери Николай так излагал мотивы принятия ответственного решения:

«Наступили угрожающе спокойные дни. Полный порядок на улицах, но в то же время каждый знал, что что-то должно произойти. Войска ожидали сигнала, но другая сторона не начинала. У каждого было чувство, как перед надвигающейся летней грозой. Нервы у всех были на грани и необычайно взвинчены… В течение всех тех ужасных дней я постоянно встречался с Витте. Часто мы встречались рано утром и расставались только с наступлением ночи. Имелось только два возможных пути: найти энергичного полководца, чтобы подавить мятеж силой. Тогда появилось бы время перевести дух, но совершенно ясно, что пришлось бы применить силу еще и еще в течение нескольких месяцев, что означало потоки крови, и, в конце концов, мы оказались бы в точно таком же положении…» «Другим путем было: дать народу гражданские права, свободу слова, печати, а также все законы, утверждающие статус Думы, что, конечно, привело бы к конституции. Витте энергично защищал этот путь. Он сказал, что, хотя и этот путь не без риска, но он единственно возможен в настоящий момент. Почти каждый, с кем я имел удобный случай посоветоваться, был того же мнения (особенно энергично на этом настаивал великий князь Николай Николаевич. — А. С.). Витте ясно дал мне понять, что он согласится стать председателем Совета министров только при условии, что его программа будет принята и в его действия не будут вмешиваться. Он… подготовил Манифест. Мы обсуждали его в течение двух дней, и в конце концов, уповая на Божью помощь, я подписал его… Мое единственное утешение — что это желание Господа и это важное решение выведет мою дорогую Россию из состояния невыносимого хаоса, в котором она пребывает уже около года»2.

Взвешенные, выстраданные оценки Николая II признают видную роль Витте, но в них звучат и отголоски недовольства действиями министра, давшие повод для великосветских сплетен о том, что министр вырвал у государя конституцию. И то и другое имело место.

В начале октября Витте из разговоров с графом Сольским, возглавлявшим Особое совещание по разработке законов в развитие Манифеста 6 августа о Госдуме, убедился, что работа Совещания зашла в тупик, были споры о конституции и диктатуре, но решения не находилось. Витте даже вкладывает в уста Сольского слова «без вас я не вижу выхода», сказанные одним графом другому со слезами на глазах.

По-видимому, Витте не очень преувеличивает растерянность графа Сольского. Оппонент Витте генерал Мосолов дает примерно ту же картину безрезультативности работы Совещания, члены которого утонули в противоречивых суждениях, даже либералы: «Все признавали [ее] необходимость, но в чем же она должна выразиться <…> сторонники конституционного правления не имели малейшего понятия о порядке выборов в представительные органы и создания работоспособного органа… отделывались общими местами и заявляли, что о деталях позаботится уже Сергей Ефимович Крыжановский (государственный секретарь пользовался в высших сферах репутацией тонкого юриста, добавляет Мосолов)»3.

Витте трезво оценил обстановку. Время для рассуждений и споров прошло. Нужны немедленные действия, или открытие военной диктатуры, или провозглашение конституционных свобод, более решительное, чем это было сделано 6 августа.

Витте вернулся в Петербург в середине сентября и как председатель кабинета включился в обсуждение реформ, перестройки работы правительства. В связи с предстоящим по указу 6 августа созывом Думы обсуждается план объединения работы всех министерств и создания Совета министров. На пост премьера претендует Витте. Споры вокруг реформ правительства и созыва Думы будоражили умы. Интеллигенция, недовольная тем, что ее избирательные права были сильно ущемлены, выдвигала лозунг бойкота законосовещательской Думы, созыва Учредительного собрания и апеллировала к рабочим, которым вообще не был открыт доступ в Думу. В исходе первой декады октября 1905 г. начались стачки железнодорожников, грозившие перерасти во всеобщую политическую забастовку, что и произошло вскоре.

Делегация железнодорожников явилась к Витте и передала ему требования бастующих. Они сводились к созыву Учредительного собрания на основе «четыреххвостки»: отмена военного положения, провозглашение политических свобод, право рабочих на забастовку и введение восьмичасового рабочего дня. Аналогичные требования принимались на съездах и собраниях земских деятелей. С земской оппозицией, ее требованиями Витте был тесно связан, в частности, через редакцию «Права» и ее руководителя И. В. Гессена.

С учетом сложившейся обстановки на основании резолюций земских съездов Витте создает в эти дни специальную программную записку для вручения императору. Этот документ, написанный чиновником И. Я. Гурляндом, разительно отличается от известной записки «Самодержавие и земство», о которой говорилось выше. Витте развернулся и занял прямо противоположные своим прежним убеждениям позиции. Он уже не нападает на принципы самоуправления, он славит «освободительное движение», которое никогда не затихает на Руси: то теплится, как раскаленный уголь в золе, то ярко вспыхивает. Его корни граф усматривает в вечевых традициях, республиках Новгорода и Пскова, в казачьем самоуправлении, в заговорах петрашевцев и декабристов, сваливая в одну кучу интеллигентский прозападный радикализм с казачеством, низовой вольницей Поволжья, Дона, Запорожья. Исторический лиризм впавшего в сентиментальность графа заканчивается заявлением, что свобода в природе человека и она должна стать лозунгом правительственной деятельности. Ход исторического прогресса неудержим. Выбора нет: или стать во главе охватившего страну движения, или отдать ее на растерзание стихийных сил. Казни и репрессии только ускорят взрыв. Исходя из изложенного Витте предложил программу спасительных действий, как то: отмену всех исключительных мер и законов, провозглашение свободы и равноправия, законодательной власти, бюджетного права и контроля за действиями администрации, расширения избирательного права и другие реформы «вплоть до экспроприации частной земельной собственности»; предусматривались и решительные меры в национально-религиозной сфере, как то: автономия Польши и Грузии. Надобно заметить, что в Записке допускался и вариант — «пути против течения», но за его исполнение Витте не брался. Позже он писал и уверял, что выдвигал альтернативу: диктатура или конституция. Но в записке, как мы видим, этой альтернативы нет, а есть ссылки на прогресс и противопоставляются реформы и анархия (а не диктатура)4.

Эти предложения Витте были утверждены Николаем II. Обращают на себя внимание прежде всего радикализм в подходе к аграрному вопросу — «вплоть до экспроприации» помещичьих земель; провозглашение равноправия в сословном и национальнорелигиозном вопросах, установление контроля народного представительства за действиями исполнительной власти и даже дарование конституции. Ни одно из этих декларативных пожеланий — в более осторожной форме изложенных в Октябрьском манифесте — так и не было выполнено. Действия правительства (и Совмина во главе с Витте, и самого императора) начиная с конца 1905 г. (после подавления восстания в Москве) — это сплошное лавирование, пересмотр конституционных начал. Но, конечно, дело не только в изменении умонастроений в высших эшелонах власти.

Справедливость требует признать, что предложения Витте были отражением едва ли не господствующего в обществе мнения, что спасение страны в дальнейшем развитии положений, выдвинутых

в Манифесте 6 августа. Выше мы отмечали публикации журнала «Право», редакция которого была тесно связана с Витте. В те дни даже «Новое время» Суворина заявляло: «Идея царской власти гораздо больше может быть потрясена репрессиями, чем узаконением свободы». А когда некоторые газеты заговорили о военной диктатуре, князь Мещерский резко возразил, что диктатура фактически означает упразднение царской власти и нет гарантий, что «диктатор» не станет игрушкой в руках «демократии». Смешно выступать донкихотом грубой силы^5. Фраза Мещерского о донкихоте монархизма разносилась гофмейстером Борисом Штюрмером по салонам и гостиным столицы. И этот человек выступит через 10 лет в роли защитника монархии, сыграв сам роль осмеянного им же рыцаря печального образа.

На основе программной записки был составлен Витте всеподданнейший доклад, утвержденный императором 17 октября («принять к руководству»), а также законопроект о создании Совета министров: «О мерах по укреплению единства деятельности министров и главных управляющих». Основная мысль доклада, как и записки, выражалась в тезисе, что «корни волнений залегают глубоко, они в нарушении равновесия между идейными стремлениями русского мыслящего общества и внешними формами его жизни. Россия переросла форму существующего строя и стремится к строю правовому на основе гражданской свободы… Задачи сводятся к установлению правового порядка. Положение о Думе (6 августа. — А. С.) подлежит дальнейшему развитию… важно преобразовать Государственный Совет на началах видного участия в нем выборных элементов» и т. д.

Витте, замечает С. Ольденбург, настаивал на том, чтобы государь принял его программу. Он теперь связывал свою судьбу с либеральной реформой, рассчитывал, получив назначение, стать несменяемым.

Когда государь заявил, что такие серьезные реформы требуют торжественного провозглашения путем высочайшего Манифеста, Витте был недоволен и пытался возражать. Он предпочел бы, чтобы реформы вошли в общее сознание не как решение государя императора, а как «программа Витте». Этим объясняется, что Николай II, ознакомившись с программой Витте и не единожды выслушав его, в поисках политического выхода из кризиса медлил с одобрением действий графа, заявляя в ответ на его настойчивость: «Я подумаю». Николай II беседовал в те дни, разумеется, и с другими сановниками, в том числе со старым оппонентом Витте бывшим министром внутренних дел И. Л. Горемыкиным, который подготовил свой проект высочайшего Манифеста. Среди кандидатов на новый пост председателя Совета министров кроме Витте рассматривались также И. Л. Горемыкин и А. П. Игнатьев. В конечном счете выбор пал на графа. Возможно, сыграла роль молва, приписывающая исключительным дарованиям Витте почетный выход из войны, порядком всем поднадоевшей и, главное, бесперспективной.

6 октября Витте испрашивает у императора аудиенцию и вручает ему свою записку. 10 октября на повторной аудиенции присутствует императрица, но Николай II еще колеблется. 13 октября Витте было предложено «обсудить деятельность министров» и «восстановить порядок», без чего невозможны реформы: «Только при спокойном течении государственной жизни возможна совместная работа правительства с имеющими быть свободно избранными представителями народа моего», — говорилось в телеграфном повелении царя. Но Витте не взял на себя роль диктатора, усмирителя без предварительного объявления декларации о свободах. Так возникло первое расхождение между царем и председателем кабинета. Последний, прибыв в Петергоф 14 октября, заявил, что простым механическим объединением министерств, смотрящих в разные стороны, вопросы не решишь, смуту не укротишь, что «преобразования должны проходить законодательным порядком через Госсовет и Думу, которой надлежит придать законодательный характер». Расхождение было и в вопросе о путях реализации этого плана. Витте настаивал, чтобы ему было поручено объявить о плане реформ, то есть одобрить его программу. Император же намеревался все даровать подданным от собственного имени. Витте, действуя от имени царя, требовал свободы рук, чтобы намечаемые им меры были переведены из области обещаний в область даруемых актов, осуществляемых премьером, хотя и от имени царя.

В отстаивании своего мнения Витте проявил стойкость, самостоятельность в суждениях, даже упрямство, а эти черты у своих «докладчиков» Николай II не переносил. Так и возникло взаимное нерасположение двух упрямцев. Между Николаем Александровичем и Сергеем Юльевичем был к 17 октября достигнут компромисс.

Было решено, что свободы будут провозглашены от имени государя в специальном Манифесте, но текст последнего подготовил сам Витте и упорно настаивал, чтобы из трех проектов Манифеста был принят без всяких изменений его текст. Все попытки — о них выразительно, подробно рассказано в мемуарах Мосолова — закончились полной неудачей. Накануне подписания Манифеста император направил к Витте Фредерикса и Мосолова, чтобы изменить текст, но после трудных споров все компромиссные варианты были отброшены. «Это было концом нашей дипломатической миссии», — замечает Мосолов, так «окончательно было решено не откладывая, завтра же дать конституцию и назначить Витте председателем Совета министров»6.

Кандидатура Витте, стяжавшего славу опытного, умного государственного деятеля, увенчанного лаврами миротворца, казалась для многих в те дни единственным выбором для противостояния революционному движению. Даже вдовствующая императрица Мария Федоровна, настороженная в отношении германофилов, советовала сыну: «Я уверена, что единственный человек, который может помочь тебе сейчас, — это Витте… Он, несомненно, гениальный человек». По просьбе царя Витте составил меморандум, в котором проанализировал ситуацию и сделал вывод, что существует только одна альтернатива: военная диктатура или конституция. Сам Витте убеждал, что дарование конституции будет более безболезненным путем к окончанию беспорядков. Эта рекомендация приобрела решающее значение, когда она была решительно поддержана великим князем Николаем Николаевичем, двухметровым родственником царя, тогда командовавшим Санкт-Петербургским военным округом. Великий князь, страстно возражая против самой идеи назначения его военным диктатором, вынув револьвер, громогласно заявил: «Если государь не согласится с программой Витте, если он хочет вынудить меня стать диктатором, я убью себя в его присутствии из этого револьвера. Мы должны поддерживать Витте любой ценой. Это необходимо для блага России»7.

Сам Сергей Витте, давший России первую конституцию и первый парламент, не верил ни в конституцию, ни в парламент. Ни в то ни в другое. «Моя конституция у меня в голове; а не в сердце», — сказал он однажды, плюнув на пол. Он был крупным и крутым мужчиной, с массивными плечами и огромной головой. В этой «бадье», как обзывали его в детстве сверстники, находился талантливый административный мозг. Это позволило ему, полунемцу, остзейцу, стать самым влиятельным министром Александра III, а потом и его сына. Высший свет, однако, не принял «выскочку».

Можно сказать, что Николай унаследовал Витте от отца вместе с престолом. Витте гордился, что он, руководя финансами, промышленностью, торговлей, втрое увеличил объем промышленного производства. Этот германофил мечтал сыграть роль нового Бисмарка и лепил российские правительственные учреждения и основные законы по немецким образцам. В дни общенационального кризиса Витте взял курс на создание режима собственной личной власти. Консерватор, гонитель земств, похоронивший либеральный проект князя Святополк-Мирского, вдруг заговорил о парламенте, взлетая ввысь на конституционной волне. Императора он считал человеком «добрым, чрезвычайно воспитанным», но «слабовольным», «полной бесхарактерностью». Николай II, заявлял Витте, «не был создан, чтобы быть императором вообще, а неограниченным императором такой империи, как Россия, в особенности».

«Я знал его крайнюю неопытность». На этом он, собственно, и попытался сыграть. Императрицу он также ставил весьма невысоко, хотя и признавал, что Алекс «не лишена обаяния»8.

Весьма характерно для Витте его отношение к династии. Великого князя Николая Николаевича, оказавшего ему решающую поддержку в принятии решения о Манифесте, министр называет человеком «довольно ограниченным и малокультурным», однако имевшим «громадное влияние на государя». И еще: «Государь находился совсем в руках своей августейшей супруги»9. Но если такими бездарями были августейшие лица, то что ж говорить о других. Трудно не согласиться с мнением генерала Мосолова, который, «читая труды Витте», заявил, что «ненависть проглядывает в каждой строке его воспоминаний», «все неудачи государственного управления являются как бы последствиями характера царя и того, что все ответственные должности были якобы заняты либо идиотами, либо мошенниками, либо интриганами»10.

Обстоятельства появления Манифеста 17 октября исчерпывающе освещены в Служебных записках, возникших по горячим следам. Их несколько: свитского генерала, управляющего кабинетом царя князя Н. Д. Оболенского (лично близкого к императору), управделами Совмина, позже сенатора Н. И. Вуича, деловые записки и мемуарные свидетельства самого Витте и важные дополнительные данные генерала Мосолова^11. Изложение событий Витте, данное в его обширной записке, было известно императору, который, ознакомившись с документом, сказал: «Все написанное было, но верить нельзя. С Витте всегда так. Ему трудно возражать, но в его словах редко чувствуется искренность». Император схватил главное — это крайний субъективизм министра, обходящего факты, ему неугодные. Текст Манифеста был подготовлен в канцелярии кабинета министров, новая редакция документа, сообщенная Витте министром двора Фредериксом и его заместителем Мосоловым, содержала две важные новации, а именно, в отличии от текста Витте, где определенно говорилось, что царь поручает своему министру Витте разработку и проведение в жизнь его волею предназначенных реформ, в новой редакции эти пункты определялись как лично даруемые императором. Было также расхождение в мнении о том, следует ли говорить в Манифесте о законодательном характере Госдумы. После напряженной работы, споров, столкновений Витте отклонил компромиссный вариант и настоял на одобрении его собственного текста. Витте признает также, что в процессе работы над документом он убедился, что ближайшее окружение императора, а следовательно, и он сам ему полностью не доверяют. Убеждены, что он в своих честолюбивых намерениях стремился быть президентом Российской республики. Это подтверждают и авансы германского императора, выданные Витте, ибо император «прозрел в нем» будущего президента^12. Конечно, насчет президента Витте явно перебирал, стремясь придать комичность слухам о его непомерном властолюбии, кружившим по столице (германофильство его не подлежит сомнению).

Витте подробно пишет о том, что последняя доводка текста Манифеста производилась в Петергофе, где укрывался император в те смутные дни, что император лично уточнял отдельные детали текста, советовался с великим князем Николаем Николаевичем и, наконец, в 6 часов вечера подписал документ, перебеленный в канцелярии Министерства императорского двора. Одновременно император утвердил программу работы Совмина по подготовке документов (законов), связанных с осуществлением Манифеста, то есть об изменениях положений о Госдуме и Госсовете, о внесении уточнений в избирательный закон и о новой редакции Основных законов. Не без некоторой борьбы, колебаний и сомнений, вспоминает Витте, «государю императору угодно было вернуть Россию на покинутый ею путь реформ и завершить великое дело своего августейшего деда». Великий князь Николай Николаевич заметил: «Сегодня 17 октября и 17-я годовщина того дня, когда в Борках была спасена династия, и теперь династия спасается от не меньшей опасности происшедшим историческим актом».

К этому можно и нужно добавить, что Витте признает, что в его математически точных описаниях событий 17 октября отсутствуют важные, хотя и эпизодические, факты. Именно те факты, которые не в пользу Витте. Министр признает, что он намеревался «покинуть Россию», ибо в стране все было «совершенно запутано». Ничего доброго не предвиделось, а императору он не доверял: «Я знал государя, знал, что мне на него положиться нельзя, знал его бессилие, недоверчивость, отсутствие всякого синтеза при довольно развитой способности к анализу». Вот так-то! Разложить, мол, может, но собрать, схватить ситуацию и найти единственно верную ей оценку не в состоянии.

Приводим текст Октябрьского манифеста императора Николая II^13:

«Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великой и тяжкой скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным, и печаль народная Его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единству державы Нашей.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга. Мы, для успешнейшего выполнения общих преднамечаемых Нами к умиротворению государственной жизни мер, признали необходимым объединить деятельность высшего Правительства.

На обязанность Правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли:

1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив за сим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

3. Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле.

Дан в Петергофе в 17-й день Октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое, Царствования же Нашего одиннадцатое.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ II».

Интересное свидетельство о появлении Октябрьского манифеста содержат мемуары И. В. Гессена (в его руках был автограф «Воспоминаний» Витте, для нас недоступный, а возможно, и утраченный). Он пишет, что в ночь на 17 октября «Сергей Юльевич стоял на коленях перед государем, умоляя его хорошенько обдумать столь важный шаг. И царь всю ночь молился, прежде чем подписать Манифест». Фактически, добавляет Гессен, Витте в октябрьские дни «предусматривал повторение прецедента 12 декабря 1904 г., когда он рекомендовал исключение „третьего пункта“ (созыв выборных. — А. С.) и теперь предлагал обойтись без Манифеста, а удовлетвориться резолюцией государя — „принять к руководству“ — на его всеподданнейшем докладе о мерах для ликвидации анархии». Но правящие сферы серьезно опасались, что это окружит ненавистного им «франкмасона» ореолом спасителя России, и сами уже настаивали на издании торжественного манифеста от имени императора^14.

В Манифесте в порядке общей торжественной декларации обещались населению гражданские свободы, расширение избирательных прав при выборе уже не в совещательную, а законодательную Думу. Весьма заманчиво звучало обещание о дальнейшем развитии «общего избирательного права», которое можно было понимать и как движение к всеобщему, равному, тайному прямому избирательному праву. Сторонники «четыреххвостки» не случайно позже ссылались и на начала Октябрьского манифеста.

Привлекало внимание и обещание предоставить выборным от народа возможности действительного надзора за действиями исполнительной власти. Право надзора можно было истолковывать как право контроля, вплоть до вотума недоверия министру и его отставки. Однако в самом Манифесте подчеркивалось, что правительство остается императорским («поставленные от нас власти») и, следовательно, кабинет министров не был подотчетен Думе.

В оценке Манифеста 17 октября как среди современников, так и потомков нет единства мнений. Радикалы как прежде, так и теперь говорят о царском обмане: «Царь испугался, издал манифест, мертвым свобода, живых под арест». Либеральная демократия заявляет о провозглашении конституционных начал. Монархисты — о хитроумном масонском заговоре. Спорные суждения через мемуары, дневники проникли в литературу, отразились в искусстве, закрепились в историографии. И. Е. Репин создал картину, посвященную Октябрьскому манифесту, изобразив ликующую толпу. Буйство красок, половодье чувств по замыслу художника передают апофеоз революции. Ликующие петроградцы, буквально дети разных народов, разных сословий — студенты, курсистки, журналисты, мастеровые, политкаторжане и пр. — сошлись в крике «Долой самодержавие!». «На первом плане самодовольная сытая фигура адвоката во фраке с красной розой, а рядом курсистка». По отзывам одних современников, согласных с художником, последнему удалось передать апофеоз революции — свобода завоевана наконец народом, по отзывам других, наоборот, картина показывает «безумные дни», «революция» изошлась в митинговщине, и, наконец, монархисты усмотрели в полотне великого художника изображение темных заговорщических сил^15.

В оценке Манифеста 17 октября главное не забывать, что перед нами декларация «конституционных начал», намерений, принципов, а реализация последних зависела уже от соотношения борющихся политических сил. Это нашло отражение в последовавших затем документах об учреждении Госдумы и Госсовета, издании новой редакции Основных законов (об этом ниже).

Витте отдал приказ Трепову, возглавлявшему силовые структуры, чтобы «полиция не мешала народу ликовать по случаю манифеста о свободах». Ликования не было. В столице слышались залпы, в вельмож, сотворивших «свободы», летели камни. Толпа останавливала придворные кареты даже у Зимнего дворца, высаживала седоков, «слышалась площадная ругань», «летели камни», «раздавались залпы»16. Вскоре за тем последовали новые баррикады, Пресня и новые «иллюминации» в помещичьих усадьбах.

Не случайно император оставался до глубокой осени в Петергофе, откуда было удобнее, чем из Царского Села, бежать за границу. Такой исход событий вовсе не исключался.

Характер основополагающих нормативных актов, определивших на многие годы облик, состав, действия высших государственных властей, невозможно понять вне контекста с политическими реалиями, борьбой политических сил. В той тревожной обстановке высшие сановники империи нередко круто меняли свои взгляды, как образно выразился едкий Победоносцев, у многих «в голове запело сразу по три петуха». «Гонитель земств» граф Витте становится на какой-то час «глашатаем либерализма», диктатор, ультрамонархист генерал Трепов начинает ратовать за формирование ответственного кабинета министров за конституцию по французскому образцу. Едва ли не один Победоносцев предпочел, не изменяя принципам, уйти в отставку, но не проделывать вместе с Витте сомнительные пируэты.

Главное в этом калейдоскопе событий, лиц, поступков, деклараций — это быстро наступившее у императора понимание событий, а именно: Октябрьский манифест вопреки уверениям Витте не принес немедленного успокоения страны, его объявление вызвало не ликование, а скорее возмущение если не всего народа, как утверждали левые радикалы, то, во всяком случае, значительной части интеллигенции (образованного меньшинства, элиты) и простого люда в городе и деревне. О крестьянском требовании всей земли и всей воли премьер забыл. «Опять нас обошли господа перед царем», — негодовали крестьяне. Если успокоения нет, то и все уступки были напрасной жертвой, ошибкой, какую следует незамедлительно исправить, насколько это позволяют обстоятельства. Такова была позиция Николая II в период осени 1905 — весны 1906 г. — то есть перед созывом Думы, в недели и месяцы ее создания.

В который раз русский народ подвела надежда, что одним взмахом меча или росчерка пера по «манию царя» можно все изменить к лучшему, водворить в одночасье спокойствие, обеспечить благополучие, конечно же всеобщее, вызвав благодарность и ликование осчастливленных верноподданных.

Так было и в 1905 г., когда стало ясно, что мгновенного успокоения нет и скоро не предвидится, все взоры с негодованием обернулись к графу Витте — как же, обещал, уверял, успокаивал. И каждое новое сотрясение, новая стачка, иллюминация, убийство вызывали новый приступ негодования.

К прискорбию Витте, ситуация после 17 октября отнюдь не улучшалась, а, наоборот, усложнилась, обагрилась новыми потоками крови. Правые ненавидели премьера за умаление самодержавия, либералы-конституционалисты ему не доверяли, левые боялись, что революция, которую они предвкушали, ускользнет из их рук в случае успеха реформ. «Ничего не изменилось, борьба продолжается», — заявил П. Н. Милюков. Лев Троцкий, писавший в свежесозданной газете «Известия», был более конкретен и решителен: «Пролетариат знает, чего он не хочет. Он не хочет ни полицейского душителя Трепова (начальник полиции), ни либерального мошенника-финансиста Витте, ни волчьей морды, ни лисьего хвоста. Он отвергает полицейский кнут, завернутый в пергамент конституции»17. В отдельных частях России Манифест, вроде бы урезавший права местной полиции на расправу внесудебную, привел прямо к насилию. В прибалтийских провинциях крестьяне выступили против помещиков-немцев и провозгласили целую россыпь крестьянских республик. На Украине и в Белоруссии скопища ультраправых, называющих себя «Черной сотней», выступили против «христопродавцев», этих вечных козлов отпущения. В ряде крупных западных городов вспыхнули погромы. В Закавказье подобные выступления были сделаны против армян. В Польше, Финляндии, Грузии Манифест был воспринят как признак слабости; было общее чувство, что империя разваливается: массовые демонстрации громогласно требовали автономии и независимости. От Кронштадта до Севастополя происходили восстания на флоте. В декабре Московский Совет вывел 2000 рабочих и студентов на баррикады. В течение 10 дней они удерживали правительственные силы, провозгласив новое Временное правительство. Бунт был подавлен только после прибытия из Санкт-Петербурга Семеновского гвардейского полка, который очистил улицы артиллерией и штыками. В течение этих недель Ленин проскользнул в Россию, надеясь возглавить большевиков: полиция вскоре обнаружила его след, и он был вынужден тайно переезжать с места на место, чтобы избежать ареста. Вожди радикалов радовались. «Идти вперед и стрелять, — взывали они. — Собирайте австрийские и немецкие войска против русских крестьян и рабочих. Мы за разрастание борьбы, мы за мировую революцию!»

В дневнике Николай II фиксирует основные события, волнения, убийства губернаторов, генералов, его тревожат кровавые события в Москве, куда он решает послать гвардейцев-семеновцев, которых лично провожает и напутствует. Некоторое успокоение император получает от встреч с войсками, особенно гвардией, полки проходят «молодцами» перед своим державным вождем, «блестяще», «великолепно», в торжественном марше. И как это разительно отличалось от выслушивания «докладчиков» и особенно заседаний Совета министров и других встреч с Витте, на которых «много говорили», «спорили», с которых он возвращался часто «мокрым, изведенным», а наутро «от вчерашней усталости болела голова»18. Только гвардия радовала глаз, утешала сердце. Таков ход мыслей и чувств Николая II к исходу 1905 г. В ознаменование пятидесятилетия лейб-гвардии стрелкового батальона императорской фамилии, державшего караулы в Царском Селе: «Николай II пожаловал любимым стрелкам новую форму: малиновые рубашки без воротников, шаровары, сапоги, явно имитируя национальную крестьянскую одежду, в которую в дни отдохновения Николай и сам не чуждался облачиться». И это тоже заносится в дневник на память и в поучение потомкам. Так заканчивался тревожный 1905-й, начавшийся Кровавым воскресеньем. Под Новый, 1906 г. командир семеновцев за разгром восставшей Пресни стал флигель-адъютантом.

Издание Манифеста было симптомом кризиса власти и, вопреки ожиданиям, привело к его усилению, а не спаду напряжения. «Начальство ушло» — как всегда едко и метко выразился В. В. Розанов. Даже «Новое время» устами Меньшикова призывало славить «борцов за свободу». На собраниях оппозиционных партий, союзов, лиг от кадетов и влево аплодисментами встречали сообщения об очередных кровавых терактах. Левая печать открыто прославляла революционное насилие. На страницах «Новой жизни» — газеты, созданной М. Горьким, крупнейшие поэты — Андрей Белый, Бальмонт, Минский, не говоря уже о «буревестнике революции», восклицали: «Рабочий, только на тебя надежда всей России!» Минский на девиз «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» сочинил громкие стихи с рефреном «Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть!», ставшие революционным гимном.

Показателем растерянности властей явилось и решение Святейшего синода, осудившего митрополита Владимира, призвавшего народ к противоборству с крамолой^19. В отставку в знак несогласия с курсом Витте выходят сразу восемь министров: обер-прокурор Святейшего синода К. П. Победоносцев, министр финансов В. Н. Коковцов, министр внутренних дел А. Г. Булыгин, министрр просвещения Глазов, министр путей сообщения князь Хилков, государственный контролер генерал Лобко, министр мореплавания великий князь Александр Михайлович (личный друг императора) и министр земледелия П. Х. Шваненбах.

Первые дни после Манифеста показали крушение надежд, возлагавшихся на Витте — спасителя Отечества, что оказалось ему не по плечу. Само издание Манифеста в кругу военных деятелей, верных императору и присяге, расценивалось как измена и мелкая месть царю зарвавшегося карьериста. Известный генерал Куропаткин записал в дневнике 23 октября: «Сергей Витте торжествует. Так отомстить государю даже и ему не всегда представлялось возможным». Показательно в этом отношении и столкновение с графом Витте нового флигель-адъютанта полковника Мина, стоявшего со своими семеновцами у Зимнего дворца. Витте по телефону попросил полковника убрать войска, чтобы не заграждать улиц, чего требовали либералы-публицисты. Граф прямо приказать не мог, так как войска подчинялись непосредственно великому князю Николаю Николаевичу, принявшему на себя командование гвардией, заявив, что передает просьбу свою как гражданин и патриот. Мин в ответ заявил, что он тоже, как гражданин и патриот, не может допустить, чтобы его солдат окружила и смела толпа, и просит графа прибыть на площадь и убедить скопища разойтись, ведь он так умеет владеть толпой^20. Разумеется, Витте не последовал этому совету. Эпизод этот высвечивает важный аспект событий, человеческих характеров и судеб, — многие говорили от имени народа, выдавали себя за народных заступников, но как мало было тех, кто разделял народную участь и был воистину с народом и воистину частью его.

Уже через неделю после издания Манифеста почва стала уходить из-под ног «спасителя» Отечества. Становилось ясно, что того благоразумного большинства, обладающего политическим тактом, на которое он рассчитывал, не оказалось. В беседе с либеральными журналистами Витте просил их: «Вы, господа, постарайтесь, чтобы государь увидел, что от добрых мер есть результаты. Вот лучший путь. На нем вы меня поддержите». Но в ответ либералы и демократы выдвигали новые требования о немедленном созыве Учредительного собрания, отмены смертной казни, всеобщей амнистии, удаления войск с улиц и даже упразднения городовых и создания народной милиции^21.

Видные земские деятели, которым Витте предложил войти в его кабинет, отказались это сделать. В отчаянии от случившегося премьер воскликнул: «Если бы при теперешних обстоятельствах во главе правительства стоял Христос, то и ему бы не поверили!» «Новое время» 24 октября оповестило публику об этом эпизоде. Премьеру пришлось обратиться к услугам бюрократов, чтобы образовать новое правительство. Витте определенно обманулся в расчете на поддержку либерально-конституционных кругов. Земский съезд, открывшийся в Москве 6 ноября, после оживленных споров отклонил предложения о сотрудничестве с кабинетом Витте, даже и в той условной форме, что предлагал многоопытный П. Б. Струве — поддержать правительство, если оно примет программу съезда (политическая амнистия, «четыреххвостка», ответственное правительство, отчуждение части помещичьей земли и пр.). А. И. Гучков произносил на съезде речи против революции в развитие «начал Манифеста». Удачно резюмировал ситуацию на съезде, отражавшую господствовавшие в обществе настроения, профессор, князь Е. Н. Трубецкой — получилось такое впечатление, что Манифестом не довольны ни революционеры, ни прогрессивные земцы. В печати разворачивалась острая критика политики Витте.

А. С. Суворин писал 6 ноября в «Новом времени»: «Если завтра эти молодцы (радикалы. — А. С.) арестуют графа Витте и посадят его в Петропавловскую крепость вместе с собственными его министрами, я нимало не удивлюсь». А через пять дней, 11 ноября, первое перо «Нового времени» М. О. Меньшиков обвинил премьера в провокации: «Я допускаю, что граф Витте потворствует революции, но лишь затем, чтобы ее скорее убить… не правительство первое страдает от анархии, а общество. От повышения цен на мясо вдвое и втрое страдают не министры. Тот же народ, те же рабочие начнут облаву на революцию, и она будет убита, как хищный зверь, намеренно выпущенный из клетки».

Бессилие правительства перед нарастающей смутой все более и более тревожило императора и восстанавливало его против премьера. 10 ноября Николай II писал матери-императрице Марии Федоровне: «Все боятся действовать смело, мне приходится всегда заставлять их (министров) и самого Витте. Могу тебя уверить, что с моей стороны делается все, чтобы облегчить его трудное положение. Но не могу скрыть от тебя некоторого разочарования в Витте. Все думали, что он страшно энергичный и деспотичный человек и что он примется за водворение порядка прежде всего. Между тем действия кабинета Витте создают страшное впечатление какой-то боязни и нерешительности»22. Это было написано через три недели после Октябрьского манифеста.

Разочаровавшись в премьере, Николай II ищет опоры в гвардии, в течение ноября — декабря он в сопровождении императрицы и наследника посещает гвардейские полки, встречается с офицерами, устраивает смотры и парады.

Гвардейские офицеры уже в ноябре требуют ареста Витте и перехода к военной диктатуре. С большим трудом их удается успокоить командующему гвардией великому князю Николаю Николаевичу, пообещавшему лично их возглавить в таком перевороте, если обстоятельства этого потребуют. Император в беседах и встречах с офицерами, монархическими депутациями неизменно подтверждал верность принципам Октябрьского манифеста, курсу политического разрешения кризиса. «Манифест, — заявлял он депутациям, — есть полное убежденное выражение моей монаршей воли… не сомневаюсь, что вы пойдете не по иному, как только по предначертанному мною пути», и добавлял: «Объединяйтесь, русские люди, я рассчитываю на вас»23.

Восстание на Пресне в Москве показало, что на сей раз спасение монархия нашла в решительных действиях гвардии, оставшейся верной престолу.

Николай нетерпеливо, но напрасно ждал от своего эксперимента с конституционным строем практических результатов. А когда просчет Витте стал очевиден, отношение царя к премьеру начало быстро, круто меняться. Письма Николая к матери позволяют проследить этот обвал разочарований:

9 ноября: «Очень странно, что такой умный человек (Витте) мог ошибаться в своих прогнозах незамедлительного умиротворения».

23 ноября: «Каждый боится предпринимать решительные действия. Я пытаюсь заставить их, даже самого Витте, действовать более энергично. У нас не привыкли брать ответственность на себя, все надеются, что получат нужные указания, которые, при всем том, они не будут выполнять».

14 декабря: «Теперь он (Витте) готов арестовать всех главарей восстания. Когда же я все последнее время пытался заставить его сделать это, он уверял, что в состоянии управлять без применения крайних мер».

25 января 1906 года: «Что касается Витте, то после московских событий он радикально изменил свои взгляды; сейчас он хочет вешать и расстреливать всех. Я никогда не видел большего хамелеона. Таковы, естественно, причины, почему ему более никто не верит. Он окончательно потопил себя в глазах всех»24.

Признания императора дают ключ к пониманию того обстоятельства, что созданные Витте якобы в развитие начал Октябрьского манифеста законоположения на самом деле были не конкретизацией и развитием этих начал, а их пересмотром и умалением. Витте видел, что ликования народа Манифест не вызвал, что царь в нем разочаровался.

Чувствуя свое нетвердое положение, премьер попытался вернуть расположение царя путем циничного изменения большинства самых сильных пунктов Манифеста, который он совсем недавно сам же написал. Не ожидая, пока будет избрана Дума, Витте диктовал проекты законов, покоящихся уже не на народосоветии, а на самодержавии по принципу, что «императору принадлежит верховная самодержавная власть» во всех сферах власти. Чтобы сделать правительство независимым в финансовом отношении от притязаний Думы, Витте использовал все свое влияние в Европе, надеясь получить от Франции колоссальный заем на сумму почти 3 млрд франков.

Когда эти маневры не дали результатов, Витте пришлось уйти в отставку (об этом ниже), а в мемуарах он попытался переложить вину с больной головы на здоровую.

Исправляя свободы, дарованные императором, премьер заявлял, что делает это по велению самого императора, его окружения, придворной камарильи, которые вознамерились взять обратно все, что в октябре так торжественно обещали. Именно это составляло пафос известных воспоминаний Витте, и это самая большая их ложь.

Граф Витте и после неудачи своего либерального эксперимента, после победы адмирала Дубасова на Пресне еще почти полгода оставался премьером. Но руководство всеми звеньями управления было уже не в его руках. Военные, полицейские, губернаторы и прочие чины администрации действовали, не считаясь с Советом министров, а премьер, утерявший самостоятельность в прокладывании политического курса, поплыл по течению.

В середине декабря, не ставя премьера в известность, император принимает виднейших иерархов православной церкви и обсуждает с ними вопрос о реформе церкви, о восстановлении патриаршества и единолично принимает важнейшее решение о созыве Поместного собора для «преобразования Нашей Отечественной Церкви». Для выполнения этой монаршей воли было созвано 6 марта предсоборное совещание. Оживленное обсуждение проблем церковных преобразований именуют возрождением православия. И хотя этот процесс возрождения затянулся и был прерван Октябрьской революцией 1917 г., инициатива императора в этом важном деле несомненна. Конец года ознаменовался еще одним важным решением царя. Он возвращается к самой острой проблеме русской жизни, к аграрно-крестьянскому вопросу, давно занимавшему его внимание. Война и революция обострили проблему. В октябре в ходе подготовки Манифеста, как указывалось выше, император согласился с предложением Витте искать радикальное решение аграрного вопроса, не исключая экспроприации части помещичьих землевладений. Но в Манифесте Витте эту важнейшую проблему обошел полностью и грубо ошибся в оценке политической ситуации в стране.

А что же в весях российских? Манифест повсюду оглашают с амвонов, литургиям в честь императорской фамилии несть числа.

Выслушав все это, мужики расходились понурые и угрюмые. Ропот и гнев грозным валом прошлись по стране. Опять обошли господа царя батюшку, поэтому и забыл он о нас, грешных! Где же она, правда-то? Где «всеобщее равнение», земельные наделы по трудовой норме, о чем недавно еще решали всем миром на сельских сходках. Видать, подставили…

Манифест вызвал резко отрицательную оценку одного из самых близких к царю лиц — великого князя Александра Михайловича, женатого на любимой сестре Николая Ксении. «Николай II отказывался удовлетворить обе боровшиеся силы революции — крестьян и рабочих, — отметил князь. — Интеллигенция получила наконец долгожданный парламент. Русский царь стал отныне пародией на английского короля. Это был конец! Конец династии, конец империи! Прыжок через пропасть, сделанный тогда, освободил бы нас от агонии последующих двенадцати лет!»

На размышлениях-воспоминаниях царского друга и шурина лежит тяжелый груз раскаяний и сожалений, но в главном князь-мемуарист прав. Царь признал справедливость основного домогательства — конституционности, согласился с главным обвинением, что «Россия переросла форму существующего строя!». Но главное, и здесь шурин царя оказался прав: забвение крестьянства в Манифесте дорого обошлось Николаю II.

По-видимому, он вскоре осознал свою оплошность, и с этим связано вдруг резко изменившееся отношение царя к автору Манифеста графу С. Ю. Витте: от прежней расположенности и следа не осталось.

Манифест не оправдал надежд и его автора. Он не погасил, а раздул пламя революции, особенно в деревне. Перепуганный премьер спешно обратился к императору с предложением незамедлительно издать еще один манифест — о земле. Император не мог пойти на принятие этого сумасбродного предложения обанкротившегося политика, публично признать фиаско власти. Но выводы он сделал немедленно — провел несколько заседаний Совета министров под своим председательством, обсудил сложившуюся ситуацию и указал на необходимость незамедлительной отмены выкупных платежей за землю и незамедлительного издания закона о земле, ликвидации крестьянского малоземья. Это были смелые шаги царя, к сожалению, оказавшиеся по его же вине безрезультатными.

В ближайшем окружении императора Манифест вызвал бурю восторга. Д. Ф. Трепов, которому Витте сообщил долгожданную новость по телефону, заявил сотрудникам: «Слава богу, Манифест подписан. Даны свободы. Вводится народное представительство, начинается новая жизнь».

Высшие чины силовых структур целовали текст Манифеста, предлагали напечатать его золотыми буквами, провозгласить через царских герольдов, со священных амвонов…

На этой волне эйфории поведение Николая II выглядит особенно контрастным и даже протестующим. «Я очень сожалею, — писал царь, — что в Манифесте 17 октября не было упомянуто о крестьянах и мерах удовлетворения их нужд… Вопрос, конечно, первостепенной важности и, по-моему, несравненно существеннее, чем те гражданские свободы, которые на днях дарованы России. Правильное и постепенное устройство крестьянства на земле обеспечит России действительное спокойствие внутри на много десятков лет».

Манифест резко менял курс императорского правительства, и сделано это было вопреки убеждениям царя. Виновником «конституционного перекоса» царь считал премьера С. Ю. Витте. Как и его отец, Николай II делал упор на экономические реформы, причем весьма существенные. В их числе — отмена подушного налога, подрывавшего экономическую основу сословного первенства, введение золотого курса рубля и т. д. Но одновременно откладывалась реформа Государственного Совета, отклонялись проекты о созыве Государственной Думы или Земского собора. Одним словом, на первом плане была у царя экономика. Император не раз заявлял, что конституция нужна только интеллигенции, крестьяне ее не поймут, они озабочены своими интересами.

В первые же дни после подписания Манифеста Николай II сделал попытку выправить возникший политический крен и дал указание ускорить решение аграрных проблем.

И. Л. Горемыкин, стойкий оппонент Витте, незамедлительно подал записку о том, что Манифест 17 октября ничего не дал крестьянству, и предложил немедленно отменить выкупные платежи за землю. Министерство финансов возразило, предложив ограничиться лишь частичным их понижением. Совет министров 31 октября 1905 г. стал на эту точку зрения, хотя и считал, что при недостатке войск царский манифест об уступках крестьянству необходим. Несмотря на то что император считал необходимым отменить все выкупные платежи, возражения Минфина и колебания Совета министров сказались на окончательном решении. 3 ноября было объявлено об уменьшении выкупных платежей наполовину в 1906 г. и их полной отмене с 1907 г.

Одновременно было объявлено о разрешении Крестьянскому банку покупать в неограниченном размере помещичьи земли для перепродажи их крестьянам с предоставлением льготных кредитов. Это были полумеры. Император, утверждая подготовленный министрами указ, не скрыл своей неудовлетворенности. На заседании Совета министров 3 ноября 1905 г. он заявил: «Выкупные платежи не такая больная сторона. Землю хочется иметь».

Отношение к земельному вопросу в правительственных верхах было неоднозначным. Столкнулись главным образом две тенденции, два подхода, и эта борьба резко обострилась в связи с допущенным в Манифесте «конституционным перекосом». Одна группа сановников, во главе с И. Л. Горемыкиным, считала, что необходимо сохранить общину, укрепить и расширить крестьянские наделы, предоставляя общинам и отдельным домохозяевам льготные кредиты для покупки земли через Крестьянский банк.

Сторонники другого подхода во главе с С. Ю. Витте настаивали на ликвидации общины и перестройке всей структуры земледелия на канонах частной собственности. Общину они считали главным препятствием на пути совершенствования технической реконструкции аграрного сектора.

Николай II, как и его отец, проводил курс на сохранение общины, но с предоставлением права выхода из нее; оба были убеждены, что покушение властей на общину вызовет сопротивление крестьян, откроет путь к разорению деревни, что хозяйство крестьян, укрепление их земельной собственности нужно проводить при помощи правильно организованного льготного кредитования через Крестьянский банк, скупая у разорившихся помещиков и выделяя в этих целях земли из государственного фонда.

Обострение застарелого спора на исходе 1905 г. вызывалось также общей ситуацией в стране, ростом крестьянских волнений. «Конституционный перекос» Манифеста в этих условиях вызвал обострение ситуации. Отражая господствующие в верхах настроения, начальник дворцовой охраны царский любимец генерал Трепов заявил, что готов даром отдать половину собственной земли ради сохранения второй половины от захвата крестьянами. Заявление он подкрепил делом и представил царю проект известного экономиста профессора П. П. Мигулина, основанный на идее принудительного отчуждения около половины помещичьих земель в пользу крестьянства. Меру эту предполагалось осуществить немедленно властью самого царя. Проект был достаточно радикален. Из 85 млн десятин частновладельческих земель, включавших в себя 42 млн десятин лесов, Мигулин предлагал немедленно выкупить 25 млн, для чего требовалось 2 млн рублей. Из этой суммы, считал он, весь ипотечный долг — а 43 млн десятин частновладельческих земель было заложено в Дворянском и частных банках — «целиком может быть переведен на крестьян, остальные же 500 млн рублей могут быть выданы 5 %-ными выкупными свидетельствами» (как это было сделано в 1861 г.). Против мобилизации крестьянской земли Мигулин решительно возражал. «С отменою выкупных платежей, — писал он, — крестьянская земля становится отчуждаемой в посторонние руки, так сказать, поступает на рынок и может быть скуплена „специалистами“ эксплуататорами крестьянской бедноты, которых у нас особенно много».

Николай II одобрил в принципе план П. П. Мигулина и передал записку премьеру для подготовки соответствующего проекта реформы. В бумагах графа Витте остался этот план, на котором его рукой сделана пометка: «Записка профессора Мигулина, полученная мною от его величества». Ныне документ находится в Бахметьевском архиве Колумбийского университета США. С. Ю. Витте в своих широко известных мемуарах искажает ход беседы с императором по поводу плана профессора Мигулина. Это характерно для графа, часто круто менявшего свою позицию в аграрном вопросе.

Подготовку проекта аграрной реформы премьер возложил на главноуправляющего земледелием и землеустройством Н. Н. Кутлера. В неофициальных беседах Кутлер признавался, что выполняет задание царя. Его считали креатурой премьера. Проект предусматривал обязательное, с частичным вознаграждением, отчуждение частновладельческих и иных земель, причем земли необрабатываемые, «лежащие впусте», кроме лесов, а также сдававшиеся в аренду, подлежали отчуждению без ограничений, другие же — в зависимости от размеров имения. С. Ю. Витте во всеподданнейшем докладе оценивал проект Кутлера как «составленный на основаниях более мягких», нежели мигулинский. Всего крестьянам переходило около 25 млн десятин земли, что сопоставимо с аграрной революцией, совершенной по ленинскому декрету о земле.

О подготовке кутлеровского проекта заговорила печать. Особенно бушевал влиятельный «Киевлянин». В середине ноября 1905 г. появились записки с резким протестом против принудительного отчуждения и требованием ограничиться уже произведенным расширением функций Крестьянского банка. Авторы записок видели способ умиротворения крестьянства не в отчуждении в его пользу части помещичьих земель, а в усилении дифференциации в его среде и призывали власть опираться не на неимущие слои крестьянства, «хотя бы уже потому, что эти слои одновременно и нравственно наименее устойчивые, и наименее деятельные», а «на наиболее крепкую и надежную» часть крестьянства, на те элементы, которым невыгодно отчуждение, помещичьих земель, ими арендуемых.

Сопротивление проекту Кутлера со стороны помещичьих кругов усиливалось еще и потому, что зимний спад крестьянского движения умерил тревоги в верхах. Витте во всеподданнейшем докладе от 10 января 1906 г. предсказывал усиление аграрных беспорядков весной. Так и произошло.

Лето 1906 г. осталось в истории как период высшего подъема крестьянского движения. С этим тревожным периодом, конечно же, были связаны и колебания властей. Была политика, но были и постоянные устойчивые интересы. Они в конечном счете доминировали.

Смелый замысел был, к сожалению, отвергнут. И главное, царь — инициатор дела, в нем усомнился. В провале этого проекта сыграл главную роль великий князь Николай Николаевич. Его роль в истории далеко не однозначна и, увы, часто негативна. Как показывает дневник весьма к нему близкого генерала Г. О. Рауха (начальника штаба гвардии), великий князь в первой половине января 1906 г. был весьма деятелен и оживленно обсуждал аграрный вопрос с офицерами гвардии, особенно после публикаций в газетах статей о проекте Кутлера. Вручая князю для передачи царю несколько записок с критикой проекта «бессмысленной идеи», его соответственно «обработали». Настолько, что в специально устроенной по этому поводу беседе с ним начальнику штаба (который был подчинен по службе Николаю Николаевичу) пришлось, как он пишет, «…лишь дополнить немного; мотивы: 1) принудительное наделение при помощи отнятия части земель помещиков крестьян не успокоит, ибо захотят тогда иметь всю, а даже вся земля составит лишь 1/2 десятины на душу, то есть ничтожество; 2) это создаст целый класс недовольных в лице разоренных помещиков, класс, на который теперь можно опираться; 3) нельзя драть вторую шкуру с землевладельца — первую уже сняли при освобождении крестьян; 4) производительность страны страшно падет, ибо крестьянская земля дает гораздо меньше, чем помещичья вследствие знаний и капитала; 5) это будет вопиющее нарушение права собственности, которое окончательно потрясет все устои и ничего не успокоит, то есть цели не достигнет. Защитники надеются успокоить этим крестьян, но достигнут противоположного». И далее:

«По моему мнению, такая мера будет серьезной опасностью для престола, монархии и царствующего дома. Николай Николаевич обещал доложить в тот же день. Вечером я получил через фельдъегеря следующее письмо, собственноручное, от великого князя: „Доложил — можно, слава Богу, быть совершенно спокойным. Ничего подобного не будет. Наоборот — прикажут не пользоваться безвыходностью положения многих разоренных помещиков и не ронять принудительно ценность земли, а платить по существующим ценам тем помещикам, которые желают уступить землю. Россия и царь будут спасены“».

Внимание гвардейского генералитета к аграрно-земельному вопросу вполне понятно. По традиции дворянство «служило государю мечом и конем», крупнопоместное — шло в гвардию. С этим кругом тесно был связан император: в бытность наследником он служил в гвардейских полках трех основных видов войск, последовательно командуя эскадроном, батареей, батальоном. Гвардейцы считали его своим, называли между собой «полковником». Современники отмечали, что царь изысканно учтив, как «гвардеец хорошей аристократической фамилии».

Похоже, что гвардейцы-аристократы четко координировали все действия. 13 января генерал Г. О. Раух записывает в дневнике: «Великий князь вновь заговаривал с государем о насильственном наделении крестьян и вновь нашел его столь же твердо настроенным и убежденным против этого. Слава Богу. Надо только дать царю проект готового правительственного сообщения о том, что такового наделения никогда не будет. Решено говорить с графом Гудовичем (В. В. Гудович — предводитель дворянства Петербургской губернии. — А. С.), чтобы последний заготовил таковое через своих людей, а также переговорил и убедил Д. Ф. Трепова, чтобы и с этой стороны была серьезная поддержка».

Как видим, гвардейцы использовали в этих своих происках особ императорского двора и воздействовали на Трепова, чтоб он не очень-то спешил передавать своим мужикам половину поместья. Словом, своих позиций, то бишь владений дедовских, гвардия сдавать не желала. Замысел державного вождя, посягнувшего было на боярские вотчины, встретил с ее стороны хотя и тайный, но жесткий отпор. И даже собственная семья не поддержала императора.

Царь отверг кутлеровский проект, написав: «Частная собственность должна оставаться неприкосновенной». Витте пожертвовал Кутлером, который в начале февраля вынужден был покинуть свой пост. Его отставка на время сохранила за Витте пост премьера.

На очередном докладе премьера император заявил ему, что против Кутлера все восстают и что он желал бы, чтобы вместо Кутлера был другой министр, его товарищ по министерству А. В. Кривошеин.

Этот выбор нельзя считать случайностью. Кривошеин был человеком весьма близким к всесильному диктатору Трепову, к тому же своим в кругу крупных бизнесменов (женат на внучке С. Т. Морозова). Он известен и как автор ряда записок на высочайшее имя, в которых предлагал ликвидировать общину, провести «фермеризацию деревни» и др. В желчном исступлении Витте именует его очень ловким карьеристом, очень неглупым (между прочим, он был главою правительства генерала П. Врангеля).

Современники оценили отставку Кутлера и назначение Кривошеина как крутой поворот в аграрной политике. Связывая этот поворот с именем Витте, которому искусно удалось заменить программу расширения крестьянского землепользования, принудительного отчуждения помещичьих земель так называемым планом хуторизации деревни, насаждении хуторян-отрубников методами преимущественно административными, не считаясь с мнением самих крестьян-общинников.

Реализация этого замысла связана прочно с именем П. А. Столыпина (о нем речь впереди).

Начало нового, 1906 г. ознаменовалось несколькими заявлениями Николая II о незыблемости земельной собственности. 18 января на приеме депутации курских крестьян царь заявил: «Всякое право собственности неприкосновенно, то, что принадлежит помещику, принадлежит ему; то, что принадлежит крестьянину, принадлежит ему. Земля, находящаяся во владении помещика, принадлежит ему на том же неотъемлемом праве, как и ваша земля принадлежит вам»25. Это было почти буквальное повторение слов его отца, сказанных им во время коронационных торжеств четверть века назад. Новым реалиям они вряд ли соответствовали.

Как видим, отказ Николая II от принципа отчуждения части помещичьих земель был вынужденным. Позиция, занятая правительством, делала его удобным объектом критики со стороны леворадикальных кругов и дорого обошлась стране.

В те же дни император лично вмешался в оживленные споры о характере самодержавной власти. Во время приема депутации монархической партии 16 февраля 1906 г. Николай II заявил: «Передайте всем уполномочившим вас, что реформы, мною возвещенные 17 октября, будут осуществлены неизменно и права, которые мною даны одинаково всему населению, неотъемлемы. Самодержавие же мое остается таковым, как оно было встарь». Это, конечно, было серьезной корректировкой Манифеста. После этого царского заявления не было недостатка со стороны монархических кругов в громких декларациях о неограниченности прав самодержца всероссийского, вплоть до утверждения аристократическим клубом, так называемым Русским собранием, что император не только имеет право, но и обязан, как миропомазанник, как державный вождь, для блага народа своего «действовать помимо Государственной Думы и даже отменить Манифест 17 октября. Пусть никто не пытается превращать этот Манифест в обязательство, извне наложенное на царя, и придавать ему форму какого-либо договора или одностороннего акта»26. Дальнейший ход событий разворачивался почти по этой рекомендации.

Важно рассмотреть ситуацию, возникшую в стране после Октябрьского манифеста, потому что в этих условиях, в этой атмосфере граф Витте создавал в «развитие» и конкретизацию принципов Октябрьского манифеста Основные законы, Учреждения Государственной Думы и Государственного Совета. Органы народного представительства возникали не в ходе органического естественно — исторического развития страны, а являлись плодом политических импровизаций нескольких лиц во главе с первым конституционным председателем Совета министров С. Ю. Витте. Может быть, в этом ключ к пониманию всей истории десятилетнего опыта Государственной Думы, в общем не весьма успешного. В салонах столицы острословы упражнялись на тему: как скоро сочиняют конституцию мудрецы, занятые ее составлением в антрактах между очередным светским раутом и театральной премьерой. Светские вертопрахи, щелкоперы знали, что вышучивать.

Осенью 1905 г. Витте привлек к подготовке новых законоположений, предусмотренных Октябрьским манифестом, государственного секретаря С. Е. Крыжановского. Последний в своих воспоминаниях, изданных в 1938 г. в Берлине, дает следующую характеристику Витте-законотворцу: «В его голове был хаос, множество порывов, желание всем угодить и никакого определенного плана действий. Вообще вся его личность производила впечатление, не вязавшееся с его репутацией. Может быть, в финансовой сфере, где он чувствовал почву под ногами, он и был на высоте, но в делах политики и управления производил скорее впечатление авантюриста, чем государственного деятеля».

* * *

Вопрос об отношении к Манифесту 17 октября различных сословий-классов, социальных и политических групп народов империи до сих пор не исследован, вернее, он рассматривался в историографии проблемы односторонне, в духе резолюций оппозиционных и радикальных партий, а позиции кадетов и большевиков в этом главном пункте совпадали; народ обманут, правительству никакого доверия, долой царских министров, и самого императора — тоже долой. Восприятие политических изменений в народной среде до сих пор изучено мало. Оппозиционная печать признавала наличие в деревне устойчивых монархических традиций. В каждой крестьянской семье в красном углу под образами висели портреты членов императорской семьи и обязательно портрет наследника. Но крестьян в расчет брали скорее в отрицательном плане, ибо для либералов это «темные силы», которые движут самодержавием по влечениям исторического сентиментализма^27.

Многочисленные резолюции, приведенные выше, выражением всенародной воли не назовешь, скорее это отголосок настроений элиты, всякого рода «инициативных групп», объявивших себя руководством партий (часто еще неоформленных) и на этой основе зачисливших себя в выразителей народной воли, защитников народа. Но так ли было? Вспоминается в связи с этим горькое замечание генерала М. В. Алексеева после встречи группы прибывших в штаб Добровольческой армии самых видных кадетских лидеров: «Это хорошие люди. Но за ними ведь никого нет». А много ли было за ними в 1905 г.? Во всяком случае, позиция кадетов, их однодумцев-союзников не была безраздельно господствующей. Были иные голоса.

«Право» публикует «Акты 17 октября», то есть Манифест, доклад Витте в приложении к первому номеру (сдан в набор 3 декабря, вышел с запозданием из-за забастовки 15 декабря). И одновременно дает информацию о «внешней истории Манифеста», выделяя следующие моменты, знаменитую речь Витте 4 октября, облетевшую все газеты, поставившую, обрисовавшую «реальные формы конституции», его переговоры и его споры в субботу 15 октября при обсуждении программы реформ, причем спор был по вопросу о Государственном Совете. Витте якобы высказался за его полное упразднение и, встретив возражение, отказался принимать участие и уехал из Петергофа в Петербург. Но в ночь на понедельник после длительной беседы с Фредериксом и Мосоловым пошел на компромисс и согласился на частичную реформу Госсовета. Программа же И. Л. Горемыкина не рассматривалась. О ней «впопыхах забыли». Информация эта говорит об осведомленности редакции журнала. Специальный раздел озаглавлен «После манифеста». Он открывается постановлением съезда кадетской партии, принятым 18 октября. В нем говорилось, что в Манифесте основные принципы политической свободы, равенства получили «далеко не полное признание». Это или простой перечень основных прав, притом не полный, или неясные, глухие, иносказательные выражения, при отсутствии гарантий их практической реализации, осуществление обещанных свобод осталось в руках лиц, прошлое которых не внушает доверия.

Расширение законодательных прав Думы допускает их ограничение Госсоветом, и реформа последнего не может сделать это учреждение достойным разделять законодательную власть с народными представителями. Ответственность правительства ограничена правом критики «закономерности» и целесообразности действий министров. Амнистии нет, чрезвычайные меры остались, избирательные права по-прежнему ограничены. В заключении резолюции съезда кадеты провозгласили, что их партия «представляет из себя фактическое осуществление обещанных манифестом, но не закрепленных точными определениями закона, условий политической свободы». Нужно сказать, что вся последующая деятельность кадетов в Думе и вне ее сводилась к реализации именно этих требований.

Далее в приложении шли резолюции целого ряда общественных организаций, выдержанных в конституционном духе. Так, забастовочный комитет железнодорожников определяет Манифест как попытку обмана народа, петербургское бюро Союзов совместно с центральным бюро Союза (председатель П. Н. Милюков) заявляет, что обещанные права остаются нереализованными, в столице полиция и войска стреляют в народ и требуют созыва Учредительного собрания.

Резолюция Академического союза заявляет, что необходимо решительное и быстрое осуществление провозглашенных свобод, немедленная отмена «всех исключительных законов военного положения об усиленной охране и немедленного возобновления занятий в учебных заведениях, соблюдения университетской автономии».

Московская городская дума в новом акте видит проявление высокой государственной мудрости, направляемой к решительному разрыву с тяжким историческим прошлым и к коренному преобразованию русской государственности на началах, способных открыть гению русского народа возможность во всей своей мощи проявить себя на арене всемирной истории. Питая веру, что правительство найдет в себе достаточно сил пойти отныне по избранному пути, Дума почтила вставанием память всех, кто положил жизнь на дело русского освобождения, высказалась за полную амнистию и отмену исключительного положения, за выделение особых сумм на помощь семьям участников всеобщей забастовки и послала правительственную телеграмму государю императору «от имени свободного отныне населения» Первопрестольной столицы.

Аналогичные телеграммы были посланы обоими столичными университетами, Обществом русских врачей имени Пирогова, рядом губернских земских управ. Словом, первые отклики на Манифест показали достаточно широкий разброс политических оценок.

Но похоже, «Право» особо желало подчеркнуть негативную сторону оценок. Специальная подборка называлась «Амнистия» — это информация с мест, со всех концов государства Российского с требованиями о немедленной отмене чрезвычайного положения, смертных казней, всеобщей политической амнистии. Среди иных привлекает внимание резолюция «петербургской группы союза российских писателей»: «Мы требуем полной и безусловной амнистии по всем преступлениям против политического и церковного строя». Публикуется воззвание Союза союзов (председатель П. Н. Милюков) «Требуйте полной амнистии! Народ и на этот раз не получил чего ожидал». Словом, весь специальный выпуск журнала с приложением был выдержан в этом направлении — народ не получил ожидаемого, он обманут.

Редакционная статья журнала «Право» за 24 декабря 1905 г., озаглавленная «Задачи настоящего момента», сравнивает положение страны с осажденным Порт-Артуром: «Вся Россия находится на положении чрезвычайной охраны или военного положения, повсюду царит жестокий и дикий произвол». В этих условиях выборы в Думу представляются чем-то чудовищным, но бойкот был бы ошибочным, и дается обоснование отказу от бойкота. «Правительство старается внушить мысль, что оно борется с анархией, мешающей ему осуществить принципы Манифеста 17 октября. Избирательная кампания воочию докажет, что именно правительство сеет анархию, что оно органически не способно осуществить Манифест 17 октября — и ему ничего не остается, как уступить свое место другим». Сказано достаточно ясно. Комментарии излишни. Установка дана: долой правительство самодержавного императора!

История создания Манифеста 17 октября, оценка последнего, отклики, вызванные в стране, получили отражение в дневнике великого князя Константина Константиновича^28. Это уникальный источник не только в силу общеизвестной ценности дневниковых записей, где отсутствует позднейшая цензура автора и издателя, но также и положения великого князя Константина Константиновича — старший сын Константина Николаевича, одного из главных деятелей Великих реформ, пользовался, как и отец, славою либерального, просвещенного государственного деятеля. Как главный начальник военно-учебных заведений от Академии Генерального штаба до кадетских корпусов и одновременно президент Императорской Академии наук, вдобавок известный поэт КР, ученик Фета, последователь и почитатель Пушкина, он обладал уникальной информацией, поступающей к нему от самых различных слоев образованного общества, военной и гражданской элиты, а положение дяди императора, высоко чтимого племянником, представляло информацию и о настроениях в самых высших эшелонах власти. И еще. В конце 1905 г. КР предпринял поездку по стране для инспекции военно-учебных заведений, проехав от Петербурга до Ташкента. Лично увиденное тоже запечатлено в дневнике.

Характер дневниковых записей свидетельствует о патриотических чувствах президента Академии наук, крайне обеспокоенного трагическим положением, в котором оказалась Россия под градом военных неудач и внутренних смут, которые захватили даже вверенную ему сферу. Выход он видел в незамедлительном проведении реформ. С тревогой, а часто и возмущением князь-президент отмечает, что радикалы используют любой повод для организации антиправительственных шумных манифестаций, дискредитации императорской власти.

Из записей начала октября 1905 г.:

«У нас идет полная революция. Правительство утратило еще с прошлого года всякое значение, власти нет, и общий развал все более и более расшатывает единую Россию. Великий князь Николай Михайлович говорит, что всех нас — императорскую фамилию скоро погонят прочь и надо торопиться спасать детей. Но я не могу и не хочу с ним согласиться и считаю ниже своего достоинства принятие таких мер предосторожности»29.

«Похороны князя профессора С. Н. Трубецкого (ректора Университета) подали предлог к уличным шествиям с красными флагами и революционными песнями. Подвигаются грозные события, и что еще нам грозит».

Запись от 18 мая: «Какой ужас, что за позор и сколько горя! Боюсь читать газеты — это Цусимская трагедия, — что заставило адм. Небогатова сдаться? Русским сдаваться?! Неслыханно, ужасно!

Мир возможен, я лично против, позорный мир — а другого предвидеть трудно — хуже войны». И тут же определение своей позиции по вопросам внутренним: «Мне претит крайнее, ультра-красное направление… Говорят о близком созыве Земского собора или Государственной Думы».

Князь-президент за реформы, за строгое соблюдение законности. Он негодует, что правительство само нарушает законы, и важнейшие проекты, в том числе о преобразованиях высших управленческих структур, осуществлены «не в законодательном порядке, а помимо Государственного Совета. Самодержавие само подрывает собственное значение, нарушая законность, вместо того чтобы утверждать ее».

Похоже, у Константина Константиновича слова с поступками не расходились. Осенью 1905 г. группа видных ученых, членов Императорской Академии наук (Ольденбург, Шахматов, Зелинский, Веселовский, Бекетов), подписали известную записку 342 ученых, поддержавших конституционные требования. «Дерзкое, публичное порицание правительства» поставило президента — дядю царя в сложное, если не ложное, положение. «Я сильно волновался и тревожился», — признается князь. И было отчего. В его академии «господствует противоправительственное, если не прямо революционное, настроение». Он немедленно опубликовал в печати заявление, что «подписанты» не выразители позиции академии, их подписи — суть выражение их личных взглядов, и потребовал от подписантов объяснений; заявив им, что если подписанты, по их словам, исполнили гражданский долг, то и президент, исполняя свой долг, требует объяснения поступка, поставившего Императорскую Академию в ложное положение.

«Признавая искренность побуждений академиков, подписавших записку 342 профессоров, предоставьте и мне право держаться своих убеждений». Конфликт не разросся — «все дело ограничилось обменом моего циркуляра на оправдательные письма академиков».

Этот факт, ныне полузабытый, важен для понимания умонастроения научной элиты, и здесь также отражение причин Октябрьского манифеста.

Запись за 17–18 октября 1905 г.:

«Вести одна тревожней и хуже другой, везде возмущения, бунты, насилие революционеров над сторонниками монархического порядка, всеобщее бездействие законных властей становится обыденным явлением. <…> Телеграф принес высочайший манифест, дарована свобода слова, совести, собрания, разрешено избрание в Гос. Думу тем, на кого это право по манифесту 6 авг. не распространялось. Граф Витте назначен председателем Совета министров. Законы будут считаться действительными лишь с одобрения Гос. Думой. Тяжелое впечатление произвела эта важная весть. Конец русскому самодержавию. Новые вольности — не проявление свободной воли державной власти, а лишь уступка, вырванная у этой власти насильно»30.

«Про графа Витте здесь (в столицах. — А. С.) говорят, что он недостаточно тверд и решителен и в народных массах, возмущенных отложением „интеллигенции“ от царя, склонен видеть „черную сотню“, то есть чернь, якобы направленную правительством и его полицией на мятежников… мне казалось, что действия Витте разумны и направлены к успокоению умов, здесь к графу Сергею Юльевичу относятся недоверчиво и опасливо, посмотрим, оправдает ли он мои ожидания».

Дневник позволяет воссоздать реакцию на появление Манифеста.

«Николай (великий князь Николай Николаевич, председатель Военного совета. — А. С.) вызван в Петергоф. С ним советовались. Николаша виделся с представителем рабочих неким Ушаковым и пришел к убеждению, что надо поступиться самодержавием. Граф А. П. Игнатьев, И. Л. Горемыкин и министр двора Фредерикс убеждали царя не уступать. О. Б. Рихтер указывал на графа Витте как на единственного человека, способного справиться с настоящим положением. 17-го утром были приглашены к государю в Петергоф Николаша, Фредерикс и граф Витте, который подготовил проект манифеста, Государь перекрестился и подписал его».

В конце октября великий князь Константин выехал в инспекционную поездку по стране, что обогатило его впечатлениями и позволило собственными глазами увидеть ситуацию в провинции.

Из записи от 20–24 октября:

«Получено много телеграмм из всех мест России, вести одна тревожнее другой. Распоряжения графа Витте дельны и тверды. Сижу в Ташкенте как в плену. Забастовка железных дорог продолжается <…> только и осталось порядка, что в военно-учебных заведениях, а везде развал смута и неурядица. <…>

Телеграммы все тревожнее: в Томске народ стоящий за царя столкнулся с мятежниками… В Финляндии открытое восстание. <…> Стачки продолжаются. На ж. д. заводах, копях. Булыгин отчислен от должности министра внутренних дел и пока никем не заменен… в учебных заведениях забастовки. Словом, Манифест 17 октября еще не внес успокоения: даже, напротив, раздаются голоса, требующие новых уступок; „хотят Учредительного собрания вместо Государственной Думы, всеобщей, тайной, равной подачи голосов“.

Время поистине смутное, и беда больше той, что угрожала России в 1612 году. Ужели не найдется истинно русских людей, подобных Минину и Пожарскому, патриарху Гермогену, чтобы спасти Отечество?»

Из записей конца октября 1905 г.:

«…Замечается как бы некоторое успокоение — если не на окраинах, то в коренных русских городах. Мои спутники и я держимся все за самодержавное правление и питаем надежду, что если в Государственную Думу войдет много представителей крестьянства, то возможно возвращение к самодержавному образу правления, за которое, несомненно, стоит наш простой народ. Это была бы еще неслыханная в истории контрреволюция, хочется верить, что она может осуществиться».

Итак, по мнению КР, самодержавие с Думой может еще спасти страну, смирить смуту.

19 ноября в своем Мраморном дворце шеф Измайловского полка принимал гвардейцев — сослуживцев, между собравшимися шел ожесточенный спор: «Одни настаивали на вооруженном водворении порядка, другие „находили, что надо опереться на Союзы, стоящие за правовой порядок“. КР отмечает, что первый путь нереальный, малоуспокоительный. И всюду требуют войск, а их в достаточном количестве нет. Внутри империи происходят аграрные беспорядки, громят, сжигают и уничтожают помещичьи усадьбы — войск не хватает. К тому же и на войска трудно положиться вполне, и в них замечаются волнения».

«Мучительно наше время, время тревог и волнений, смуты и настроения, недоразумений и боязливых ожиданий. У людей самых благомыслящих создалось мнение, что граф Витте играет в руку революции, так как со времени назначения его первым министром вышло уже два манифеста, объявляющих новые положения, тогда как новые законы не выработаны. Этот детский прием как-то слишком странен в руках Витте, уже более 10 лет бывшего министром, имеющего надлежащий опыт. Умеренная печать — „Новое время“ — нападает на правительство за его бездействие и нерешительность. Ходит слух, что Витте будет сменен А. Гучковым. Ожидают больших беспорядков, резни на улицах и новой всеобщей забастовки.

Самое печальное — опять бездействие власти, опять расшаркиваются перед революционерами, которые ликуют по случаю терактов и требуют освобождения террористов-убийц»31.

Из ноябрьских записей 1905 г.:

«Тревожные настроения по всей России, тяжелый удушливый воздух как перед грозой. Все ждут, когда же наконец будут объявлены выборы в обещанную Государственную Думу; правила о выборах еще не утверждены, их пересматривают и Дума все откладывается — а от нее ждут спасения. Но не грянет ли гром ранее, чем она соберется? И из какой тучи? Настанет ли восстание или предупредит его диктатура? Все ждут чего-то».

Записи свидетельствуют, что КР все более утверждался в мысли, что самодержавие с Государственной Думой может вывести страну из смуты, проволочка с созывом Думы, утверждением законности его тревожили все более. Полной ясности все еще не было. Ясность должна была внести Дума.

«В Таврическом дворце историческая выставка закрыта и дворец начнут приготовлять к заседанию Гос. Думы. Что-то мы увидим зимой? Без кровавых событий не обойтись?»

«Власть будто отсутствует. Злой рок тяготеет над бедной нашей родиной. Какой ужас, какой позор, и сколько горя».

Убеждение многих, что созидательная программа невозможна в таких условиях, опроверг другой выдающийся ученый.

Как раз в дни Октябрьской стачки, смуты, сомнений и надежд Дмитрий Иванович Менделеев завершал работу над «Заветными мыслями». Это была подлинная программа обновления, развития отечества. Мысли выстраданные, выверенные, обоснованный итог раздумий и богатых жизненных наблюдений.

Великий сын русского народа называл себя «постепеновцем», указывая, что когда-то взял это определение у И. С. Тургенева, с которым беседовал и обнаружил удивительное совпадение взглядов. Он был противником политического насилия («время революций прошло»), считал, что думская монархия обеспечит развитие промышленности, просвещения, артельных кооперативных форм жизни и труда. С горечью ученый отмечал, что образованное меньшинство — как служилая его часть (бюрократия), так и лица свободных профессий («интеллигенция») — Россию не знает, не понимает и не любит. Подлинным сгустком, фокусом этих мыслей Менделеева является послесловие к «Заветным мыслям», под которыми стоит дата 18 октября 1905 г. «Манифест 17 октября 1905 г. доброго великодушного царя даровал уже народу все виды свободы и объединение правительства. Ответим на свободу усиленными трудами и твердостью воли, направленными разумно на благо России»32.

Примечания

1 Дневники императора Николая II. М.: Орбита, 1991. С. 284–287.

2 Мэсси Р. Николай и Александра. М., 1990. С. 98.

3 Мосолов А. А. При дворе последнего российского императора. М., 1993. С. 54–56.

4 Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 4–10. См. также: Ольденбург С. С. Царствование Николая II. Т. 1. С. 307–309.

5 Гражданин. 1905. 10 окт.; Новое время. 1905. 11 и 14 окт.; Слово. 1905.

13 окт. и др. Витте С. Ю. Указ. соч. С. 4–5.

6 Мосолов А. А. Указ. соч. С. 57–59.

7 Мэсси Р. Указ. соч. С. 100.

8 Витте С. Ю. Указ. соч. С. 330.

9 Витте С. Ю. Указ. соч. С. 91. Себя же Витте славил путем воспроизводства отзывов растерявшихся придворных и мнил спасителем царя, династии, державы.

10 Мосолов А. А. Указ. соч. С. 52, 26.

11 Указанные документы опубликованы в мемуарах С. Ю. Витте (Т. 3. Гл. 52. Манифест 17 октября. С. 3–56), а также в книге А. А. Мосолова «При дворе последнего императора» в гл. «Читая труды Витте», где автор отмечает субъективизм, неискренность премьера.

12 См.: Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 2. С. 458–466.

13 Текст Манифеста приводится по «Сборнику законоположений и постановлений, относящихся к деятельности Государственной Думы». СПб., 1913. С. 5–6.

14 Гессен И. В. В двух веках. Жизненный отчет. 1937 г. // Архив русской революции. Т. 22. С. 209.

15 Выразительную сцену спора у картины в мастерской Репина дает Гессен (Указ. соч. С. 206), а также Розанов (в книге «Среди художников». М., 1994. С. 398). На первом плане у Репина, по его мнению, «маньяк», «Назарей революции».

16 Мосолов А. А. Указ. соч. С. 62.

17 Троцкий использует известное определение «диктатуры сердца» Лорис-Меликова — «волчья пасть и лисий хвост», принадлежавшее Михайловскому, сотрудничающему в нелегальных изданиях. Параллель между двумя графами (один стал графом за взятие Карса в 1878 г., второй за уступку Южного Сахалина) представляется, однако, исторически несостоятельной.

18 Дневники императора Николая II. С. 289–294.

19 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. М., 1994. Т. 2. С. 100.

20 Там же. С. 305.

21 Там же.

22 Там же. С. 323.

23 Там же. Т. 1. С. 326–328.

24 Мэсси Р. Указ. соч. С. 100–102.

25 См. подробнее в нашей работе «Царь и мужики» // Слово. 1997. № 3; 1998. № 1.

26 Ольденбург С. С. Указ. соч. Т. 1. С. 339.

27 Редакционная статья «Конституция и самодержавие» // Право. 1906. № 1. 19 февр. С. 573.

28 Из дневника Константина Романова // Красный архив. 1930. Т. 6 (43). С. 92–116; 1931. Т. 1 (44). С. 126–140.

29 В таком же духе были воспитаны дети великого князя: старший, Олег, подававший большие надежды как пушкинист, погиб в боях 1914 г., трое других были сброшены в 1918 г. в шахту вместе с великой княгиней Елизаветой Федоровной.

30 Из дневника Константина Романова // Красный архив. 1931. Т. 1 (44). С. 139–143.

31 Там же. С. 143–149.

32 Менделеев Д. И. Заветные мысли. М., 1995. С. 413. Полное издание (впервые после 1905 г.). В изданиях советских лет этот текст отсутствовал, да и весь текст, особенно о политическом устройстве Думы, печатали с большими изъятиями.

Конституционная реформа

Этап I

Работа над документами

На первом этапе реформ до Октябрьского манифеста император и его правительство старались удержать в неприкосновенности Основные законы. Эти законы, в сущности, не изменялись со времен гениального кодификатора М. М. Сперанского. Они воспитывали в подданных законопослушных граждан, повышали их правовую культуру, внушая российским подданным убеждение, что страна управляется на твердом основании закона. Сами императоры поддерживали эти убеждения, показывая своеобразный пример законопочитания — царь может изменить любой закон, но, пока он не отменен, монарх не должен закон нарушать. Царь по отношению к закону «сам себя сдерживает», так определял эту своеобразную ситуацию председатель Государственного Совета граф Блудов в беседах с императором Николаем I. Эти же мысли внушал наследнику цесаревичу Александру воспитатель В. А. Жуковский, а Николаю Александровичу — его наставники академик Бунге, Платонов и др.

Основные законы четко и жестко определяли границы правового пространства. За эти грани не имели права, да и возможности, выходить творцы законопроектов. Самое малейшее нарушение немедленно пресекалось — народ в эпической мудрости дал свое определение этой ситуации — «со своим уставом в чужой монастырь не суйся!».

В октябрьские дни 1906 г. резко изменилась вся ситуация, в том числе государственно-правовая. Произошел громадный выброс правовых проблем, накопившихся в глубинах национальной жизни. Правовое пространство вдруг оказалось недостаточным, узким, стесняющим и было внезапно прорвано. Октябрьский манифест был государственным признанием случившегося прорыва (силою возмущенных масс)1 границ, очерченных старыми Основными законами.

Этот выброс проблем надлежало как-то обуздать, оконтурить, обозначить хотя бы какими-то красными флажками, как при охоте на волков. Границы, очерченные и охраняемые законами «времен Очакова и покоренья Крыма», были прорваны^2. И встал вопрос: что делать? С чего начать? Вопрос же о том, кто виноват старались свести на нет, позабыть, чтоб не накалять страсти, — и без того горько и смутно.

Раздались предложения, что нужно срочно заштопать дыры, завалить пролом в стене каменьями, в правовом выражении это означало не трогать старые Основные законы, а только отремонтировать, поправить некоторые статьи, что-то внести и новое в духе «евроремонта». Предложили форму, а именно — указать в специальном определении Правительствующего сената новые дополнительные, а также измененные статьи, но фундамент Основных законов (1832 г.) не рушить. Ведь сумели же его сохранить творцы Великих реформ царя-освободителя?! Почему бы внуку не повторить опыт деда?

Но были и другие громкие возгласы о необходимости сущностного пересмотра Основных законов, издании не сенатского определения (по отдельным статьям), а новой редакции Законов, их пересмотр на новых началах конституционного права.

Эти две позиции видны на всех этапах работы по пересмотру Основных законов, работы, увенчанной изданием новой их редакции, которую вдумчивые современники (Н. С. Таганцев) называли Конституцией Николая II.

«Была какая-то закулисная игра в деле создания Основных законов, — заявляет премьер граф С. Ю. Витте, — которая мне открылась впоследствии»3.

Мысль о закулисной игре, некоей таинственности рождения Конституции 1906 г. присутствует в старой историко-правовой литературе (даже учебной), созданной свидетелями, а возможно, и соучастниками свершившегося. Так, профессор Н. И. Лазаревский, автор широко известного в былые годы лекционного курса, счел нужным написать следующее: «История этих Основных законов не может считаться точно установленною. На основании проникших в свое время в печать сведений можно заключить, что кем-то был составлен проект этих законов, который поступил к государю и в начале марта 1906 г. был им передан в Совет министров. Советом проект был рассмотрен в нескольких заседаниях 10–19 марта, подвергнут ряду изменений и представлен в новой редакции государю. Эта редакция (напечатана в „Праве“ 1906 г. № 15) с точки зрения требований конституционного строя являлась крайне неудовлетворительною (например, в ней отрицалась судейская несменяемость). Подобные постановления вызвали ряд нападок в периодической печати, указывавшей на то, что проект является во многих частях принципиальным отрицанием Основ конституционного строя, затем проект этот подвергался еще раз пересмотру (по-видимому, в совещании под председательством государя), был до некоторой степени очищен, а потом не подвергался рассмотрению в существовавшем тогда законодательном порядке, то есть в Госсовете был утвержден и распубликован»4 (курсив мой. — А. С.).

Как видим, профессор Лазаревский весьма осторожен в изложении сути дела. Он более уверенно говорит только об обсуждении проекта в Совете министров, ссылаясь на статью сотрудника Витте. Последуем по указанному им следу. Итак, слово премьеру Витте. Этот «генератор реформ» публично неоднократно заявлял, что предметом «моей гордости» является «исключительное и ответственное участие» в создании законов, которыми был «очерчен новый строй»5.

Но в мемуарах Витте нет связного изложения всего периода (ноябрь 1905 г. — май 1906 г.), а это важнейший период реформ, составление, обсуждение, одобрение новой редакции Основных законов. Более того, экс-премьер признает, что выпустил эту тему сознательно.

Вчитываясь в его текст, трудно восстановить весь ход событий: только в январе в частном разговоре с графом Сольским Витте узнал о подготовке нового Основного закона, что работа ведется в государственной канцелярии. В конце февраля Сольский передал ему и проект «в том виде, в котором он представил его государю»6.

Трудно поверить графу, сыгравшему «исключительную и ответственную роль» в этой истории. Откуда такое подчеркнутое нарочитое отстранение? В чем причина? И. В. Гесссен (в октябрьские дни его советник-консультант) замечает, что Витте «допустил существенные неточности» и «ничего не говорит об историческом свидании», которое произошло на квартире Витте вскоре после Октябрьского манифеста^7.

И. В. Гессен, член ЦК кадетов, был к тому же редактором берлинского первого издания «Воспоминаний» Витте (по выбору супруги покойного). Рукопись мемуаров осталась за границей. О характере редакторской работы судить трудно. Профессор А. Л. Сидоров — редактор советского издания мемуаров (М., 1960) пишет, что вмешательство Гессена в текст было значительным. В бумагах Витте есть важное замечание автора о «пропуске в настоящих воспоминаниях периода с 15 сентября 1905 г. по конец апреля 1906 г. и причинах к этому». Отметим, что в текст «Воспоминаний» включены фрагменты, которые носят сугубо самооправдательный характер. О главном экс-премьер умолчал, но и Гессен, группируя материалы Витте, в своих собственных мемуарах — выпячивая свою роль советника премьера по правовым вопросам, укорял Сергея Юльевича в серьезных пропусках и говорил далеко не все. «У меня память ослабела на даты и в особенности на имена», — писал Витте. Но похоже, что это было присуще и его редактору-издателю^8.

Вот его описание встречи с премьером.

«Дело было ночью, в дни, когда стало ясно, что Манифест не оправдал надежд, что надобно срочно вводить в действие войска. К тому же кадеты не шли на поддержку премьера, не рвались в его кабинет министров и близился срок созыва законодательной думы. Витте, — вспоминает Гессен, — стал жаловаться на трудности положения. Из этих жалоб можно было заключить, что он весь поглощен текущими острыми злобами дня и совершенно не отдает себе отчета, что теперь центром борьбы станет вопрос о компетенции Госдумы. У него даже сорвалась неопределенная фраза, что это уже дело самой Думы. Но как только из дальнейшего разговора он уловил, что в таком случае Дума превратится в Учредительное собрание, сразу как бы опомнился и тут же стал просить составить для него проект Основных законов. А Учредительное собрание было тогда лозунгом всей оппозиции, и несколько дней спустя это требование было предъявлено Витте даже депутацией от бюро земско-городских съездов, которую он вызвал для переговоров. Поэтому просьба о составлении проекта Основных законов делала дальнейшую беседу весьма щекотливой, мы постарались оборвать ее, ссылаясь на поздний час и его крайнюю усталость, и простились с ним уже в третьем часу ночи.

В своих „Воспоминаниях“ граф Витте, неоднократно упоминая обо мне, об этом историческом свидании ничего не говорит, но зато весьма подробно рассказывает о выработке Основных законов^9 (курсив мой. — А. С.)».

Но где же этот подробный рассказ? В опубликованном (Гессеном составленном) тексте «Воспоминаний» графа его нет^10. Но из слов Гессена ясно, что уже в исходе октября 1905 г. граф уразумел, что надо срочно изготовить уздечку для Думы, что нужно новой редакцией Основных законов жестко ограничить права Думы. Гессен — один из лидеров-идеологов кадетизма — в этом щекотливом деле помощником премьера не захотел быть. Очевидно, после этого отказа премьер кому-то дал поручение. В этом случае его «исключительная роль» получила бы завершенный вид.

Субъективизм Витте-мемуариста налицо. Как говорится, доверяй, но проверяй. Есть еще одна сторона дела, которая, собственно, и подтолкнула к внимательному рассмотрению вопроса о роли графа Витте в создании Основных законов (1906 г.). Действия премьера — ярчайший образец того, как нельзя составлять конституцию. Мы воочию видим, убеждаемся, как личные амбициозные расчеты, желание восстановить подорванную репутацию, вернуть доверие царя, поправить пошатнувшийся престиж, в общем, карьеристские соображения и расчеты влияют на работу, на весь законотворческий процесс и ложатся мрачной тенью на коренные законы. Мы видим, как ласкатели (фавориты) пишут текст конституции, в расчете понравиться, под одного человека. Это о таких «ласкателях» говорил поэт: «Я даже ямбом подсюсюкнул, чтоб только быть приятней вам». К сожалению, законотворческий процесс на рубеже 1905–1906 гг. принял келейный характер, лишенный контроля со стороны общественности, без участия народных представителей по выбору.

* * *

Общая работа по уточнению Основных законов, пересмотру учреждения Государственной Думы и реорганизации Государственного Совета как базисных правовых актов всех реформ проходила с 28 октября 1905 г. по февраль 1906 г. в Особом совещании графа Сольского, который в рабочем порядке образовывал специальные комиссии (группы) по составлению отдельных проектов. Выше уже отмечалась исключительная роль председателя Государственного Совета, пользовавшегося в те дни полным доверием императора. Но и премьер имел свои особые отношения с этим царским доверенным и свои виды на него.

Касаясь работы Особого совещания графа Сольского в заседаниях, членами которого был весь кабинет во главе с премьером, он признает: «Как глава правительства и ввиду моего влияния на графа, я имел преимущественное влияние на решения»11.

В исходе октября для почина император вручил государственному секретарю барону Икскулю три проекта пересмотра Основных законов. Один был составлен флигель-адъюдантом графом А. Ф. Гейденом (братом видного общественного деятеля, лидера мирообновленцев). Полковник гвардии, флигель-адъютант владел пером. Выше уже отмечалось его участие в составлении манифеста 6 августа о созыве Булыгинской Думы. Н. С. Таганцев считает Гейдена представителем военно-придворных сфер. Автором другого проекта был директор Александровского (Пушкинского) юридического лицея А. П. Соломон, имевший самые обширные связи, в том числе и с лидерами либеральной оппозиции. Именно Соломон познакомил графа Сольского с профессором С. А. Муромцевым, который работал над собственным проектом Основных законов, что имело важные последствия (об этом ниже будет особая речь). Третий проект вышел из канцелярии Министерства внутренних дел. Не исключено, что к его возникновению имел отношение и премьер.

Об итогах работы Государственной канцелярии барон Икскуль докладывал императору на высочайшей аудиенции 27 января. Проект Государственной канцелярии стал базовым документом для всей последующей работы. Он и позже сохранял свою роль и на заключительном этапе обсуждался на совещании у императора наряду с другими дополнительными проектами. Он фигурирует под своим названием: «Проект Государственной канцелярии» (Проект № 1).

В историографии вопроса, в том числе и самоновейших работах, Проект № 1 оценивается как весьма либеральный, как компиляция тогдашних западноевропейских конституций, как наделяющий Госдуму широкими полномочиями^12. Подобные определения удачными не назовешь. По нашему мнению, Проект № 1 базируется на Основных законах М. Сперанского.

Академик Н. С. Таганцев, специально изучавший этот вопрос, пришел именно к этому заключению. Он имел в своем распоряжении все официальные протоколы заседаний Совмина, Особых совещаний, на которых сыграл свою роль. В его распоряжении был личный архив барона Нольде — управляющего канцелярией Совмина — и свидетельства лиц, барону помогавших. Основные выводы и наблюдения Таганцева подтвердились документами, позже введенными в научный оборот. Сам академик назвал свое исследование «расследованием» по установлению истинной картины создания Конституции Николая II^13.

В своей оценке Проекта № 1 Таганцев использовал замечания, сделанные Нольде его помощником-секретарем Тхоржевским в процессе подготовки проекта Совета министров (его иногда именовали поэтому «советский» проект). На заключения своих осведомленных предшественников Таганцев ссылается достаточно часто и большей частью солидарен с ними.

Н. Таганцев, изучив итоги работы Государственной канцелярии, пришел к выводу, что речь идет не о создании нового правового акта, а о новой редакции Кодекса Сперанского. Из 179 статей прежней редакции (1832 г.) оставлено без пересмотра 134 (в том числе весь II отдел об императорской фамилии). Таким образом, признаны подлежащими пересмотру только три отдела: первый, о существе верховной власти (ст. 1, 2), восьмой — о законах (ст. 17–79) и девятый — о власти верховного управления (ст. 80 и 81). Оставление без рассмотрения указанных частей могло быть объяснено тем, что все они не затрагивали изменений государственного строя России, которые произошли в период 1905–1906 гг. <…>

Не могло на эту часть Основных законов распространяться безусловно и то положение, что Основные законы подлежат пересмотру только по почину государя^14.

Итак, есть основание считать (по формальным признакам) создание новой редакции обновлением. В старые меха влили новое вино.

Именно на эту сторону дела (изменения качественные) указывал Таганцев, но они появились только в самом конце работы, а в первой редакции их не было. По его словам, проект Основных законов, выработанный Государственной канцелярией, несмотря на полупрезрительный отзыв Витте в его письме, что канцелярия «состряпала» проект, носил на себе следы продуманности, а главное, искреннего желания схватить сущность новых запросов жизни и вынужденных уступок со стороны самодержавной власти. Составители писали, правда робко, так сказать, с оглядкою, но и задача была нелегкая. Ведь все почти чувствовали, а многие знали, что власть уступила скрепя сердце, думая про себя, что этот ураганный песок, залепляющий глаза, благодаря «угодникам», пронесется. Основные законы первого тома свода: ведь это была та святая святых, в которую могли проникать только посвященные в высшие степени. «Во время предшествующих совещаний о государственной реформе России старые заслуженные юристы не раз напоминали, что наш свод — творение великого Сперанского и что к нему надо подходить с надлежащим почтением, а не с кондачка. Прибавлю, в этих предостерегающих отзывах слышалась не одна осторожность старости, а много житейского опыта, знаний и правды. По нашему убеждению, Михаил Михайлович Сперанский был величайший самородок юридических россыпей России. Нельзя не преклоняться перед его творческою мыслью и талантом законодательного изложения, и притом не только в его планах, но отчасти и в выполненных им сооружениях государственного строительства»15.

Проект Государственной канцелярии начинался с определения материальной структуры государства, его территории (ст. 1). Статья эта вмещала две части: описательную — Российская империя состоит из всех находящихся в державном ее обладании владений^16, и определительную, в узком смысле: «И составляет единое и нераздельное государство». Замечание Тхоржевского, принятое и бароном Нольде, состояло в предложении исключить первую часть как ослабляющую существенное утверждение второй, что и было принято при дальнейшем редактировании проекта. Затем последовала вторая статья, о Финляндии, неразрывно связанной с Россиею. Первая статья дополнялась статьею о русском языке, как о едином общегосударственном языке, обязательном в высших и центральных учреждениях, а также армии и флоте, как основном факторе понятия единого государства. Употребление местных языков и наречий в государственных и общественных установлениях (учреждениях) определяется Особыми законами. Наконец, статья 3 этих prolegomena гласила, что государственные границы могут быть изменены не иначе как на основании особого о том закона. Забегая несколько вперед, заметим: Таганцев специально подчеркивает, что эту статью позже Витте исключил как излишнюю на том основании, что далее по статье 11 заключение всяких договоров с иностранными державами отнесено к прерогативам монарха, а монарх и Госсовет никогда такой санкции не дадут. Но кто мог предвидеть, что исчезнут и монарх и святость, неприкосновенность границ, да и сама держава станет напоминать четвертованный обрубок. «Осталась наша Русь, — восклицает автор, — как „калика побируха“, окруженная чудищами, кои, по выражению Тредьяковского, „облы, озорны, стозевны, стоглавы и лайя“». Это писалось в 1918 г.

Затем в проекте следовала глава об императорской власти. В прежних законах все существо верховной власти исчерпывалось в двух эпитетах — монарх самодержавный и неограниченный, а затем шло уже византийское велеречие, гласившее, что повиноваться верховной его власти не токмо за страх, но и за совесть сам Бог повелевает, с цитатою из петровского указа 25 января 1721 г. Проект присягнул на это определение, устранив оба не соответствующих более Манифесту 17 октября и всем бурным событиям осени 1905 г. атрибуты, предписанные монарху. Формула его была совершенно проста: верховная власть в Российской империи принадлежит государю императору (ст. 5)17. О священности и неприкосновенности особы царя говорила следующая статья.

Далее в проекте следовало перечисление отдельных областей прав, в которых может проявляться власть верховная в порядке управления, начиная с области законодательной, которую по статье 5 государь император осуществляет совместимо с Государственной Думой и Государственным Советом, добавлялось еще, что государю принадлежит почин по всем предметам законодательства. Ему же присваивалась власть утверждать законы и указы, необходимые для их исполнения, даже делать дополнения к ним в пределах закона. Затем шел перечень прав монарха в порядке верховного управления, в верховном начальствовании над вооруженными силами России; в осуществлении власти судебной, в частности, в осуществлении права помилования. Этот перечень дополнялся постановлениями о расходах на Министерство двора и перечнем отделов Основных законов, не подлежащих пересмотру (Положения об императорской фамилии).

Больше всего трудностей представляла следующая глава, носившая первоначально краткое название — «О правах российских подданных». Она являлась новшеством, созданным в жизни России подъемом мысли, ожиданий и требований просыпающейся страны. Это были «великие начала Октябрьского манифеста». В правотворческом плане это была целина. Главная трудность проектирования этой главы состояла в том, что тут нельзя было проявить ни кодификаторского, ни даже просто творческого таланта, а приходилось ограничиваться, так сказать, простым придумыванием.

Надобно заметить, что Таганцев высоко ценил вечевые традиции прошлого, предлагал в манифесте Николая II напомнить о Земских соборах. И в истории пересмотра Основных законов он пишет об этом: «Конечно, было и на Руси время, когда говорили о новгородской и псковской вольницах в смысле понятия организованного „мира“, „круга“, „веча“; но ведь эти стародавние представления были быль, которая давным давно былью поросла. Ведь по ним прошла придушившая народную жизнь злая „батыевщина“, а за нею не менее тяжелое ярмо великокняжеской и царской власти с Византийскою орифламмою… Ведь надо было изобрести права граждан для тех, которые волею судеб и течением времен, под завывание октябрьских бурь из „царевых людишек“, „холопов“, обладающих только правом „челом бить“ и „слезно просить“, — претворились в граждан; да не в смысле „почетных“ или „личных“ по терминологии законов о состоянии, а в заправских citoyens, от того привычное ухо законника уловило даже в редакционном изложении статей: „все российские подданные“ звуки торжественного характера: „Декларация прав“».

В перечне вольностей российских граждан рядом с воспрещением входа в помещение без согласия хозяина стояло такое важное политическое право: «Частная переписка не подлежит задержанию и вскрытию, за исключением случаев, законом определенных». Но эта вольность, хотя и сходная с правилом, находящимся в судебных уставах, была исключена по замечаниям Тхоржевского, поддержанным бароном Э. Ю. Нольде, по соображениям политическим, без всяких дальнейших пояснений, с добавкою: «Так как в настоящее время может нанести большой ущерб государственной безопасности»18.

Затем следовало постановление, что каждый российский подданный волен свободно избрать место жительства и занятие, приобретать имущество, беспрепятственно выезжать за пределы государства (ст. 27); что граждане вольны собираться как в закрытом помещении, так и под открытым небом (ст. 29); вольны образовывать общества и союзы, даже вольны обращаться к государственным властям с ходатайствами по предметам общественных и государственных нужд (ст. 32)19. Справедливость требует прибавить, что в этом перечне свобод были помещены многие заимствования из судебных уставов (ст. 20–25), некоторые даже дословно. Эти преемственность в развитии права, указание на влияние духа Великих реформ весьма важны, но была и другая ипостась этой преемственности. Все это перечисление вольностей содержало в каждой статье предохранительный клапан: «насколько это не противно», или «дозволено», или «определено» законом. Но чтобы и эта хартия свобод не показалась «призывным звоном Вадима» (Новгородского) и чтобы российский подданный и в грезах не увлекался и не вообразил себя свободным бриттом или окрыленным свободою галлом, последняя статья этой главы добавляла: что законом могут быть установлены изъятия из этих свобод — для лиц, состоящих на действительной службе, и для местностей, объявленных на военном положении или в положении исключительном. Причем творцы перечисления прав заботливо напоминали, что существующие в сем отношении особые постановления (охватывающие своим действием три четверти страны) сохраняют свою силу впредь до пересмотра их.

За перечнем в проекте Государственной канцелярии прав государя императора в их совокупности и в отдельных проявлениях и за обрисовкою в общих контурах прав подданных следовала глава о fundamenta regnorum, то есть о законах, причем первая же статья этой главы указывала на всю сущность произошедшей перемены, так как указания статьи 47 (изд. 1892 г.) «Империя Российская управляется на твердых основаниях положительных законов, учреждений и уставов, от самодержавной власти исходящих» в проекте заменены другими: в порядке «сими основными законами установлено», то есть через Государственную Думу и Государственный Совет.

Следующая глава «О Государственной Думе и Государственном Совете» была пополнена на основании наиболее важных вновь изданных постановлений. Наконец, такие же пополнения и изменения были сделаны и в последней главе о председателе Совета министров и министрах и об условиях их ответственности, которые были также далее объединены и согласованы с положениями закона 19 октября (1905 г.) об объединении деятельности министерств.

Сюда же была включена на основании многократно выраженных графом Витте пожеланий отметить в Основных законах различие между указами и «декретами» статья 69: «Обязательные постановления, инструкции, издаваемые Советом министров (вставлено потом графом Витте), министрами и главноуправляющими, а также другими на то уполномоченными государственными и общественными (было внесено бароном Нольде и исключено графом Витте) учреждениями, не должны противоречить законам».

По проекту Государственной канцелярии последняя статья гласила: «За нарушение постановлений Основных законов и за нанесение тяжкого ущерба интересам государства превышением, бездействием или злоупотреблением власти министры могут быть привлекаемы Государственною Думою или Государственным Советом к ответственности с преданием Верховному уголовному суду». По поводу ее Тхоржевский писал Нольде: «Первая часть статьи 65-й, касаясь весьма спорного и сложного вопроса о политической ответственности министров, является вместе с тем совершенно не определительною. Осторожнее ее поэтому исключить и оставить лишь вторую часть означенной статьи, устанавливающую хотя и в общих, но реальных очертаниях гражданскую и уголовную ответственность министров: что же касается политической ответственности министров, то правильнее, казалось, не определять ныне же порядка такой ответственности и ограничиться лишь принципиальным упоминанием о ней в ст. 64-й». Любопытно, что барон Нольде, принимая это замечание, еще резче мотивирует неприемлемость статьи: «Статья эта в первой части устанавливает весьма неопределенное, скажу более, загадочное правило о политической ответственности министров. Неизвестно, почему нужно для такой ответственности нарушать непременно Основные законы и причинять интересам государства непременно тяжкий ущерб?» Граф Витте ограничился только отметкою на докладе — «Да!». Премьер позже попросту снял проблему ответственности министров перед законом^20.

На базе Проекта № 1 к исходу февраля возник «советский» проект законов. Получив 20 февраля от Витте текст Проекта № 1 и поручение подготовить «наш проект», опытный управделами Совмина не мешкал: «Как видно из бумаг барона Э. Ю. Нольде, он немедля приступил к исполнению возложенного на него поручения, и притом с присущею ему служебной мудростью, одновременно с личным изучением проекта, передал его состоящему на службе в канцелярии Комитета министров своему секретарю по делам управления Кавказом, готовившемуся ранее к кафедре государственного права в С.-Петербургском университете И. И. Тхоржев-скому, для составления по нему замечаний и необходимых пополнений, что и было выполнено Тхоржевским, по его словам, в одну ночь. Работа Тхоржевского на 13 страницах, свидетельствующая и о знакомстве с вопросом, и о выдающейся талантливости автора, представляет большой интерес. Автор представил барону Нольде целый ряд не только замечаний по содержанию статей, но и значительные к ним дополнения на основании только что появившихся законов, а именно Манифеста 20 февраля и новых правил о рассмотрении государственной росписи. Эти замечания, переделанные, а частью не переделанные бароном, в виде 65 пунктов (в порядке статей проекта Государственной канцелярии), и были представлены Сергею Юльевичу»21.

Работа Нольде и Тхоржевского над редакцией Проекта № 1 справедливо названа Таганцевым важной и талантливо выполненной, к тому же в кратчайшие сроки. В чем его особая значимость (и почему непростительна «забывчивость» Витте)?

Как выше указывалось, Государственная канцелярия готовила проект одновременно с подготовкой Нового учреждения Госдумы и проектов реорганизации Госсовета в Совещании Сольского. Группа Икскуля была одной из рабочих комиссий, созданных при Совещании Сольского. И это было верное решение, ибо необходимое согласование всех указанных проектов лучше всего достигалось таким организационным единством труда всех разработчиков.

Но ко времени, когда Нольде получил проект от Витте, произошли важные изменения в правотворческой ситуации, а именно были опубликованы 20 февраля два акта, Манифест царя (о его единении с Думой и Советом) и об Учреждении Государственной Думы, были введены новые сметные (бюджетные) правила. Тхоржевский и провел кодификацию всех этих правовых актов, сопоставив и уточнив текст Основных законов (проект) с вновь опубликованными.

При этом следует учитывать, что далеко не все статьи Учреждений обеих палат и сметных правил были включены в Основные законы, а лишь те, которые обеспечивали в правовом отношении сотрудничество (единение) всех ветвей власти в области законодательства, особо выделяя ведущую роль царя, и одновременно лишали Госдуму прав и возможности пересматривать Основные законы и диктовать свою волю исполнительной власти.

Конечно, эта работа Нольде и Тхоржевского не должна быть забыта (как это сделал Витте). Кодификация эта — не просто механическое объединение в одном переплете существующих нормативных актов, но и огромная экспертная работа по выделению сущностных основ правового материала и систематизации их. Словом, это творческая работа, требующая выдающихся способностей. В истории русского законодательства в этом плане идеалом остается М. Сперанский. Не могут быть забыты и труды наших авторов, ибо речь идет о создании первой отечественной конституции, введенной в действие (в отличие от трудов Сперанского и Новосильцева).

Витте вносил на рассмотрение Совета министров практически новую редакцию Основных законов. Вся последующая правка и в Совете министров, и на Особом совещании шла по линии уточнения формулировок отдельных положений, причем правка носила нередко личностный характер (об этом и пойдет речь). Надобно также иметь в виду, что значительная часть новой редакции (Положении об императорской фамилии, а также статьи, связанные с Госдумой и Госсоветом) изменению не подлежала.

Основные законы утверждались, когда были завершены выборы в Думу. Все это не могло не отразиться на характере обсуждения проекта. И еще. Граф Витте эту редакцию называет в письме к Нольде «нашим проектом», противопоставляя его «стряпне» Государственной канцелярии, одобренной Сольским. Фактически это была вторая редакция проекта. Именно эта предварительная кодификационная работа (Нольде и Тхоржевского) и одновременно научная экспертиза проекта и позволили Витте быстро провести его через Совмин и выглядеть триумфатором. Поскольку эта работа была осуществлена под руководством барона Нольде — управделами Совмина, председатель последнего запросто зачислил ее в свой личный актив. Витте в этом не оригинален, так почти всегда поступают великие «столпы государства», печатая под своей фамилией «Сочинения» своих референтов («спичрайтеров»). И об этом не стоило бы говорить особо, если бы не одно но. Экс-премьер грубо извратил характер Проекта № 1 (Госканцелярии группы барона Икскуля), заявив, что этот благонамеренный либерал «состряпал компиляцию из всех конституций», а далее заявляет, что если бы он не оказался на посту, так сказать, «достойнейший человек на достойном месте», то самодержавный государь оказался бы в положении даже не бесправного Микадо, а президента швейцарской конфедерации, а государство «было бы политически кастрировано» под ударами «сдвинувшихся» депутатов Думы^22.

Примечания

1 В этом отношении ясна роль революционного фактора, силы народного волеизъявления на весь процесс реформ. Не «банкетная кампания» земцев-конституционалистов, а всеобщая стачка рабочих вырвала Манифест. Эту роль народного фактора совершенно игнорировал Витте, ибо о нуждах рабочих и крестьян, их коренных интересах и правах в Манифесте не было ни слова. Трагический просмотр, так и не исправленный «думской монархией». Именно рабочие и крестьяне создали новое, более широкое правовое пространство, хотя они и не были участниками процесса законотворчества.

2 Нынешняя система управления потерпела крах. Ее сторонникам остается только одно — сдаться на капитуляцию: «Посторонитесь, господа, и дайте дорогу народным представителям!» — восклицал профессор князь Е. Н. Трубецкой в статье «Крах» (Право. 1905. № 21. С. 1720). Автор — профессор Московского университета, один из основателей партии мирного обновления, позже кадет.

3 Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М., 1960. С. 296. «Инициатором вопроса о необходимости (пересмотра) Основных законов был генерал Трепов, и дело это он хотел провести мимо меня». История создания Основных законов (1906) предметом специального изучения не являлась в советской историкоправовой литературе. В общей же оценке этих законов единства мнений не наблюдается.

4 Лазаревский Н. И. Лекции по русскому государственному праву. Т. 1. СПб., 1910. С. 110–112.

5 Витте С. Ю. Моя полемика с А. Гучковым // Новое время. 1911. 15 сентября. См. также: Воспоминания. Т. 3. С. 595.

6 Там же. С. 294.

7 Гессен И. В. В двух веках. Жизненный отчет // Архив русской революции. Т. 22. С. 210.

8 Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 1–3. Вступительные замечания А. Л. Сидорова и И. В. Гессена.

9 Гессен И. В. Указ. соч. С. 210.

10 Есть две редакции «Воспоминаний». Краткая, сдержанная — возникла в Петербурге; более полная, откровенная — за границей. Гессен совместил оба варианта. Проверить текст по рукописям пока невозможно. Вдова графа объявила, что передала архив мужа в Публичную библиотеку, но обещания не исполнила. В России рукописи нет.

11 Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 3. С. 289.

12 Демин В. А. Государственная Дума России (1906–1917): Механизм функционирования. М., 1996. С. 1–12. Власть и реформы: Сб. статей. СПб., 1992. С. 524–526.

13 Н. С. Таганцев, академик права, член Государственного Совета, кавалер всех орденов вплоть до Святого Александра Невского с бриллиантами, пишет, что 19 февраля 1919 г. ему исполнилось 76 лет и он горд, что из мещан достиг «участия в 1905 г. в составлении конституции России под личным председательством государя и при весьма благосклонном тогда отношении его ко мне. Таков крупный взмах жизненного маятника». Таганцев назвал свои мемуары и одновременно исследование «описанием крупнейших событий новой истории России» (Пережитое. Пг., 1919. С. 4).

14 Н. С. Таганцев делает следующее важное добавление. В издании Основных законов 1906 г. статьи 62–65, то есть глава 8, перепечатаны буквально с издания 1892 г., но под каждою статьею подведена новая сноска: «1906 апр. 23 ст. 24. Это указание могло иметь только один смысл, что все постановления этой главы включены в законы Основные и, следовательно, почин их пересмотра принадлежит только государю. Но в указе 17 апреля 1905 г., конечно, ни в тексте статей, ни в постатейных цитатах никакого намека не содержится. Правда, в Основных законах изд. 1906 г. потом появилась ст. 61, соответствующая по содержанию ст. 44 и 45 изд. 1892 г., но она показана в указателе как новая». Позволим добавить, что в советской историографии эти важные свидетельства авторитетного правоведа не принимались во внимание.

15 Таганцев писал эти строки после Октябрьской революции (издал в 1919 г.), что наложило отпечаток на весь текст. «Для тех, кто основательно знаком с предложениями реформ графа Сперанского, кто научно и сведуще смотрел на воздвигнутые им храмы Афины Паллады, в виде „Первого полного собрания законов“ или даже „рыночного“ пятнадцатитомного (ныне шестнадцатитомного) „Свода Законов“, для тех мои слова понятны. Но при создании в 1832 г. той части свода, в которой помещались Основные законы, строитель был не „Сперанский-реформатор“, а „Сперанский-исполнитель“, испытавший и тщету монарших благоволений, и силу ненависти чуждых „бывшему поповичу“ представителей властных сфер и злобное хватанье и укусы мелких шавок, усердствующих прихвостней. <…>

Где тут искать творчества, исчерпывающей полноты и системы, когда излишняя определенность сама в себе заключала уже недостаток почтения к святыне власти.

Да простят мне читатели этот возвышенный тон: нас учили когда-то, „что важности предмета приличествует и важность изложения“!»

16 Сохранено в полном титуле императора: гл. VI, ст. 59 Основных законов (1906 г.).

17 Это по редакции Проекта № 1. В редакциях, исправленных канцеляриею Комитета министров, была сделана добавка «Самодержцу Всероссийскому»; а в редакции, принятой Советом министров, прибавлена вторая часть, не имеющая реального содержания, повторяющая слова указа 1721 г.: «Повиноваться власти Его и т. д.».

18 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 165. Заметим, что превращение обывателя (при Павле I так предпочитали называть подданных) в гражданина произошло в «грозу двенадцатого года». Честь стала выше слепого послушания.

19 Любопытно, что воскрешение этого права «печалования», и при том без особого на сие соизволения, казалось бы, самое скромное по своему существу, было первою вольностью, не пропущенною политическою цензурою канцелярии Комитета министров, выполнившего волю премьера. Внешний повод — было равноправие держателей государственных сил: если нельзя подавать петиции и являться с жалобами в палаты, то, разумеется, нельзя подавать таковые и другим государственным властям, хотя бы и монарху. Но, конечно, закулисное освещение было иное: ведь от этих петиций легко перейти к «хождению в Версаль» или к чему-нибудь подобному. Увы! Все это оказалось «тщетною предосторожностью» (примечание Н. С. Таганцева. — А. С.).

20 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 167.

21 Эти замечания Тхоржевского будут обозначены в дальнейшем наложении поправок Государственные канцелярии. Замечу, что замечания барона Нольде соответствовали пожеланию графа Витте.

22 Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 300–301. Надобно заметить, что «стряпня» Витте, вернем графу его словечко о конституционном характере проекта Госканцелярии, якобы беззубых законов и полной свободе, представляемой якобы депутатам Думы, до того вросла в историографию проблемы, что в самых новых работах приходится встречаться с «широкими полномочиями» Думы, якобы упраздненными из проекта Витте, отстоявшим прерогативы императора.

См. также: Дякин В. С. Чрезвычайно-указное законодательство в России (1906–1914) // Вспомогательные исторические дисциплины. Вып. 7. М., 1976. С. 245.

Этап II

Обсуждение проекта в Совете министров «Советский» проект[2] царской конституции

Граф Витте умел работать и быстро схватывал суть дел, с которыми сталкивался. Так случилось и теперь. Ознакомившись с материалами, врученными Э. Ю. Нольде (вторая редакция проекта), Витте 2 марта во всеподданнейшем докладе царю изложил свою оценку Проекта № 1 (полученного 20 февраля от Сольского): «Проект, по моему мнению, с одной стороны, содержит несколько статей таких, которые допустить опасно, а с другой — не содержит таких положений, которые при новом порядке вещей являются безусловно необходимыми. Я говорю об определении, что такое закон, что такое постановление (декрет), издаваемое в порядке верховного управления. В настоящее время почти все представляется законом, ибо, при точном соблюдении положения о Государственном Совете, почти все должно бы было проходить через Государственный Совет. Если такой порядок вещей представлял удобство для монарха, когда Государственный Совет являлся совещательным учреждением, то он может представить самые большие затруднения при новом положении вещей. Об этом я заявлял неоднократно в заседаниях, рассматривавших новые положения о Государственном Совете и Государственной Думе. В экземпляре, переданном мне графом Сольским, статей, касающихся этого предмета, не имеется. Затем у меня есть сомнения относительно основных законов, касающихся опеки»1.

Как опытный царедворец, премьер предпринял глубокую разведку с целью уточнить позицию монарха и представить себя в самом лучшем свете. Его заявление о закулисной игре, якобы против премьера направленной, — это позднейшее изобретение автора мемуаров. А его мнимая печаль об умалении роли Государственного Совета и особенно о практике чрезвычайного указного законодательства по сути — совет царю и далее действовать в том же духе. Ведь это пресловутое чрезвычайно-указное законодательство, застарелая, не поддающаяся излечению хвороба российской государственности. Тяжкое ярмо — создание самовластья. Его обличал еще Коркунов. Не знаем, была ли его книга «Закон и указ» в числе тех пособий, которые вручили Витте Петражицкий и Гессен для графского самообразования, но диагноз смертельного недуга Витте указал точно.

Во всеподданнейшем докладе 2 марте 1906 г. Витте настаивал на том, чтобы Основные законы, даже если они будут оставлены без изменений, предусматривали все же право монарха издавать декреты. 4 марта царь приказал «при условии полной тайны» обсудить проект в Совете министров^2. Предложение премьера ему явно пришлось по душе. Это был эффектный ход Витте, он со знанием дела (и закулисных игр, в коих играл не последнюю роль) поднял тему, особо волновавшую царя. И как тут не взволноваться. Вот-вот придет законодательная Дума, по новой редакции Основных законов из царского титула о самодержавном государе уже исчез «неограниченный».

Витте предложил путь очень простой и вполне устраивающий «историческую» власть, в том числе и самовластного премьера — законодательно закрепить порочную практику замены закона указом, административными решениями, принимаемыми в порядке управления. Это превратило бы законодательную Думу в пятое колесо.

В этом случае можно было бы вообще не пересматривать Основные законы, а ограничиться изменением отдельных положений (статей), проводя все дело в порядке управления через Сенат, который вынес бы специальное сенатское определение. Витте знал, что такой вариант не снят с обсуждения, и обыгрывал эту карту.

В составлении новой редакции Основных законов Витте изначально занял особую позицию, стремясь поправить свой пошатнувшийся престиж, ибо издание Октябрьского манифеста оказалось «пирровой победой» графа. Выше уже отмечалось, что во исполнение Октябрьского манифеста было образовано Особое совещание под председательством Сольского (всего 24 человека из влиятельных членов Госсовета, министры во главе с премьером и др.). Заседания иногда из Мариинского дворца переносились на квартиру Сольского, в те дни тяжело больного, почти обезноженного. На десяти заседаниях (последние три в январе нового года) Совещание выработало рекомендации, которым Сольский придал форму Мемории Государственного совета. Эти рекомендации легли в основу Учреждения Госдумы, Госсовета, всех правовых актов, образовавших конституцию Николая II. Особо была оговорена процедура внесения поправок в Основные законы, последние могли изменяться только по инициативе царя. Ему же были даны права издавать в перерывах между заседаниями Думы указы, это будущая статья 87, вызвавшая столько страстей^3.

«Таким указам присваивается сила закона Совета министров», и далее в этом же духе специально предусматривалась их рамочная роль. «Сохраняя незыблемыми коренные положения Основных законов, на основании коих Закон не может иметь своего совершения без нашего утверждения…»4 (курсив мой. — А. С.). Незыблемость коренных законов вошла во все последующие проекты.

На основе рекомендаций Совещания Сольского и шла вся последующая работа, в том числе и по уточнению Основных законов. Совещание рекомендовало одновременно обнародовать и манифест и тексты (учреждения Думы, Госсовета и новую редакцию Основных законов), но оно не было выполнено точно. 23 апреля опубликовали Основные законы, которые, отмечает Таганцев, «содержали 7-ю статью, устанавливающую существо нового конституционного строя России. Манифест 20 февраля и должно почитать отправным столбом, от которого пошла конституционная жизнь России. Акт 20 февраля заменял положения 17 октября („аборт конституции“). Рекомендации определяли „возможность ограничения самодержавия вообще и пределы (этого) ограничения“5. Учреждение Госсовета было опубликовано 24 апреля, то есть после публикации Основных законов. Это существенная деталь, еще раз подчеркивающая рамочную роль Основных законов при одновременной разработке пакета конституционных актов.

Далее в рекомендациях Совещания графа Сольского, по словам Таганцева, значилось, что законодательную инициативу предложено предоставить одинаково и Совету, и Думе, за исключением Законов основных, чем и объясняется та исключительная важность, которую представляло установление объема этих законов и то неуклонное стремление графа Витте придать им возможную широту, чтобы связать Думу по отношению к попыткам расширения ее прав за счет исключительной прерогативы верховной власти» (курсив мой. — А. С.). Как видим, граф Витте еще в Особом Совещании с начала ноября до конца января уже разыгрывал свою карту царского оруженосца, проповедника «чрезвычайно-указного права». В свете этого, его «трактат» о законе и указе (всеподданнейший доклад 2 марта, удостоенный царского одобрения 4 марта) и выглядит как разведка перед боем (заседанием Совмина) и как демонстрация перед царем постоянства своих взглядов^6.

Получив 4 марта от императора добро по своему докладу, премьер в тот же день пишет управляющему канцелярией Совета министров барону Нольде:

«Сейчас я получил повеление государя рассмотреть проект основных законов, — причем получил проект, печатанный в редакции Вам переданной (еще 20 февраля. — А. С.), а равно приватный экземпляр, печатанный на машине вместе с прилагаемыми замечаниями, без всяких особых замечаний Его Величества. Обратите внимание (на) резолюцию Государя о секретности.

<…> Я думаю поступить так: составьте проект по совокупности всех замечаний (в том числе о чем мы сегодня говорили (то есть о записке Тхоржевского. — А. С.). Затем возьмите у барона Икскуля столько печатных экземпляров (речь о Проекте № 1. — А. С.), сколько нужно для членов Совета. Когда составим (точнее бы, закончим. — А. С.) наш проект, то разошлем печатный экземпляр его членам Совета с особым указанием о весьма секретности (так). Может быть, нам не следует рассылать, а будем на нем делать замечания и дополнения словесно? Желательно собрать Совет по этому предмету в конце следующей недели. Совершенно искренне Вам преданный Витте. 4-го марта. У Министров Юстиции и Внутренних дел уже имеются печатанные экземпляры»7.

Несколько замечаний по поводу письма, излагающего программу продолжения работы над «нашим», то есть совминовским, проектом. Во-первых, Витте фактически этот проект уже имел (редакция Тхоржевского, уточнения Нольде) и обсуждал его с Нольде («вчера говорили»). Во-вторых, Витте изложил Э. Ю. Нольде программу одновременной работы над двумя проектами, то есть «наш» надобно уточнять, вносить в него поправки, учитывая замечания экспертов, и одновременно взять у госсекретаря экземпляры Проекта № 1 и его разослать министрам, и вынести на обсуждение Совмина.

И письма Витте, и «расследование», воспоминания Таганцева весьма характерны в плане отражения «духа времени». Обратим внимание на понятийный аппарат, словоупотребление героев нашего расследования. Для графа Витте законотворчество — это «стряпня». Для академика Таганцева это священнодействие (вспомним его оценки графа М. Сперанского). Правда, позже, в тексте, созданном в 1919 г., Таганцев позволил себе называть правовые акты пасхальными куличами, выпеченными в виде шапки Мономаха, но согласитесь, что это ведь необычная высокоторжественная кулинария, а не кухонная будничная стряпня.

«Таким образом, — заключает Н. Таганцев, — официальное подготовление пересмотра Основных законов вступило в новый фазис и из лаборатории канцелярии Государственного Совета перешло в таковую же Комитета министров. Этот фазис обсуждения знаменовался выходом законотворческой работы из тиши государственных канцелярий на свет, на публику. Произошла утечка информации. Проект был опубликован и стал объектом острейшей полемики; оказался в центре политических бурь. И не случайно умнейший Лазаревский счел нужным напомнить об этом в своем учебнике государственного, конституционного права»8.

Продолжим изложение «расследования» Таганцева. Подготовленный к пересмотру и отпечатанный проект Основных законов с учетом замечаний Витте был представлен бароном графу Сергею Юльевичу 7 марта^9. Хотя, сравнивая теперь этот печатный экземпляр с докладною запискою барона Нольде, о которой говорилось выше и где значились отметки премьера даже утвердительные, оказывается, что они не все были внесены в печатный экземпляр, ему 7 марта представленный, но вошли впоследствии в проект канцелярии, обсуждавшийся в Совете министров. Замечания графа на его экземпляре имели второстепенный характер, но, однако, с общею тенденциею: как бы не умалить державных прерогатив власти и не расширить безосновательные надежды подданных.

Итак, таковы выводы Таганцева, перед официальным обсуждением проекта Основных законов на заседании Совета министров премьер встречается с Э. Ю. Нольде и принимает окончательное решение не выносить на заседание уже почти готовый «наш проект» № 1.

Работу над «нашим проектом» продолжать параллельно и в тайне от министров с тем, чтобы позже, приняв официальное заключение («Меморию» Совмина), сделать по итогам обсуждения правку. Это одно из важнейших исследовательских наблюдений Таганцева сверкает в его «расследовании»10.

Автор «Пережитого» уточняет: «В моем изложении я буду пользоваться, кроме протоколов заседаний Совещания по пересмотру Основных законов, моим архивом и бумагами, любезно сообщенными мне бароном Борисом Эммануиловичем Нольде из архива деловых бумаг его покойного отца. Не буду хвастаться, чтобы я исчерпал эти материалы, но feci quod potui, faciant meliora potentes. Прибавлю, что эти данные могли бы послужить одной из основ серьезной юридико-исторической работы, которая охватила бы не только ход событий этого коренного преобразования государственного уклада России, но и дала бы возможность обрисовать фигуры главных деятелей этого периода, а в особенности графа Сергея Юльевича Витте. Много раз горевал я, что нет у меня надлежащей подготовки и таланта для такой в высшей степени поучительной работы. А как, думалось мне, хорошо бы было еще иллюстрировать это описание фигурами с полотна великого мастера Ильи Ефимовича Репина с его „Заседания Государственного Совета“. Ведь там Витте, граф Игнатьев, граф Сольский, Победоносцев, Фриш, Плеве — все это живые типы. А как схвачен сам наш последний самодержец, как на этой картине, так еще более сходно и выразительно на отдельном портрете, находившемся прежде в большом зале Государственного Совета» (с. 156).

Таганцев указывает, что в этой части «Пережитого» выступает как исследователь, хотя был участником и свидетелем пересмотра Основных законов, официально был ознакомлен со всеми проектами, как член особой комиссии графа Сольского, о правовом положении Финляндии в отношении к государству Российскому. «Все это делает из меня нечто среднее между свидетелем и послухом, замечает автор, хотя и официально ознакомлен с предположениями всех проектов Основных законов. По зрелом обсуждении вопроса я пришел к заключению, что часть не может заменить целого, а потому и решил писать об этом обсуждении Основных законов, как об отдельном любопытнейшем эпизоде перестройки в 1906 г. государственного уклада России».

Исследовательские наблюдения фактов, собранных Таганцевым, и оценка его эмпирических обобщений обязывают вести дальнейшее описание законотворческой работы премьера по двум направлениям (хотя в жизни они постоянно смешивались), а именно вначале рассмотреть, что принесли графу заказанные им экспертизы, как он их принял и учел, если учел? И внес ли в «наш проект». А затем уже, уточнив позицию премьера, заглянув в его карты, оценив его козыри, посмотреть, как он провел свою игру, то есть изложить официальное обсуждение правового акта на заседаниях Совмина.

В путешествии по лабиринту, нам графом предложенному, «ариадниной нитью» послужит «расследование» Таганцева, который пишет: «До рассмотрения проекта в Совете министров графом Витте были сделаны некоторые подготовительные экскурсии, заслуживающие документального зарегистрирования. Во 1-х, по укреплению Верховных державных прав в области внешней политики Витте обратился к профессору Федору Федоровичу Мартенсу, который был вместе с ним на мирных переговорах с Японскими уполномоченными в Портсмуте. Как видно из весьма секретной докладной записки Мартенса, Сергеем Юльевичем было предложено ему проредактировать статью Основных законов, обеспечивающую свободу действий Верховного Правительства в делах внешней политики, которую невозможно вести всегда открыто и публично, каковые постановления, по убеждению графа, существуют будто бы в Японской конституции. Профессор Мартенс с весьма твердою откровенностью удостоверил, что такого специального постановления не находится в Японской конституции, что напротив того, новейшая история Японии дает несомненное доказательство о том, что по делам внешней политики предъявлялись не только запросы в Японском парламенте, но и высказывались министерские кризисы, и как раз, например, после заключения Портсмутского мирного трактата^11. Далее Ф. Ф. Мартенс заявлял, что и в конституциях или Основных законах всех других наций нет ни единого слова, обеспечивающего неограниченную свободу правительства по делам внешней политики, и в заключение профессор Мартенс ставит вопрос: желательно ли внести такое ограничение в наши Основные законы, и отвечает на это отрицательно, заявляя, что такая прерогатива Государя, во 1-х, не нужна, так как от него и без того зависит направление внешней политики, и, кроме того, от Государя же зависит назначение министра иностранных дел, а во 2-х, нет возможности изъять от всякого контроля со стороны людей, облеченных доверием народа и имеющих поручение охранять его жизненные интересы, вопросы мира и войны, слишком чувствительно затрагивающие вопросы о жизни и смерти народа; ко всему он добавляет — в 3-х, что вместе с тем нет государства, в котором была бы установлена обязанность министра иностранных дел отвечать на обращенные к нему вопросы, а парламентские речи таких министров, как лорд Пальмерстон и князь Бисмарк, дают блистательные примеры того, как отвечают руководители политики свободных государств».

Другой вопрос, который также особенно интересовал графа, это — определение в Основных законах государственного положения Финляндии: как видно из приведенного выше его письма к барону Нольде, этот вопрос возник не по инициативе графа, а ему вместе с проектом была прислана записка по этому предмету финляндского сенатора, лидера шведско-финляндской партии, многоизвестного Мехелина и контрмнение бывшего генерал-губернатора Финляндии Н. Н. Герарда. По этому вопросу граф Витте обратился к Таганцеву с предложением составить соответствующие статьи^12. Работа его полностью была завершена только 26 апреля. Таганцев был так сильно занят, что не мог присутствовать на заседаниях в Екатерининском (Большом) дворце^13.

Премьер иначе поступить и не мог. Он «наследовал» Таганцева от Сольского, который поручил разработку финского вопроса (ст. 2 Основных законов) Н. С. Таганцеву как председателю комиссии по разграничению общегосударственных и местных законов. Работа затянулась из-за разногласий между членами комиссии Н. Н. Герардом и Мехелиным. Документы говорят о напряженной работе Таганцева, его встречах с руководителями Госсовета, министрами, бароном Нольде, которому академик признался, что «все время приходится строчить». Эта занятость даже мешала Таганцеву принимать участие в работе Особых совещаний. Он подвел итоги работы в специальной записке, которая и была передана Витте вместе с материалами обсуждения (мнениями Мехелина и Герарда). При этом премьер обратил особое внимание на финские доводы^14.

Таганцев отстаивал формулу Основных законов (1832 г.), что Финляндия, составляя нераздельную часть России, во внутренних делах управляется на особых основаниях.

Представители финского сейма заявляли, что их княжество, «соединенное с Российской империей», составляет только в международных отношениях часть империи. Таганцев возражал против этой формулировки — ибо Финляндия есть часть империи, не только в международном, но и в государственном смысле, что права императора, принадлежащие ему в силу Основных законов (ст. 11–14), распространяются и на великое княжество. Далее указывалось, что при вводимом в действие правовом строе конституционной монархии необходимо предусмотреть, чтобы при обсуждении в Думе законов общеимперского значения участвовали представители Великого княжества Финляндского. Премьер Витте возражал Таганцеву и его сторонникам на всех этапах обсуждения. Заявляя, что эта формула «может показаться финнам обидною», он выбросил из «советского» проекта формулу о «державном обладании» Финляндии (то есть присоединенной силою русского оружия и затем уступленной Швецией по мирному трактату). С точки зрения исторической, правильно заметил Таганцев, это было совершенно обосновано. В свое время еще Сперанский, как куратор финских дел, заявил, что Финляния не губерния, а государство. В этом государстве, входившем в империю на династической конфедеративной основе, действовали свои местные законы, которые ставили русских в положение граждан второго сорта (они не могли служить в органах финского суда, самоуправления, таможни, полиции и т. д.). В то же время финны в России подобной дискриминации не подвергались, имели даже такие льготы, как освобождение от воинской службы. Более того, финская (этнически шведская) аристократия имела наравне с русской все возможности для стремительной карьеры. Министром императорского двора был бессменно барон (позже граф) Фредерикс («старый джентльмен» — по отзыву императрицы, царь же почитал его вторым отцом). Балтийским флотом при Николае II командовал тоже швед, адмирал Эссен, в таком же положении был свитский генерал барон Маннергейм (командир гвардейских улан, позже президент Финляндии, главком ее армии). Нельзя забыть и барона Врангеля. Это примеры блестящих карьер финно-шведов в России. А сколько было не столь блестяще удачливых среди офицеров, генералов, придворных. Началось все это еще при Александре I (граф Густав Армфельд — царский фаворит, один из главных недругов Сперанского, в этом случае фигура особо впечатляющая).

Нельзя сказать, что русское общественное мнение, правоведы обходили вниманием эту важную для многонациональной страны проблему согласования имперского и «местного» законодательства, гражданских прав коренной национальности, инородцев и пр. Вопрос вставал и при Сперанском, и позже. Он привлек внимание и при Николае II. Но в новой редакции Основных законов он не нашел должного разрешения. Простые русские люди в Финляндии оставались, из-за нестыковки законов, в положении граждан второго сорта. Конечно, была и другая сторона проблемы. В княжестве были воинские гарнизоны, крепости, в Хельсинки стояли на рейде русские дредноуты, размещался морской гвардейский экипаж, офицеры, генералы, гвардия были на особом положении. Но не об этих особых правах и привилегиях идет речь. Аналогичная ситуация была и в Прибалтике. Заметим, что еще при Сперанском при кодификации законов проблема имперских и местных правовых актов не получила должного разрешения.

Аристократия, элита, достигали взаимопонимания, делали карьеру за счет трудового люда. В привилегированном положении была аристократия немецкая, польская, тюркская, грузинская и пр. Она служила своему государю и своей династии (немцы-прибалты считали ее гольштинским домом). Характерно, что хан Нахичеванский, генерал Келлер и бароны Маннергейм и Врангель в дни вынужденного отречения Николая II были готовы двинуть свои корпуса (гвардии и казачества) на помощь императору по первому же сигналу, но он так и не последовал. Их поведение поразительно отлично от позиции великих князей Романовых. И еще. Во время Зимней войны 1939 г. у Маннергейма на столе стоял портрет Николая II с надписью «Мой Государь». Много позже он принимал у себя в Швейцарии как старых сослуживцев бывших русских офицеров Уланского гвардейского полка. Это был «его полк»15. Подобные факты свидетельствуют о наличии определенного образа мыслей, поведения, традиций, оказавшихся весьма стойкими, хотя все же и недостаточными «скрепами» империи.

Особого внимания заслуживают материалы Витте при научной экспертизе проекта законов. Они весьма характерны и помогают уточнить позицию премьера и суть тогдашних споров вокруг новой редакции коренных законов.

Особенное значение Витте придавал вопросу о титуле «самодержец». Соответствующая статья в проекте Государственной канцелярии гласила: «Государю императору, самодержцу всероссийскому, принадлежит верховная в государстве власть». Измененная Советом министров формула звучала так: «Императору всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть. Повиноваться власти его не только за страх, но и за совесть сам Бог повелевает». В сущности, разницы не было. Но в процессе работы над конституционными проектами возник вопрос о согласовании титула императора с наличием Госдумы и «началами Октябрьского манифеста». Исчезновение из титула словечка «неограниченный» и было связано с этим конституционным духом. Но Витте знал позицию императора, упорно настаивающего, что сохраняется «самодержавие как встарь». Императору было не по душе, что в проекте новой редакции законов исчезла «неограниченность» его власти. Витте, учитывая позицию царя, внес в формулу Совета министров это уточнение, заявляя, что, поскольку власть царя не будет более определена как неограниченная, необходимо назвать ее самодержавной. Он считал это своей главной заслугой.

Чтобы обосновать сохранение самодержавного характера царской власти, Витте обратился за помощью к В. О. Ключевскому и получил справку. Смысл ее был в том, что хотя после актов 6 августа и 17 октября царская власть «перестает быть абсолютной, неограниченной и становится конституционной», но тем не менее не перестает быть самодержавной. Доказывалось, что исторический термин «самодержавие» в Древней Руси не выражал понятий неограниченности и абсолютной власти, которые стали с ним связывать лишь в XVIII в. До Петра I самодержавие было символом единодержавия и означало независимость монарха и суверенность страны во внешнеполитическом отношении. Николаю II разъясняли, что он вернет «исконному старинному титулу русских государей» его первоначальное значение. Словом, царю Николаю надобно ладить с Думой, как и его пращуру Алексею Михайловичу, правившему вместе с Земским собором, и вместе с «лучшими людьми» оберегать интересы державы. Конституционный монарх — это гарант единства целостности России, нерушимости ее границ. Манифест 17 октября не уничтожил власти самодержавного царя. Аналогичные положения, но уже историко-правовой юридической аргументации излагались в трактате профессора-правоведа Киевского университета О. Эйхельмана, приславшего Витте свой проект Основных законов^16.

Толкованию понятия самодержавности в ее историко-юридическом аспекте посвящена обширная литература. Она связана неразрывно с определением характера и сути рождавшейся думской монархии. Подводя итог спорам современников о том, следует ли признать Основные законы конституцией, известный историк-правовед профессор Марк Шефтель пишет: «Только русская литература по конституционному праву дала ясный ответ: Россия стала конституционной, ограниченной, представительной монархией, хотя и наименее развитого типа по сравнению с другими конституционными монархиями Европы»17.

В дореформенной официальной терминологии власть императора именовалась как «самодержавная и неограниченная». В допетровской Руси слово «самодержец» — перевод титула византийского императора autocrator — имело значение «независимый», «самостоятельный». Суверенный государь, а не ордынский данник. Князь при этом делил власть (держал совет) с боярами (дружиной), митрополитом, с епископами (Освященный собор), с городским собранием (вече), которое могло и свергнуть князя («поди, ты нам не люб»). При наличии таких советников-соправителей, образовывавших своего рода триумвират, трудно говорить о нераздельности княжеской власти. Дело стало меняться с завершением собирания земель вокруг Москвы и падением ордынского ига. Иван Грозный потребовал всей полноты власти и внутри страны по отношению к подданным, замыкая все структуры правления, суда, законодательства на своей личности, опираясь на личную гвардию опричников. Политика эта потерпела крушение, вызвала Смуту великую. По ее ликвидации, при первых Романовых, «избранных на царство», когда рядом с царем и боярской Думой заседали в «Совете всея русской земли» Освященный собор с патриархом и лучшие люди на выборных началах, посланцы всех градов и всей земли от всех сословий, говорить о самовластии монарха не было оснований.

При Петре Великом ситуация в высших эшелонах власти стала иной, исчез Земский собор, упразднили и патриаршество. Термин «самодержец» был истолкован в смысле: неограниченный. В таком значении он был введен Павлом I (1797 г.) в Основной закон об императорской фамилии, а затем включен в Свод законов Российской империи 1832 г. На это положение Свода законов опирался император.

Между историками и правоведами не было в то время совпадения оценок в понимании терминов «самодержавие» и «единодержавие». Лазаревский указывал, что, согласно Основным законам (1832 г.), слово «самодержавный» есть синоним неограниченности «власти». Употреблены два слова, но смысл один — «та же власть». Лазаревский напомнил, что на аналогичной позиции стояли Н. М. Коркунов, А. Д. Градовский, авторы других курсов по русскому государственному праву, которые руководствовались понятийным аппаратом, задействованным М. Сперанским, то есть самодержавие означает не внешнюю самостоятельность, а внутреннюю ее безраздельность (Коркунов), русский император не разделяет своих верховных прав ни с каким установлением [органом власти] или сословием в государстве (Градовский).

Конечно, классики истории русского государственного права знали, что единодержавие — древний, широко употреблявшийся до Петра I термин и что лишь с «духовного регламента» великого императора был произведен крутой переворот в лексиконе, отождествивший волю монарха с правдой. Тогда как в святой Руси полагали, что правдой во всем ее объеме обладает лишь Господь Бог. Исторические изыскания, заявляет вдруг категорично Лазаревский, для нас совершенно безразличны. «Мы придерживаемся научнолитературного и народного словоупотребления и слово „самодержец“ употребляем как синоним „абсолютизма“, то есть в смысле неограниченной монархии»18. Это по меньшей мере весьма спорно.

Строго говоря, забвение «единодержавия», а к этому, в сущности, пришел Лазаревский, не стыкуется с духом и буквой Основных законов, где провозглашается единство и неделимость державы Российской. Она, конечно, фокусируется на особе императора. Граф М. Сперанский не мог не считаться с этим. Можно и должно его положения уточнить, развить, но только не игнорировать. Проблема единой и неделимой державы — это стержень государственного национального самосознания русского народа (всех трех его ветвей), да и подавляющего большинства нерусских этносов, соучастников становления и развития российской государственности. За единую неделимую Россию сражалась Белая гвардия (четыре года день в день). Можно и должно оспорить ее идеалы, но феномен единой и неделимой — это неопровержимый факт. Историк права обязан все это учитывать.

Еще раз подчеркнем важность историко-правовых данных. Формула единодержавия появляется в результате объединения русских земель (княжеств и республик) в единое государство. Государь всея Руси перестает быть данником ордынских ханов. Единодержавие — это не только суверенность, независимость, но прежде всего единство, целостность державы и неприкосновенность ее границ. Внутреннее единство, мощь объединенных земель обеспечивают суверенность, достойное место Руси среди сопредельных цивилизаций. Внешним, парадным выражением этого могущества, единства суверенного бытия и был царский титул. Критики самодержавия, требовавшие его сокрушения, не приняли этого во внимание. Били в царя, попали в Россию.

Казалось бы, с переходом к правовому государству надлежало поднять значимость государственного единства, его внутренней целостности, несокрушимость его границ, и отразить все это в новых правовых нормах, статьях правовых актов. Ан нет, сделали наоборот. Сказалась идеологическая предвзятость, сиюминутные потребности борьбы за власть. Противопоставления единодержавия и самодержавия, а затем забвение первой ипостаси, конечно же, не случайный просмотр или недомыслие. Эти два понятия — суть выражение нерасторжимости, взаимообусловленности внутренней мощи единой державы с ее внешнеполитическим авторитетом, суверенностью, без первого нет и второго. И вся история России тому свидетельство. Прав был премьер Витте, произведя историко-правовую экспертизу проекта Основных законов. Насколько он смог учесть заключение историков-экспертов, показывают его дальнейшие действия.

Обобщая все эти факты, можно увидеть, что проведенная премьером научная экспертиза далеко не во всем оправдала его ожидания, более того, авторитетные заключения Таганцева и Мартенса шли вразрез с его пониманием дела. Он и обошел молчанием работу с ними, так же как замолчал записку Тхоржевского. Таков итог работы премьера над документами. Но был и другой этап в нашей конституционной одиссее, а именно официальное обсуждение проекта на заседаниях Совмина.

В мемуарах Витте пишет, что Совет министров рассматривал вопрос о переиздании Основных законов в спешном порядке и уже 20 марта представил их государю «в переработанном виде». На первом же заседании Витте настаивал и получил согласие министров, что необходимо до созыва Думы издать переработанные законы, иначе это сделает Дума, и тем самым «обратится в Учредительное собрание». Только князь А. Д. Оболенский не согласился и заявил, что эту работу «нужно предоставить сделать Думе».

Но на первом заседании, как это видно из записей барона Нольде (переданных Таганцеву), происходили сцены, которые в мемуарах Витте не получили отражения.

Как выше указывалось, министром был разослан Проект № 1 (Госканцелярии). Н. С. Таганцев в своем обзоре существенных изменений, внесенных в стадию официального прохождения Проекта № 1 в Совете министров, указал, что Витте на первом же заседании столкнулся с оппозицией министра внутренних дел П. Н. Дурново, поддержанного двумя коллегами. Дурново вручил премьеру специальную записку с мотивировкой своих возражений. Витте не случайно в мемуарах полностью это замалчивает.

В своей записке, датированной 10 марта, Дурново писал: «В этом проекте нет ни одной статьи, которая бы вносила в действующее ныне положение что-либо новое. Повторение в более общей форме недавно изданных законов при настоящих обстоятельствах в высшей мере опасно, ибо опять ставит на очередь те жгучие вопросы, которые после Манифеста 17 октября породили смуту по всей России и едва не погубили правительство. Еще более опасно вторично объявлять свободу личности и неприкосновенности жилища, не представляя никаких гарантий в том, что то и другое будет соблюдаться. Признавая, что теперь первенствующая задача правительства есть охранение порядка, думаю, что рисковать достигнутыми слабыми результатами ради опубликования теоретических положений вроде „прав человека“ будет действием безумным. Даже самое обсуждение таких проектов, — слухи о чем, без малейшего сомнения, проникнут в печать (что и произошло. — А. С.), — я признаю крайне неосторожным. Провозглашать принципы „всех свобод“, когда половина империи по закону, остающемуся в силе, ими не воспользуются, ради неизвестно чего, не соответствует требованиям практической политики, и такое провозглашение будет новым оружием, которое правительство без малейшей нужды с ребяческим благодушием передает в руки революционеров. Начертание законов, подобных излагаемому в проекте, есть дело будущего и может иметь место лишь после водворения в империи полного порядка и спокойствия.

Наконец, возбуждение вопроса об отношениях империи к Финляндии грозит такими сложностями, которые даже нельзя предвидеть. В настоящее смутное время таких вопросов ни обсуждать, ни возбуждать нельзя.

Ввиду изложенных соображений я прихожу к заключению, что проект подлежит отклонению безусловно, без подробного обсуждения по статьям»,

Дурново не был одинок^19.

Несколько более осторожные возражения против полного пересмотра Основных законов были высказаны министром финансов И. П. Шиповым, который в первом заседании Совета высказывался против пересмотра Основных законов, но в письме от 18 марта заявлял: «Держась принципиально высказанного мною ранее взгляда, я тем не менее считаю возможным не настаивать ныне на своем мнении». Шипов все же высказал мысль, что лучше ограничиться изданием сенатского определения с указанием новых и пересмотренных статей Основных законов, коими надлежит впредь руководствоваться. Такая возможность не исключалась. Был подготовлен соответствующий проект царского указа Сенату, но он был позже признан непрактичным. В оппозицию к премьеру встал и обер-прокурор Святейшего синода, входивший по положению в состав Совмина, князь А. Д. Оболенский.

Определение премьером третьего оппозиционера А. Д. Оболенского как впавшего в детство — типичный софизм. Возражения Оболенского с позиции либерала последовательны и точны. Витте здесь проявил очередную бестактность. Согласно «расследованию» Таганцева, мнение князя А. Д. Оболенского сводилось к невозможности издания накануне Думы Основных законов в виде связного единого текста «русской конституции». «Да не призван я ее писать, не хочу я ее писать», — заявлял князь в Совете^20.

И еще одна важная деталь — в картине заседания Совета министров, набросанной рукой Витте, отсутствует главный герой дня, второе лицо в государстве Российском (опять также забывчивость на лица и даты!).

Таганцев пишет: «В первом заседании 10 марта, как видно из краткого наброска его хода бароном Нольде, было сделано председателем Государственного Совета графом Сольским изложение хода всего дела по составлению проекта Основных законов. Потом графом Витте было возбуждено два вопроса: нужно ли вообще издавать основные законы? И как их издавать? Это старый вопрос: сенатское определение или новая редакция. Он был решен уже группой Икскуля. А затем отмечено в заметке барона Э. Ю. Нольде „Законы и декреты. Что есть закон?“. Эта запись несет в себе важную информацию о кураторстве Сольским всей работы над проектом, о преемственности всех ее этапов и лишает Витте лавров спасителя. Из этого видно, что вновь был возбужден вопрос, составляющий неизбежный конек графа о различии закона и распоряжения в порядке верховного управления. У Витте по докладу 2 марта уже было царское одобрение».

Продолжая сей обзор существенных изменений, внесенных в проект на стадии официального прохождения в канцелярии Совета министров, Таганцев пишет: «Из вводных статей сжались и получили более отчетливую и, так сказать, упругую форму статьи 1 и 3, определяющая территориальную сущность государства Российского и его неотъемлемый признак — государственный русский язык; из статьи 2 было выкинуто, по инициативе Витте, историческое указание на „державное обладание Финляндиею“, как сказано Витте; „при всей исторической его верности, упоминание сие, могущее показаться финляндцам несколько обидным, едва ли здесь необходимо в качестве юридического определения`“.

Затем шла глава первая, начинающаяся с обрисовки сущности верховной власти. Витте, чтобы иметь возможность выставить себя в роли единственного спасителя монарших прерогатив, особенное значение придавал вопросу о титуле „самодержец“. Соответствующая статья в проекте Государственной канцелярии гласила: „Государю императору, самодержцу всероссийскому, принадлежит верховная государственная власть“. Измененная Советом министров формула звучала так: „Императору всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть. Повиноваться власти его не только за страх, но и за совесть сам Бог повелевает“. В сущности, разницы не было, что отметил сам царь.

Далее шел общий абрис проявлений власти верховного управления государством в отношениях международных, в управлении внутреннем.

При определении державных прав внутреннего управления было внесено, по особому указанию Витте, в статье 15 постановление о праве государя всем должностным лицам, „которых оклады содержания не установлены особым законом, назначать содержание в размерах по его личному усмотрению, а равно о праве назначения размера пенсий всем тем должностным лицам, коим размер таковой не установлен законом, а также право его назначать усиленные оклады содержания, пособий и пенсий служащим и их семьям“.

Именно эти права царя подверглись самому сильному обстрелу прессы. Ибо сохранение этих прав ставило в финансовую, материальную зависимость весь чиновничий корпус „служилых людей“ даже в самых высших эшелонах власти.

Значительно изменились главы о правах подданных (Декларация прав человека). Прежде всего исчезла первая же статья, говорившая о равенстве всех поданных перед законом, невзирая на их происхождение и вероисповедание. Исчезла попытка закрепить Основным законом самое крупное завоевание мятущегося народа; исчезло указание о равноправии сословий и, в частности, столь долгожданная отмена служебного бесправия податных сословий, отсутствовало предположение о закреплении Основными законами полноправия старообрядцев, евреев и вообще иноверцев. Взамен ее ставилась статья о малозначительном предмете, да к тому же в ничего не содержащем изложении: что условия приобретения и утраты прав подданства определяются „законом“; это положение даже и намека на какое-либо право граждан в себе не заключало.

А за нею следовала уже новая статья об обязанностях граждан: защищать престол и Отечество, платить налоги и отбывать повинности.

Следовавшие далее судебные гарантии русских подданных, перенесенные в Основные законы, были Витте оспорены. Граф Витте поставил под вопрос внесение правил судебных уставов 1864 г. в перечне личных вольностей — премьер настаивал, таким образом, на отмене положения несменяемости судей — этой сердцевины судебных уставов.

Особые сомнения вызвала у графа Витте статья 25, гласящая, что всякое задержанное (администрациею) лицо в течение 24 часов (а там, где нет судебной власти, в течение трех суток) должно быть или освобождено, или представлено судебной власти для надлежащего постановления. Статья, которую защищал Нольде и которую Витте выкинул еще на предварительной стадии, работая над документами, пометив: „Едва ли это у нас исполнимо“. Ну где уж тут было думать всерьез о правах подданных: „Не до жиру, быть бы живу!“21

Руководящим принципом, как и в главе первой, при перечислении прав носителя власти верховной, было стремление расширить по возможности и укрепить казавшуюся несокрушимою цитадель забронированных постановлений Основных законов.

Самый материал для пополнения проекта Государственной канцелярии был дан законом о реформе законодательных учреждений; то есть Манифестом 20 февраля 1905 г., но в каком объеме надо было воспользоваться им для установления неприкосновенности законов? Это была существенная и нелегкая задача! В этом отношении и у графа Сергея Юльевича явилось некоторое сомнение: конечно, не в том, правильно ли придавать этим постановлениям характер основных, а только в том, нужно ли это? Под главою четвертою проекта его экземпляра имеется заметка: „В Манифесте говорится, что Дума и Гос. Совет не могут возбуждать (вопроса о пересмотре?) основных законов и законов о Госуд. Совете и Думе: нужен ли (?) при этом настоящий отдел основных законов?“ Но затем это замечание вычеркнуто, а весь раздел этот в проекте, внесенном Канцеляриею в Совет министров, был не только оставлен, но и весьма расширен, сравнительно с предположениями Государственной канцелярии.

Самое правило о замуровании всех основных законов также потерпело изменения. В первоначальном Проекте под № 1 это было выражено так (ст. 51): „Основные законы (ст. 5–17), (значит, без первых четырех статей. — А. С.), равно как постановления, упомянутые в ст. 18, могут быть предметом законодательного пересмотра не иначе как с соизволения Его Императорского Величества“. В проекте, представленном Витте, была особая (4-я) статья: „Основные законы подлежат пересмотру не иначе как по почину Государя Императора“, а в статье 52 было указано, что законодательные учреждения могут возбуждать предположения об изменении законов, за исключением Основных законов. Затем, в последующих корректурах проекта, статья 80 была исключена, а конец статьи 54 (бывшая 51) был изложен так: „За исключением основных государственных законов, почин пересмотра которых принадлежит единственно Императорскому Величеству“.

Затем было графом Витте и вовсе исключено указание на одновременность созыва и закрытия Думы и Совета; также исключено им правило, что при досрочном роспуске Думы она созывается в новом составе не позднее как через шесть месяцев после ее роспуска. Это уже право на бессрочный роспуск, фактический разгром Думы.

Далее, по окончательной редакции проекта, внесенного Канцеляриею в Совет министров, был внесен ряд постановлений: о Государственном Совете и его членах по особому назначению, о равном числе членов по назначению и по выборам; о рассмотрении законодательными учреждениями росписи государственных доходов и расходов и ассигнований, росписью не предусмотренных, о кредитах, не подлежащих рассмотрению палат или какому-либо сокращению, о случаях неутверждения росписи и неназначения к 1 мая контингента лиц, подлежащих призыву, а также технические правила о последовательности рассмотрения проектов законов и утверждения их государем и, наконец, правила о предъявлении запросов министрам.

Затем, как уже упоминалось, в личное одолжение графу Витте была включена статья о декретах, выходящих от высших представителей управления.

Наконец, в статье об ответственности за общий ход государственного управления включено имеющее огромное политическое значение и сделавшееся потом боевым лозунгом добавление, что они отвечают „перед Его Императорским Величеством“. И наконец, грозная статья 66 о возможности привлечения к ответственности Государственною Думою или Государственным Советом министров (которая признана была, как я указывал, не только опасною и мало понятною и Тхоржевским, и бароном Нольде, получившая дополнительное, но решительное замечание графа Витте, „что такая ответственность возможна в особом суде, но не по суду Думы и Государственного Совета“) была вовсе исключена.

Иначе говоря, министры объявлены неприкосновенными особами. Императорское правительство ответственно только перед царем, последний его формирует, пестует, охраняет.

Результаты совещания Совета министров вылились в его Мемории, которые послужили канвою для последующих занятий Особого совещания.

Ввиду подробного изложения всех главных вопросов, затронутых во время обсуждения, приведем краткий обзор выводов Мемории.

Как отмечено в Мемории, заседаний Совета министров было пять (10, 12, 14, 18 и 19 марта), но, несмотря на такую продолжительность обсуждения, несмотря на огромную важность обсуждаемых вопросов, Мемория представляется весьма поверхностною и не идет в сравнение с обработкою материалов, прежними совещаниями. Она скользит по затронутым вопросам, не углубляясь в их сущность. Она очень невелика: в Мемории всего восемь страниц. В ней отмечены внесенные Совмином поправки редакционного характера. В сущности, как выше отмечалось и что установил Таганцев, основная часть поправок была определена графом Витте во время „работы над документами“. За этой фразой, столь любимой бюрократами всех времен, скрываются тайны „стряпни“, в том числе и конституционного характера, призванной „начертать пределы дарованного населению участия в государственном строительстве и сопоставить их с точным указанием сферы Верховной власти Государя, так как надолго оставлять несогласованными прежние законы и вновь преподанные начала было бы невозможно без дальнейших колебаний общественного сознания, а оставить этот труд до созыва Думы значило бы вовлечь впервые собранных представителей населения в опасные и бесплодные прения о пределах их собственных прав и природе отношений их к верховной власти, тогда как они в монарших предначертаниях должны найти определение ближайших условий своей производительной для общей пользы деятельности“ (цит. по книге Таганцева).

Потом Мемория отмечала, что ввиду принципов, провозглашенных Манифестом 20 февраля, сохранено единственно за монархом почина в пересмотре Основных законов, важное значение получает полнота их изложения. Ввиду невозможности точно разграничить по содержанию закон от повелений в порядке управления Совет признал необходимым возможно подробнее определить ту область, в коей власть верховная осуществляется единолично. Поэтому надлежит придать „указам о приведении законов в исполнение“ более распространительное определение, а равно упомянуть о праве государя издавать указы, направленные к ограждению государственной и общественной безопасности и порядка, к обеспечению народного благосостояния».

Переходя далее к правам верховной власти руководить органами управления, в виде их назначения и увольнения, Мемория указывает на возникшее по сему предмету среди членов Совета разногласие. Большинство полагало установить это право без всяких ограничений, то есть распространить его и на ту сферу, представители коей пользовались по уставам 1864 г. так называемым правом несменяемости. Далее отмечалось, что министры не пришли к одному мнению в вопросе о несменяемости судей. Большинство находило, что зловредность такого права до сих пор корректировалась тем, что и эти чины знали, что монарх неограниченный волен сменить их в случае признанной им необходимости, а с другой стороны, что он волен отменить и самый закон о несменяемости; а теперь эта сдержка отпадает, так как отмена несменяемости в будущем зависела бы от согласия членов Думы, а потому надо с этим покончить теперь. Но меньшинство не могло согласиться на отмену права, принадлежавшего к основным началам судебных уставов и дающего возможность судьям решать дело по совести, и прибавляли, что отменить это право теперь, после обещаний Манифеста 17 октября, было бы неудобно с точки зрения общей политики, к тому же меньшинство предполагало существование этого права безопасным, ввиду законной возможности увольнения неблагонадежных судей в порядке дисциплинарного производства^22.

Затем в Мемории следовал, в довольно общих выражениях изложенный, перечень прерогатив власти верховной в отдельных сферах управления государством, то есть как во внешних международных отношениях, так и внутренних; в частности, Мемория говорила более подробно о порядке управления вооруженными силами государства.

Мемория указывала, что Совет счел необходимым внести в проект основных законов наиболее важные постановления сметных правил, что «даст им необходимую устойчивость, так как они будут подлежать пересмотру лишь по непосредственному почину Верховной власти». Заметим, что эти же принципы были применены к Учреждениям Государственной Думы.

Затем указывалось на внесение в Основные законы особых правил на случай неутверждения или несвоевременного утверждения бюджета и ежегодного контингента новобранцев.

Подводя итог своим наблюдениям, Н. С. Таганцев пишет: «В самом конце Мемории, посвященной почти что целиком только изложению соображений о главе первой проекта о самодержавной власти, — указывались также и некоторые статьи главы четвертой о правах граждан и три последние главы. Но всем им посвящены в самом конце Мемории буквально следующие строки: „Совет министров полагает желательным: 1) в видах ближайшего согласования правил об основных правах и обязанностях российских подданных с современными условиями жизни нашего государства исключить из подлежащей главы некоторые не отвечающие этой цели статьи (это указано нами выше. — А. С.) и восполнить новою особою статьею, подтверждающею свободу совести на основании указа от 17 апреля 1906 года об укреплении веротерпимости, 2) согласовать постановления последней главы о Совете министров с единственно правильным при нашем строе началом ответственности министров пред Вашим Величеством, за направление их деятельности и пред судом за нарушение долга службы“».

Мемория была подписана всеми министрами, но обер-прокурором Синода князем Оболенским было подано особое мнение^23.

Суть этих предложений Витте, проведенных через Совет министров, разработаных ранее при «работе над документами», сводилась к тому, чтобы закрепить практику «указного чрезвычайного права», выдавая распоряжения царской администрации за закон.

Витте оставался верен себе, он последовательно насаждал, легитимизировал авторитарную методу управления, сводил на нет права Думы, то есть права и волю народных избранников.

Особое место в реализации этого антидумского и, следовательно, антинародного замысла имело закрепление за царем исключительного права законодательного почина. Только царь имел право возбудить вопрос о пересмотре Основных законов. Но в последние были включены и многие важнейшие статьи Учреждения Госдумы и Госсовета. Получалось, что Дума не имела права на уточнение своего статута на самоорганизацию. При известном нажиме можно было оспорить любое положение внутреннего распорядка работы Думы, ее Наказа (что позже, как мы увидим, и делалось властью с помощью Сената).

В правовом отношении этот спор свелся к тому, как трактовать Учреждение Думы по отношению к Основным законам. Относится ли Учреждение Думы к тому пакету правовых актов, которые составляют в своем единстве конституцию (Основные законы) или же к числу Основных законов относить можно лишь те положения о Госдуме, которые включены в последнюю редакцию Основных законов. По существу, речь шла о новом порядке законодательства — принципе «единения» монарха и народных представителей. Именно это «единение» и сводил на нет Витте своим «советским» проектом царской конституции.

Примечания

1 Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 296.

2 Таганцев Н. С. Пережитое: Учреждение Государственной Думы в 1905–1906 гг. Пг., 1919, а также: Совет министров Российской империи: 1905–1906. РГИА. Ф. 1544. Оп. 1. Д. 23. Л. 408. Л. 338–446. Власть и реформы: Сб. статей. С. 524–528.

3 Таганцев по настоянию Витте в Совещание не был включен, граф мстил ученому за отказ войти в его кабинет в качестве министра просвещения (не юстиции!). Приглашение последовало через день после рождения Российской конституции 17 октября. Через сутки Таганцев отвечал решительным отказом. С. 99.

4 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 123. Располагая записями Э. Ю. Нольде, он сделал… специальное сопоставление Мемории совещания с текстами царских указов 20 февраля и 23 апреля.

5 Там же. С. 99–145.

6 Там же. С. 120–121.

После издания Октябрьского манифеста Витте имел частые высочайшие аудиенции (не считая частых встреч в Совете министров, проходивших тогда под председательством царя). Он видел государя чаще, чем кто-либо другой из сановников (кроме Трепова). Встреч было не менее десяти, и некоторые длились по два часа, что вызывало даже плохо скрываемое раздражение императора (Дневник Николая II. С. 290–300). Придворные разносили по столице слухи, что Витте запутывает царя и посадил царя как в клетку, забрал в руки через Трепова, который перешел весь к Витте. (Богданович А. В. Три последних самодержца. М., 1924. С. 359–372 и др.)

7 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 153.

8 Лазаревский Н. И. Лекции по русскому государственному праву. Т. 1. СПб., 1910. С. 110–112.

9 7 марта в записке к Нольде премьер пригласил его на беседу в 9 часов вечера («если Вы готовы»). См.: Таганцев Н. С. Указ соч. С. 168.

10 Там же. С. 155–157.

11 Профессор Ф. Ф. Мартенс был третьим членом русской делегации. Но Витте согласился с требованием японцев ограничиться в переговорах двумя дипломатами с каждой стороны, и Мартенс в заседаниях глав делегаций не участвовал. Витте принимал формулировки японцев, ущемляющие русские интересы. Промахи эти Мартенс с большим трудом позже выправлял в процессе редактирования и утверждения статей. Витте заслужил прозвище граф «Полусахалинский».

12 Этот вопрос решен историей. Но в правовом аспекте он важен в плане соотношения имперских и местных законов. Таганцев, редактируя статьи Основных законов, настаивал на приоритете имперских в случае их нестыковки с местными. Витте возражал. Спор затянулся до 23 апреля и, по-видимому, стал одним из мотивов «расследования», проведенного Таганцевым по делу Витте.

13 См.: Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 155–156. Таганцев был тогда «официально ознакомлен» с проектами Основных законов в качестве руководящего исходного материала.

14 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 155–156.

15 Эти данные автору сообщил внук генерала М. В. Алексеева Михаил во время встреч и бесед в Москве. Единственный сын генерала, Николай, служил в лейб-гвардии Уланском полку под начальством свитского генерала Маннергейма. Во время «великой войны» пресса тех лет именовала ее Отечественной, «Грозой 1914 года».

16 Протоколы Особого Совещания // Былое. 1917. С. 204; Князьков С. Самодержавие в его истинном смысле. СПб., 1906. См. также: Власть и реформы. С. 526.

17 Szeftel M. The Russian Constitution of April 23, 1906. Political institutions of the Duma Monarchy. Bruxelles: Les Editions de la Librarie Encyclo-pedique, 1976. P. 261, 517.

18 Коркунов H. M. Русское государство и право. 1892. C. 152, 155; Градовский А. Д. Начала русского государственного права. Т. 1. 1897; Ивановский В. В. Русское Государственное право. Т. 1. 1896. С. 63. Нечаев В. М. Манифест 17 октября в форме правления // Полярная звезда. 1905. № 4–5; Князьков С. Самодержавие в его исконном смысле. СПб., 1906. С. 30; Лазаревский Н. И. Указ. соч. С. 115–169.

19 Записка Дурново полностью приводится Н. С. Таганцевым (с. 172–173). Министр присоединился к позиции Таганцева в финских делах, но позже на особом Совещании была принята позиция Витте.

20 Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 184.

21 Н. С. Таганцев замечает по этому поводу, что арестованный становился бессрочной жертвой администрации (с. 177).

22 Специально по этому предмету из сопоставления различных редакций проекта, переделанных в канцелярии Комитета министров, видно: в проекте Государственной канцелярии, № 1, в статье 12, говорившей о праве увольнения государем в порядке верховного управления всех должностных лиц, было добавлено: если для последних не установлено законом иного порядка назначения и увольнения. Эта добавка сохранена и в редакции статьи 12, проектированной Тхоржевским, и не вызвала замечаний барона Нольде. Перешла она и в редакцию проекта, бывшего на рассмотрении графа Витте, и также осталась без замечаний; удержалась она и в редакции варианта, внесенного по высочайшему повелению в Совет министров, но исчезла в проекте, измененном по замечаниям Совета министров (редакция, помеченная 17 марта), где эта статья изменила нумерацию (ст. 15). Причем исчезнувшая добавка отнесена в мнении большинства только к назначению, а в мнении меньшинства — к назначению и увольнению. Вывод из всех этих редакций очевиден: кто держит в своих руках чиновничий и судебный аппарат, тот и управляет державой.

23 И. Тхоржевский по этому поводу указал, что мнение князя А. Д. Оболенского-второго сводилось к невозможности издания накануне Думы Основных законов в виде связного единого текста «русской конституции». Витте достиг своей цели, в обществе и в правительственных кругах заговорили: «Он спас царя». Такого мнения придерживался и секретарь заседаний Совета министров П. П. Менделеев. «Жаль, что государь не мог присутствовать на наших заседаниях, — писал он. — Быть может, он сменил бы гнев (против Витте. — А. С.) на милость. Усилить значение монаршей власти по отношению к новым законодательным учреждениям, обеспечить государю возможность править в случае надобности и без их участия — было главной заботой Витте. Дурново и Акимову оставалось только помогать ему… Возражали большей частью граф Толстой, Философов, Федоров, князь Оболенский. Да и то не столько по соображениям принципиальным, сколько с точки зрения тактической (из боязни разочаровать общественность — Ред.)». См.: Менделеев П. П. Свет и тени в моей жизни (1864–1933): Обрывки воспоминаний. Рукопись хранится в Бахметьевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке. Экземпляр рукописи хранится в ГАРФ. С. 120–121. Отрывок приведен в книге: Власть и реформы. С. 525.

Этап III

Царское одобрение

Совещаний по Основным законам в Царскосельском большом дворце было четыре: 7, 9, 11 и 12 апреля и происходили первые два по вечерам под председательством государя, начинаясь в 9 часов вечера, причем вечернее совещание 9 апреля затянулось до 1.30 ночи, последние два были днем — от 3 до 7.15. Состав был таков: великие князья Михаил Александрович, Владимир Александрович, Николай Николаевич; члены Государственного Совета: граф Сольский, граф Пален, Фриш, Горемыкин^1, Сабуров-второй, И. Я. Голубев, Стишинский; министры: граф Витте, барон Фредерикс, граф Ламздорф, Дурново, Редигер, Бирилев, Танеев, барон Будберг, князь А. Д. Оболенский, Философов, Акимов; государственный секретарь барон Икскуль фон Гильденбрандт и как бы эксперт — профессор Киевского университета Оттон Оттонович Эйхельман^2.

В делопроизводстве было только два лица: товарищ государственного секретаря П. А. Харитонов и командированный для занятий А. Ф. Трепов, брат всесильного фаворита Дмитрия Трепова, бывший впоследствии председателем Совета министров^3.

Заседание 7 апреля открылось кратким словом председателя. Он сказал: «Дело серьезное, жизненно важное. Лучше обсудить его несколько раз, чем решить сразу и обречь себя и всю страну на грозные опасности. Поэтому я жду искреннего и откровенного мнения от каждого в отдельности». Совещание замышлялось как срочное, деловое, и царь сразу же это подчеркнул. Более тщательная фильтровка участников и привлечение младшего Трепова, а затем и Горемыкина указывают на царские намерения. Личная заинтересованность Николая II в этом совещании высказывалась и при дальнейшем ходе его работы.

Как видно из протоколов, прения открыл граф Витте по главному вопросу совещания: нужно ли издавать Основные законы, и если издавать, то в полном ли объеме или отдельными статьями в новой редакции? Заявив, что на рассмотрение Совещания представлены три проекта^4, граф высказал мнение, что оставить Основные законы без изменения в нынешнем виде нельзя, их надо дополнить по царскому пониманию, чтобы Дума не могла их касаться без инициативы государя. Особенно важны государственная роспись и займы. Премьер особо подчеркнул, что некоторые партии борются против заключения займа^5, намекал на пропаганду, которую вели кадеты во Франции. Эти партии, продолжал премьер, будут играть роль в Думе, а в законах права монарха крайне неопределенны, оставить так нельзя, иначе Дума погубит армию и приобретет пошиб республиканский; надо определить права монарха по внешней политике; если эти вопросы возбудит Дума, это представит большой риск. Надо, чтобы Дума не могла касаться расходов на императорский дом, иначе она захочет установить liste civile; надо сделать так, чтобы это не было возможно^6. По его мнению, новой редакции законов допустить нельзя, ибо придется потом их кодифицировать и, следовательно, позволить Думе мешаться в пересмотр Основных законов. Витте полагал, что если теперь только дополнять законы, то необходимо сказать, что полное издание Основных законов остается за государем, а если этого сказать нельзя, то надо издать теперь же полностью и таково его мнение. «Уже в этой первой речи сказалась руководящая мысль поведения и речей графа Витте — враждебно-опасливое отношение к Думе, сокровенная мысль, что хотя самодержавная власть при ее же посредстве делает ряд уступок, но вынужденно; что нужно относиться к Думе и ее требованиям не с доверием, а как к врагу, а потому против нее нужно выдвинуть серьезные укрепления, и прежде всего бронированную неприкосновенность Основных законов, в которые притом нужно втиснуть все (Сметные правила, Учреждения Думы и Совета), принципиально важное для жизненного развития страны, а иначе стрелки политических весов наклонятся в действительный вред самодержавию», — восклицает Н. Таганцев. (Его курсив в тексте мы сохранили. — А. С.)

Искреннее высказался граф Сольский, который отчетливее представлял себе истинное соотношение вещей. Дума призвана к законодательству, ей предоставлен решающий голос. Новый порядок не сходен с Основными законами Сперанского 1832 г. Между тем на Основных законах зиждется государственное бытие. Поэтому надо исправить все то, что несогласно с запросами действительной жизни. Этому требованию отвечают проекты Государственной канцелярии и Совета министров.

Коллега Сольского по Госсовету Э. В. Фриш восстал против предложения графа Витте. Если изменения Основных законов оставить за государем императором, то это будет, несомненно, нарушением начал, провозглашенных 17 октября. Государю принадлежит только почин, а самое рассмотрение этих законопроектов должно идти через Думу и Совет, он прибавил, что надо ввести более точные определения и ограничить от законодательной власти область верховного управления. Но тут вмешался сам государь, указав, что в пересмотр не входят главы, касающиеся императорской фамилии, «пересмотр их должен зависеть единственно от меня, что предусмотрено в статье 17 проекта», и резко отверг возражения, подчеркивая: «Есть целое учреждение об императорской фамилии, второй раздел. Весь этот раздел я предоставил исключительно себе».

Но тут встал еще более важный вопрос. Если по всем Основным законам государю может принадлежать только почин, то рассмотрение и этого раздела (то есть Основных законов) должно идти в том же порядке, как и всех других законов, то есть через законодательные учреждения, что ведет к умалению и роли императора, и Основных законов. Это обнажило суть спора и разделило членов совещания сразу на два лагеря — правые, Стишинский и Дурново, поддержали предположение, высказанное графом Витте, что от Думы должен быть изъят не только почин, но и самое обсуждение. Для убедительности они прибавили: невозможно допустить, чтобы Дума обсуждала вопрос о престолонаследии и вообще о царской фамилии, но затем перенесли это на всю группу законов, отнесенных к основным. Дурново резюмировал это направление так: «Основные законы могут быть изменяемы без всякого участия Думы и Совета». Не утерпел Дурново не кинуть камешек в огород нелюбимого им графа Витте, заметив: «Акт 17 октября далеко несовершенен, и вся смута, происходящая после того, является последствием этого несовершенства»7.

Затем при дальнейшем обсуждении этого вопроса одни — Сабуров, Голубев — заявляли, что даже закон о престолонаследии не может быть изъят из общего порядка обсуждения законов, что изъять эти изменения из ведения Думы нельзя, но что и потребности в том никакой нет. Князь А. Д. Оболенский высказался за то, что право изменения каких бы то ни было Основных законов без Думы было бы нарушением народных прав, и прибавил, что в Совете министров он остался при особом мнении, что не нужно издавать не только всех, но даже и некоторых Основных законов, а только кодифицировать новые законы, отметив в указе Сенату, какие из них относятся к основным. С мнениями Дурново и Стишинского согласился великий князь Николай Николаевич. Граф Пален принял среднее мнение — исключить из рассмотрения Думы только учреждение императорской фамилии, а по остальным частям сохранить за монархом только право инициативы. Но это предложение было обречено. Ведь смысл был как раз в том, чтобы «забронировать» Основные законы все от первой до последней строки. Разговор о царской фамилии — это только удобный предлог.

Представитель другого мнения, Э. В. Фриш, подчеркнул, что если после 17 октября были беспорядки, то теперь, если дарованные права будут отняты, беспорядки возобновятся с новою силою, а акты о гражданских правах, исходящие от верховной власти, должны вести к успокоению.

Но всего любопытнее была вторая речь графа Витте, замечает Н. Таганцев. Она свидетельствует, какая неразбериха выходила из двойственных государственных стремлений графа — показного и внутреннего. Он заявил: «Действительно, по смыслу всех актов, изданных после 17 октября, все Основные законы должны идти в Думу и Государственный Совет. Но это не относится к вопросам о престолонаследии, о вступлении на престол, о вере и об императорской фамилии». «Все эти законы, — продолжал граф, — составлены гениальным Сперанским; иначе от них не осталось бы и следа. Если же пересматривать эти законы, то надо установить право государя их изменять единолично, надо считаться с государственными потребностями, которые выше логики». Вот он, образец государственной мудрости: для проведения перестройки страны сверху — поступать вопреки логике! (Замечание Таганцева. — А. С.). Граф Сольский сделал заключение, что нужно в Основных законах отделить Учреждение об императорской фамилии как не могущее подлежать рассмотрению Думы. Конец этому единоборству, по словам графа Витте, «государственных потребностей с логикою», был положен председателем, заявившим, что «надо будет еще обсудить этот вопрос в отдельном совещании. Я после укажу, из кого его составить»8.

Специальное Совещание об императорской фамилии было действительно образовано из великих князей: Владимира Александровича (председатель), Андрея Владимировича и Александра Михайловича, с участием министра двора и уделов барона Фредерикса и государственного секретаря барона Ю. А. Икскуль фон Гильденбрандта. Это Совещание выработало три статьи, повторявшие мнение, высказанное в общем Совещании окончательно графом Сольским и перешедшее в Основные законы (изд. 1906 г.), а именно статью 8 — что государю принадлежит исключительное право почина по пересмотру Основных законов вообще; статья 39, что император при миропомазании (то есть при совершении обряда коронования) обязуется свято соблюдать законы о престолонаследии, и статья 125, что учреждение об императорской фамилии может быть изменено только лично государем (курсив мой. — А. С.).

В этих исключительных правах императора — суть Конституции 1906 г. Здесь, как и в ранее изданном 20 февраля Манифесте об учреждении законодательной Государственной Думы, заявлялось, что Дума не имеет права возбуждать вопрос об изменении Основных законов, что это исключительное право оставлено за императором (по ст. 8, 39). Оно истекает из царственно-мистической сущности миропомазанника. Простые смертные не имеют прав изменить конституцию страны, охраняющую органическое ее развитие, исключающее «крутые» перевороты, кровавые «разборки», подымающие Россию на дыбы, а россиян на дыбу. С этим согласились не все. Уже тогда у либеральной демократии была своя система координат и ценностей, своя жизненная позиция. И она с этих позиций резко оспорила, осудила указанные положения новой редакции Основных законов, и это проявилось уже на Совещании, когда эта работа вышла на пик нагрузок как политических, так и психологических.

Напряжение было задано речью Николая II при обсуждении статьи — о сущности самодержавной власти. Он говорил: «Я не переставал думать об этом вопросе с тех пор, как проект пересмотра Основных законов был в первый раз перед моими глазами… Все это время меня мучает чувство, имею ли я перед моими предками право изменить пределы власти, которую я от них получил. Борьба во мне продолжается. Я еще не пришел к окончательному выводу. Месяц тому назад мне казалось легче решить этот вопрос, чем теперь, после долгих размышлений, когда настает время его решить… Искренно говорю вам, верьте, что, если бы я был убежден, что Россия желает, чтобы я отрекся от самодержавных прав, я бы для блага ее сделал это с радостью. Акт 17 октября дан мною вполне сознательно, и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от самодержавных прав и изменить определение Верховной власти, существующее в статье 1-й законов Основных уже 109 лет». «Я знаю, — продолжал монарх, — что если статья 1-я останется без изменений, то это вызовет волнение и нападки со стороны так называемого образованного элемента, пролетариев, третьего сословия, но я уверен, что 80 % русского народа будут со мною, и окажут мне поддержку, и будут мне благодарны за такое решение». Император по-своему был прав, зачислив во враги трона интеллигентов, пролетариев и буржуа, но он ошибся и в отношении крестьян (80 % подданных). Статистик он был слабый, но и как пророк не состоялся. Не оказал этот народ ему поддержки ни в Думе, ни в февральские дни, когда содействовал или безучастно смотрел, как разносили самодержавный уклад, якобы «вросший в народное сознание», и трепали без боязни «бармы Мономаха». Император ясно заявил, что желает сохранить титул неограниченного самодержца, что первую статью не следует трогать, что опасно всякое новое ее изложение, даже то, которое предложено Советом министров, ибо и в нем нет понятия неограниченности. Витте же подчеркивал, что он внес в «советский» проект понятие самодержавности, чтобы подчеркнуть незыблемость прав монарха в случае удаления понятия неограниченности.

Выступая после взволнованной речи Николая, премьер встал во весь огромный свой рост и как бы завис над сидевшим малорослым императором. «Этим вопросом, — заявил премьер, — разрешается все будущее России. Если Ваше Величество считаете, что не можете отречься от неограниченной власти, то нельзя писать ничего другого. Тогда нельзя переиздавать Основные законы»9.

Так началось обсуждение самого серьезного по царской оценке принципа, затянувшееся далеко за полночь. Царь готовился к бою. Накануне в 6-м часу вечера он принял Горемыкина, прибывшего по царскому вызову в Александровский дворец, и долго с ним беседовал. Дневниковая запись лаконична («принял Горемыкина в 6 часу»)10. Круг проблем был очерчен ходом работы Особого совещания и намерением царя назначить Горемыкина — старого стойкого оппонента Витте — премьером. Горемыкин имел прочную «славу охранителя исконных начал». В канун Совещания царь дал специальную аудиенцию Витте (4-го в 6 часов), по-видимому, ход заседания, позиция Витте побудили царя встретиться с Горемыкиным, ранее к участию в Совещании не приглашенным. Таким образом, император изменил ставку. Горемыкин станет премьером, если оправдает доверие. Он оправдал.

И. Л. Горемыкин прибегнул к силе аргумента опасности ослабления ежовых рукавиц. Его устами говорил сам царь. Новыми законами, сказал он, «изменился только порядок рассмотрения и издания законов», и, значит, подлежат пересмотру только те постановления, которые определяют этот порядок. Но затем возникает другой вопрос о том, что не подлежит ведению новых учреждений и в то же время входит в область государственного управления? Надо ли указывать на то, что будет изъято из почина Государственной Думы и Совета? Я опасаюсь, чтобы Дума не подняла этих неудобных опросов. Акт 17 октября обозначил общие начала, а порядок их применения должен быть определен особыми правилами. Если Дума поднимает вопрос об этих порядках, то это не будет опасно, можно будет изменить только эти постановления, имеющие второстепенное значение (так сказать, говоря жизненно, «можно позабавить малютку погремушками»), «но пересмотр законов Основных вообще сопряжен с затруднениями, поэтому его надо совершить только в пределах необходимого. Поднятие вопроса о первой статье законов Основных (изд. 1892 г.) о существе самодержавной власти и ей подобных чревато событиями, трогать их не следует. Надо изменить только правила, определяющие основной порядок издания законов, а всех Основных законов не переиздавать» (курсив мой. — А. С.).

Заявление Горемыкина — интересный комментарий к формуле царя, гласящий, что его не сдвинут с позиции Манифеста 17 октября. Но будущий премьер свел «конституционный манифест» на нет, трактуя его как изменение правил издания законов. С таким умалением «конституции» 17 октября не мог согласиться ее творец — Витте, но ему одновременно надобно было и защищать исключительные права монарха. Премьера захлестнул гордиев узел, отсюда его «двойственность», противоречивость, поразившая присутствующих. Ответные слова С. Ю. Витте были, как всегда, ни два ни полтора. Прежде всего он заявил для чего-то, что вопрос о пересмотре Основных законов возбужден не Советом министров, но тотчас же прибавил, что их нужно издать, потому что сказано, что Дума может все пересмотреть по своему почину, кроме Основных законов. Поэтому «надо от нее отобрать все, что опасно трогать. Не опасно говорить о свободах и законности, о правах граждан, это все можно, но есть безусловно опасные вопросы: как основание устройства Думы и Совета, основные положения бюджетных правил и правил о займах, прерогативы монарха, как верховного главы государства. Все эти правила надо внести в Основные законы, забронировать их, иначе Дума превратится в Учредительное собрание».

Э. В. Фриш прибавил, что «ввести в Основные законы статьи о свободах особенно ценно. Акт 17 октября дал свободы, но не установил их предела, а это необходимо. Иначе не будет пределов в домогательствах свобод».

В решающем вопросе о царском титуле император натолкнулся на упорство своих советников и «докладчиков». Горемыкин, покусившись на начала конституционного манифеста, невольно сплотил его защитников. Даже Витте при всем показном желании сохранить все царские права не мог выступать против им же сочиненной «октябрьской конституции». Витте был особенно силен в математике, мечтал даже об университетской карьере, но решить эту квадратуру круга не мог. Он постоянно говорил, что сделать исключительно царским правом пересмотр коренных законов желательно, но, увы, невозможно. Император России — это не турецкий султан: «Там можно сказать, что власть управления неограниченна, но у нас, с императора Александра I, законы управляют основаниями верховного управления». Но, вступив на этот путь верховенства закона, он опроверг все свои предыдущие рассуждения о придании административным распоряжениям силы закона. После речей Горемыкина и Витте ход совещания пошел по кругу. Вернулись к уже, казалось, решенным вопросам о законе и указе, о том, как толковать исключительные права царя на пересмотр Основных законов, то есть их всех в совокупности или только положения об императорской фамилии, и если царь сам проявит почин в их пересмотре, то может ли Дума включиться в работу по пересмотру и т. д. Вновь и вновь напоминали о былом, когда можно было «утверждать закон любым порядком», «когда же вводятся новые правила и любое административное распоряжение, принятое в порядке управления, будет истолковано как ограничение прав Думы» и т. д. Но это повторение доводов по тому же вопросу, очевидно, утомило и прискучило председателю, и он прервал их без всякой мотивировки, предложив перейти к постатейному рассмотрению. Так оборвалась тема «неограниченности» самодержавных прав.

Следовательно, сохранилась в силе принятая накануне формула, ограничивающая право императора на пересмотр коренных (конституционных) законов только положением об императорской фамилии. Но это исключительное право не распространялось на всю совокупность Основных законов, в отношении которых императору принадлежал почин в пересмотре, но последний совершается уже с участием Думы и Совета. Это важное ограничение. Заметим, что на практике эта процедура никогда не была востребована. То есть царь вопроса о пересмотре коренных законов никогда не возбуждал. Никто из выступавших не поддержал царя, ссылаясь на Манифест 17 октября, ораторы заявляли, что императору «было угодно ограничить свою власть» и настаивать на неограниченности царских прав, значит, «бросать перчатку» обществу, отрекаясь публично от собственных слов, торжественных обещаний. Великий князь Николай Николаевич так и сказал: «Манифестом 17 октября слово „неограниченность“ Ваше Императорское Величество уже вычеркнули». Дурново П. Н. добавил, что после Манифеста 17 октября «неограниченная монархия перестала существовать».

Вслед за великим князем, командующим гвардией и «крестным отцом» октябрьской конституции, и другие ораторы не посмели удовлетворить желание царя объявить свою власть неограниченной, слишком страшно было «бросить перчатку», как выразился министр юстиции М. Г. Акимов. «Я не сочувствую Манифесту 17 октября, но он существует», — сказал граф К. И. Пален. «Я тоже не сторонник свобод, данных народу», — вторил ему Акимов, но подчеркивал, что настаивать на неограниченности царской власти и неприкосновенности Основных законов опасно («Надо исключить слово „неограниченный“ и издать Основные законы, чтобы оградить правительство»). Средство спасения царского престижа предложил Стишинский, сказав: «Следует только слово исключить, а власть сохранить». Буквально это же повторил обер-прокурор Оболенский. В конце концов Николай II согласился на исключение слова «неограниченной», но сделал это не сразу, что отразилось на всей последующей работе.

По-видимому, ход обсуждения острейшей проблемы его озадачил. Никто из царских советников, кроме Горемыкина, даже такие консерваторы, как граф Пален, введенные в Совещание самим царем, его не поддерживали, даже граф Сольский, председатель Государственного Совета, не говоря уже о премьере. Император прервал очередное рассуждение о неограниченности и самодержавстве репликой, что «свою волю он выразит позже», и погрузился в угрюмое молчание. На всех последующих заседаниях, вплоть до заключительного, 13 апреля, царь эту тему (четыре дня!) не поднимал. Естественно, что молчали и другие участники Совещания.

Но что характерно, в последующих заседаниях Николай II стал чаще обрывать затянувшиеся рассуждения — а споры по некоторым вопросам, например о судебных уставах 1864 г., о несменяемости судей, были острыми, то есть вопросы, особо дорогие либералам и вызывающие неприязнь консерваторов («защитников монархии»), император решил совсем не в духе консерватизма. Он поддержал несменяемость судей репликой: «Я вовсе не против их несменяемости!»

Обсуждение Основных законов завершилось к вечеру 13 апреля. И когда все статьи Основных законов были обсуждены, граф Сольский обратился к царю с вопросом: «Как изволите приказать — сохранить или исключить слово „неограниченный“?» Николай II: «Я решил остановиться на редакции Совета министров». Граф Сольский: «Следовательно, исключить слово „неограниченный“?» Государь-император: «Да — исключить!» Диалог примечателен, речь графа категорична, поведение решительное, ибо он — выразитель господствующего на Совещании большинства и оно царю оппозиционно!..

Император не хотел пересматривать свой титул, в чем-то ограничивать свои прерогативы и вынужден был уступить нажиму участников Совещания подавляющего большинства, включая своих родичей, великих князей. Пожалуй, лишь Горемыкин и Дурново высказались определенно в его поддержку. Случившееся в Большом дворце Царского Села лучше всего свидетельствовало, что царь весьма даже ограничен в своей власти. Укорачивание царского титула было признанием реального сокращения его власти.

Царское намерение сорвалось. Если провозглашен конституционный акт, а в отношении Октябрьского манифеста Николай II так и говорил, что он сам даровал конституцию, если учреждена Законодательная Дума, контролирующая бюджет с правом надзора за «исторической» властью, то говорить при сложившемся соотношении прав о неограниченности царской власти означало нарушать правила логики. И хотя Витте приглашал царя встать на этот путь, заявляя, что «государственные интересы выше логики!», императору хватило ума совету этому не последовать. С государственным правом он был хорошо знаком. Тем не менее во все последующие годы вплоть до отречения он постоянно указывал, что права и обязанности самодержавного государя остаются как встарь. Это была его любимая формула. Она напоминает обращение староверов к царю-освободителю: «В новизнах твоих, государь, милая нам старина слышится!» По-видимому, в понятие «самодержец» император вкладывал какое-то свое, особое понимание.

С правами царя неразрывно связан его титул. В кратком его повседневном употреблении к титулу «император и самодержец всероссийский» добавлялось «царь Польский, великий князь Финляндский», связь этих трех важнейших частей империи покоилась на нераздельности трех престолов «в одном и том же священном обряде» коронации и наследовании этих прав. Все замыкалось на особе государя, его державных особых правах. Личность, имя императора — важнейшая скрепа всех частей империи.

Характерно, что в предшествующем (действовавшем до Петра I и Александра I) титуле Алексея Михайловича содержание понятия «самодержец всероссийский» раскрывалось важным, на наш взгляд, дополнением «Великая, Малая и Белая Руси». Это напоминало и о длительном процессе собирания земель и, что главное, о неразрывном единстве всех трех ветвей русского народа, как государствообразующего. Умаляя и даже официально упустив этот важный фактор, «законники» выпятили царское державное обладание двумя государствами, включенными в империю силою оружия. Международное право (Венский конгресс) признало, но польский народ не признал, не принял династическую унию, настойчиво добивался разрыва оной. (Польский вопрос оброс огромной литературой, но не здесь ее оценивать.) И что особенно важно: среди русских людей всегда было предостаточно друзей поляков, готовых встать под знамя «За вашу и нашу свободу».

В борьбе с польскими повстанцами императоры упразднили польскую, весьма широкую, автономию, но решения польского вопроса так и не нашли. Титул «царь Польский» не соответствовал и административным реалиям, не было уже королевства («конгрессувки», как говорили поляки). Был Привисленский край, жители которого при виде титула «царь Польский» могли только вздыхать о былом. И эти вздохи ловили русские радикалы. Отказываясь считать краткий титул шедевром, должно заметить, что полный титул царя был куда более удачен, он в сжатом виде в одной формуле напоминал об основных этапах развития российской государственности. А в большой государственной печати помещались не только названия былых царств и княжеств, но также изображались их гербы, государственные знамена, хоругви, святыни, символы славного былого. К этим выражениям уважения истории надобно добавить и свободу вероисповедания, то есть право каждого народа сохранять свой образ жизни, обычаи, культуру, традиции. Свобода вероисповедания — это в известном смысле предтеча гражданских прав.

Все это так. Но полный титул царя употреблялся только в высокоторжественных случаях. Публика о нем знала понаслышке. Да и правильное его толкование требовало определенных знаний. В этом плане характерен и спор ученых правоведов и историков о «единодержавии».

В плане особых прав царя характерно и обсуждение вопроса о «скрепе министра» при утверждении государственных документов царем. Витте объяснил, что была прежде в проекте (№ 1. — А. С.) статья, что акты, исходящие от государя, скрепляются председателем Совета министров, но потом эта статья была выкинута (из «советского» проекта. — А. С.) на том основании, что это не соответствует будто бы действительным отношениям председателя совета к государю. Государь как будто будет издавать только такие указы, на которые министры согласны; одни скажут, что этим отнимается последняя власть у государя, а другие — что министры, благодаря скрепе, являются ответственными за указы. Вот эта-то возможность парламентских неприятностей и запросов и решила, очевидно, исключение статьи. Так как, по словам Витте, министр может уйти с поста только тогда, когда он не может вести дело, а не тогда, когда он не согласен с отдельным указом. На замечание же Сольского, что министр должен представить государю все доводы, обусловливающие его несогласие, Витте ответил, что если министр порядочный человек, то он не будет же заявлять в Думе, что он возражал государю по данному делу. Статью порешили выбросить, но позже Сольский ее все же восстановил (ст. 24).

Как видим, Витте довольно последовательно и настойчиво играл свою роль самого стойкого и преданного верноподданного охранителя неограниченных во всем прав монарха.

Однако особой радости от лицезрения этого монарх не испытывал. Он был слишком удручен поражением, утратой титула неограниченного монарха. С его точки зрения, это ведь был главный вопрос, Совещанием решаемый. И это состояние недовольного монарха давало себя знать. Неудовольстие царя резко проявилось при обсуждении третьей главы о законах, ознаменованно неудачным дебютом молчавшего дотоле члена совещания профессора Эйхельмана. Он попросил слова у государя. Его справка об Основных законах с кратким обозрением содержания их, с которой он начал и которой невольно и закончил свое участие в обсуждении Основных законов, была совершенно бесполезна. Он не понял ни предостерегающего замечания Фриша, что Сперанский, о котором он говорит, признавался до сих пор и признается лучшим кодификатором, ни нетерпеливого восклицания государя: «Нам ведь еще много осталось рассматривать!», и дождался еще более резкого окрика: «Но нам надо окончить это дело сегодня! Пойдем далее!» После этого эпизода особенных замечаний по главе о законах сделано не было. Почему же взорвался царь, славившийся выдержкой и тактичностью?

Позиция недовольного монарха проявляется со всею очевидностью. Не место теоретическим рассуждениям об особой роли коренных законов, когда главное в их пересмотре уже сделано, и вопреки его воле!

Где вы, профессор, были раньше, почему молчали? После драки кулаками не машут — такие примерно мысли роились в голове председателя, вслушивающегося в речь профессора права. Запоздалый дебют только бередил рану, не успевшую зажить. Невольное раздражение, совершенно естественное в положении Николая II, переносилось и на премьера как инициатора приглашения Эйхельмана. Хороших же подобрал защитников. Проиграв битву за титул, царь винил и премьера, не нашедшего должной формулировки статьи, винил и всех его советников.

Спор вокруг «неограниченности» царских прав имеет и другую сторону. В свое время правоведы (Таганцев, Лазаревский и др.) указывали, что спор шел по второстепенным вопросам, спор о словах. При этом имелось в виду, что никаких прав (в том числе неограниченных и чрезвычайных) все же не хватило, чтобы пресечь «смуту», предотвратить падение монархии.

Не прибегая к сослагательным наклонениям, надобно указать, что царь сохранил всю полноту своих прав не только де-факто, но и во многом и де-юре, если исходить из всей совокупности положений Основных законов (1906 г.). В сохранившихся статьях, не подвергавшихся пересмотру (изменилась лишь нумерация) положениях, составляющих до двух третей текста, было немало положений, фиксирующих особые, весьма широкие права монарха.

Еще профессор Лазаревский отмечал в своих курсах, что главное в царской власти то, что перед самодержцем все равны, все ответственны, от простого обывателя до первого министра. Царь вправе каждого отрешить от должности и наказать, если он преступил закон и волю монаршую. Лазаревский обратил внимание на статью 178 Основных законов (ред. 1892 г.) и соответствующую ей статью 222 новой редакции, где провозглашалось, что «царствующий император, яко неограниченный самодержец, во всяком противном случае имеет власть отрешать неповинующегося от назначенных в сем законе прав и поступать с ним яко преступным воле монаршей» (звучит как «правда воли монаршей» у Ф. Прокоповича при Великом Петре I, перед царем все равны в бесправии своем).

От таких статей веет глубокой стариной.

Когда-то дети боярские служили государю «конем и мечом», зная, что за царем не пропадет, они и одаривались щедро поместьями и шубами с царского плеча. И не всегда можно было понять, «за что императрицы вознаграждают, то ли за ратные заслуги, то ль рассчитываются с ласкателями (русский синоним фаворита) за египетские ночи».

Сохранение царских прав назначать и миловать выглядит архаикой, но последняя скрывает истоки, преемственность формул права; она одновременно свидетельствует об изъянах некоторых положений коренных законов плохо состыкованных между собою, и еще более несогласных буквой и духом конституционного права, декларацией о гражданских свободах.

Это обнаруживалось на каждом этапе подготовки новой редакции Основных законов (об этом шла выше речь в описании «работы над документами» премьера), она проявлялась и на заседаниях Особого совещания как в споре о титуле и полномочиях императора, так и при обсуждении прав человека и гражданина, которые признаются за «верноподданными». Заметим, что в этом плане понятийный аппарат коренных законов тоже выглядит достаточно архаично.

Нестыковка положений статей, присущая всем проектам с общим креном в пользу прерогатив императора и в ущерб гражданским правам, обнаружилась при обсуждении статьи 15 (в «советском» проекте) о несменяемости судей, дискуссия фактически затронула более общую проблему прав человека и обязанностей подданного.

В Совете министров, как выше отмечалось, не было единства по этим вопросам, на отмене несменяемости судей настоял премьер, он же свел к минимуму и права граждан. Разногласие министров было указано и в Мемории. На совещании большинство ополчилось против столь им ненавистной неприкосновенности судей и предложило, что к числу верховных прав относится назначение и увольнение всех должностных лиц, а меньшинство полагало оставить незыблемым начало судебных установлений о несменяемости^11 (курсив мой. — А. С.).

Витте заявил, что монарху должно быть предоставлено право сменять всех должностных лиц. Против этого, сказал он, выставляется обыкновенно принятая нашим законодательством несменяемость судей, но не надо забывать, что до сих пор монарх мог нарушать это начало в силу неограниченности; в будущем Дума и Государственный Совет (в данном случае Витте и Совет взял в подозрение — так как много в нем было членов, из бывших судей) могут воспротивиться. Далее, ссылаясь на пример Франции, где некогда изгоняли судей-монархистов, граф Витте прибавил: «Также и у нас в переживаемое время нельзя закрыть возможность сменять судей. Они могут и теперь выносить революционные приговоры, всегда оправдывать. Если же их признать несменяемыми и Дума их поддержит — что же тогда будет?»

Предложение премьера его оппоненты оценили как санкционирование произвола и воскрешения «Шемякина суда», о котором поэт Александр Полежаев восклицал: «Хочу — сужу, хочу — на законе сижу!»

Поддержал Витте им же назначенный министром юстиции М. Г. Акимов, заявивший, «что необходимо иметь способы воздействия на суд в крайних случаях». Но, как мудрый юрист, он предложил, что это постановление надо изложить так, чтобы открыто принцип несменяемости не был отменен. «Если принять статью 15 в редакции большинства, то есть остаться при судебных уставах и судьи будут считать себя окончательно несменяемыми, то ручаться за последствия невозможно. Если революционное движение захватит суд, это будет конец государству!» Как видим, порывы революции проникали и в царские чертоги, влияли на законотворчество!

Но в дальнейших спорах распределение участников как бы перевернулось. Горемыкин в единоборстве с Витте надел зеленые цвета юстиции и заявил, что нельзя «умалять престиж судей! нельзя отменить того, что даровано населению уставами Александра II; начала несменяемости не следует отменять ни прямо, ни косвенно; это будет только поводом к нареканиям».

Против нового министра юстиции Акимова выступил бывший министр юстиции граф Пален. Многократно заявлял он прежде, что не в его вкусе новые веяния, но по настоящему спору он перешел на другую сторону, а на его стороне были все преимущества: и посадка у него была иная, не то что у противника, напоминавшего своим обликом скорее приземистого оруженосца, да и приемы графа Палена показывали, что он из «посвященных» ударом рыцарского меча. «Недовольных и без того много, — сказал он. — Дворянство всегда было опорою престола, но новыми законами оно будет раздражено; хотят то же самое сделать с судьями. В бытность мою министром, я имел много неприятностей от несменяемости судей. Но надо быть хладнокровным и не выходить из терпения. Надо помнить, что без несменяемости правды не существует». Далее он напомнил, что несменяемость была введена Александром II, а что обещано одним царем — обязательно для другого, и даже пророчески предупредил, что несоблюдение этого начала погубило короля Людовика XVI. Эти начала надо сохранять и отстаивать для блага России.

Фриш, товарищ председателя Госсовета, слывший знающим правоведом, указал, что «несменяемость существует у нас уже с Екатерины II, правда, только для судей, избранных дворянами, а после Александра II это начало было распространено родителем Вашим (то есть Александром III) даже на земских начальников в качестве судей, каким же образом можно теперь решиться это начало отвергнуть? Отмена была бы ошибкою»12.

При виде подобных сшибок и аналогий государь как бы оробел и заметил (по протоколу): «Я ничего не имею против несменяемости».

А Акимов, уже скрываясь с арены, робко прибавил: «Против принципа несменяемости я ничего не имею, но желательно, чтобы хоть в случаях чрезвычайных государь мог принимать меры относительно увольнения судей, и перешел ко второй части той же статьи: во всех случаях, где оклады и пенсии чиновникам не установлены законами, они очевидно определяются государем; хотя эта любопытная очевидность, о которой, как указывалось, так хлопотал Витте при изготовлении „нашего проекта“ в Комитете министров, вызвала даже замечание государя: „…однако в проекте Государственной канцелярии этого правила совсем не было“». Даже Дурново усомнился в этой очевидности, заметив, что лично государь назначал пенсии только за заслуги исключительные, которые он один мог оценивать. А Сабуров бросил реплику совсем противоположного характера, что оклады, не установленные законами, должны определяться Думою и Государственным Советом.

Но граф Витте, очевидно, раздражился и заявил: «Так поставить этот вопрос нельзя»; и представил три случая необходимости такого права для монарха: «Есть тайные агенты за границею, их надо содержать; министрам надо назначать усиленные оклады, наконец, есть суммы на известное Его Величеству употребление. Дума же их не даст».

Сшибка с участием царя, внимательно слушавшего, закончилась «рыцарским» напоминанием Петра Николаевича Дурново: «Древнее право царей — право жаловать своих слуг — должно быть сохранено за монархом!» Вероятно, он вспомнил «боярина Оршу» Лермонтова: «Пожаловал в веселый миг соболью шубу с плеч своих!»

Прерогатива царского пожалования усиленных окладов и пенсий была сохранена. Ключи от двери в сокровищницу остались в руках монарха.

Следующая наиболее важная статья была о неприкосновенности права собственности вообще и, в частности, собственности на землю. Она вызвала страстные прения, причем также с полною перегруппировкою борцов. Представителем непримиримых аграриев выступил граф Пален: «Основание государственного благосостояния состоит в охранении священного принципа собственности; где в землях нужда, их можно будет добровольно купить. Дума должна это знать. Если поколебать собственность, то все нужно бросить. Допущение принудительного отчуждения собственности для наделения крестьян — это колебание основ государства». Его поддержал великий князь Николай Николаевич^13, к ним примкнул и И. Л. Горемыкин. Он хотел добиться исключения всех статей о правах подданных. Когда же это не удалось, он предложил ограничиться неприкосновением собственности, которая, говорил Иван Логинович, должна быть установлена в ясной редакции, чтобы устранить поползновения Думы к наделению крестьян землею на счет частной собственности; русский народ поймет, что обсуждение этого вопроса может быть только по инициативе государя. Разумные крестьяне приобрели собственность при помощи крестьянских банков, и они благодарны правительству. Проекты вроде Кутлеровского (только что отвергнутый царем. — А. С.) производят неудовольствие даже среди крестьян. В вопросе о собственности нельзя оставлять щели. Пусть крестьяне ожидают помощи от государя, а не от Думы. Надо сказать, что отчуждение возможно только для нужд и пользы государства, или, как уточнил он позже, в случаях, законом определенных.

Противоположную позицию занял граф Витте, выражавшийся с особою страстностью. «Объявить крестьянам, — сказал он, — что отчуждение не допускается для надела их землею, это будет величайшею ошибкою. Несомненно, у нас будет закон, который допустит отчуждение частной собственности в пользу крестьян. Проект Н. Н. Кутлера я считаю вредным не потому, что собственность священна, а потому, что для государства вредно уничтожение культурных хозяйств. Если согласиться с Горемыкиным и запретить Думе касаться вопроса о частной собственности и если правительство не спасует, а действительно не допустит, чтобы Дума обсуждала проект об отчуждении частной собственности в пользу крестьян и чтобы этот проект прошел через Думу в Государственный Совет (прохождение его в Совете и для Витте казалось невозможным, ибо в марте Госсовет „зарубил“ его проект о „хуторизации“), то через два месяца придется Думу разогнать штыками». Он, впрочем, полагал, что депутаты и сами поймут, что осуществить этот проект невозможно, и сами от него потом откажутся.

В виде последней реплики ему аграрии представили такие же кровавые перспективы. Граф Пален завил, что если Дума захочет отобрать земли, то ее, наверное, придется распустить или даже разогнать штыками.

И. Л. Горемыкин заметил, что если допустить обсуждение этого вопроса в Думе, то ее придется брать в штыки. Дума постановит обратить земли в национальную собственность, а это будет началом революции.

И наконец, в заключение Э. В. Фриш предложил редактировать статью так, что принудительное отчуждение недвижимой собственности допускается, когда это будет признано необходимым для государственной или общественной пользы за справедливое и приличное вознаграждение. С этой редакцией согласился и государь император.

Этот страстный спор по наиболее важному вопросу между сторонниками и противниками «отчуждения» части земель в пользу крестьян обнажил отсутствие у всех группировок властных структур аграрной программы. Как представители «непримиримых аграриев»14 (Пален, «Николаша», Горемыкин), так и их оппонент Витте, не дали решения проблемы, рисуя те же кровавые перспективы, как верно заметил Таганцев.

Надо учесть ход событий. В марте в Государственном Совете отвергли внесенный правительством аграрный законопроект, он исходил из принципов хуторизации деревни. А перед этим император «зарезал» проект (подготовленный министром земледелия Кутлером по его же царской инициативе) о решении аграрного вопроса на основе «отчуждения» помещичьих земель (за выкуп, конечно, и весьма высокий). Так и не нашла «историческая» власть путей к разрешению кризиса в деревне, а значит, и в стране.

Характерно, что в споре Витте (он соавтор проекта Кутлера) с Горемыкиным обнаружился тупик аграрной политики правительства, и выйти из него предлагали силою штыков.

Но совсем иной путь нашли сами русские крестьяне, его подсказала жизнь, опыт хозяйственный, смекалка мужицкая. Начало века ознаменовалось небывалым подъемом кооперативного движения. Крестьяне вступали в кооперативы, создавали на паях потребительские и производственные объединения, артели, товарищества. И власть, и оппозиция, в том числе и леворадикальная, окрашенная в социалистические тона, в этом вопросе отстали от жизни, «темный» мужик явно опередил корифеев большой политики по меньшей мере на два десятилетия.

В начале же века только немногие умы смогли увидеть в крестьянских «увлечениях» будущее страны. То, что не понимали Витте, Горемыкин, Столыпин и другие «столпы» и «рулевые» России, понимал уже тогда Д. И. Менделеев. В «Заветных мыслях» (завершены как раз во время «конституционных реформ») он набросал план развития страны, программу действий правительства, указывал, что нужно всеми мерами поддерживать развитие производительных сил, трудовую деятельность и предприимчивость. «Желательно при этом, чтобы начинающимся и особенно кооперативным (артельным) предприятиям было оказываемо исключительное внимание и всякие с них налоги уменьшаемы ради их усиленного возникновения» (курсив мой. — А. С.).

Вернемся к работе Особого совещания. На заседании 12 апреля приступили наконец к слушанию последних глав. По главе 11 «О правах граждан» вопрос об исчезновении в проекте Совета министров первой статьи о равенстве прав всех подданных, замененной исчислением некоторых их обязанностей, о чем выше уже указывалось, и не поднимался! Сделано было несколько замечаний по отдельным статьям, а потом высказались три различные точки зрения о необходимости этой главы вообще. И. Л. Горемыкин находил, «что вся эта глава не нужна, а может только вызвать недоразумение, так как правила об условиях и порядке осуществления всех этих свобод, по проекту, должны регулироваться новыми законами, а они будут подлежать обсуждению Думы. По моему мнению, — сказал он, — Основные законы нужно редактировать так, чтобы Дума не могла вовсе касаться всех этих вопросов; в Основных законах нет места этой главе, она возбудит только недоразумения». Граф Витте заявил, «что эта глава не имеет практического значения, но что иначе Основные законы будут односторонни, и что если эту главу исключить, то это вызовет общее негодование». И наконец, граф Сольский со своей стороны указал, «что глава эта имеет огромное значение, определяя права населения. Если ее не поместить, то эти права останутся неопределенными; смысл включения ее в Основные законы тот, что в основе своей права подданных не могут быть изменены, а лишь порядок осуществления прав определяется частными законами, которые могут изменяться по почину Думы». В этой сшибке за права человека граф — выпускник Лицея оказался на высоте! Обсуждение главной темы старались низвести до перечня отдельных свобод. В полемике с премьером граф Сольский возбудил также вопрос: почему им исключена статья о неприкосновенности частной переписки? На что граф Витте просто заметил, что статья эта исключена потому, что при нынешней организации полиции и сыскной части без этого права обойтись нельзя. Министр юстиции Акимов возразил, что этой статьи исключать не следовало (перлюстрации. — А. С.), так как надо, чтобы правительство не давало права на перлюстрацию.

Но Витте все же отстоял против Д. М. Сольского, Э. В. Фриша и М. Г. Акимова произведенное им исключение статьи о тайне переписки. При этом Фриш и Акимов ясно дали понять, что конституционная гарантия ничего общего с практикой иметь не должна. Но Дурново возразил, что, если сохранить статью, «будет масса жалоб на рваные конверты». Дурново, как и ранее, высказывал мысль, что нельзя дразнить гусей, повторять без конца фразы о правах человека, а на практике держать половину страны на военном положении. Генерал-реалист называл вещи своими именами и резал свою правду-матку.

Речь в этом споре шла о правах человека — этого русского аналога «Декларации прав человека и гражданина» или «Билля о правах». Эти статьи, как выше упоминалось, были внесены в законы коренные на первом этапе работы над проектом в Государственной канцелярии (Проект № 1) инициативой графа Сольского, и естественно, что он защищал эту редакцию и был прав.

При подготовке «советского» проекта Витте свел эти права на нет и теперь в Особом совещании он все-таки добился сохранения, одобрения своей «советской» редактуры, запугивая собравшихся «общим негодованием» в случае отказа признать эти проекты. При этом премьер, отражая мнение большинства участников Совещания, признавал открыто, что выполнять декларацию о свободах вовсе и не помышляет. Итак «советский» проект прошел, проскользнул между «геркулесовыми столбами». Можно представить удивление премьера, когда он увидел 23 апреля в опубликованных законах иную редакцию прав человека. Кто же это мог сделать?

Это — вопрос, имеющий решающее значение для понимания всей одиссеи конституции 1906 г. Но пока Витте этого не знает, сидя на Совещании. Это все еще впереди.

Последнее, относительно важное, расхождение в мнениях явилось по вопросу о назначении количества контингента новобранцев, в случае неутверждения закона о предложенном контингенте к 1 мая текущего года Государственной Думой.

По проекту Совета министров в этих случаях оставался в силе размер контингента предшествующего года; по мнению министра внутренних дел П. Н. Дурново, потребное число призывалось Высочайшим указом (не ограничено размером прошлого контингента).

За мнение Дурново высказались Горемыкин, великий князь Николай Николаевич, Стишинский и военный министр Редигер.

Граф Витте находил, что, хотя главный вопрос не в числе лиц, а в потребных для надлежащего числа средствах, нужно дать верховной власти право призывать на службу потребное число лиц, независимо от воли Думы.

Э. В. Фриш и государственный контролер Д. А. Философов, напротив того, стали на ту точку зрения, что начиная с реформы воинской повинности при императоре Александре II всегда число новобранцев определялось законом, а закон может быть проводим только через Думу. Изъять определение контингента из ведения законодательных учреждений — значит отступать от начал, торжественно заявленных в Манифесте 17 октября.

К этому же мнению склонялись граф Сольский и Фриш.

Но решительное влияние оказало мнение великого князя Владимира Александровича, который заявил: «Если Дума будет оказывать систематическую общую оппозицию, это будет очаг революции. Ее надо будет разогнать. Но раз Дума будет существовать, то нельзя ее лишать права рассматривать тот вопрос, который касается всего населения. Надо же надеяться, что в ней будут русские люди, а не все sans-patrie и что она не будет состоять сплошь из врагов России. Я не сочувствую Думе, но раз ее дали, было бы несправедливо не дать ей и этого права».

Вот и сопоставьте мнения якобы творца Думы графа Витте и открытого защитника самодержавия великого князя Владимира. Которое либеральнее? Весы заколеблются!

Государь, который сначала предположил, что можно отнести этот вопрос в область вопросов верховного управления, порешил оставить статью в ведении Думы.

Поучительные споры вызвала и статья 18 проекта Совета министров — о верховном праве государя объявлять местности на военном или исключительном положении. Не довольствуясь этою чрезвычайною мерою, граф Витте, находя ее все же недостаточной, предложил ввести еще новую статью — так сказать, проектировать возможность революции сверху: «Государь в обстоятельствах чрезвычайных издает указы в видах предотвращения грозящей государству опасности». Витте прибавил, что считает эту статью необходимой. Статья с конституционной точки зрения была, выражаясь фигурально, сногсшибательная. Ни в одном государстве еще не мыслилась «вольность» монарха сделать переворот в силу закона, когда ему вздумается. Первым вышел из оцепенения, как в «Руслане и Людмиле» после coup d’etat, устроенного Черномором, А. А. Сабуров, член Госсовета, в прошлом министр просвещения, бывший соратник М. Т. Лорис-Меликова, он скромно заявил, что, по его мнению, эта статья лишняя, так как и без того есть статья 36, которая говорит об исключительных полномочиях государя императора при особых обстоятельствах; эти полномочия можно расширить, если их недостаточно, хотя они и без того широки. В обоснование позиции оратор привел свои расчеты. До 1903 г., по полицейским признаниям, с высочайшего соизволения, без суда, ссылалось до 5000 в год, и это подготовило почву для революции 1905 г. Если считать в круг по 20 человек, затронутых на каждого сосланного, то получится ежегодный контингент недовольных до 100 тысяч. Нельзя держать страну в бесправии; нельзя основывать управление на штыках. Правительство должно иметь в исключительных случаях большие полномочия, но все-таки они должны быть определены законом. Даже Дурново был озадачен и только нашелся сначала сказать, что цифры Сабурова не точны (но других не указал), что такая статья нужна и «особенных последствий не вызовет». Мы, дескать, ко всему привыкли, только дерзай! Князь А. Д. Оболенский в ужасе воскликнул: «Ведь это равносильно отмене Государственного Совета и Государственной Думы!» Даже государь, очевидно, был несколько ошеломлен, ибо только объявил: этого не может быть, и новая статья может быть применяема лишь при обстоятельствах чрезвычайных (?). Горемыкин сказал, что это бывает и в иностранных государствах! Но Фриш отпарировал это замечание тем, что там эти меры предусматриваются законом: «В данном же случае предполагается совсем другое, чего до настоящего времени не было». Тогда Дурново освободился от ошеломления Чародея и уже с отрезвленным пониманием прямо заявил: «это (то есть что такой меры никогда не было) совершенно справедливо, но и такого положения, в котором находится ныне Россия, тоже никогда не было». У нас есть охрана, но эта мера должна действовать сверх охраны, когда опасность грозит существованию государства. Тогда порядок должен быть установлен указами, которые никакой закон не может нормировать. Министр внутренних дел П. Н. Дурново прибавил: «У нас (очевидно, по данным личного опыта) и администраторы таковы: или ничего не делают, или делают очень много — середины нет, поэтому нам такие чрезвычайные меры необходимы». Граф Витте в своих репликах, вытягивая, так сказать, диапазон пригодности придуманной им меры, прибавил, что во всех государствах бывали минуты, когда необходимость заставляла прибегать к переворотам, а мы сделаем это на основании закона. И наконец, Дурново взял последний громовой аккорд: «Опасность грозит государству великая — у нас для опасностей есть положения достаточные для минутных беспорядков, а эта статья имеет в виду опасность высшего порядка на тот случай, если придется сказать, что Дума и Совет не существуют. Несомненно, это будет государственный переворот, но его лучше основать на законе». Гроза переворота по предписанию закона привела в ужас даже самого министра юстиции Акимова: «Во всем мире нет таких законов, которые предусматривали бы государственный переворот. Если есть сила, можно произвести переворот и без закона, если ее нет — и с законом переворот не сделаешь». С Акимовым согласился и столь мало обыкновенно с ним согласный Э. В. Фриш, а затем А. А. Сабуров обратился к государю со словами: «Постановление возбудит недоверие народа не только к правительству, но и к вам, государь. Тогда не поверят, что вы сами отказались от ваших прав: скажут, что вы сами предвидели государственный переворот!» Обращение подействовало. Государь заявил: «Я соглашаюсь этой статьи не вводить».

Как выше указывалось, под самый конец заседания императору пришлось, после твердо сделанного напоминания, отказаться от титула «неограниченного». На этом Совещание завершило свою работу. Осталось определить, кто внесет поправки, принятые на Совещании, в текст и проведет окончательную его редакцию и в какой форме будут опубликованы Основные законы.

На вопрос, предложенный графом Сольским в самом конце совещания, какую форму угодно избрать государю для изъявления своей воли, он ответил: «Я нахожу достаточным указ».

Окончательную редакцию государю было угодно возложить на графа Сольского, Фриша, графа Палена, графа Витте… а также и министра юстиции Акимова, прибавил государь после некоторой паузы.

Вместе с изготовлением проекта Основных законов Канцелярия Совета заготовила материал для порядка обнародования их. Первоначально предполагалось придать этому более торжественную форму и издать акт завершения государственного строительства в виде торжественного манифеста. Под руководством барона Нольде было заготовлено два варианта манифеста и на случай отказа от манифеста — указ Правительствующему сенату о том, какие именно из новых законодательных постановлений должны быть признаваемы Основными законами и, следовательно, подлежащими изменению только по почину государя. В манифесте заключалось торжественное подтверждение осуществлять законодательную власть в единении с избранными представителями народа, а в варианте манифеста № 1 заключалось еще и подтверждение хранить незыблемыми дарованные подданным права.

Можно видеть в этом менее торжественном оформлении дела (по указу) проявление царского неудовлетворения. Ведь указ — это повеление административного характера, в порядке управления принимаемого. Была ли причина для царского недовольства? Да. В главной для него проблеме — его титула, его прав — царь проиграл. Он дал понять о своем неудовольствии присутствующим.

В дневнике царя за 12 апреля запись: «Было последнее заседание, которое кончилось в 7.30. Вечером читал». В таком же духе были сделаны и пометки о предшествующих заседаниях «по пересмотру Основных законов». Фиксируется время работы. Отмечено: «Пошел с Мишей во дворец пешком», указано и с кем обедал после работы, никаких оценок. И в записях о предшествующих особых заседаниях та же сдержанность (или безразличие?), но ранее отмечалась физическая усталость (взмок, голова тяжелая, мысли стали путаться и пр.). Позже подобных пометок нет, очевидно, втянулся в необычную для него работу^15.

Особой радости от этой законотворческой работы Николай II не испытывал, да и проку, особой пользы в ней не видел. Не могло не сказаться его негативное отношение к конституционному строю. Совещание высказалось против сохранения его неограниченных прав — вот что было главным.

Но в данном для Николая II решающем вопросе участники Совещания были выразителями мнений, господствующих в обществе, даже в кругах, весьма близких к императорскому двору.

В этом отношении весьма показательна позиция графа Сольского, решительно оспорившего Витте и заявившего об исключительной важности статей о правах гражданских. Он же настойчив был и в требовании упразднения «неограниченности» прав самодержца.

Графу Сольскому было поручено произвести окончательную «доводку» текста, но в эту редакционную группу вошел и премьер. Их позиции были противоположны в решающих вопросах о правах царя и о правах подданных, и в конечном счете позже возобладало мнение Сольского. Кто помог председателю Совета?

Премьер во всем обвинил генерала Д. Ф. Трепова — главного телохранителя императора — и назвал пересмотр остальных законов делом генеральским. Витте тем самым признал, что суть, соль новой редакции Основных законов — это «права человека» (!) и что в этом решающем деле он проиграл, его, что называется, обошли на самом финише и не ему достались лавры творца «консервативной конституции» (сохраняем оценку графа). Да, «полудиктатор Трепов» встал на сторону «лицеиста» Сольского.

Но был еще один участник этого спора, общественное мнение. Позиция знати, «высшего света» элиты, придворных кругов, прессы, уже тогда «правившей бал». Дело в том, что Особое совещание работало под пристальным вниманием общественности, которой было хорошо известно содержание обсуждавшихся проектов и ход, и исход прений. Высший свет не верил, что императору удастся сохранить в неприкосновенности свой титул, более того, преобладало мнение, что и не следует этого делать, да и сил этому противодействовать у власти нет. Определенную роль в этом деле сыграла умело сделанная кем-то (а мы вычислим позже кем!) утечка информации о «совершенно секретном деле» (как определял это царь).

В великосветских гостиных, салонах, в аристократических клубах (Английском, яхт-клубе), где частыми гостями были великие князья, делились последними «свежими новостями», сопоставляли их, проверяли, вырабатывая общее мнение, разносившееся затем по Петербургу. Столица жадна и ненасытна по части слухов, сплетен «из самых надежных источников».

Вот характерные сцены из салона генеральши Богданович (выше мы давали оценку этого источника) за 1906 г.: «…Никольский (министр земледелия) сказал, что пока Совет министров работал над (Основными) законами, про них ничто в печать не проникло, а после первого же заседания у царя в Царском эти законы появились в „Речи“. Подозревают, что Витте сам их отдал кадетам, чтобы сойтись с этой партией».

Очень важное обстоятельство здесь отмечено, но был ли заинтересован в этом Витте? Скорее наоборот. Чтобы провести свой проект, ему надобно было уберечься от публичного обсуждения плодов его работы над документами. Но если не премьер, то кто? Оставим этот вопрос пока открытым. Главное в самой утечке.

А вот запись за 17 апреля: «Явился Бурдуков. Он говорил, что либералы ругают Витте, что он фальшив, что не знаешь, какого он направления, а что Дурново либералы меньше ругают, даже хвалят за его стойкость, что он прямо высказывается, что знаешь его ligne de conduite, что угрозы его приводятся в исполнение. Тут же Бурдуков стал доказывать, что Витте начинают называть Бисмарком, что нашу Думу сравнивают с германским рейхстагом, что на его манер хотят у нас Думу поставить. Об Основных законах, которые разбирало совещание у царя в Царском Селе, Бурдуков сказал, что эти законы подверглись критике в публике; особенно публика недовольна двумя параграфами — о том, что министры ответственны только перед царем, и вопросом о пенсиях. Газеты всех лагерей недовольны этими законами. По мнению Бурдукова, следовало, чтобы министры были ответственны перед Думой, а теперь царю придется перед Думой за все отвечать. Вот мнение приспешника „Гражданина“, который стал настоящим революционером. Мещерский (князь, редактор „Гражданина“) сжег все свои прежние верования, стал поклоняться конституции, восхвалять даже кадетскую Думу, что не сделало его популярным в том лагере, напротив — там на него подозрительно смотрят».

Вот еще характерные весенние дневниковые записи 1906 г.:

«Про царя и царицу говорят, что они находятся в состоянии иллюзии, грозного конца не подозревают. Штюрмер называет Дурново легкомысленным, что Россию он не знает, он не предчувствует, что положение так плохо; говорил он Штюрмеру, что, если Дума возьмет слишком влево, ее разгонят. Но ему возражали, что революционеры в данную минуту крайне дезорганизованы, не собрались еще с силами, но что тревожно, это — войска, что на войска плохая надежда.

Может повториться весной октябрьская ситуация. Тогда все видели, что премьер ошибался в оценке ситуации, что конституционный манифест либеральное общество не удовлетворит, а мужиков обойдет, земли и воли им не дает, что вместо всеобщего успокоения принесет всеобщее возмущение, но манифест тем не менее издали, ибо правительство сомневалось в верности войск, ожидалось их возмущение, что они перейдут на сторону революционеров, поэтому и поторопились с этим манифестом. Будь уверено правительство в войске, никогда бы этого манифеста не было»16.

Несомненно, общественное мнение, пресса влияли на правительственные круги, на участников Особого совещания, на царя, что видно и по его поведению на этом Совещании, в его заявлениях на приемах различных депутаций: «Я, как встарь, буду самодержавный и неограниченный. Милости, дарованные манифестами, я исполню для блага всего моего народа».

Но высший свет тогда весной 1906 г. не верил, что царь в состоянии отстоять свою власть. И весьма иронично оценивал заявления о правах «идейных монархистов», членов Союза русского народа и Русского собрания. Выражая эти мнения, генеральша Богданович пишет: «Прямо противно это теперешнее настроение якобы „положительных“, „уравновешенных“ патриотов, людей известного возраста. С ними творится что-то необычайное, они верят в „неограниченное“ самодержавие, о котором говорит безвольный, малодушный царь, радуются этим словам, как первой победе над либералами-конституционалистами и революционерами, не понимая, что эти слова приближают только час кровавой развязки. Вчера П. Н. Дурново говорил, что в заседании, которое было у царя после приема иваново-вознесенской депутации, шепотом передавался смысл слов царя депутатам, но точно текста не знали. Говорили, что будут напечатаны слова царя без слова „неограниченный“. Все эти пустые восторги над пустыми словами царя мне кажутся такими жалкими, смешными, и мне совестно слышать все это от серьезных людей. Все как будто забыли прошлые забастовки, все прошлые ужасы, как будто все это и не существовало, все успокоились на вид и только восторгаются собственными речами и деяниями. Про анархистов забыли, а они не дремлют и не сегодня завтра дадут о себе знать в грозной форме. А на либералов надежда плохая — все они из прогрессистской партии. Вчера Максимович^17 высказывал, что не дай Бог разогнать Думу, что это вызовет революцию. А по-моему, если и не разгонят Думу, все-таки кончится революцией».

Характерно, что завсегдатаи салона Богданович, все эти гофмейстеры, камергеры, открыто заявляли, что «безвольный малодушный царь» не одержит победу, не сумеет отстоять свои «неограниченные права». Отметим, что в этих спорах в салоне Богданович активно высказывался Борис Штюрмер, гофмейстер, хваставший самоновейшей информацией о происходящем при царском дворе. Вот характерный пример (записано 16 февраля 1906 г.): «У царя заседание насчет преобразования Гос. Совета. Вполне согласна со Штюрмером, что теперь только жалко и смешно слышать все эти разговоры Грингмута, Никольского (Бориса) и других, с пафосом ратующих за самодержавие, все это — „рыцари печального образа“, Дон Кихоты. Пока у нас этот царь, порядка в России не будет, нечего его ожидать. Теперь все идет через пень-колоду, у каждого свое мнение, свое убеждение, все про них кричат и у всех языки на свободе». Через месяц, вернувшись к этому вопросу, Богданович замечает, что Штюрмер, которого она хорошо знает, «видит все в ужасном свете (как и есть на самом деле) и отчаивается в будущем»18. Четко обозначена позиция Бориса Штюрмера. И в таком человеке августейшее семейство увидело спасителя монархии в самый грозный час!..

Отождествление защитников «неограниченного самодержца» с героями Сервантеса хлестко и ошибочно. Не ветряные мельницы им противостояли, а сильный противник, выбивший их из седла. Обладали ли лидеры Союза русского народа благородством Дон Кихота? Они называли себя «истинно русскими людьми». Злоупотребление этим термином приняло такие размеры, что последовало специальное сенатское определение, согласно которому истинно русский человек — это православный подданный российской державы. Вопрос не в том, что говорили черносотенцы в печати, а позже и Думе (там их называли крайне правыми), а в том, как они себя повели в критические для царя и империи дни. Никто из них не встал на защиту монархии, но и Штюрмер был на этом же уровне — ниже нуля. Стойкость убеждений ему не была присуща. Это был типичный флюгер, что публике было хорошо известно. Вызывает удивление другое. В 1906 г. он примерял мундир министра внутренних дел, был конкурентом П. А. Столыпина, а в 1916 г. стал даже премьером. Обреченных на гибель боги лишают разума и зрения.

Из вышеприведенных фактов видно, что высший свет провел свою экспертизу работы по подготовке новой редакции Основных законов, имея новейшую информацию и располагая текстом «советского» проекта, опубликованного в печати. Так кто же организовал эту «утечку» «совершенно секретных» документов?

Примечания

1 И. Л. Горемыкин первоначально не был приглашен и принял участие только со второго заседания по царскому желанию.

2 Профессор О. О. Эйхельман был приглашен графом С. Ю. Витте, который на первом же заседании сказал, что представил третий проект, нигде не обсуждавшийся.

3 Объем внимания, посвященного различным отделам Основных законов, был не одинаков и едва ли соразмерен их важности. В первом заседании (7 апреля) кроме рассуждений по общему вопросу были пройдены только три вводные статьи; во 2-м и 3-м заседаниях глава 1 о существе самодержавной власти, всего 18 статей, а в последнее 4-е заседание (12 апреля) были пройдены остальные пересмотренные главы Основных законов, всего 49 статей.

4 Эти три редакции были: проект Государственной канцелярии (Сольского — Икскуля), проект Совета министров (фактически — Витте) и проект профессора Эйхельмана (создан по заказу Витте).

5 В эти дни шли к концу переговоры с французскими банками о предоставлении двухмиллиардного кредита (сумма, сопоставимая с годовым бюджетом России). Государственная Дума не получила прав участия в заключении этих займов и право контроля за выплатой долгов по ним (до трети бюджета). Эти долги и приковали Россию к Антанте.

6 Курсив в словах С. Ю. Витте, как и в речах других участников, принадлежит мне.

7 Важное примечание Таганцева: «По этому поводу и Тхоржевский пишет: „В первоначальном проекте Госуд. канцелярии ничего не говорилось о том, как быть с бюджетом и с армиею в случае отсутствия санкции Думы. В отношении к бюджету пробел был отмечен уже в моих замечаниях, в соответствующие статьи были перемешены из бюджетных правил. Но пробел о контингенте новобранцев был отмечен уже в заседании Совета министров М. Г. Акимовым. Витте горячо за это схватился и даже обрушился на канцелярию за этот пропуск“».

8 Дневник Константина Романова (запись за 14 апреля): «Съехались у Владимира Александровича. Был поставлен вопрос о необходимости оградить Учреждение об Императорской фамилии от посягательства будущих Государственных дум и Совета. По ст. 55 вновь выработанных Основных Государственных законов почин пересмотра их принадлежит исключительно императору. Но чтобы пересмотр миновал и Гос. Совет и Гос. Думу, мы единогласно предложили, чтобы в случае пересмотра он производился по указанию Государя».

Характерно, что на этом же совещании великие князья подтвердили, что император не может по своему личному усмотрению распоряжаться удельными землями как «частной собственностью» всей фамилии. Царь их сберегатель, но не более.

9 Протоколы Особого совещания // Былое. 1917. № 4. С. 202–227. Заметим, что споры о титуле (ст. 4), «самой серьезной проблеме во всем проекте, были столь напряжены, что вечернее заседание затянулось до 2-х часов ночи». Дневники императора Николая II. С. 309.

10 Дневники императора Николая II. С. 309. Запись сделана в субботу, а в воскресенье Совещание возобновило работу. Суббота была днем отдыха?! В воскресенье православные трудились.

11 Протоколы Особого совещания // Былое. 1917. № 4. С. 190–204.

12 Любопытно, что в Мемории даже указания на то, где было большинство и из кого оно состояло, не имеется, а порядок изложения различных мнений принят обратный обыкновенно употребляемому в мемориях. Сначала говорится: «некоторые члены нашли», а потом — «прочие же члены не нашли возможным согласиться»… Казалось бы, что второе мнение и есть мнение большинства, но уже из протокола (с. 53) видно, что порядок был обратный и Витте начал с того, что «статью надо изложить в редакции большинства», которое скрывалось под словом «некоторые».

В редакционном отношении граф Витте искусен не был, так в статью 12 о верховном руководстве во внешних сношениях он предложил изложить так: «Государь Император есть Верховный представитель Российского Государства», что вызвало справедливое замечание. Государь есть державный вождь, а не представитель.

13 Эта ссылка на особое положение земских начальников, имевших неограниченную власть, показательна для элитарного мышления знати. На крестьян действие судебных уставов 1862 г. не распространялось. У мужиков была своя «расправа», их пороли в порядке административного распоряжения. Даже указ Столыпина 5 октября 1906 г. о крестьянском равноправии и введение в июне 1912 г. местного суда в сельской местности (лишение земских начальников судебных прав) не изменили ситуацию. Крестьяне оставались гражданами второго сорта. Земские начальники сохранили все административные права. «До царя далеко», — сетовали мужики.

14 «Николаша», как звал его царь в своем кругу, стал командующим гвардии, сменив великого князя Владимира — героя Кровавого воскресенья. Он заставил царя наложить вето на проект об отчуждении помещичьих земель незадолго до Особого совещания. Полнее об этом см.: Смирнов А. Ф. Царь Николай II и мужики // Слово. 1998. № 1.

15 Дневники императора Николая II. Записи за октябрь 1905 — май 1906. С. 284–309.

16 Дневник А. В. Богданович. М., 1924. С. 379. Н. Ф. Бурдуков, камергер, чиновник особых поручений МВД, был близок к П. Н. Дурново. См.: Дневник А. В. Богданович. С. 379.

17 Генерал от кавалерии К. К. Максимович — варшавский генерал-губернатор в 1905 г. Слыл в обществе как сторонник «крутых мер» и решительных действий.

18 Б. В. Штюрмер — директор департамента МВД, член Госсовета, гофмейстер, позже премьер. В. А. Грингмут — редактор монархической газеты «Московские ведомости», один из вождей московских «черных сотен». Б. В. Никольский — профессор права, один из руководителей Союза русского народа.

Этап IV

Экспертиза С. А. Муромцева

Вскоре после завершения третьего Царскосельского совещания, одобрившего «советский» проект редакции Особых законов, грянул гром, с ясного, как казалось, неба. «Право» 16 апреля в № 15 публикует проект Основных законов, измененных по замечаниям Совета министров, и посвящает ему редакционную статью «Основные законы», которая резко осуждает действия правительства. Особо подчеркнуто, что учредительные функции не вошли в компетенцию Думы, что почин пересмотра Основных законов принадлежит единственно императору, с чем нельзя согласиться. Пересмотренные Основные законы неизбежно окажутся сложным препятствием не только в сфере учреждения, но и в сфере текущего нормального законодательства Думы. На каждом шагу они будут ощущаться как тяжелые цепи николаевской бюрократии на народной представительности. Отсюда — признание легально неразрешимых конфликтов. Накануне созыва Думы бюрократия бросает ей дерзкий и самоуверенный вызов. Она провоцирует конфликт (подчеркнуто редакцией «Права». — А. С.). «Великую и трагичную ответственность берет на себя правительство, провоцируя конфликты искусственные, ненужные»1.

Статья II проекта Основных законов является сплошным вопиющим посягательством на законодательные права Госдумы. Согласно этой статье в порядке верховного управления, то есть без всякого участия Совета и Думы, верховная власть издает указы и повеления, необходимые для исполнения Законов, для устройства чистоты гражданского управления, ограждения безопасности и порядка и обеспечения народного благосостояния.

«Это значит, — восклицает „Право“, — Совет министров и в новой конституционной России хочет законодательствовать помимо Думы». Журнал обратил внимание и на сохраняемое за верховной властью право объявления, по своему усмотрению, чрезвычайного и военного положения, сохранение же Госсовета объявлено критиками как еще одна привилегия — для «парализации неумеренных начинаний Думы». В руках бюрократии остается «заведование денежными средствами страны. Тут бюрократия верна себе — ее место у денежного сундука».

Комментарии излишни. За неделю до утверждения новой редакции Основных законов такое публикуют газета «Речь» и авторитетный юридический орган, тоже кадетского направления. Из мемуаров И. В. Гессена, члена ЦК кадетской партии, редактора «Права» и одновременно руководителя кадетского официоза, видно, что он конфиденциально получил проект законов, используя свои связи.

Указанная публикация сыграла «Крупную роль в политической жизни», пишет Гессен. Он предваряет описание этой роли рассказом о возникновении «думского масонства», с которым, собственно, и связана эта «крупная роль».

Думское масонство возникает еще в преддумский период как надпартийная, координирующая организация, согласовывающая деятельность оппозиционных партий и групп, а позже, с 1906 г., и думских фракций. Почему эту уникальную информацию привел в своих материалах И. В. Гессен еще в 1924 г., это специальный вопрос. Укажем лишь, что тогда в советской исследовательской литературе эти факты тщательно замалчивалась. Информационный прорыв произошел через полвека после выхода последнего тома «Архива Русской революции». Гессен первым опубликовал эту информацию и, несмотря на оговорки, вполне объясняемые, правильно связал возникновение «политического», «думского» масонства с конституционным периодом, с возникновением партий, Думы, свободной прессы, информационной борьбы. Всем этим надобно было руководить. «Оформление политических партий, — пишет Гессен, — произвело генеральное размежевание, указавшее каждому свое место, зазорно было принимать одновременно участие в разных группировках. Едва ли не единственное исключение установлено было в пользу наиболее всеми почитаемого и любимого Александра Исаевича Браудо^2, занимавшего пост вице-директора публичной библиотеки: еврей „от головы до ног“, он был преданнейшим сыном России и, не состоя ни в какой партии и кружке, всюду был желанным и дорогим гостем и пользовался неограниченным доверием не только среди интеллигенции, но и вплоть до высших слоев бюрократии и великокняжеских дворцов. Его неизменно можно было встретить везде, где творилось общественное дело или нужно было кому-нибудь помочь.

Уже после смерти Александра Исаевича — скоропостижной, в Лондоне, куда он приехал из России на отдых, мне, к величайшему удивлению, стало известно, что он был масоном. Обаяние благородной личности Браудо, его влияние объяснялось его ролью связного императора и координатора „думского меньшинства“».

Далее Гессен сообщает, что в 1904 г. князь Дм. Шаховской, видный кадет, позже секретарь Первой Думы, свел его с профессором М. М. Ковалевским, только что вернувшимся из долговременного пребывания за границей. «Ковалевский сразу же стал доказывать, что только масонство может победить самодержавие». Гессен пишет, что был удивлен: «Масонство представлялось мне категорией исторической, роль свою давно закончившей, и я вдруг узнал, что оно еще претендует на жизнеспособность». Ковалевский, по словам Гессена, был членом множества организаций и комитетов, Карл Маркс считал его своим научным другом (оба подолгу работали в библиотеке Британского музея). «В общественных организациях, — язвит Гессен, — он был вроде генерала на купеческих свадьбах. Насколько мне известно, Ковалевский и был родоначальником русского масонства конца прошлого века. Русская ложа, отделение французской „Ложи Востока“ — была им торжественно, по всем правилам обрядности, открыта, а через несколько лет, ввиду появившихся в „Новом Времени“ разоблачений, была надолго усыплена и вновь воскресла уже в нынешнем веке. Но традиции масонства уже в значительной мере выветрились, и ложа приобрела оттенок карбонарский. Замечательной для России особенностью было, что ложа включала элементы самые разнообразные — тут были и эсеры (Керенский), и кадеты (Некрасов), и правые (Маклаков, член ЦК кадет, принят в ложу в 1904 г. Ковалевским), которые в партии друг друга чуждались, и миллионеры-купцы, и аристократы (Терещенко, граф Орлов-Давыдов), и даже члены ЦК эсдеков (А. Я. Гальперн), которые открыто ни в какое соприкосновение с другими организациями не входили. По-видимому, масонство сыграло некоторую роль при образовании Временного правительства^3. <…> Со времени первой революции реакционные круги приписывали „жидомасонам“ безграничное влияние и решительно во всем усматривали их происки, не раз и я попадал в составляемые ими списки масонов. Прибавка „жидо“ едва ли вообще справедлива — насколько мне известно, участие евреев было редким исключением, и должен признать, что принадлежность Браудо к масонству мне объяснить трудно. Теперь, судя по всему, что известно, масонство совсем выродилось в самодовлеющее общество».

За этими историческими отступлениями и справками Гессен дает информацию о борьбе вокруг проекта обновленных Основных законов.

«В начале апреля Браудо принес мне изготовленный и хранившийся в глубочайшей тайне проект новых „Основных законов“, который четыре месяца назад Витте просил Петражицкого и меня составить, но обошелся, хотя и с большим запозданием, без нашей помощи. Оглашение проекта и в „Речи“, и в „Праве“ произвело необычайно звучный эффект — резкая критика, которой он подвергся в периодической печати, заставила правительство вновь пересмотреть проект и изъять несколько наиболее одиозных постановлений.

Как характерно, что составители не забыли и такой мелочи: сохранили старый (отмененный в главе о государственной службе) порядок назначения усиленных пенсий. По этому поводу я писал: „По этой статье мы узнаем нашу бюрократию, в своем корыстолюбии бесстыдную до цинизма“. При пересмотре проекта пункт этот был исключен, но фактически порядок сохранился до самой революции.

Разоблачение проекта Основных законов произвело тем более сильное впечатление, что оно произошло к концу избирательной кампании и критика проекта послужила благодарной темой для ораторов. Среди них наиболее ярко выделялся и наибольшим успехом пользовался политический трибун, действительно замечательный оратор Ф. И. Родичев»4. Запомним это имя, оно еще не раз прогремит в думских историях. Информация Гессена уникальна. Характерно, что она помещена под названием «Речь» и «Государственная Дума». Действительно, публикация в «Речи», редактируемой Гессеном, официозе кадетов, проекта законов имела последствия как в плане уточнения текста законопроекта, так и в перспективе оказала свое влияние на последующую деятельность Госдумы. Эта информация показательна и в плане раскрытия всей деятельности кадетов, их фракций, высвечивает их приемы по дирижированию прессой, общественным мнением.

Гессен говорит, что после выступления кадетских органов в законопроект внесли уточнения, которые датируются второй половиной апреля. Между выступлением газет и опубликованием Основных законов в печати, их вводом в действие лежит одна неделя (16–23 апреля). События, разыгравшиеся в эти дни, составили одну из интригующих глав в истории конституционной реформы.

К этому времени закончились выборы большей части депутатов Государственной Думы первого созыва. На выборах победу одержала конституционно-демократическая партия. Партия власти была едва ли не в шоковом состоянии (о выборах речь впереди). Поэтому дворцовый комендант — генерал, царский фаворит Дмитрий Трепов передал проект Основных законов бывшему товарищу министра финансов (в 1902 г.) предпринимателю Владимиру Ковалевскому, имевшему обширные связи в либеральных кругах. Ковалевский передал проект Основных законов группе своих единомышленников, в состав которой входили: лидер кадетов Павел Милюков, профессор Сергей Муромцев, его коллега профессор Федор Кокошкин, председатель организационного бюро земско-городских съездов Федор Головин, лидер партии демократических реформ профессор Максим Ковалевский (это все будущие лидеры Думы). Либералы внесли в проект ряд поправок.

Эта глава одиссеи нашей конституции написана рукой профессора Сергея Андреевича Муромцева, профессор права Московского университета, «статского советника и кавалера», видного деятеля конституционного движения, члена Оргбюро земско-городских съездов.

С. А. Муромцев, по свидетельству друзей-соратников, уже имел свой готовый проект Основных законов, ибо давно был занят мыслью воплотить конституционные стремления русского общества в законченную юридическую форму. «Врубить в представления русского общества надлежащий образ российской конституции», как он сам выражался. Он думал, что его проект, предъявленный от имени авторитетной общественной организации, вроде Бюро земских съездов, может оказать существенное влияние на будущий конституционный строй России. Земские съезды как раз и явились организацией, наиболее соответствующей этому плану. Исходный пункт для задуманной им работы был уже дан в виде проекта «Основного Государственного Закона Российской империи», составленного в октябре 1904 г. в Москве группою членов Союза освобождения и напечатанного в марте 1905 г. в Париже П. Б. Струве в качестве издания редакции «Освобождения» (позднее перепечатанного в еженедельнике «Право», а затем в сборнике «Конституционное государство»). Основные положения этого проекта были потом приняты апрельским земским съездом. Муромцев, одобряя эти основания, не был, однако, вполне удовлетворен редакцией проекта, и особенно включением в проект отдельных постановлений, представлявшихся ему практически неосуществимыми в ближайшем будущем. С его точки зрения, была необходима переработка проекта прежде всего в духе: «а) строго юридической формулировки положений; б) разработки подробностей; и в) приближения, не в ущерб смыслу, языка проекта к языку, уже усвоенному русским законодательством». Еще на Пасху 1905 г. он приступил к этой работе. Дальнейший толчок к ней был дан апрельским съездом, основные положения которого по вопросу об организации народного представительства совпали с положениями проекта, принятого в качестве главного материала. К участию в работе он пригласил Н. Н. Щепкина, Н. Н. Львова, Ф. Ф. Кокошкина^5.

Во главе проекта Муромцева был поставлен новый отдел «О законах», провозглашавший принцип верховенства закона. Из этого вытекало само собой и новое правовое положение монарха. Было также установлено положение, по которому судебные установления должны были «отказаться от применения законодательных постановлений, хотя бы и обнародованных в виде законов, когда таковые постановления нарушают своим содержанием точный смысл основного закона».

Весь проект, сохраняя, насколько это было возможно, терминологию и систему действовавшего законодательства, был составлен так, что при переходе к конституционному строю мог быть включен в Свод законов в замену статей 47–81 первой части первого тома. С. А. Муромцев, предвидя, что наша конституция будет откроированной, полагал, что такая редакция проекта в решительный момент облегчит его законодательное осуществление. Особенно тщательно разработал С. А. Муромцев статьи о порядке занятий Государственной Думы.

Стиль проекта был приближен к языку Свода законов, но в то же время усовершенствован в смысле юридической точности. В качестве примера мастерства С. А. Муромцева в деле законодательной техники можно привести замечательное по сжатости, точности и изяществу определение парламента, гласящее: «Государственная Дума образуется собраниями доверием народа облеченных, избранных от населения лиц, призываемых сим избранием к участию в осуществлении законодательной власти и в делах высшего государственного управления». Здесь отдельные слова взяты частью из рескрипта 18 февраля, частью из постановлений земских съездов, но, благодаря удачной комбинации их с дополнениями составителя, в вышеприведенных немногих строках заключается целая конституционная теория.

К проектируемому тексту конституции был приложен проект избирательного закона, основанного на началах всеобщего, равного, прямого и закрытого голосования.

30 июня 1905 г. проект был совершенно закончен. 6 июля, в день открытия июльского земско-городского съезда, он был напечатан в «Русских ведомостях» и роздан собравшимся представителям земств и городов. Одобренный принципиально съездом, напечатанный в распространенной газете и сверх того разосланный, по постановлению съезда, местным общественным учреждениям с просьбой образовать для обсуждения его местные совещания и сообщить Бюро заключения этих последних, проект Муромцева, несомненно, значительно способствовал усилению интереса к конституционным вопросам и уяснению структуры конституционного государства. Об этом свидетельствуют, между прочим, отзывы и замечания на проект, поступившие с мест в Бюро земско-городского съезда.

Указанным воздействием на общество не исчерпывалась, однако, цель, которую с самого начала ставил для своего труда С. А. Муромцев. Признавая в высшей степени важным иметь готовый, тщательно разработанный проект конституции, «который можно было бы в каждый данный момент предъявить взамен выдвигаемых правительственных предложений»6, он рассчитывал повлиять и на наше будущее законодательство. Эта цель была отчасти достигнута. В этом частичном воздействии проекта на позднейшие законодательные акты сыграли большую роль личный авторитет и влияние С. А. Муромцева. При общем отрицательном отношении правительства к земским съездам, в которых усматривалось лишь одно из проявлений «смуты», в рядах высшей петербургской бюрократии были лица, которые понимали неотразимую необходимость государственного обновления. К числу таких лиц, возвышавшихся над общим уровнем бюрократической среды, принадлежал граф Сольский, который председательствовал в Особом совещании, рассматривавшем конституционные проекты. Сольский и Муромцев встречались и беседовали, Муромцев познакомил председателя Государственного Совета со своим проектом конституции.

Встречи не в полной мере оправдали надежды Муромцева. Работа совещания Сольского по новой редакции Основных законов была к тому времени совершенно закончена. К тому же граф Сольский, как отмечено в оставленных С. А. Муромцевым заметках, «стоя по образу мыслей на высоте положения», не обладал ни достаточным влиянием, ни достаточной решительностью характера, чтобы побудить правительство пойти навстречу конституционным пожеланиям либеральной общественности.

Есть основание думать, что отношения, завязавшиеся между ним и С. А. Муромцевым, способствовали более правильной оценке земских съездов в правительственных кругах и, в частности, возбудили в этих последних интерес как к проекту конституции, так и к позднейшим трудам С. А. Муромцева для съездов (именно к проектам законов о свободах, представленным земскому съезду 1905 г. и тогда же сообщенным графу Витте). Проект конституции, в конце концов, оказал несомненное влияние на принятый властью и введенный в действие пересмотренный текст Основных законов, хотя более со стороны редакции их отдельных статей, чем в главной их сущности. Можно с большой степенью вероятия предположить, что это влияние было бы гораздо сильнее, если бы наша конституция была откроирована еще в 1905 г., одновременно с Манифестом 17 октября или вскоре после него. Но акты 20 февраля 1906 г., установившие важнейшие положения действующего у нас государственного права, и акт 23 апреля 1906 г., развивший и дополнивший эти положения в форме конституционной хартии^1, состоялись уже при иной обстановке, когда правительство гораздо менее считалось с требованиями общественного мнения. Однако ясные следы проекта С. А. Муромцева сказываются в целом ряде отдельных постановлений действующих Основных законов, в особенности в главе восьмой «О правах и обязанностях российских подданных» и в главе девятой «О законах».

Чтобы убедиться в этом, достаточно сличить соответствующие статьи двух проектов: 69, 72–76, 78–80, 82, 83, 85, 89, 91–94 Основных законов со статьями 15, 19, 20, 23, 25, 26, 30, 28, 31, 32, 34, 35, 10, 3, 6, 7, 9 и 11 проекта С. А. Муромцева.

Составители Основных законов, воспроизводя общие конституционные положения, которые, являясь директивами для законодательства, нуждаются для своего осуществления в жизни в дополнительных законах и без этих последних имеют теоретическое декларативное значение, в то же время отбрасывали те статьи или части проекта профессора, в которых содержались непосредственные, прямые гарантии верховенства закона и прав гражданской свободы. Редакция заимствуемых постановлений нередко видоизменялась в ущерб точности, ясности и полноте содержания. Характер заимствований раскрывается в нижеследующем сопоставлении двух проектов. Курсивом отмечены существенные различия.

Проект С. А. Муромцева

6. Законы обнародуются во всеобщее сведение Правительствующим сенатом посредством напечатания в установленном порядке и прежде обнародования в действие не приводятся.

7. Законодательные постановления не подлежат обнародованию, если порядок их издания не соответствует положениям сего основного закона или когда таковые постановления нарушают в чем-либо точный смысл сего основного закона.

11. Закон не может быть отменен иначе, как только силою закона.

Основные законы

91. Законы обнародываются во всеобщее сведение Правительствующим сенатом в установленном порядке и прежде обнародования в действие не приводятся.

92. Законодательные постановления не подлежат обнародованию, если порядок их издания не соответствует положениям сих Основных законов.

19. Никто не может подлежать преследованию иначе, как в порядке, законом определенном.

20. Никто не может быть задержан иначе, как по основаниям, определенным в законе.

94. Закон не может быть отменен иначе, как только силою закона. Посему, доколе новым законом положительно не отменен закон существующий, он сохраняет полную силу закона^8.

72. Никто не может подлежать преследованию за преступное деяние иначе, как в порядке, законом определенном.

73. Никто не может быть задержан под стражей иначе, как в случаях, законом определенных.

28. Каждый волен в пределах, установленных законом, высказывать изустно и письменно свои мысли, а равно обнародовать их и распространять путем печати или иными способами.

30. Все российские граждане вольны собираться как в закрытых помещениях, так и под открытым небом, мирно и без оружия, не испрашивая на то предварительного разрешения. Условия предуведомления местных властей о предстоящих собраниях, присутствия сих властей на собраниях и обязательного закрытия сих последних, а также ограничения мест для собраний под открытым небом определяются не иначе, как законом.

31. Все российские граждане вольны составлять общества и союзы в целях, не противных уголовным законам, не испрашивая на то предварительного разрешения. Условия осведомления власти о составлении обществ и их обязательного, в случаях нарушения ими уголовного закона, закрытия определяются не иначе, как законом.

32. Условия и порядок сообщения обществам и союзам прав юридического лица определяются законом.

79. Каждый может в пределах, установленных законом, высказывать изустно и письменно свои мысли, а равно распространять их путем печати или иными способами.

78. Российские подданные имеют право устраивать собрания в целях, не противных законам, мирно и без оружия. Законом определяются условия, при которых могут происходить собрания, порядок их закрытия, а равно ограничения мест для собраний.

80. Российские подданные имеют право образовывать общества и союзы в целях, не противных законам. Условия образования обществ и союзов, порядок их действий, условия и порядок сообщения им прав юридического лица, равно как порядок закрытия обществ и союзов, определяются законом.

Значительно слабее отразилось влияние проекта С. А. Муромцева на тех частях действующего законодательства, где определяется организация законодательных учреждений и отношения их к правительственной власти.

Проекту С. А. Муромцева были совершенно чужды те ограничения законодательной и бюджетной компетенции Государственной Думы, которые содержатся в ряде постановлений, особенно в известной статье 87 Основных законов, а также в правилах о государственной росписи 8 марта 1906 г.

Приведенное свидетельство Ф. Ф. Кокошкина (позже члена Временного правительства, растерзанного в октябрьские дни) подтверждает, что во время разработки «конституции» была база для сотрудничества в сфере законодательной между «исторической» властью, с одной стороны, и либеральной (кадетской) оппозицией — с другой. Эти возможности в полной мере не были реализованы, и часть вины падает на конституционное движение (Милюков, Гессен, Винавер, Струве), избравшего путь не достижения компромисса, а нарастающего давления на власть.

Предложения Муромцева в этом плане выгодно отличаются от радикализма Милюкова, во многом определившего тогда официальный курс кадетствующей оппозиции. Это расхождение имело принципиальный характер. В этом плане свидетельство Кокошкина помогает внести ясность в оценку корней «соперничества» Муромцева и Милюкова. Последнего, не называя по имени, имеет в виду Кокошкин, говоря о нападках «одного из самых выдающихся членов» оппозиционного движения на Муромцева.

Характеризуя свою гражданскую позицию, свое кредо, С. А. Муромцев писал: «Истина ради самой истины есть высший метод жизни; социальность ради самой социальности, в частности — справедливость ради самой справедливости есть высший метод общественной жизни. Общественность в ее целом есть средство к достижению исповедуемого мною благосостояния всех и каждого»9. Эта принципиальность перерастала иногда в упрямое доктринерство.

Научная точность, принципиальность сочетались у Муромцева с реализмом, четкостью и мудростью в определении политической ситуации, умением выделить главные восходящие токи жизни и парить на них, освобождаясь от «мелочовки» балласта устаревших догматов и схем. Это заметила и власть, ее лучшие представители.

Муромцев был на голову выше остальной кадетской компании и в душе ясно видел, что толку из нее не выйдет и что без соглашения с правительством далеко не уйдешь. Его смущала, однако, как и во всем, формальная сторона дела — где встретиться с правительством. Кроме того, он и своих боялся. Кадеты имели, впрочем, основание не доверять Муромцеву, который, с их точки зрения, был ненадежен. По крайней мере, он в разговоре не скрывал, что эта партия относится к своей программе как к боевому оружию, не придавая ей реального значения. Относительно главного козыря — принудительного отчуждения земли — Муромцев говорил, что это лишь боевой клич. Позднее, в период Первой Думы, Муромцев с этих реалистических позиций продолжал поиски компромисса с правительством, к чему мы еще вернемся. В свидетельстве Крыжановского, обладавшего уникальной информацией, привлекают оценки Муромцевым официальной программы партии и достаточно критическое отношение к ее лидеру Милюкову^10.

В своих воспоминаниях П. Н. Милюков не упоминает о своем участии в обсуждении законопроекта об Основных законах. Он, однако, отмечает, что С. А. Муромцев вместе с Е. Трубецким, Ф. Кокошкиным выдвигались на переговорах с Витте в качестве кандидатов в министры от умеренных конституционалистов-земцев. Милюков упоминает, что Витте встречался с прогрессистами-правоведами (Гессеном) и просил подготовить проект пересмотра Основных законов. Он отмечает ценность в этом плане мемуарного свидетельства Гессена.

Конституционные акты, составленные С. Крыжановским, Милюков называет «хитро составленными актами бесправия». Он, естественно, оправдывает свою политику как лидера партии, то есть «соединение либеральной тактики с революционной угрозой», оспаривает заявление В. А. Маклакова «о милюковской ответственности за пропущенный шанс мирной политической эволюции». Он также оправдывает позицию руководства кадетов, то есть свою, которое не доверяло «чрезмерно податливому Муромцеву»11.

Гессен, подобно своему «гувернеру», тоже умалчивает в мемуарах об участии вместе с Муромцевым в работе над редакцией Основных законов. Это продуманная позиция, и это попытка обелить себя и руководство партии. Как он подал всю эту историю? Он признавал свою (и Петражицкого, и Милюкова) близость к Витте и даже выпятил свое и Петражицкого соучастие в создании конституционной декларации. Гессен далее говорит о своих встречах с премьером 23–24 октября. Речь шла о закреплении начал только-только провозглашенного Манифеста, о пересмотре Основных законов и учреждения Думы, реорганизации Государственного Совета. Если власть со всем этим промедлит, это сделает Дума, как законодательный орган, став таким образом де-факто Учредительным собранием. Именно с этих позиций оценивая ситуацию, премьер предлагает своим неофициальным советникам-конституционалистам подготовить проект новой редакции Основных законов. Но они, естественно, отказываются это делать, подменять Думу, присваивать ее права и т. д.

Было ли участие руководства кадетов в пересмотре законов? Да, было, вышеприведенные факты о том свидетельствуют. Не все у кадетов получалось как задумывалось. Многих деталей мы не узнаем. Ставшее известным — не более как вершина айсберга.

Позиции Витте, Гессена, Милюкова как авторов мемуаров удивительно совпадают в главном, а именно — замалчивании своего участия в пересмотре Основных законов (то есть событий октября 1905 — апреля 1906 г.). Всю неудачу с конституционной реформой, создавшей преграды для нормального функционирования законодательных учреждений, мемуаристы сваливали на Столыпина и всячески обеляли себя. Сказанное относится ко всей мемуарной и исследовательской литературе кадетского и прокадетского направлений, а она составляет большинство в историографии проблемы. Таким путем обеляется вся политика жесткой конфронтации с «исторической» властью, которой неизменно придерживались кадеты во все годы «Думской монархии», начиная с ее правового становления в 1906 г.

И. В. Гессен свидетельствует, что в только-только образованной кадетской партии не было единства, несмотря на отход от их движения радикально-соглашательских элементов, что против официально одобренной партийной программы (докладчиком на съезде был Милюков, в составлении доклада принял активное участие Гессен) высказывали много возражений. В партии, в конституционном движении, по его словам, господствовало ожесточенное и предубежденное, по отношению к власти, настроение, неискренность и вынужденность уступок (власти) возбуждала мечту, что «сейчас можно добиться и большего», по словам Гессена. «Тогда уже обозначалась руководящая роль гувернерства Милюкова, сделавшая из него средостение между руководством партии и общественным мнением. Парламентская борьба рисовалась в воображении — продолжает автор — и фактически кругом происходила не борьба, а всеобщий погром, бурсацкая кровавая вселенская смазь. Демобилизуемые войска, беспорядочно возвращавшиеся с Дальнего Востока, громили все на своем пути. Революционные партии бомбами и револьверами громили полицию и жандармерию…»12

Эти бури трепали, но не потопили наших аргонавтов, и золотое руно было доставлено к родным берегам. Работа над новой редакцией Основных законов финишировала. Работа Муромцева — это редакционная квалифицированная правка, придание тексту большей точности, выразительности. Это признавал и сам Муромцев со своими коллегами. Итог работы, ими проделанной, изложен в записке, переданной через В. Ковалевского. Текст записки, видимо, тогда же получил Витте, который и привел ее в мемуарах.

Записка эта начинается так: «Выработанный Советом министров проект основных законов производит самое грустное впечатление. Под видом сохранения прерогатив верховной власти составители проекта стремились сохранить существующую безответственность и произвол министров…»

Это заявление в устах лидеров оппозиции понятно, но эта декларация сохранения «чистоты риз», а вот суть их позиции, итоги их работы над проектом: «Во избежание коренной переработки проекта он принят в основание и затем в него введены частью более или менее существенные, частью редакционные изменения» (курсив мой. — А. С.).

Далее следуют все предлагаемые изменения. Витте допускает явный перебор, заявляя, что эта правка сводила на нет власть царя и провозглашала парламентаризм. «Эта записка, по-видимому, поколебала Его Величество, и он не утверждал Основные законы. Наконец, под влиянием моего разговора с генералом Треповым по телефону, законы эти были утверждены»13.

Выставляя себя в роли спасителя трона и Отечества, экспремьер много извратил. О парламентаризме и речи не шло, о лишении царя власти — тем паче. Записка произвела впечатление на императора, и он повелел учесть предложения Муромцева, иначе бы они и не вошли в окончательную редакцию Основных законов. Если уж говорить тут о заслугах, то уже не Витте. (Мы еще к этому вернемся в ходе описания событий.)

Итак, около 18 апреля редакция Муромцева ушла к царю. Затем группа высших чиновников во главе с министром юстиции, тайным советником Михаилом Акимовым (Сольский тяжело болел, но оставался в курсе всех дел) на основе всех проектов и предложений Муромцева выработала окончательный текст Основных государственных законов, утвержденных Николаем II 23 апреля 1906 г., то есть за четыре дня до открытия заседаний Государственной Думы^14.

Было ли здесь какое-то промедление с одобрением? Срок с 18 по 23-е — это четыре-пять дней. Это совсем немного, ведь речь шла о тексте конституции, о выборе окончательно выверенных с учетом всех вариантов формулировок.

Примечания

1 Право. 1906 г. № 15. 16 апреля (воскресенье). С. 1380–1387. Редакционная статья принадлежит перу редактора-издателя И. В. Гессена.

2 Александр Исаевич Браудо — дает справку еврейская энциклопедия Брокгауза — писатель, общественный деятель, родился в 1864 г., окончил Дерптский (Юрьевский) университет. В императорской библиотеке занял видный пост — заведующего отделом «Россика». Член ЦК союза для достижения полноправия евреев, пользовался авторитетом.

3 Список масонов — депутатов Госдумы следовало бы открыть именем П. Н. Милюкова. Он не был членом русских лож, но был членом лож французских, то есть действовал как «старший брат», надзиратель.

См.: Платонов О. А. Тайная история масонства. М., 1996; Берберова Н. Н. Люди и ложи. М., 1997.

4 Гессен И. В. В двух веках. Жизненный отчет // Архив русской революции. Т. 22. С. 225.

5 Кокошкин Ф. Ф. С. А. Муромцев и земские съезды // С. А. Муромцев. М., 1911. С. 223–225. Автор — профессор права Московского университета, близкий к Муромцеву.

6 Доклад членов съездов от Московской губернии Московскому Губернскому Земскому Собранию очередной сессии 1905 г. С. 4. См. также: Кокошкин Ф. Указ. соч. С. 225.

7 Ф. Кокошкин корректирует оценку Муромцевым политических взглядов председателя Госсовета, ибо Сольский, как и сам Муромцев, еще в 1881 г., во время «диктатуры сердца», был сторонником «конституционной партии» великого князя Константина Николаевича и как государственный контролер поддерживал конституцию Лорис-Меликова. То есть Муромцев и Сольский в главном являются если не единомышленниками, то весьма близкими по убеждениям.

8 Здесь составители действующих Основных законов воспроизвели положение, содержавшееся в статье 72 старых Основных законов в переработке С. А. Муромцева, но вместе с тем сочли нужным присоединить к новой редакции и старый текст статьи 72, что было совершенно излишне.

9 Муромцев С. А. Правильный путь // Право. 1908. № 45. С. 24–77.

10 Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 2. С. 124.

11 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 1. Глава «Витте и кадеты».

12 Гессен И. В. Указ. соч. С. 210–212.

13 Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. Гл. 61.

14 С. Ю. Витте замечает, что Трепов настаивал, а царь соглашался с отсрочкой публикации новой редакции Основных законов и даже передачей этого дела самой Думе, что только телефонный разговор экс-премьера с дворцовым комендантом привел к решению издать законы незамедлительно. Это заявление Витте не поддается проверке, но оно не стыкуется, не согласуется со всем ходом событий. Граф отнюдь не выглядел спасителем трона и Отечества.

Конституция императора Николая II

По окончании кодификационной работы новая редакция Основных законов, получив одобрение высшей бюрократии, была утверждена государем 23 апреля 1906 г. и обнародована Правительствующим сенатом при Именном указе, в котором содержались такие слова: «…Мы повелели свести воедино постановления, имеющие значение Основных Государственных Законов, подлежащих изменению лишь по почину Нашему, и дополнить их положениями, точнее разграничивающими область принадлежащей Нам нераздельно власти верховного государственного управления от власти законодательной»1. Сразу же встают вопросы: какое содержание самого термина «Основные законы» и в чем смысл, суть их новой редакции?

Понятие Основных законов ввел в правоведение М. М. Сперанский. Во время работы над Уложением Александра I оперировал такими правовыми понятиями, как «коренные государственные законы», «разум Государственного уложения», — подчеркивал, что коренные органические законы не следует низводить до «Устава канцелярского обряда».

«Постоянные, непреложные законы, — писал Сперанский, — с которыми все другие законы должны быть сообразными, и суть коренные государственные законы. <…> Начало и источник сих сил в народе».

Сила же законодательная, и исполнительная, и судебная — не что иное, как нравственные, физические силы людей в отношении их к общежитию.

Основные коренные законы определяют образование Государственного Совета, Государственной Думы, Сената и министерства. Одним словом, по Сперанскому, коренные государственные законы лежат в основе всех структур власти снизу доверху и всех трех ее ветвей: законодательной, исполнительной и судебной от волости до верховной власти^2. Из этих принципов исходил великий кодификатор, создавший Основные законы. А С. Е. Крыжановский, автор главных проектов конституционных актов Николая II, исходил из указанных принципов Сперанского^3. Во время обсуждения этих законопроектов в Особых совещаниях и комиссиях (под руководством императора Николая II или председателя Государственного Совета графа Сольского) участники обсуждений неоднократно подчеркивали, что надобно сохранить преемственность в совершенствовании Основных законов, опираясь на накопленный опыт с тем, чтобы новая редакция Основных законов была бы столь же действенной и долговажной, как и создание гениального Сперанского^4.

Самой сильной стороной правового замысла С. Е. Крыжановского — автора основных проектов 1904–1906 гг., — сохранившегося в основе при всех обсуждениях и доработках (порой извращавших проект), было почерпнутое у Сперанского исходное положение о единстве всех органов власти снизу доверху (от волости до Госсовета и Думы Государственной как вершины пирамиды), и триаде этих структур надлежало придать всероссийский характер, то есть обеспечить распространение единой государственной системы повсюду «от Москвы до самых дальних окраин», чтобы и на «Курильских островах» эти принципы были внедрены в жизнь. Этот гениальный замысел самому Михаилу Михайловичу внедрить в жизнь не удалось, но семена, брошенные им в землю Русскую, проросли, дали урожай, хотя и отдаленный от сеятеля многими десятилетиями.

Во всех конституционных актах, а позже в правительственной декларации П. А. Столыпина, в его пакете реформ (о чем речь пойдет ниже) виден след гениального Сперанского.

По существу, Россия на пороге нового века и нового тысячелетия бьется над решением проблем, поставленных еще М. М. Сперанским (исполнявшем монаршую волю Александра I).

Как известно, конституционные проекты — это «прекрасное» начало «дней Александровых» — так и не были осуществлены. Позже Сперанский использовал термин «Основные законы» на завершающем этапе работы. По замыслу кодификатора Основные законы затем надлежало еще дополнить новыми правовыми актами для приведения в стройную систему всего законодательства империи. Однако император посчитал достаточным и простых законов, его предками созданных, но приведенных в надлежащий порядок по его воле. Особо же Николай I был доволен тем, что обошлось без конституционных новаций^5, и простил Сперанскому конституционные увлечения прежних лет.

Основные законы действовали вплоть до 1906 г.: их роль велика в обеспечении функционирования всех структур управления, суда, законодательности. Император, воспитывая законопослушных подданных, подавал в этом отношении личный пример, заявляя, что может отменить любой закон, но, пока оный остается в силе, монарх обязан подчиняться закону. Как остроумно в связи с этим заметил воспитатель наследника В. А. Жуковский (поэт хорошо знал историю по Карамзину): «Самодержец — сам себя сдерживает».

Как же объясняли, какое содержание вкладывали в Основные законы наши авторитетные правоведы. В 1906-м они приобрели необычайную остроту, актуальность, оказались в центре внимания общественности. Представляются взвешенными оценки Н. И. Лазаревского, писавшего в те дни специальные статьи в еженедельнике «Право», это был самый популярный юридический орган, объединявший виднейших правоведов России. На основе этих выступлений Н. И. Лазаревский издал курс лекций по истории русского государственного права^6.

Своему анализу Основных законов Лазаревский предпослал следующее историко-правовое вступление.

«Термин „Основные законы“, — пишет он, — не есть новшество в нашем законотворчестве. В составе Свода законов, начиная с его первого 1832 г. издания, был отдел (том I, часть I), носивший это название. Эти Основные законы, входившие в состав Свода, во всех его изданиях, начиная с 1832 по 1892 г., касались некоторых основных вопросов русского государственного строя, но по своей юридической силе не отличались от Основных законов. Основные законы, подобно другим частям Свода, являлись совокупностью постановлений, извлеченных Сперанским из всей массы действовавшего законодательства.

Они не отличались от остальных законов, даже порядком их отмены или изменений. В случае их (основных) расхождений с другими законами (указами) смотрели на дату и давали предпочтение новейшему, то есть Основные законы могли быть изменены распоряжением (указом) императора. Позднейший закон и был действующим и подлежал исполнению. Надо было исходить из позднейшего закона (указа).

Такое отношение к Основным законам лишало их функции правовой сдержки высшей власти, размывая само понятие закона как незыблемой основы жизни. Закон отождествлялся с административными распоряжениями, принятыми в порядке управления, и не только императором, но и его министрами».

Русские правоведы еще до конституционных реформ последнего императора воспрепятствовали размыванию закона, указному беспределу. Как в связи с этим не вспомнить позицию Н. М. Коркунова, посвятившего этой проблеме специальное исследование «Закон и указ», одновременно и в связи с этим предлагавшего незамедлительно привлечь представителей земств и городов к работе высших органов власти.

Веские доводы крупнейшего юриста хотя и не были сразу приняты во внимание, но не остались гласом вопиющего в пустыне. Лазаревский, другие его ученики в новых условиях продолжали дело наставника^7.

В этом плане можно и важно сопоставить две редакции Основных законов, старую и новую.

По своему составу в старых Основных законах (1832–1892 гг.) было два раздела: 1) «О священных правах самодержавной власти», и 2) «Учреждение императорской фамилии».

Новая редакция Основных законов заменила эти разделы, причем в отношении ряда статей сделана оговорка, что они сохранили свою силу (о престолонаследии, о титуле императора, об императорской фамилии и пр.). Следовательно, Учреждение императорской фамилии входит в Основные законы, сохраняя их силу. Практически же важно лишь указание, что Основные законы подлежат изменению только по почину государя, с последующим рассмотрением изменений в законодательном порядке (то есть через Думу и Совет), тогда как Учреждение императорской фамилии в случае необходимости может быть изменяемо только государем императором в предуказанном порядке. То есть Дума в дела династии не допускается.

В настоящее время (после 1906 г.) Основные законы 23 апреля 1906 г. по своей юридической силе отличались от всех других законов. Отличие это состоит главным образом в том, что Основные законы могут ныне подлежать пересмотру «единственно» по почину императора. При всей практической неосуществимости этого их отличия оно соответствует общей тенденции обеспечивать конституционными законами особую неприкосновенность, гарантировать их (Основные законы) от постоянных перемен.

Надо сказать, замечает Лазаревский, что именно эта форма гарантии, то есть предоставление одному монарху права инициативы их изменения, должна быть признана наименее удачной из всех, какие вообще известны конституционному праву.

Но эта форма в свое время встречалась часто и имела вполне обоснованное основание.

Сделав в этом плане сопоставление статей Основных законов с соответствующими положениями иных государств (Пруссии, Австро-Венгрии, Дании, Болгарии, Японии и т. д.), Лазаревский заключает: «Введение конституции повсюду являлось уступкою, делавшейся неограниченной монархией в угоду и духу времени. Всюду монархическая власть старалась оградить сделанные уступки от постоянных „расширений“».

Представляется необходимым остановиться на историческом примере такого сравнительного правоведения — единственно правильного в оценке Основных законов (и всей «забытой конституции» Николая II) не только чтоб напомнить о заслугах дореволюционного правоведения, но и потому, что после 1917 г. в оценке реформ возобладали крайние односторонности идейного порядка, срабатывал известный принцип партийности науки.

Завоевания и традиции старого, дореволюционного историкогосударственного, сравнительного правоведения не были, однако, утрачены полностью как внутри страны, так, особенно, за рубежом (П. Б. Струве, С. Пушкарев, И. В. Гессен, Б. Э. Нольде, Е. Староградский, В. В. Леонтович, П. И. Новгородцев). Появилось немало работ иностранных авторов, посвященных конституционным реформам 1906 г., содержащих немало интересных, иногда и спорных выводов и наблюдений, которые небесполезны в преодолении предвзятостей. После этих предварительных замечаний позволим перейти к рассмотрению содержания правовых актов «Забытой конституции».

Основные законы 23 апреля 1906 г. состоят из введения и 11 глав, которые содержат 124 статьи. Надо иметь в виду, что статьи 25–68 (главы 2–7), трактующие: о порядке престолонаследия, совершеннолетия монарха, об опеке, о вступлении на престол и о присяге подданства, о короновании и миропомазании, о титуле монарха (уточненном на Особом совещании 7–9 апреля 1906 г.), о государственном гербе, государственной печати, государственном языке и о вере, — остались в силе их старой редакции. Они восходят к положению об императорской фамилии, введенном императором Павлом I. Все цари высоко ценили этот правовой акт пращура.

Новые статьи, разделенные на пять глав, содержат следующие постановления: о существе верховной самодержавной власти (гл. 1), о правах и обязанностях российских подданных (гл. 8), о законах (гл. 9), о Государственном Совете и о Государственной Думе (гл. 10) и о Совете министров (гл. 11).

Важная кодификационная особенность Основных законов заключается в том, что в их состав не вошли полностью все статьи из Учреждения Госдумы и Госсовета, а лишь самые важные из них. Выше отмечались споры по этому вопросу. В главе 10 Основных законов содержатся постановления о продолжительности сессий обеих палат, об их созыве и роспуске, о составе членов обеих палат и их правах законодательной инициативы и запроса (ст. 99–101, 104, 105, 108 и 110–113). Эти статьи Основных законов соответствуют статьям 2–4, 32, 33, 49, 51 Учреждения Госдумы и статьям 2, 9, 10, 30, 43, 44, 47, 51 Учреждения Госсовета.

Еще в Манифесте 20 февраля 1906 г. было оговорено, что Учреждения обеих палат как бы приравниваются по своему значению к Основным законам в том смысле, что ни те ни другие не могут подвергнуться изменениям во время прекращения занятий Думы единолично государем, если чрезвычайные обстоятельства вызовут необходимость такой меры. Эта мера допускалась по отношению к другим законам на основании статьи 87 Основных законов. Таким образом, следует признать, что все статьи (а не только продублированные в Основных законах) как Учреждения Госдумы, так и Госсовета представляют собой дополнительную составную часть Основных законов. Именно это и препятствовало Думе уточнять и расширять свои права, так сказать, самоорганизовываться.

Основные законы 23 апреля 1906 г. превратили Россию в конституционное государство, в котором законодательная и учредительная власть осуществляется с согласия народного представительства. Этот принцип был выражен словами: «Государь император осуществляет законодательную власть в единении с Государственным Советом и Государственной Думою» (ст. 7 и 86).

Таким образом, законом стал признаваться лишь такой правовой акт, который издан при взаимодействии трех факторов: монарха, Государственной Думы и Государственного Совета. Законопроекты, одобренные обеими палатами, поступают на утверждение государя (ст. 113), после чего они получают силу закона. Обе палаты признаются равноправными: все законопроекты и бюджет должны быть одобрены обеими палатами, а в случае, когда между ними возникают разногласия, последние разрешаются согласительной комиссией (Учреждение Госдумы, ст. 51). Государю принадлежит инициатива по всем предметам законодательства, но не исключается и законодательная инициатива обеих палат (Учреждение Госдумы, ст. 55 и Учреждение Госсовета, ст. 54), которая, однако, не распространяется на пересмотр Основных законов, изменение которых может происходить лишь по инициативе монарха. Сохранены были области законодательства, в которых он оставался единственным законодателем, не ограниченным народным представительством. Это относится к делам, касающимся: императорской фамилии, церковных дел и военного ведомства, а также Великого княжества Финляндского (ст. 25, 65, 68, 96 и 97).

Власть исполнительная, согласно Основным законам, принадлежит полностью монарху: «Власть управления во всем объеме принадлежит государю императору в пределах всего государства Российского» (ст. 10).

Однако в отношении подчиненного управления она, по силе той же статьи, вверяется подчиненным инстанциям «согласно закону».

Эти ссылки на закон имели существенное значение. Власть исполнительная, особенно в среднем и низшем звеньях управления, «во всем объеме» монарху не принадлежала, действовали органы самоуправления, земства, городские думы. Уже тогда сказывалась и сила «четвертой власти» в лице оппозиционной прессы, влиявшей на управленческие структуры подчас сильнее императора.

Право монарха издавать указы ограничивается не только оговоркой о «соответствии с законами», но и бюджетным правом Думы, правда, последние сужаются рядом статей, так называемых «забронированных» кредитах на расходы по Министерству императорского двора и по военному и военно-морскому ведомствам, благотворительных и учебных, а также всей сети учреждений императрицы Марии Федоровны (ст. 11, 14, 96, 97, 117 и 119). Право монарха назначать и увольнять чиновников (ст. 17) ограничено условием «если для последних не установлено законом иного порядка назначения и увольнения». Эта существенная оговорка означает, что институт несменяемости судей, который был признан русским законодательством со времени введения в действие судебных уставов в 1864 г., остался неизменным. На Особом совещании этот вопрос вызвал острую дискуссию, но император поддержал принцип несменяемости судей.

Прерогативы монарха остались неизмененными в отношении: представительства в международных сношениях (ст. 12), объявления войны и заключения мира (ст. 13), верховного командования вооруженными силами (ст. 14), объявления военного и исключительного положения (ст. 15) и издания указов по делам государственного управления, однако такие указы должны издаваться «в соответствии с законами» (ст. 11).

Наконец, к прерогативам монарха относится его право издания временных законов в порядке ст. 87, которая гласила, что в случае чрезвычайных обстоятельств, во время перерыва сессий народного представительства, правительство имеет право издавать указы, имеющие силу закона. Но было и важное ограничение «чрезвычайщины». Такие указы не могут менять основных законов и правового положения Госдумы и Госсовета и должны не позже двух месяцев после начала очередной сессии Думы быть представлены ей в качестве законопроекта. В случае непредоставления указа в Думу или его отклонения палатами изданный правительством в порядке ст. 87 закон теряет силу.

Обратим внимание на эту статью. Это основа чрезвычайно-указного законодательства — вечный хронический недуг российского правотворчества. Статью ввели по настоянию Витте. Она сыграла в последующем крайне негативную роль.

Эта статья и ее применение вызывали острую критику в общественно-политических кругах, и анализ этой критики имеется в литературе по русскому государственному праву. Отмечалось, что наличие ст. 87 не есть исключительная особенность русской конституции, что постановления соответствующего содержания встречаются и в других конституциях (как, например, в ст. 14 австрийской конституции) и что дело отнюдь не в содержании статьи, а в том, при каких обстоятельствах она применяется.

В своем курсе русского государственного права, изданном еще до 1904 г., Н. М. Коркунов, как бы предсказывая возникшую ситуацию, писал, что при переходе от абсолютного режима к конституционному постановления о правах гражданской свободы обычно выделялись в особые акты под названием деклараций прав. При этом он замечал: «В наших основных законах о правах гражданской свободы вообще ничего не говорится. Только для религиозной свободы сделано исключение»8.

Замечание Н. М. Коркунова весьма существенно, ведь религия, вера в те годы были основой образа жизни, обычаев и традиций, определявших отношения людей друг к другу и к государству.

В 1906 г. новые Основные законы сделали огромный шаг в направлении признания за подданными гражданских прав, посвятив им постановления особой, 8-й главы. В ней провозглашается: невозможность преследования за преступное деяние и задержание под стражу иначе, как в порядке, установленном в законе, и в случаях, им определенных (ст. 72 и 73), неприкосновенность жилища (ст. 75), свобода передвижения и занятий (ст. 76), свобода устраивать собрания (ст. 78) и образовывать общества и союзы (ст. 80); далее свобода слова — устного и печатного (ст. 79) и, наконец, свобода религиозная (ст. 81).

Перечню прав российских подданных основные законы предпосылают две статьи об их обязанностях: отбывать воинскую повинность и платить налоги (ст. 70 и 71).

Что касается признанных новыми Основными законами свободы печати, собраний и союзов, то они осуществлялись на основании временных правил, изданных уже раньше, в исполнение Указа 12 декабря 1904 г.

Новое правовое положение отражалось весьма положительно на состоянии общественно-политической мысли и самодеятельности русской общественности, хотя и осталось право правительства вносить видоизменения в правила на основании усиленной и чрезвычайной охраны (ст. 83). Неоспоримо, что при новом порядке вещей и печать, и партийно-политическая жизнь страны вступили в новый этап развития.

Иностранные исследователи, лишенные партийной предвзятости, отмечали огромную роль такого феномена, как наличие свободной прессы в «самодержавной» стране. Немалым было удивление Европы, когда обнаружилось, что в России после падения прежних преград как бы внезапно появилась большая политическая печать и довольно развитая партийно-политическая жизнь.

«Россия ныне располагает таким большим числом хорошо пишущих журналистов в любой политической группировке, как вообще это встречается лишь в Англии»9.

Важно учитывать при оценке первой нашей конституции (после Соборного уложения 1649 г.), что компетенцию и порядок производства дел Госдумы точно определяет ее Учреждение. В статье 31 приводятся предметы, подлежащие ведению Думы, в числе которых наиболее важные: 1) все законопроекты (кроме Основных законов), 2) бюджет (роспись государственных доходов и расходов) и 3) отчет Государственного контроля.

По отношению к бюджетным правам Думы дополнительно действуют Правила о порядке рассмотрения государственной росписи 8 марта 1906 г. доходов и расходов, которая рассмотрена ниже. Законопроекты, вносимые на рассмотрение народного представительства, сперва рассматриваются в Думе, затем переходят на обсуждение Госсовета и дальше — на утверждение государя, после чего они публикуются и получают силу закона.

Дума имеет право вносить запросы^10 (Учреждения Госдумы, ст. 33, 58–60) и вопросы (Учреждения Госдумы, ст. 40), причем основное отличие первых от вторых состоит в том, что запрос есть требование объяснений по поводу незакономерных действий органа власти, в то время как вопрос имеет в виду только выяснение этих действий или каких-либо объективных обстоятельств. Запросы представляются Думой (а не отдельными депутатами) главам ведомств, в том числе и председателю Совета министров и наместнику на Кавказе. Если заявление подписано не менее чем тридцатью членами Думы, то председатель вносит его на обсуждение Думы. В случае принятия заявления большинством членов Думы запрос направляется министру или главе ведомства. Последний обязан в месячный срок ответить по существу или сообщить причины невозможности ответить. Неудовлетворенность Думы ответом (выраженная двумя третями ее членов) имеет последствием представление дела государю через председателя Государственного Совета.

Конституции обычно лишь в общих чертах нормируют порядок производства дел в законодательных палатах. Соответствующие общие положения содержат и русские Основные законы (гл. 10), а также Учреждения Госдумы (гл. 6) и Госсовета (гл. 2). Однако подробности своего внутреннего распорядка, которые складываются и на основании обычая и прецедента, обе палаты разрабатывают каждая для себя. Сборник этих правил — Наказ — публикуется для общего сведения через Сенат, который проверяет содержание наказа с точки зрения его соответствия с законами.

Юридическое положение членов Госдумы определяется ее Учреждением (гл. 3). Они пользуются полной свободой суждений и мнений по делам, подлежащим ведению Думы, и не обязаны отчетом перед своими избирателями (ст. 14 Учреждения). Они не несут ответственности за высказывания во время заседаний Думы, а за преступления, совершенные при исполнении или по поводу исполнения обязанностей в качестве членов Госдумы, они привлекаются к ответственности в порядке, предусмотренном для высших чиновников (ст. 22 Учреждения). Члены Думы получают ежегодное вознаграждение в размере 4200 рублей^11 (профессорский оклад составлял 3–5 тысяч рублей в год). Раз в год депутатам возмещаются путевые издержки.

Рассматривая Основные законы, нельзя не отметить, что именно они были, по мнению «исторической» власти, правовой базой изменения избирательного закона 3 июня 1907 г., тогда же оцененного оппозицией как «государственный переворот».

Избранная в начале 1906 г. Дума первого созыва вскоре была распущена, такая судьба была у Думы второго созыва. Не будучи в состоянии наладить с ними плодотворное сотрудничество, правительство решилось на чрезвычайное мероприятие — созвать Госдуму нового состава, избранную на основании измененного избирательного закона, и ввести его в порядке статьи 87 Основных законов. В изданном по этому случаю Манифесте говорилось, что все намеченные изменения закона о выборах не могут быть проведены обычным законодательным порядком через Думу, «состав коей признан нами неудовлетворительным, вследствие несовершенства самого способа избрания ее членов» и что вводится новое положение о выборах.

Положение о выборах 3 июня 1907 г., ни в чем не затрагивая содержания Основных законов и не внося в них никаких изменений, изменяло лишь правила о порядке выборов в Думу и число ее членов. Определение этого акта как государственного переворота представляется весьма спорным.

Избирательное право по положению 3 июня 1907 г. представляло собой сложную систему, основанную на имущественном цензе и на распределении избирателей по разрядам.

Государственный строй России и Основные законы, на основе которых он возник после 23 апреля 1906 г., подвергался критике, часто очень недоброжелательной, в особенности со стороны радикальной интеллигенции. В ее среде было распространено мнение, что страна получила лишь «лжеконституцию» и что установленный порядок есть «замаскированное самодержавие». Имелась в виду «верховная самодержавная власть». В соответствующей статье старого текста законов определялось, что император есть монарх «самодержавный и неограниченный». Как видно из сравнения нового текста со старым, явствует, что в новой характеристике власти монарха опущен призрак неограниченности, но сохранены призраки верховности самодержавия.

Как уже отмечалось, острые споры по этим проблемам велись уже во время выработки новой редакции и внутри структур верховной власти на Особых совещаниях, в Совмине, в прессе и в научной историко-правовой литературе. Но как ни оценивать этот закон и его дополнение, в 1907 г. речь не шла об изменении конституции (Основных законов). Именно это понятие вкладывается в понятие «государственный переворот», если даже он совершается без открытого наглого применения вооруженных сил, артиллерии, как это делал, например, Наполеон Бонапарт. Вслед за пушками появляется новая конституция. В приведенном случае «Кодекс Наполеона» — этот образчик авторитаризма, его юридическое закрепление. Ничего подобного в России не было в 1906 г.

Организацию, компетенцию, порядок производства в Государственном Совете и его состав определяет его Учреждение, дополняющее положения, содержащиеся в одновременно изданных Основных законах. Компетенцию Госсовета в основном определяют ст. 7 и 86 Основных законов, в которых говорится о том, что монарх осуществляет законодательную власть в единении с Советом, в связи с чем она распространяется на все области государственной деятельности. Совету принадлежит не только одобрение или неодобрение законов, предложенных монархом или Думой: ему принадлежит также инициатива издания закона, которой прежний Госсовет не пользовался (ст. 43 и 54–56 Учреждения Госсовета и 107 Основных законов). Что касается права запроса (ст. 44 и 57/59 Учреждения Госсовета), то оно, в общем, не отличается от соответствующего права Думы. Подробности своего внутреннего распорядка Совет определяет посредством издаваемого им Наказа (ст. 60 Учреждения Госсовета).

Следует обратить внимание, что в Основных законах закреплялся состав Госсовета по выборам, причем предусматривалось, что среди представителей губерний, не имеющих земств, было 12 представителей от Царства Польского.

Особо оговаривалось и представительство от Финляндии. По отношению к ней за монархом закреплялись особые права. Именно император был воплощением государственной связи. Ведь Финляндия, как указывал еще М. М. Сперанский, — это не губерния, а государство. По существу речь здесь идет о конфедеративных связях. И еще в Государственном Совете не предусматривались представительство Хивы и Бухары, находившихся под протекторатом Российской империи, и все отношения с ними строились на основе особых договорных трактатов. Они с правовой точки зрения находились на особом положении в империи. Это уже проблематика скорее международного права. Но при определении государственного строя России образца 1906 г. особое положение Финляндии, Хивы, Бухары и Польши («привисленского края», которому «не успели» возвратить автономные права) учитывать необходимо. Известная формула «тюрьма народов» тут только мешает праву.

Выше отмечалось, что в определении Основных законов надо учитывать как преемственность норм права, так и развитие их. Отдавая должное традиции, Н. И. Лазаревский подчеркивал еще весной 1906 г.: «Новым в Основных законах является право государя решать точно определение дела свое, властью (ст. 10–23), а также статьи 69–83 о гражданских свободах и статьи 98–119 о народном представительстве». «Именно эти три статьи являются типичными и существенными для всех вообще конституций. <…> Наши Основные законы вполне подходят под тип конституционных законов, как он был выработан практикой западных держав. Конституцией наши Основные законы не именуются. Не в имени дело. Да и установившаяся практика не требует непременно именно этого названия. Во Франции в 1814–1830 гг. конституции названы были хартиями, а при Наполеоне — кодексом. В Греции конституция называется „синтагма“, в Италии „статусом“, во многих государствах „Основным законом“. Существенно то, что в нашем законодательстве появился отдел, по юридической силе и по содержанию своему вполне аналогичный тому, что на Западе называется Конституцией». Нельзя к вышесказанному не добавить, что память об Основных законах и в народе и тем паче среди юристов была достаточно прочной, что с ним, как с фактором большой политики, посчитались создатели Советской конституции (сталинской) 1937 г., которая официально именовалась Основными законами СССР. В деле воспитания правовой культуры советских граждан была задействована память старшего поколения.

По определению В. М. Гессена, под конституцией обычно понимается основной закон, определяющий структуру государственной власти, распределение между отдельными ее органами функций властвования, основные права и обязанности граждан в отношении к власти. В этом смысле Основные законы были, конечно, конституцией, хотя в их тексте и в относящихся к ним актах правительства это слово избегалось и вместо него говорилось обычно о представительном строе^12.

По мнению В. В. Леонтовича, Основные законы провели не только четкое разделение законодательной власти от исполнительной, но и обеспечили независимость судебной власти^13. Марк Шефтель считает, что права русских представительных учреждений не отличались существенным образом от тех, которыми пользовались народные представительства во всех конституционных государствах^14.

Он подчеркивает, что Н. И. Лазаревский и другие видные авторитетные специалисты по русскому государственному праву, рассматривая те особенности Основных законов, которые как бы несовместимы с принципами конституционализма, находят параллели всем этим отклонениям в истории развития представительных учреждений в других странах. Всюду пережитки абсолютизма продолжали существовать наряду с конституционными принципами не только в период, непосредственно следовавший за введением представительного строя, но и долго после того. Новое право обычно боролось со старым.

Опыт развития европейских представительных учреждений игнорировался оппозиционными кругами русского общества, которые считали воплощением своих политических идеалов парламентарный строй современных им Англии и Франции, демонстрируя стремление к немедленному разрыву с вековым прошлым России, и требовали безотлагательного введения парламентской ответственности министров и выборов на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. Оппозиции не хватало понимания того, что политическое устройство Англии и Франции начала XX в. было результатом длительного и сложного процесса развития. Да и развитие в этих двух странах шло своими, далеко не тождественными путями и отнюдь не в порядке внезапности преобразования их государственного строя.

В Англии, как известно, нет писаной конституции, но ее политическая жизнь протекает в строго соблюдаемых рамках конституционализма. На континенте Европы, наоборот, движение к конституционализму имело исходным пунктом первую французскую конституцию 1791 г. А с этого момента, как отмечает Коркунов, в течение 75 лет переменились одна за другой двенадцать различных конституций.

Подобно тому как конституционные нормы, ограничивавшие власть абсолютного монарха, повсюду в Европе развивались постепенно, избирательное право также не сразу стало распространяться на все слои населения и без каких-либо ограничений, в соответствии со знаменитой «четыреххвосткой»15 (всеобщее, равное, прямое и тайное). Ко времени создания в России народного представительства далеко не во всех развитых странах Европы выборы происходили по этой формуле.

В свете этого требования русской радикальной оппозиции представляются несвоевременными. Поскольку они не принимали во внимание специфику страны, геополитические факторы, определявшие историческое развитие России, обширность ее евразийской территории, многонациональность ее населения, степень его гражданско-правовой культуры. Требования радикалов в исторической перспективе, указывал С. Н. Булгаков, представляются проявлением максимализма русской интеллигенции, которая оставалась малодоступной историческому реализму, знанию^16.

Первая русская конституция не была совершенной по своему правовому содержанию и точности юридических формулировок. Она не отвечала требованиям интеллектуальной элиты, отождествлявшей себя с гражданским обществом и говорившей от имени народа. Однако соответствие конституции с идеалами, одушевляющими элитарные круги интеллигенции, которые себя считают передовыми и всегда правыми, само по себе отнюдь не обеспечивает благоденствие страны и ее мирную эволюцию, как показал опыт и России, и Европы. Старая истина гласит, что писаная конституция — не более как форма, которая должна наполниться живым содержанием. В конституционной монархии это содержание — искреннее сотрудничество и совместные честные усилия монарха с его правительством, с одной стороны, и членами народного представительства — с другой. Это противостояние «мы» и «они» в устах вечно недовольных перерастает в обличение «этого правительства», а затем и «этой страны» и «этого народа». В исторической перспективе монархия — это как старые меха, в которые жизнь вливает все новое вино. В России были и меха, и виноградари. Но были ли искусные виноделы? И кто выступал в роли дегустатора, ценителя букета благородного вина, не подменяли ли марочное вино «бормотухой»? Насколько плодотворным в этом отношении был короткий период думской монархии?

Примечания

1 Законодательные акты переходного периода (1904–1906) / Под ред. Н. И. Лазаревского. СПб., 1907. С. 571–584. В 1-м томе Свода законов Российской империи конституция 1906 г. была опубликована под заглавием «Основные Государственные Законы».

2 Сперанский М. М. Проекты и записки / Под ред. проф. С. Н. Валка. М., 1961. С. 140–150 и др.

3 Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 4.

4 Протоколы Особых совещаний // Былое. 1917. № 4.

5 На заседании Государственного Совета, утвердившего проделанную Сперанским работу, император Николай I пожаловал кодификатору орден Андрея Первозванного, сняв собственную звезду и надев ее на Сперанского. Государственный Совет стоя приветствовал триумфатора, затем последовал титул графа.

6 Лазаревский Н. И. Конституционное право. СПб., 1910. 1-й том «Конституционное право» включал такие главы: «Переход к конституции», «Основные законы», «Конституционная монархия». После общего теоретического вступления шла глава «Правительственные полномочия государя по постановлениям Основных законов 1906 г.». Следующая глава называлась «Народное представительство».

7 Лазаревский Н. И. Указ соч. С. 110–111.

8 Коркунов Н. М. Русское государственное право. 7 изд. СПб., 1909. Т. 1. С. 456.

9 Hoetzsch O. Russland. Eine Einfuehrung auf Grund seiner Geschichte von 1904 bis 1912. Berlin, 1912. S. 140–141, а также: Szeftel M. The Russian Constitution of April 23, 1906. Bruxelles, 1976. P. 200–250.

10 Это право оказалось одним из самых действенных средств в последующей политической борьбе за власть между Думой и царем, его министрами (см.: Скипилев Е. А. Запросная деятельность Государственной Думы // Парламентский вестник. 1992. № 3. С. 14–18; а также Соколов К. И. Манифест 17 октября и право запросов // Юридический вестник. 1915. Кн. 11 (3). С. 94–106.

11 Приходский священник и сельский учитель получали до 300 рублей в год. Столоначальник — 7 тысяч, а министр — 18 тысяч в год. Средняя зарплата квалифицированного рабочего в Санкт-Петербурге составляла около 350–400 рублей.

12 Гессен В. М. Конституция // Новый энциклопедический словарь. Т. 22. С. 565.

13 Леонтович В. В. История либерализма в России. 1762–1914. Париж, 1980. С. 457.

14 Szeftel M. The Russian Constitution of April 23, 1906. P. 262.

15 Это право определялось как кнут в руках народа для наказания его врагов (аналогия с треххвосткой палачей Средневековья).

16 Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи. 2-е изд. М., 1909. С. 41.

Учреждение Государственной Думы

Издание Октябрьского манифеста потребовало пересмотра ранее подготовленных положений (Учреждения) о Государственной Думе, ибо оно рассматривало Думу как законосовещательный орган, весьма стесненный в своих правах, что уже не соответствовало началам Манифеста, но и после доработки и уточнений в Учреждении Госдумы, оглашенном 20 февраля 1906 г., остался глубокий след от ее первоначального законосовещательного статуса.

Суть всех правовых актов, как то: Основных законов (в новой редакции апреля 1906 г.), положений о Думе и Совете, — заключалась в провозглашении и закреплении исключительных прав императора как высшей законодательной власти: «Никакой закон не имеет своего совершения без Нашего утверждения». Но появились и сдержки императорскому своеволию, ибо даже правительством подготовленные проекты законов, но не одобренные Думой и Советом, не могли представляться на утверждение императора. Такое участие обеих палат в законодательстве было, однако, ограниченным, а в сопоставлении с исключительно широкими правами императора, за которым был и законодательный почин и право вето, выглядели почти как законосовещательные. Вся работа Думы и Совета ставилась в полную зависимость от воли императора, за которым было право созывать и распускать Думу и Совет; подтверждалось право императора издавать законы в междумский период в «чрезвычайных обстоятельствах» (а их наличие определял сам царь) без предварительного обсуждения в Думе, хотя с их последующим рассмотрением в Думе.

К этому надо добавить, что Манифест предусматривал формирование Госсовета по принципу: половина избиралась на корпоративной основе — от земств, городов, церкви, университетов, а другая половина назначалась царем. И следовательно, Совет был орудием царского контроля за всей работой Думы.

Наконец, из компетенции Думы полностью изымался фундамент законодательства — право пересмотра Основных законов империи, которое было полностью оставлено за императором. Основные законы превращались, грубо говоря, в оковы народного представительства.

Коррекция, произведенная реформой в области исполнительной власти, создавала видимость серьезных шагов. Право контроля, надзора, о которых упоминалось в октябре, превратилось в право запроса, да и то не к Совету министров в целом, а лишь в отношении тех министерств и ведомств, которые подчинены по закону Правительствующему сенату, и, следовательно, все ведомства, министерства — императорского двора, внешняя политика, армия и флот — выводились из-под наблюдения Думы. Вне критики оставалась не только особа государя, но и его послы, свитские генералы, гофмейстеры, обершенки и камергеры.

«В развитие сих главных оснований, — возвещал Манифест, — предначертаны и Нами утверждены постановления о изменении Учреждений Государственного Совета, а также пересмотрение по указаниям нашим Учреждения Государственной Думы»1.

Приводим важнейшие статьи этого документа, которые сразу же по оглашении их вызвали в обществе бурную реакцию.

«УЧРЕЖДЕНИЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ

Гл. 1. О составе и устройстве Государственной Думы

1. Государственная Дума учреждается для обсуждения законодательных предложений, восходящих к Верховной Самодержавной Власти по силе Основных Государственных Законов и в порядке, установленном в сем Учреждении и в Учреждении Государственного Совета.

2. Государственная Дума образуется из членов, избираемых населением Российской империи на пять лет на основаниях, указанных в положении о выборах в Думу.

3. Государственная Дума может быть до истечения пятилетнего срока полномочий ее членов распущена указом Императорского Величества. Тем же указом назначаются новые выборы в Думу и время ее созыва.

4. Продолжительность ежегодных занятий Государственной Думы и сроки их перерыва в течение года определяются указами Императорского Величества.

5. Государственная Дума может, для предварительной разработки подлежащих ее рассмотрению дел, образовывать из своей среды отделы и комиссии.

6. Число отделов и комиссий, их состав, а также предметы их ведомства устанавливаются Государственной Думой.

7. Для законного состава заседаний Государственной Думы требуется присутствие не менее одной трети всего числа данного состава членов Думы».

Эти важнейшие положения были выработаны еще в период подготовки законосовещательной Думы, формулировка первой важнейшей статьи была найдена во время петергофского совещания под председательством императора в июле 1905 г. и вошла в текст указа 6 августа о законосовещательной Думе и повторена в феврале 1906 г. Тут просматривается не только преемственность в законодательных актах. По существу, права Думы, названной теперь законодательной, существенно не отличались от прав ее предшественницы, именуемой совещательной (Булыгинской).

Гл. 3. О членах Государственной Думы предусматривала:

«14. Члены Государственной Думы пользуются полной свободой суждений и мнений по делам, подлежащим ведению Думы, и не обязаны отчетом перед своими избирателями.

15. Член Государственной Думы может быть подвергнут лишению или ограничению свободы не иначе, как по распоряжению судебной власти, а равно не подлежит личному задержанию за долги.

16. Для лишения свободы члена Государственной Думы во время ее сессии должно быть испрошено предварительное разрешение Думы…

23. Членам Государственной Думы, в течение ее сессии, производится суточное из казны довольствие в размере десяти рублей в день каждому. Сверх того, членам Думы возмещаются из казны раз в год путевые издержки по расчету пяти копеек на версту от места их жительства до С.-Петербурга и обратно. Члены Думы, занимающие, вместе с тем, должности министров или главноуправляющих отдельными частями, не получают упомянутого суточного довольствия».

Гл. 5. О предметах ведения Государственной Думы в ст. 31 устанавливала, что «Ведению Государственной Думы подлежат:

1) предметы, требующие издания законов и штатов, а также их изменения, дополнения, приостановления действия и отмены;

2) государственная роспись доходов и расходов вместе с финансовыми сметами министерств и главных управлений, равно как денежные из казны ассигнования, росписью не предусмотренные, на основании установленных правил;

3) отчет Государственного контроля по исполнению государственной росписи;

4) дела об отчуждении части государственных доходов или имуществ, требующих высочайшего соизволения».

Порядок производства дел в Государственной Думе регламентирован был в главе 6. Статья 34 Учреждения предусматривала, что «законопроекты или вносятся в Государственную Думу министрами либо главноуправляющими отдельными частями, либо Комиссиями, образованными из членов Думы, или же поступают в Думу из Государственного Совета.

…39. Во всех собраниях Государственной Думы могут присутствовать министры и главноуправляющие отдельными частями, но участвовать в голосовании они имеют право только в том случае, если состоят членами Думы.

40. Государственная Дума может обращаться к министрам и главноуправляющим отдельными частями за разъяснениями, непосредственно касающимися рассматриваемых ею дел…

43. Председателю Государственной Думы предоставляется разрешать присутствие в заседаниях Общего ее собрания, кроме заседаний закрытых, посторонним лицам в числе, не превышающем количества отведенных для них мест, с соблюдением установленных правил. От председателя Думы зависит разрешить, с соблюдением тех же правил, присутствовать в заседаниях Общего ее собрания, кроме заседаний закрытых, представителям входящих в свет изданий повременной печати в числе, не превышающем количества отведенных для них мест, но не более одного от отдельного издания. В заседаниях Общего собрания Государственной Думы, кроме заседаний закрытых, имеют право присутствовать члены Государственного совета, сенаторы и особы дипломатического корпуса…

45. Отчеты о всех заседаниях Общего собрания Государственной Думы составляются присяжными стенографами и, по одобрении председателем Думы, допускаются к оглашению в печати, кроме отчетов о закрытых заседаниях».

Комиссия Сольского в основу акта об учреждении Государственной Думы положила узаконение о Думе от 6 августа 1905 г. Иными словами, права, определенные для законосовещательного органа, перенесли механически на новую, как бы законодательную, Думу. Важнейшая новация — это статья 50, гласившая, что «законопроекты, не принятые Государственной Думой или Государственным Советом, признаются отклоненными». Но главное — Дума была лишена права законодательного почина. Ее основная обязанность сводилась к обсуждению законопроектов, вносимых Советом министров. Законодательная инициатива Думы была строго ограничена. Даже в случае решения Думы о желательности какого-либо акта (нового закона или изменения старого) Дума не имела права самостоятельной подготовки законопроекта. Это право сохранилось за правительством. И лишь в случае отказа правительства готовить законопроект, даже предложенный самой Думой, последняя могла сама начать эту работу в своих комиссиях. Но и в этом случае ее работа контролировалась исполнительной властью, ибо Дума могла пользоваться данными исключительно из правительственных источников. И как показала практика, министерства широко использовали этот порядок, сводя на нет думскую «законодательную» инициативу.

Положение о Думе определяло и общие принципы отношений Думы с исполнительной властью.

«Во всех собраниях Государственной Думы могут присутствовать министры и главноуправляющие отдельными частями, но участвовать в голосовании они имеют право только в том случае, если состоят членами Думы» (ст. 39).

Государственная Дума на основании статьи 40 Учреждения могла обращаться к министрам и главноуправляющим за разъяснениями, непосредственно касающимися рассматриваемых ею дел. Министры и главноуправляющие имели право отказаться от предоставления Думе своих разъяснений по таким предметам, «кои, по соображениям государственного порядка, не подлежат оглашению. Равным образом министры и главноуправляющие должны быть выслушаны в заседаниях Думы каждый раз, когда они о том заявят».

Важное значение имела и статья 33, которая гласила: «Государственная Дума может обращаться к министрам и главноуправляющим отдельными частями, подчиненным по закону Правительствующему сенату, с запросами по поводу таких, последовавших с их стороны или подведомственных им лиц и установлений, действий, кои представляются незакономерными». Статьи 58–60 регламентировали порядок отношений Думы и министров по работе с законопроектами. Главное, что Дума не могла запретить действия Министерства императорского двора, иностранных дел, военного и морского министров. Практика вскоре показала, что председатель Совмина мог, ссылаясь на эту статью, отказаться отвечать на запросы депутатов. Да и отдельные министры при желании могли сослаться на соответствующие статьи Учреждения Госдумы и отказаться отвечать на депутатские запросы. С другой стороны, министры сохраняли возможность контролировать законотворческую работу Думы даже в порядке думской инициативы (очень ограниченной).

Ссылаясь на эти статьи, министры отказывались предоставлять в Думу материалы, необходимые для подготовки проектов в думских комиссиях, и даже препятствовали Думе запрашивать необходимую им информацию из внеправительственных источников.

Одним словом, в Учреждении Госдумы отношения между Думой, с одной стороны, и исполнительной властью — с другой, определялись так, что ставили Думу в полную зависимость от правительства даже в области ее непосредственной деятельности. Правительство, как власть исполнительная, вообще не подлежало ответственности перед народными представителями. Оно оставалось чисто императорской властью.

В конечном счете, как показала практика, бесправие Думы определяло во многом бесправие правительства, ставшего к концу

думской эпохи пешкой в руках придворной камарильи. Только сильный парламент может создать сильную авторитетную исполнительную власть. Бессилие парламента (Думы) ставит и эту ветвь власти в полную зависимость от авторитарных структур, присваивающих функции главы государства, законодательной, исполнительной и даже судебной власти. Отметим и то, что депутаты Думы принимали специальную присягу (торжественное обещание), текст которой гласил: «Мы, нижепоименованные, обещаем пред Всемогущим Богом исполнять возложенные на нас обязанности членов Государственной Думы по крайнему нашему разумению и силам, храня верность его императорскому величеству государю императору и самодержцу всероссийскому и памятуя лишь о благе и пользе России, удостоверение чего своеручно подписуемся».

Рупором научной общественности по поводу всего комплекта думских актов выступил журнал «Право». И с весьма критических позиций.

В редакционной статье «Конституция 20 февраля» журнал едко оценил эти акты: «Они перемешаны положениями, которые на каждом шагу грозят конфликтами между правительством и обществом, которые грозят свести на нет дальнейшую мирную работу». Начатая с угрозы кровопролития статья и заканчивалась на весьма минорной ноте: «Акты 20 февраля, даровавшие стране Конституцию, не обратили мрачных будней правительственной реакции в радостный праздник торжества свободы и справедливости. Этот праздник надо еще завоевать»2. Радикальные и оппозиционные (кадеты) силы сходились в те дни в требовании-кличе: «Долой самодержавие!»

Орган, назвавший царский Манифест Конституцией, возмущен, что «монарх сохраняет титул самодержца», и отсылает читателя к статье в предыдущем номере (тоже, кстати, редакционной) «Конституционная Россия и самодержавие», где этот клич «Долой самодержавие!» фигурирует в качестве пугала и где было заявлено, что «самодержавие обозначает неограниченность власти государя». Статья оспаривала мнение тех, кто считал, что титул императора как самодержца может быть сохранен. «Право» считало, что сохранение самодержавия создает новый повод для дальнейшего кровопролития^3. Довольно междоусобий, довольно крови! Журнал считал такой ответ «единственно ценным».

Через неделю, напоминая читателю об этом «единственном» заявлении, обосновывая лозунг устранения самодержавия, этот журнал заявлял: «Титул теряет свое реальное значение. Мы теперь имеем самодержавие без содержания и конституцию без названия — одна ненормальность дополняет логически другую. <…> В акте под угрозой исключения для всех членов Думы и Государственного Совета вводится „обещание перед Всемогущим Богом хранения верности Самодержцу Всероссийскому“ <…> Обязательность этого торжественного обещания (клятвы. — А. С.) даже усилена сравнительно с положением Думы 6 августа (то есть совещательной. — А. С.), которое не устраивало никакой санкции для случаев отказа дать таковое». В этом вопросе законодатель обнаруживал «опасную любовь к архитектурным украшениям в духе древней старины». Что можно сказать по поводу этого залпа по Зимнему дворцу? Верно отметив противоречивое сочетание авторитарных и народопредставительных тенденций в Конституции 20 февраля, автор публикации в «Праве» допускал поразительную односторонность, если не предвзятость. Огульное отвержение титула самодержавного государя в условиях России мало что объясняло.

Еще Н. М. Карамзин замечал, что титул «самодержавный» изначально являлся выражением и единства Русской земли, целостности и суверенности державы Российской. Легитимное выражение проблемы целостности России сохраняло всю свою значимость и в XX в.: и в его начале, и в конце.

Вопрос об оценке постепенных преобразований власти современниками не мог быть однозначным. Он и сегодня не имеет окончательного ответа. И разве события 1905 г. не обозначили реальную угрозу распада государства?! Остро стоял и вопрос суверенности. Нельзя согласиться с юристом «Права» в том, что и «настаивать на этом было бы делом совершенно праздным, ибо самого вопроса о вассальном характере России ни у кого не возникает. Ивану III надо было бы как-нибудь выразить и подчеркнуть свою независимость. Современная Россия в этом нимало не нуждается»4. Удивительная несуразность! Иначе этот тезис «Права» не назовешь. Ведь писалось-то в дни, когда еще не стерлась память о неспровоцированной японской агрессии, гибели флота, потере половины Сахалина, вынужденного отречения от исторических прав на Курилы (а это свободный выход в океан). Обстановка диктовала остроту вопроса о суверенитете и единстве.

Конечно, Сахалин далеко, но земля-то нашенская, предками освоенная. Важен принцип, прецедент. Не случайно к Витте, как творцу Портсмутского мирного договора с Японией, за территориальные уступки приклеилось прочно прозвище «граф Полусахалинский».

Редакционная статья далее оспаривала провозглашенное Конституцией 20 февраля ограничение прав Думы, лишение ее права вносить изменения в Основные законы и пересматривать положение о Думе и Госсовете. Эти ограничения, справедливо заметил журнал, не вытекали из существа конституционного образа правления. Как «современное новшество» журнал определил учреждение Государственного Совета. Ведь в Октябрьском манифесте о нем речи не было.

Вместе с тем Государственный Совет верно был определен в журнале как «послушное орудие в руках верховной власти», который «донельзя затруднит деятельность Государственной Думы». Это опасение полностью оправдалось. Общая оценка Конституции 20 февраля содержалась в следующем резюме: «Манифест 17 октября установил две задачи для учреждения Думы; законы впредь не должны издаваться без ее согласия, Думе должен быть предоставлен контроль за закономерностью действий властей. Ни та ни другая задача не могут быть успешно выполняемы ею при действии „Учреждения“ 20 февраля»5. Эта оценка Конституции 20 февраля была развита в том же номере в статье «Второе Учреждение Государственной Думы», которая публиковалась в трех номерах. Она принадлежит перу известного юриста Н. И. Лазаревского, тогда еще приват-доцента, и поражает отточенностью, выверенностью суждений и оценок, эрудицией талантливого молодого, многообещающего правоведа, ученика Н. М. Коркунова. (Нельзя не отметить его трагическую судьбу. В 1921 г. профессор Лазаревский был расстрелян вместе с поэтом Николаем Гумилевым и другими, проходящими «по делу профессора Таганцева».) Внимание к его научному наследству пусть послужит его светлой памяти.

«Закон не может воспринять силы без одобрения Совета и Думы», — писал Лазаревский. Этим положением, справедливо указывает автор, «категорично устанавливается основное начало конституционного строя». Сомнения в том, является ли отныне Россия конституционной монархией, уже нет. «Таким образом, основной вопрос разрешен, и разрешен правильно <…> он был предложен уже 17 октября». Рассмотрим полностью это утверждение, имеющее первостепенное значение в закладывающемся на столетие споре о характере государственного строя «постоктябрьской» (1905 г.) России.

Достоинство статьи Лазаревского, делающее ее особо ценной для данного исследования, заключается в тщательном последовательном проведении сопоставления первого (6 августа) и второго (20 февраля) Учреждений Государственной Думы. В литературе по этой проблеме, к сожалению, сложилась традиция ограничиваться заявлениями о том, что одна (Булыгинская) Дума проектировалась как совещательный орган, другая же (по Манифесту 17 октября и второму Учреждению Думы) как законодательная. Далее этого общего заключения, как правило, не шли. Раз булыгинский проект был сметен революционным вихрем, то к чему ее анализировать. Сопоставление, сделанное Лазаревским, позволяет определить движение правовой мысли, первоначальные приобретения которой не утратили практической значимости.

Много грехов было у первого Учреждения Думы. Кое-какие из этих грехов устранены. Устранено правило, что заседания Думы не публичны. И в самом деле, какова цена «гласности», под сурдинку сотворенной. Как тут не вспомнить слова Чернышевского, что в России гласность означает отсутствие свободы мысли и слова. И Думе по положению 20 февраля даровали право публичности, тем поставив ее работу «под надзор общественности». Это одно из общих начал конституционных учреждений. Тут важен был принцип.

В первом Учреждении (6 августа) было поразительное по своей непрактичности правило об отделах Думы. Оно устранено вторым положением. Думе дано право создавать по своему усмотрению комиссии. Практика показала, что основной формой работы стали именно думские комиссии. Еще одно важное изменение.

На случай разногласий между Государственным Советом и Думою было предусмотрено создание специальной Согласительной комиссии и устранены имевшиеся в законе 6 августа правила, умалявшие роль Думы. Заложены основы равноправия обеих палат. Сохранялось и важное правило, что члены Думы не могут быть подвергнуты лишению или ограничению свободы иначе как по распоряжению судебной власти. Возникал вопрос. Ведь Октябрьский манифест уже провозгласил гражданские права и личную неприкосновенность граждан. Стоит ли еще раз запрещать внесудебные расправы? Здесь важен другой аспект проблемы. Для депутата Думы недостаточно общих гарантий гражданских прав. Конституционная практика других государств оправдала принцип депутатской неприкосновенности. Без введения этого правила в практику можно было ожидать ареста оппозиционных депутатов. Как показал дальнейший ход событий, это предостережение не оказалось излишним.

Спорным являлось правило о запрещении представлять в Думу письменные заявления, просьбы, петиции, посылать и принимать депутации (ст. 197). Это вопрос не только ограждения спокойствия, предотвращения давления извне на депутатов, но и вопрос о взаимосвязи, контакте народных избранников с их избирателями.

Второе Учреждение Думы уточнило и права ее председателя. По первичным проектам он был лицом, назначаемым государем, так сказать, «оком государевым». При новой, более демократической процедуре председатель избирался тайным голосованием и, соответственно, был выразителем воли не только большинства, его избравшего, но и защитником прав Думы в целом, ее представителем перед общественными и государственными учреждениями и, что особенно важно, перед императором. Однако в Думе он был первым среди равных. Это подчеркивало правило, гласившее, что при разделении голосов на равные половины голос председателя давал перевес только при повторной баллотировке.

Особое значение имели новации второго Учреждения по вопросу о контроле Думы над администрацией. Право на запрос имела лишь солидарная в этом требовании группа в тридцать депутатов, а чтобы этот запрос адресовать, направить министру, нужно было решение большинства Думы; не отдельный депутат, и даже не группа (фракция) депутатов, а Дума как целое волею ее большинства обретала право запроса к министру.

Анализируя проблему ответственности министерств, Лазаревский высветил значение ряда процедурных вопросов. Коротко остановимся на этом.

«Можно допускать, — отмечал он, — что в самодержавном государстве политическая ответственность министров возможна только перед государем. Он один является судьею целесообразности действий министров. Но существо и неограниченной монархии не требует, чтобы уголовные преступления, совершенные или пропущенные министрами, всегда оставались безнаказанными»6.

«Безответственность» министров вызвала столь бурный и единодушный протест печати, и не только оппозиционной, что Манифест 17 октября уже возложил на правительство «исполнение непреклонной Нашей воли <…> чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного надзора за закономерностью действий поставленных от Нас властей».

В Учреждении Госдумы от 20 февраля 1906 г. появляются слова: «Обращаться к министрам с запросами».

Что же сделало правительство во исполнение этой ясно выраженной воли и правды монаршей? Чем обеспечено это право надзора действительного?

Если внимательно прочесть соответствующие статьи нового Учреждения (33, 40, 41, 58, 59, 60), то увидим тесные рамки думских прав.

И новое Учреждение Думы, как и прежнее, исходило из того, что Дума по поводу «разъяснений министров» по своим запросам никаких постановлений, тем паче осуждений вроде требования отставки, принимать не может. Тут все по-старому. Все те стеснения для Думы, которые были изобретены в первом Учреждении ее, остались и после, во втором. Новое только в том, какое дальнейшее движение (по инстанциям) получает Постановление Думы, не признавшей возможным удовлетвориться объяснениями (отказом) министра по запросу. По первому положению это решение Думы, как указывалось, направлялось в Государственный Совет. По положению 20 февраля это решение представляется на высочайшее решение председателем Госсовета (ст. 60). Именно Совета, а не Думы, как логично можно бы полагать. Ведь согласно Учреждению Думы именно ее председатель представляет ее вовне, перед престолом прежде всего. Думе было все же дано право просить (не требовать) царя об увольнении министра, нарушавшего, по мнению депутатов, закон. Но ни одного раза этим правом Дума не воспользовалась. Просить Дума не желала.

Согласно Учреждению Думы, ее председатель всеподданнейше повергает на высочайшее благовоззрение отчет о занятиях Думы. Но из этого правила сделано исключение в угоду власти. Смысл этого исключения в различии статуса председателей двух палат. Если председатель Думы избирается последней (ст. 9), то председатель Госсовета назначается государем, и притом обязательно из членов «по назначению», то есть из среды экс-министров и прочих представителей высших звеньев бюрократии и придворных чинов, осевших в Совете. Разумеется, такой председатель защитит своего, «не выдаст Ивашку головой». Надо иметь в виду, что в высших эшелонах управления было много лиц, связанных узами давней дружбы, спаянных узами университетского, лицейского братства, полкового товарищества, соединенных родством, общностью служебных интересов. К примеру, Родзянко — председатель двух Дум, был в близком родстве с князьями Голицыными, Юсуповыми, и через последних — с императорской фамилией. Столыпин был в близком родстве с графами Толстыми, через них с князьями Волконскими, Гончаровыми… Боярский род Пушкиных имел общего предка с Романовыми и многими аристократическими родами. Эти родственные, житейские связи тоже сыграли свою роль в создании особых гарантий, защитных барьеров высшей бюрократии, сановников, от покушений на честь и достоинство со стороны «народных избранников». Цезарь выше ученых голов.

Н. И. Лазаревский был совершенно прав, заявляя, что для всей нашей государственной жизни при засилии, всевластии Угрюм-Бурчеевых «практическая значимость народного представительства заключается не только в том участии, которое оно будет принимать в законодательстве, а прежде всего в том, что народное представительство является единственной силой, на деле могущей уничтожить всевластие администрации и понудить ее к исполнению законов». Ограничения, так и хочется сказать — «уздечка», наложенные на Думу, и акты 20 февраля фактически не позволяли Думе выполнять эту свою функцию надзора за администрацией.

Какова же цена законотворчества Думы, если она бессильна в предотвращении нарушения законов, и какова цена ее решений, если их можно высшим должностным лицам нарушать, не страшась последствий. Словом, проблема «ответственности министерства» — это нечто большее, чем парламентские принципы формирования правительства, запросы. Это — основа правопорядка, законности, правового строя.

Если высшие должностные лица могут быть свободными от ответственности за должностные преступления, за попрание закона, то что же требовать от простого обывателя? Примером уважения законов является отношение к ним главы государства, монарха, его императорского кабинета, двора его, министров. И рыба гниет с головы. Недаром возник принцип: «Плох закон, но он закон». Без уважения к существующим законам, правовым нормам, актам нельзя их совершенствовать. Была разработана система сдержек Думы, но не было таковой в отношении «исторической» власти, оставшейся авторитарной. Ахиллесовой пятой Конституции 20 февраля было отсутствие законом освещенного механизма, обеспечивающего строгое соблюдение законов, сурового наказания должностных лиц за их нарушения. И дело тут не только в ответственности министров, но в общем принципе содержания и обеспечения законности. Однако и с законодательными правами во втором Учреждении о Государственной Думе положение было не лучше, чем в сфере ответственности. Этот документ не создал механизма, обеспечивающего эффективный процесс законотворчества. Установленный механизм за десятилетие не был изменен, часто работал вхолостую, пробуксовывал, ломался, ремонтировался, что отражалось на конечной продукции. Изначально в проекте «конституции» были допущены погрешности, перекосы, одних деталей вообще не оказалось, другие были с брачком. Положение 20 февраля 1906 г. декларировало, что ни один проект закона не получает дальнейшего движения, не восходит через Госсовет к императору на утверждение, если он отвергнут Думой. Но сразу же встает вопрос, что понималось под законом авторами Манифеста от 20 февраля, и как это понимание могло отразиться на деятельности Думы. Это важно отметить, ибо в практике дооктябрьского периода имело место отождествление закона со всеми актами (указами, рескриптами и прочими волеизъявлениями) верховной власти.

Естественно, что юридически отождествлять «закон» с высочайше утвержденным постановлением (мнением) Госсовета невозможно. Специальная статья 53 Основных законов перечисляла те акты, которые приобретали силу закона по утверждении императором. «Законы издаются в виде уложений, уставов, учреждений, грамот, положений, наказов (инструкций), манифестов, мнений Государственного Совета, его докладов, удостоенных Высочайшего утверждения»7.

Новации второго Учреждения Госдумы как-то могли способствовать укреплению законности, прекращению практики размывания самого понятия «закон», его произвольного отождествления с административными распоряжениями, решениями исполнительных структур, принятых по управлению. Теперь все акты: и те, что проходили к престолу через Госсовет, и те, что шли к царю иными (часто «кривыми») путями, отныне, после Конституции 20 февраля, должны были проходить непременно через Думу и получать ее одобрение.

Таков, казалось, был смысл закона, но практика, в том числе и думская, весьма часто шла иными, «неправедными» путями. Таким образом, оставалось различать законы, утвержденные государем после одобрения их Думой и Советом, и акты, не прошедшие через Думу и Совет, хотя и утвержденные высочайшей властью.

Подзаконные акты (высочайше одобренные без «единения» с представительными органами) должны быть полностью согласными с подлинными законами, прошедшими через Думу и Совет. Но это теория, а практика показала иное. Размывание законов продолжалось и после Конституции 20 февраля. Размывание законов (этот термин восходит к трудам Н. М. Коркунова) связано с отсутствием действительной гарантии верховенства закона над подзаконными (незаконодательными) актами власти, даже верховной (монарх, президент).

Как показала российская практика, глава государства не всегда может быть действительным гарантом верховенства закона. И Государственная Дума не смогла стать надежным стражем и гарантом законности, ибо изначально была лишена возможности им стать. Отсутствие этих гарантий ставит всю первую «конституцию» в полную зависимость от воли верховной власти. В актах 20 февраля (в апреле того же года уже и подкрепленных новой редакцией Основных законов) не было гарантии непременного согласия власти и с законами (актами, утвержденными Думой). Не предусматривалось ни ответственности министров, ни думского, ни судебного контроля («надзора») над законностью актов верховной власти. Можно сказать, что конституционные принципы, начала были декларированы, но конституция осталась только на словах, и сохранение титула императора «самодержавный» соответствовало фактическому положению. Верховная власть сохраняла (и по закону) полную возможность нарушать даже и те принципы, которые ею же были провозглашены.

Участие Думы в законодательстве, законотворчестве начинается с обеспечения ее права на законодательную инициативу. Если «вето» Думы, ее право на отклонение закона — это предохранитель от законов неправедных, направленных не на всеобщее благо народное, а во вред оному, то право на законодательную инициативу создает возможность улучшать законы, совершенствовать законодательство во имя общего блага. Это уже не предохранительный, отрицающий, а созидательный, позитивный аспект законотворчества.

Учреждение Думы 6 августа предоставляло дело разработки законопроектов всецело в руки министров. Думе же была уготована участь бесправной говорильни о желательности или нежелательности правовых актов. Строго говоря, ей предоставляли право не законодательной инициативы, а лишь право возбуждения ходатайств по делам законодательным. Причем и эта желательность была весьма относительной, ибо первое Учреждение гласило, что министр дает делу ход, «если разделяет соображения Госдумы о желательности отмены или изменения закона» (ст. 56). Ну а если не разделяет?..

Представим ситуацию: в Думе солидарно сошлись тридцать депутатов, подготовили проект закона, уговорили большинство Думы их поддержать, вынесли решение, направили министру и резолюцию, одобряющую и сам проект закона, а министр эти «соображения о желательности» не принял, и вся работа ушла в архив^8. Только в случае министерского одобрения «соображений о желательности» он, министр, давал «делу движение в законодательном порядке» (ст. 56), то есть вносил бы этот проект, из Думы полученный, на рассмотрение в ту же Думу (ст. 46). Не очень, конечно, эффективная процедура, но закон есть закон, солидарность министра с мнением большинства Думы (ее решением) открывала думской инициативе реальную возможность провести закон через министерство, Госсовет к верховной власти, за которой оставалось последнее слово. Вполне допустимая процедура, ведь законы, принятые полноправным парламентом, получают силу закона по утверждении главой государства.

Второе Учреждение Думы, как это ни парадоксально, урезало и уже данное право Думы на ее законодательную инициативу, сделало шаг назад. Этот юридический трюк заслуживает специального внимания. По второму Учреждению, даже одобренный министром проект закона не подлежит обсуждению, шлифовке, принятию и дальнейшему восхождению в верховной власти. От всей уже проделанной работы остается лишь «соображение о желательности», своего рода импульс, челобитная, ибо подготовка проекта закона с чистого листа возлагается на министра, одобрившего «желательность» соответствующего законодательного предположения Думы: «Соответствующий проект вырабатывается подлежащим министром» (ст. 57). Проект закона готовит министр, его аппарат, его эксперты, а Думе остается выразить затем согласие. Конечно, при подготовке министерского проекта референты министра могут использовать среди других материалов и думский проект, но могут и не посчитаться с депутатскими разработками. Вольному — воля, но депутатам воли в этом деле не предоставлено. В той же статье 57 второго Учреждения Думы говорится, что в случае отказа министра от думского законодательного предположения Дума получает право создавать комиссию и готовить свой проект закона. Вроде бы Думе открывают путь — пробуй, твори. Но только «вроде бы». Это мираж, а не живительный источник. Ведь министр, беря в свои руки подготовку закона, может придать своему проекту даже антидумскую направленность, или просто растянуть, отложить подготовку проекта до «греческих календ». А Дума и в этом случае лишена реальной возможности воздействовать на министра. Во всяком случае, Учреждение таких прав для Думы не предусматривало.

Резюмируя сопоставление двух Учреждений, можно сказать, что второе лишало Думу права на законодательную инициативу даже в тех весьма скромных размерах, кои нарезались Думе по первому Учреждению (Булыгинскому).

Видные юристы^9 еще весной 1906 г. указывали, что, пока Дума не получит вполне реально поставленного права законодательной инициативы, реформ не будет. К сожалению, это опасение оправдалось.

Но и вышеперечисленные урезанные права Думы в области законодательства были еще более умалены полным изъятием из этой инициативы Основных законов, почин на изменение которых всецело был оставлен за монархом. Это было сделано в целях сохранения верховных прав державного вождя от покушений со стороны весьма ненадежных избранников от земли Русской. Творцы Конституции 20 февраля исходили из того, чтобы выработать механизм сочетания авторитарных и народопредставительных принципов, обеспечить историческую преемственность власти и, на этой основе традиционности, совершенствовать государственную систему. Но на практике такого сочетания не получилось. Политический компромисс между сторонниками и противниками конституционной монархии не состоялся.

Еще до созыва Думы 1906 г. политические враги монархии заявляли о недостаточности Конституции 20 февраля: «Недостатки этих законов столь несомненны, столь очевидны, что коренной пересмотр этих законов есть только вопрос времени»10. Так вещало прокадетское «Право». Приговор вынесли в 1906 г., исполнили через десятилетие. 10 лет в камере смертников — так можно назвать «самодержавие с Думой», думскую монархию. Погибли и жертвы, и безжалостные судьи — и Дума, и монархия.

Примечания

1 Текст Манифеста 20 февраля «Учреждение Государственной Думы» приведен по Сборнику законоположений и постановлений, относящихся к деятельности Государственной Думы. СПб., 1910. С. 68–83.

2 Право. 1906. № 8. 26 февраля. Редакционная статья шла за текстом Указа. С. 650–662.

3 Это мнение высказывалось В. М. Нечаевым в статье «Манифест 17 октября и форма правления» // Полярная звезда. 1906. № 4. С. 291; Право. 1906. № 7. 19 февраля. С. 574.

Высказывалось мнение, что самодержавие — это выражение суверенности, независимости верховной власти, гарантия целостности, единства всех частей державы Российской. Но «Право» не принимало такое определение «исторической» власти.

4 Право. 1906. № 7. 19 февраля. С. 573.

5 Там же. № 8. С. 659.

6 Там же. С. 666.

7 После Учреждений Госсовета в 1810 г. указы издавались с непременным императорским вступлением: «Вняв мнению Государственного Совета». Но в 1841 г. Николай I это вступление отменил, оно не вписывалось в его практику, и в последующих Учреждениях Госсовета оно уже не значилось.

8 Право. 1905. № 34. С. 2705.

9 Лазаревский Н. И. Второе Учреждение Государственной Думы // Право. 1906. № 9. С. 770.

10 Там же. С. 70.

Перед открытием Думы

Россия вступила в новый год с надеждой на скорое обновление, уповая на то, что скорый созыв Государственной Думы положит конец Смуте, что народные избранники, собравшись в царских чертогах, выведут наконец Россию на светлый путь.

Эти надежды были омрачены трагическими событиями на Пресне. Рабочие дружины, требовавшие народовластия (в форме Учредительного собрания или Земского собора), были сметены орудийными залпами.

Кровавые события на Пресне обросли огромной литературой (хотя не все до конца выяснено и по сей день)1.

Вооруженное восстание в Москве оказало роковое влияние и на ход революции, и на весь ход реформ. Его разгром не трудно было предвидеть: революционеры не обладали техническими ресурсами, которые дали бы им надежду на успех в борьбе против армии. После провала восстания правые силы в правительстве и при дворе усилились. Правительство осознало, что при необходимости в борьбе против революции допустимо использовать насилие. Влиянию общественного мнения также был нанесен серьезный ущерб, но главное заключалось в том, что обреченное на неудачу московское восстание ударило по самой системе народного представительства.

Чтобы окончательно обезопасить себя, правительство еще до созыва Думы предприняло меры финансового характера. Под покровительством правительства Франции были выпущены новые международные облигации. 3/16 апреля 1906 г. был размещен заем на громадную сумму свыше двух миллиардов франков. Так был завязан узел, предопределивший участие России в мировой войне (выплата долгов сжигала более трети годового бюджета). А в сфере внутренней политики французский заем дал правительству свободу в обращении с Думой.

Разгром Московского восстания, разумеется, отразился на судьбах демократического движения. Социал-демократы были вынуждены заново искать твердую почву под ногами. Наиболее видные лидеры перешли на полулегальное положение. Некоторые из них (включая Ленина) уехали в Финляндию, которая, хотя и входила в Российскую империю, имела особое устройство, и ее полиция не была зависима от Департамента полиции в Петербурге. Прекратился выход легальных демократических листков. Радикальная агитация проводилась впредь в нелегальных воззваниях, листовках и полулегальных брошюрах. Неудача восстания тяжело подействовала и на рабочих, доверившихся партии. Уцелевшие отряды боевиков превратились в анархистские группы, занимавшиеся грабежом.

По всей стране прокатилась волна так называемых «партизанских выступлений», политических убийств и «экспроприаций»: ограблений почтовых отделений и банков. В отношении к «терактам» общественное мнение раскололось. На собраниях кадеты аплодисментами встречали вести о гибели «прислужников царизма». И не случайно этот вопрос оказался вскоре в центре работы Государственной Думы.

Но первой проблемой, стоявшей перед всеми политическими силами страны к исходу 1906 г. и требовавшей решения и в теории, и на практике, оказались выборы в Государственную Думу. Как раз в разгар Московского восстания был опубликован указ от 11/24 декабря 1905 г., предписывающий Сенату изменение и расширение избирательного закона от 6/19 августа 1905 г. Теперь избирательный закон был дополнен. Круг избирателей существенно расширили. Избирательным правом могли пользоваться все жители городов, уплачивающие налог за жилище, а также все рабочие предприятий, где насчитывалось не менее пятидесяти рабочих. Рабочие мелких предприятий — «отходники», не потерявшие связи с деревней, сохраняли свои избирательные права как члены сельских обществ. Избирательное право стало практически общим, но для крестьян и рабочих оно реализовывалось не прямо, а через выборщиков.

В феврале установили дату созыва Государственной Думы — 27 апреля/10 мая 1906 г. 20 февраля (по старому стилю) были опубликованы положения об организации Государственной Думы. Несомненно, новые положения Учреждения Думы имели целью не дальнейшее развитие, а ограничение влияния Думы. Роль Государственной Думы признавалась вредной. Провал революции (свидетельством чему была неудача Московского восстания) позволил правительству ограничить права народных представителей еще до созыва Думы.

17 марта были опубликованы Временные правила, регламентирующие проведение собраний, деятельность обществ и союзов. Две группировки начали интенсивно готовиться к кампании — умеренные консерваторы, сформировавшие Союз 17 октября по юлианскому календарю, обычно их называли октябристами, и умеренные либералы, создавшие конституционно-демократическую партию (обычно их называли кадетами), и примыкающие к кадетам более мелкие: партию мирного обновления и партию демократических реформ. Скоро стало ясно, что ни крайне правые, ни крайние радикалы не примут какого-либо активного участия в выборах.

Правые из Союза русского народа и Русского собрания (аристократического) бойкотировали Думу, поскольку не признавали ограничения самодержавной власти. Радикалы также объявили Думе бойкот: с их точки зрения, уступка со стороны самодержавия была явно недостаточной. И эсеры, и социал-демократы одобряли такую позицию.

В. И. Ленин стал одним из наиболее энергичных сторонников полного бойкота. Он считал, что революционное движение даже после кровавой Пресни скорее находится на стадии подъема, нежели упадка. Ленин надеялся на новую вспышку восстания, которая в конечном счете сметет Думу и приведет к реализации программы большевиков. Через пятнадцать лет (в 1920 г.) Ленин сам признал, что тактика бойкота Первой Думы была ошибочной, хотя, добавлял он, это была «не такая уж большая ошибка». Эта ошибка, пожалуй, была менее фатальной, чем та, которая привела к Декабрьскому восстанию, — но то, что произошло в декабре, похоже, Ленин никогда не признавал за ошибку.

Тем не менее оплошность была допущена, и в результате правительство могло считать Думу неправоспособной. Дума, прежде выглядевшая завоеванием общего народного движения, включавшего и либералов, и радикалов, теперь теряла цену и для самих революционеров и была брошена ими на произвол судьбы. Правительство получило доказательство, что Дума уже до начала работы не имеет поддержки со стороны тех радикальных сил, которые, собственно, и заставили его пойти на созыв народных представителей. Это имело фатальные последствия.

Голосование по выборам в Думу еще не завершилось (хотя результаты его уже были очевидны), когда социал-демократы сумели наконец собраться в Стокгольме на свой «объединительный» IV съезд. Меньшевики имели преимущество с перевесом в голосах. В Центральный комитет было избрано 7 меньшевиков и 3 большевика. Решающий перевес эволюционистов после «кровавой Пресни» понятен.

Главным вопросом съезда стало отношение к Государственной Думе. Резолюция гласила, что необходимо «извлекать пользу из всех конфликтов, возникающих между правительством и Думой и внутри самой Думы, в интересах расширения и углубления революционного движения». Были сформулированы стоящие перед партией задачи:

1. Объяснять массам несостоятельность буржуазных партий средних классов, претендующих на выражение воли народа в Думе.

2. Подводить широкие массы пролетариата, крестьянства и простого населения городов к убеждению об абсолютной несостоятельности Думы как представительного института и необходимости собрать Конституционное собрание, представляющее весь народ, на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права.

Установление подлинного народовластия возможно только после свержения царизма, разъясняли народу прокламации «Летучие листки» радикалов.

Главная политическая борьба на выборах развернулась между октябристами и кадетами, выборщики в большинстве случаев оказались кадетами. Из сельской местности было избрано много беспартийных крестьян, мало интересовавшихся политическими вопросами; их занимал только один предмет — земля. Крестьяне шли за теми, кто обещал им удовлетворение их нужд, защиту их интересов. Такой партией в крестьянском представлении являлись кадеты, сулившие передачу помещичьих земель.

Кадеты считали необходимым использовать в борьбе за власть революционный фактор для давления на правительство. Большевики заявляли в те дни, что народ сражается, а кадеты крадутся к власти. Столыпин эту истину выразил еще крепче, заявив Милюкову, лидеру партии: «Кадет под столом жмет ножку террористке». В своих легальных органах («Речь», «Право») кадеты, по существу, призывали к свержению правительства.

Перед созывом Государственной Думы (27 апреля 1906 г.) в стране сложилась ситуация еще более тревожная, чем в октябре истекшего года. Тогда было на новых основаниях, впервые в русской истории, создано объединенное правительство, назначен премьер как координатор деятельности всех министерств и ведомств. Ранее роль первого лица в правительстве играл министр внутренних дел (управляющий делами империи), но не официально, а по объему работы, по доверию императора. Теперь страна имела официального премьера. Таков был первый крупный шаг в реальном преобразовании высших структур власти. Весной надлежало сделать второй, еще более ответственный и крупный, а именно: историческая власть впервые в истории должна была встретиться лицом к лицу с органом народного представительства, созданного на выборных началах.

Оба этих высших органа власти — Совет министров во главе с премьером (за которым стоял царь) и Государственная Дума — формировались на совершенно разных принципах. А именно: за министрами стояла воля императора, за Думой стояла воля избирателей, их интересы и упования, надежды. Как сложатся в жизни, в ходе повседневной работы взаимоотношения этих двух во многом противостоящих друг другу органов? Их компетенции были искусственно разведены. Дума замышлялась как чисто законодательный орган, лишенный права формирования правительства и контроля за работой исполнительской власти.

Фактически Дума имела законосовещательное право, хотя именовалась законодательной, скажут, что Дума была соучастницей и важной частью всей законодательной работы, осуществляя последнюю в «единении» с монархом и Государственным Советом. Да, это было ее законное право. Но последнее слово в принятии законов оставалось за монархом. Его воля вводила думские предложения, проекты, в жизнь.

Механизма преодоления царского вето не было. И это, конечно, не было случайным. К этому следует добавить и особые, законом строго оговоренные, права министров в подготовке законопроектов. Все сказанное и в предшествующих главах описанное дает основание считать Государственную Думу образца 1906 г. законосовещательным органом. Фактически все ее права сводились к формуле: «Дума дает согласие…» Но царь этого согласия мог и не запрашивать. В этом тайный смысл «конституции императора».

Но даже это, жестко ограниченное, право могло стать действенным орудием контроля за властью, ибо включило в себя «согласие» с государственной росписью доходов и расходов. Дума могла контролировать государственный бюджет (точнее, 60 %, ибо были «забронированы статьи»; платы по иностранным займам, съедавшие и тогда более 30 % от всех поступлений в бюджет). Дума могла рублем контролировать работу государственного аппарата и особенно введение новых штатных единиц. Не только любой новый департамент не мог быть создан без согласия Думы, но и каждый новый урядник, земский исправник или личный телохранитель не мог быть назначен, ибо Дума могла не выделить средств на его содержание. По-видимому, подобное «согласие» является единственной преградой на пути беспредельных разбуханий штатов министров, департаментов, ведомств и силовых структур (бюджет полиции тоже тогда утверждался Думой).

А еще, согласно закону, депутаты имели право обращаться к министрам с запросами и вопросами.

Все перечисленное весной 1906 г. оставалось декларацией намерений. А как все это сложится в жизни? От состава Думы, Государственного Совета и Совета министров зависело весьма многое в реализации подобных законоустановлений. Перспективы определялись тем, как встретятся, как поведут по отношению друг к другу народные избранники, «объединенный» Совет министров и государь император. Но еще до этой исторической встречи с Думой страна получила новое правительство. Это было неожиданно для общества, но не для царя. Последний император нанес упреждающий удар, рассчитывая направить весь ход событий по собственному сценарию.

Открытие заседаний Государственной Думы было намечено волею императора на 27 апреля 1906 г., 23 апреля император подписал Основные законы^2. Это дата официального вступления их в жизнь, но публика, похоже, ознакомилась с документами только после публикации в прессе 27 апреля. Оппозиционная печать негодовала, что в последний день старая власть успела сделать последнюю ошибку, и заявляла, что открытие Думы станет концом правительства.

Николай II дал добро на издание последних конституционных актов во время аудиенции графа Сольского 21 апреля 1906 г. Председатель Совета и руководитель всей работы по пересмотру законов был принят одновременно с Горемыкиным, занимавшим в этом вопросе, как выше отмечалось, особую позицию. Одновременно был принят Д. Н. Шипов, которого царь считал главным выразителем оппозиции. В тот же вечер был принят Коковцов, а наутро генерал Д. Трепов. На этих встречах император мог еще раз выслушать все доводы из уст главных действующих лиц и принять окончательное решение.

Нельзя не отметить следующее обстоятельство. Еще 20 февраля в Манифесте императора был объявлен переход к новому конституционному строю, а именно, что царь осуществляет законодательную власть «в единении» с Государственным Советом и Государственной Думой.

Однако 20 февраля одновременно с Манифестом было опубликовано только Учреждение Госдумы. Публикация Учреждения Госсовета произошла только 24 апреля, после утверждения новой редакции Основных законов. Таким образом, согласование трех главных правовых актов заняло два месяца. И еще. Основные законы получили царское одобрение 12 апреля с завершением Особого совещания. За две недели до их появления в прессе произошли весьма важные события, которые и объясняют эти задержки, по сути царское двухмесячное промедление с выполнением обещаний.

Как указывалось выше, Витте на Совещании удалось добиться своего в решении важнейших вопросов. Премьер чувствовал себя триумфатором, решил немедленно развить успех и подал 14 апреля прошение об отставке, мотивируя это отсутствием единомыслия в кабинете. Витте был убежден, что царь не только не примет отставки, но и предоставит ему дополнительные полномочия, позволит обновить кабинет, убрать Дурново и других оппонентов. Но царь думал иначе. Уже 15 апреля царь записал в дневнике: «Принял отставку Витте». Что же случилось? Почему, казалось бы, полный триумф обернулся пирровой победой? Витте не учел, что царь не был доволен итогами Особого совещания, не посчитавшегося с главным в позиции царя. Николая II не удовлетворила и принятая его сановниками «советская» редакция царского титула. Его могло бы удовлетворить только подтверждение неограниченных прав самодержца, а именно этого не произошло.

Редакционная работа над Основными законами, порученная Сольскому (с участием министра юстиции Акимова и премьера Витте), заняла около десяти дней.

Эта декада насыщена важными событиями, оказавшими огромное воздействие на всю последующую работу Думы. Здесь мы наконец видим развязку, конец интриги (используем терминологию графа Витте), которая осложнила всю работу над проектами конституционных реформ.

Напомним, что Особое совещание одобрило Основные законы в редакции Витте, созданной им во время работы над документами (начало марта), а потом проведенной через Совет министров («советский» проект)3.

Однако опубликованный в печати текст Основных законов существенно отличается от графской «стряпни» (сохраним словечко премьера). В опубликованном акте есть декларация о правах человека (глава 8 — о правах российских подданных, глава 9 — о законах). Председатель Государственного Совета не только восстановил отброшенную Витте декларацию, но с помощью профессора Муромцева дал ей более четкие правовые формулы. Витте узнал о случившемся из текста опубликованных Основных законов (1906 г.). Спасая свой престиж, он свел все дело к интриге, проискам всесильного «полудиктатора» Д. Трепова. Происками последнего он объяснял и свою отставку. Влияние Трепова, конечно же, сказалось. Позиции Сольского и генерала в этом пункте совпали. Царь специально беседовал с Треповым после встречи с Сольским, решаясь на подписание Основных законов. Позиции этих двух государственных деятелей исходили из того определяющего фактора, что на выборах в Думу победила кадетская партия и, следовательно, ее позиция должна учитываться при доработке, шлифовке Основных законов, что Сольский и сделал. Позиция, занятая графом Сольским, была неизменной на всем протяжении реформ. Его роль в создании Конституции Николая II напоминает деятельность другого председателя Государственного Совета, а именно великого князя Константина Николаевича во время Великих реформ Александра II. Волею царя возглавив Особое совещание, при Государственном Совете учрежденное, он уже на первом его заседании положил перед собравшимися (16 министров во главе с премьером и 8 членов Госсовета во главе с председателем) заранее подготовленный им документ: схему основных положений конституционной реформы в качестве руководства, основы всей работы, которая и была одобрена без существенных поправок и получила название «Мемория Государственного Совета». Именно этот документ и был фундаментом всей последующей работы. В Мемории содержались такие положения, как исключительные права царя в пересмотре Основных законов. Там было и право императора прибегать к чрезвычайно-указному законодательству^4.

Рекомендации Мемории, составленные по согласованию с императором, имели, несомненно, рамочный характер. Ход реформы определялся не только растущим нажимом общественных оппозиционных сил, но преемственностью преобразований, осуществляемых верховной властью. Это переломное время в истории страны. Завершена наконец великая крестьянская реформа, пала круговая порука, прекращены выкупные платежи, введен подоходный налог вместо ненавистной подушной, крепостнической подати и т. д., крестьянин тем самым обретал общегражданские права — все это и явилось исходным пунктом реформ Николая II, выступившего в роли вольного-невольного продолжателя великих реформ деда.

В этом плане личность Сольского как генератора николаевских реформ глубоко символична. Перед нами выступает воспитанник Александровского (Пушкинского) лицея, начавший служебное поприще в годы Великих реформ. Он, подобно Семенову-Тян-Шанскому, Бунге, Муромцеву, живое олицетворение преемственности реформаторских начинаний.

Витте выдает себя с головой, признав, что Сольский внес в его «советский» проект царем принятые какие-то «незначительные» изменения^5.

Выше отмечалось, что Сольский восстановил главу восьмую о правах человека, чему граф-премьер был решительным оппонентом. Эта глава и отнесена им к «несущественным» поправкам. Это не удивляет, ведь заявлял же Витте на Особом совещании, что права человека не имеют практического значения.

Витте в мемуарах необоснованно обвиняет Сольского в искажении (под влиянием императрицы и православных иерархов) статей о веротерпимости. Делам вероисповедальным посвящена седьмая глава, которая определяет первенствующее положение православной веры и царя, как верховного защитника, хранителя и блюстителя правоверия. В статье вместе с тем указывалось, что все народы, в России живущие и временно пребывающие, как то: христиане иностранных вероисповеданий, евреи, магометане и язычники, пользуются свободным отправлением своей веры и богослужения по обрядам оной. «Все народы, в России пребывающие, славят Бога Всемогущего разными языками по закону и вероисповеданию праотцев своих»6. Дело же, конечно, не в этих определениях, а в том, что Витте пытался подменить вопрос о правах человека, о политических свободах статьей о равноправии всех вероисповеданий.

Премьер-мемуарист проехал мимо главного, умолчал о том, что его «советский» проект вызвал в прессе бурю негодований. Все это свершилось за несколько дней до открытия Думы и поразительно сказалось на всей ее работе, по сути дела предопределив ее роспуск. Обратимся к «упрямым» фактам.

На публикацию Основных законов немедленно через три дня ответило «Право». Еженедельник прежде всего напомнил, что совсем недавно проект законов был «жестоко осмеян почти всей печатью», поставив в прямую связь с этим разносом падение кабинета Витте и задержку с опубликованием законов. Эти вынужденные меры властей, по мнению редакции еженедельника, внушали надежду, что правительство передает пересмотр Основных законов на рассмотрение Государственной Думы. Но надежды не оправдались. Более того, законы не только изданы, но в них заявлено властью, что Дума и Госсовет не могут их изменять, что совершенствование не только коренных законов, но и Положений (Учреждений) о Думе и Совете — как составных частей Основных законов — может происходить только по почину царя. Какое бы решение Дума в этом случае ни приняла, какие бы уточнения ни внесла, даже в собственные Учреждения, они будут утверждаться царем. Дума поставлена под полный контроль власти. Дума по закону бесправна.

Новую редакцию Основных законов «Право»7 определило как «превосходную коллекцию антиконституционных актов», которые противоречат самой идее участия народа в законодательной деятельности вместе с монархом. А далее шло ультимативное требование, открытый призыв к протесту. Если «народное представительство лишается законных прав и способов к осуществлению своих обязанностей перед страной, то остается путь революционный!». «Право» (И. В. Гессен, В. Д. Набоков, П. Н. Милюков и другие) определяет акт 23 апреля как государственный переворот. В некоторых газетах текст Основных законов был опубликован 27 апреля, когда Дума уже начала функционировать. А она ведь обладала правом вето. Выходит, ее уже на старте обошли.

Но был и более серьезный правовой аргумент для заявления о перевороте кроме путаницы в датировке^8. Согласно Учреждению Государственной Думы 20 февраля оно не отнесено к числу законов основных. Таким образом, вводя его в число законов основных, правительство совершенно открыто нарушило те гарантии участия населения в законодательной деятельности, которые были предоставлены ему 20 февраля. И именно в этом обстоятельстве кроется главная причина того нервного негодования, которое нашло выражение в акте протеста на III съезде партии народной свободы. И именно к числу таких угроз относится протест и против акта 23 апреля как преграды для законодательной инициативы Думы. «Счастливая мысль издания Основных законов через два месяца после издания Учреждения о Думе, накануне ее созыва, принадлежит еще министерству Витте. Но тайна замысла была разоблачена, подвергнута жестокой критике, жертвой которой и пало это министерство. Правительство уступило перед напором общественного мнения и на время отказалось от новых Основных законов. Новое министерство (Горемыкина. — А. С.) вновь вернулось к этой мысли и на этот раз действительно втайне успело выработать и опубликовать Основные законы. Сравнение этого нового закона с его неудачным предшественником свидетельствует о том, в какой мере этот Основной закон является, несмотря на все свои недостатки, улучшенным изданием старого проекта». Сопоставляя первоначальный проект с окончательной редакцией, «Речь» в передовой статье указывает, что «не только во всех случаях, где имелось разногласие по поводу тех или других статей, закон воспринял редакцию, менее расходящуюся с требованиями конституционного строя, но заменены к лучшему такие положения, которые в падшем ныне кабинете (Витте. — А. С.) никаких сомнений не возбуждали. Так, например, сокращен объем издаваемых в порядке верховного управления указов и повелений, введено контрассигнирование этих указов».

Итак, еще до того, как Дума собралась, но, когда ее созыв был уже близок, одной газетной критики было достаточно для того, чтобы заставить правительство первоначально совсем отказаться, а потом, когда острота впечатления критики несколько сгладилась, значительно улучшить этот проект^9 (курсив мой. — А. С.).

Статья — редакционная, написанная видными правоведами-кадетами, но она особой последовательностью не отличается. В ней, с одной стороны, признается, что опубликованная 27 апреля редакция отличается в лучшую сторону от прежней (совминовской редакции), что она ближе к конституционному строю, а с другой — и новая редакция, в создании которой, как выше указывалось, активную роль сыграли С. А. Муромцев и другие кадеты-правоведы, включая самого И. В. Гессена, определена как «искусственное порождение старых канцелярий», лишенных права законодательствовать. Но ведь это явный перебор, он стоит в прямой связи с призывом к сопротивлению даже и в «революционных формах». Политические сиюминутные интересы «штурма власти» брали у кадетов явный перевес над трезвым юридическим анализом документов с позиций сравнительного правоведения. Таково отношение кадетов к соучастию в законодательстве.

В плане же психологии руководства кадетов, их тактики, в том числе и думской, чрезвычайно важно их убеждение в том, что «одной газетной критики» было достаточно, чтобы похоронить совминовский проект конституции, отправить в отставку и кабинет Витте и почти добиться передачи всего дела пересмотра Основных законов на рассмотрение Думы. Перья журналистов тут уже выдавались за Демиурга истории. Еще серия критических статей, еще одна прокадетская кампания — и Дума обретет права Учредительного собрания. Вот какие убеждения овладели умами идеологов, лидеров кадетской партии. Это был открытый призыв к «штурму власти». Еще одно усилие — и она падет!

Кадеты официально осудили Основные законы, и «советский» проект, ими опубликованный в печати, и официальный текст, при их соучастии созданный. Гессен свидетельствует: «Перед самым открытием Думы созван был в Петербурге третий съезд партии, ее блестящая победа к этому моменту уже вполне определилась, все избранные депутаты приглашены были к участию, и съезд получил праздничный торжественный характер, мы чувствовали себя триумфаторами, и можно сказать, что он был и центром внимания всего Петербурга, что к нему внимательно прислушивались со всех сторон. В общем съезд подтвердил все резолюции, которые были приняты на предыдущем <…> Как раз в последний день съезда опубликованы были Основные законы, и многие, как Милюков откровенно признался, готовы были считать уже похороненными резкой газетной критикой. Съезд принял это опубликование как вызов» (курсив мой. — А. С.).

Не комментируем. Факты раскрывают теснейшую связь с ходом политической борьбы всего процесса подготовки новой редакции Основных законов. Обнаружилась теснейшая обратная связь между законотворчеством и митинговыми страстями, сиюминутными расчетами и эмоциями кадетских правоведов (и они соучастники пересмотра законов). С одной стороны, шум митингов врывался в кабинет новоявленных Сперанских, а с другой — «разоблачения» Основных законов становятся удобным орудием митинговых страстей, «благодарной темой для ораторов» (признания И. В. Гессена). Эмоции били через край, заглушая голос разума, подавляя веления совести, сокрушая логику^10.

Позиция кадетов была выражением мнений, господствующих в гражданском обществе («образованном меньшинстве»). Большинство видных деятелей науки и культуры были или в рядах, или среди их приверженцев («партии профессоров, партии научной мысли»). Лишь немногие сильные умные деятели не поддавались эйфории, отстаивали собственную обоснованную позицию (Д. И. Менделеев, С. Ф. Платонов, о чем говорилось выше). Весьма характерен в этом отношении С. Н. Булгаков, бывший «легальный марксист», перешедший на позиции христианского социализма. Он писал в те дни, что российская держава становится правовым государством, видя в этом реализацию идеалов святой Руси («в нее веруем, ее ищем»). И священные заветы родной истории, и уроки великой литературы, и церковь учат нас «народной свободе как всеобщему братотворению»11. Но не эти призывы и оценки возобладали.

Отставка кабинета Витте (12 апреля) в общественном мнении явилась результатом резкой критики его действий в оппозиционной прессе. Премьер стал «жертвой» газетных разоблачений. В этом доля правды есть. Но были и другие факторы. Выше отмечалось, что Витте потерял поддержку и доверие Сольского и Трепова, а еще ранее Дурново — влиятельного министра внутренних дел. В обществе Совет министров даже называли «кабинет Витте — Дурново». Так это или нет и чьей жертвой стал премьер, но Витте весною потерял престиж и славу «творца» конституционного манифеста. Его били со всех сторон.

Критиковали экс-премьера часто и незаслуженно, оспаривая и его несомненные заслуги. Ведь в области финансов, экономики он был крупным специалистом. Извольский замечает, что «соотечественники графа Витте не отдавали должного его деятельности. Мне кажется, что министр, который имеет на своем счету успешное выполнение трех задач — монетной реформы (золотой курс рубля). Портсмутского договора и конституционной хартии 1905 г., — заслуживает быть поставленным в одном ряду с величайшими государственными деятелями не только России, но и всего мира.

Манифест 17 октября, несмотря на запоздание, в котором повинен император Николай II, несомненно, отсрочил гибель российской монархии на двенадцать лет, пока она снова не покинула пути, намеченного графом Витте, чем подписала себе смертный приговор». Видный дипломат верно отметил наличие пристрастных оценок в деятельности экс-премьера, хотя и сам не совсем от них свободен.

Не имеем возможности подробно описать всю интригующую историю падения первого «объединенного» Совета министров, высветим те сцены драмы, в которых ярче всего раскрываются тайны законотворчества. А именно как сказалась смена кабинета на подготовке документов для Думы.

Так же складывались отношения власти с кадетами, а что последние будут со дня на день хозяевами в Думе, никто весной не сомневался. Витте утверждал в своих мемуарах^12, что давно решил покинуть пост премьера (через три месяца после его занятия он в начале нового года обращался к царю с просьбой об отставке), но выше уже отмечалось, в его просьбе об отставке был тонкий расчет. Он и на сей раз надеялся одержать верх, не допускал мысли о своем увольнении. Падения кабинета не ожидали и другие министры, а общество, салоны и гостиные были во власти самых противоречивых сведений. Витте уже ненавидели, но с его влиянием считались. Царя ранее называли пленником премьера. Все должна была решить Дума.

* * *

Первые сведения о результатах выборов в Думу вызвали, по словам присутствовавшего в Совете министров Гурко, всеобщую радость министров. «Витте, несомненно, выразил общее мнение, — писал Гурко, — сказав: „Слава богу, Дума будет мужицкая“. Обер-прокурор Святейшего синода князь Оболенский к этому лишь прибавил: „Ну и поповская, тоже недурно“. Возражений ни с чьей стороны не последовало, и Совет министров в благодушном настроении перешел к рассмотрению текущих дел. При обмене мнений по этим делам члены Совета неоднократно говорили: „Ну, теперь будет легче, с Государственной Думой мы это проведем“. Вскоре, однако, за сведениями о сословной принадлежности избранных в члены Думы стали поступать сведения об их партийной принадлежности». Оказалось, что большинство их — кадеты, которые, по общему мнению, должны были пагубно влиять на крестьян. «Витте по мере выяснения истинного состава Государственной Думы становился чернее тучи, вновь выказывал признаки повышенной нервности и запальчиво объяснял результаты выборов деятельностью Дурново, приписывая их крутым мерам в смысле подавления революционного движения. Предположение это было неверное, ибо как могли действия Дурново, почти всецело сосредоточившиеся в городах, повлиять на настроение сельских масс, поставлявших подавляющее большинство выборщиков. Причина была, конечно, другая, а именно широко распространявшееся кадетами обещание дать крестьянам землю в любом размере, причем об условиях ее получения благоразумно умалчивалось. Однако Витте, по-видимому, искренне верил, что виноват Дурново. Полученные Витте приблизительно в это же время сведения о высылке в административном порядке до 45 тысяч человек укрепляли его в этом мнении».

«Оставаться пешкой в руках генерала Трепова и великого князя Николая Николаевича я не могу», — заявляет Витте. Конечно, фактор выборов, их исхода был в преддумский сезон решающим. Но он действовал опосредованно, преломляясь в сознании конкретных лиц, участников событий, смешиваясь с их собственными расчетами, в том числе и карьеристскими. Для «государственных столпов» важно прежде всего не допустить просчета, не пострадать лично, «не погубить себя». Предстоящая встреча с Думой, крестьянской по составу и кадетской по настроению, многих не могла не страшить. Эта перспектива внушала опасения премьеру. Ведь от былой осенней его популярности среди кадетов и следа не осталось к весенней распутице. У кадетов было основание считать, что именно они свалили премьера, что павший — «их жертва». Конечно, выясняя причины смены кабинета (смены правительственного курса?), надобно учитывать и раскладку сил в царском окружении. Камарилья придворная всегда чутко реагирует на изменение ситуации и ловко ловит ветер в свои паруса. Одним из главных инициаторов отставки Витте был генерал Д. Ф. Трепов. Его порученцы вели переговоры с Горемыкиным о том, чтобы предложить царю его кандидатуру на пост председателя Совета министров.

Витте же назвал своим преемником Дурново. По словам Гурко, он «решил действовать напролом» и в прошении об отставке заявил о несовпадении своих взглядов со взглядами Дурново в надежде, что выбор будет сделан в его пользу. Однако царь еще за две недели до этого сказал Гурко: «Главное, чтобы правительство было в верных руках. Вы понимаете, о ком я говорю». Как считал Гурко, отставки Витте добивались братья Треповы, А. В. Кривошеин, Горемыкин, а также действовавший через Д. Ф. Трепова Дурново. «Однако сам Дурново от этого ничего не выгадал», — замечал Гурко. Кружок, через который министр внутренних дел действовал против Витте, рекомендовал царю сменить и Дурново, чтобы «доказать таким образом общественности, что увольнение Витте вовсе не означает поворота политики в сторону реакции. Устранение от дел одним общим указом Витте и Дурново должно было, наоборот, как бы связать эти два лица воедино и таким образом окончательно развенчать Витте в глазах передовых элементов страны»13.

Итак, накануне открытия Думы власть Витте теряет. Император уволил его в отставку. Накануне царь вечером в 6 часов, а это час наиболее важных для Николая II встреч, «принял Дурново, а затем Горемыкина»; 15 апреля «принял отставку Витте», 17 апреля «принял Горемыкина и предложил ему составить новое министерство». Фактически это было правительство Горемыкина — Столыпина. И дело даже не в важности поста министра внутренних дел (управляющего делами империи), а в личности Столыпина. Новая звезда всходила над российскими просторами. В дневнике Николая за 25 апреля читаем: «Принял Горемыкина и Столыпина, нового министра внутренних дел». 28 апреля принял других министров: Стишинского — землеустройства и земледелия; Извольского — министра иностранных дел; Шванебаха — государственного контролера. Записи характерны, хотя и лаконичны. Через сдержанность царя проступает его особая заинтересованность в этих деятелях. Речь идет о ключевых позициях и раскладке сил в новом кабинете. Обращает внимание тот факт, что царь использовал при формировании кабинета не принцип единой команды (а это требовалось по закону), а «систему противовесов». Он образует две пары, а именно: Горемыкин — Столыпин и Стишинский — Гурко, так любимую автократами^14.

По убеждению императора (тут его мнение совпадает с мнением высшего света, столичной аристократии, придворных кругов — вечного эха царского голоса), консерватор Горемыкин будет сдерживать левого октябриста Столыпина. В Министерстве земледелия, тогда имевшем особую значимость, сторонник общины Стишинский противостоит «хуторянину» Гурко. Но прав ли оказался Николай в качестве конструктора противовесов?

Позиция Горемыкина ясна, он не только был убежден, что Думу придется «взять в штыки», но действовал в этом направлении, как только стал премьером. Сразу же велел Крыжановскому подготовить новый избирательный закон, что вице-министр и сделал. Это был знаменитый «бесстыжий» закон, осуществленный через год, но заготовлен он был еще в мае 1906 г. по инициативе «Горемыки». Премьер велел все дело вести тайно от Столыпина, которому вначале не доверял. Крыжановский считает, что для этого были основания, что Столыпин «в начале министерской карьеры, в сущности, не имел государственных взглядов. Склонен был к так называемым передовым течениям, дружил с обер-прокурором Святейшего синода А. Д. Оболенским, который и вывел его в люди (через Витте?), он во многом снял пенки с трудов своих предшественников. Земельные преобразования он взял из рук Горемыкина и „Гурки“ (то есть Гурко — но ведь это антиподы. — А. С.). Отсюда, — замечает Крыжановский, — пестрота и бессвязность законодательного творчества того времени, когда рядом уживались прямо противоположные проекты и течения». В высшем свете шла молва: «Столыпин — и нашим и вашим, утром он — либерал, вечером — наоборот», — записала Богданович 29 апреля. Это подтверждают суждения Крыжановского. Можно ли считать такую личность «противовесом» премьеру? Все познается в сравнении. На входящего в реку текут новые воды, говорил когда-то Гераклит. А Столыпин шагнул в бурлящий поток, окунулся с головой.

Спрашивается, из кого же состояла эта «камарилья», назначенная, как мы говорили выше, в апреле 1906 г. В свете всего сказанного необходимо остановиться на характеристике лиц, выбранных государем на ключевые посты в новом правительстве апреля 1906 г.

Прежде всего, впервые на столичном горизонте появился, в качестве министра внутренних дел, Петр Аркадьевич Столыпин. Введенные в научный оборот, особенно в последнее время, исторические источники указывают на то, что Николай II увидел в саратовском губернаторе сторонника сотрудничества с Думой. Бесспорно, государь знал об обширных связях П. А. Столыпина в среде земских деятелей, с которыми он работал на всех этапах своей служебной деятельности. На государя произвел большое впечатление письменный доклад П. А. Столыпина о прекращении аграрных беспорядков в Саратовской губернии. Царь знал и ценил подходы его к аграрному вопросу.

Вместе со Столыпиным в состав правительства вошли такие открытые сторонники сотрудничества с Думой, как: министр иностранных дел А. П. Извольский, министр финансов В. Н. Коковцов и, в то время либерально настроенный, министр юстиции И. Г. Щегловитов. В общественном мнении это были либеральные сановники, и они заняли ключевые посты в новом кабинете.

Нельзя, конечно, забывать, что это первое правительство, призванное найти новые пути для управления государством в условиях конституционного по существу законодательства, возглавил типичный представитель старой петербургской бюрократии И. Л. Горемыкин. Таковым он слыл в общественном мнении. Таковым он и вошел в историческую литературу. Но это вовсе не означает, что он выглядел таковым в глазах императора.

Когда В. Н. Коковцов в переговорах с Николаем II о своем вхождении в состав правительства указал прямо, что он считал «Горемыкина мало подходящим для настоящей минуты…», и высказал опасение о нежелании Ивана Логгиновича «сблизиться с представителями новых элементов в нашей государственной жизни», царь ему ответил, что, зная преданность Горемыкина, он уверен: с этой стороны не может быть никаких «сюрпризов», и дал понять, что Горемыкин может быть в любой момент заменен, иначе говоря, он является главой переходного правительства.

Как показали дальнейшие переговоры, вопрос о замене Горемыкина действительно вставал, и не раз, кандидатами на его место были: председатель Думы кадет Муромцев, октябрист Шипов и Дурново, другие лица, и, что самое интересное, весьма разных убеждений.

На личности Горемыкина царь остановился не сразу. Ему указывали и на других. Николай в этих целях принял и беседовал с некоторыми видными деятелями, слывшими лидерами оппозиции; среди кандидатов в министры и даже премьеры имена видных деятелей, земцев, предпринимателей, ученых (Шипова, Гучкова, Таганцева, Трубецкого, Кони, Муромцева, на последнего обращал царское внимание граф Сольский).

Похоже, что император стремился вырваться из круга столичной бюрократии — этого традиционного поставщика как для придворной, так и чиновничьей службы, привлечь к власти представителей иных сфер, прежде всего поместного, провинциального дворянства, лучше «столичных шаркунов» знавших жизнь. Тем паче что в этой среде крупных земских оппозиционных деятелей было немало знатных аристократов, известных родов. Правда, теперь они были уже не в гвардии, не при дворе, а заседали в земских и городских управах, в вузах, служили музам (Трубецкие, Долгорукие, Шаховские, Оболенские, Шереметьевы и т. д.).

Представителем этого земско-поместного элемента и был в новом правительстве П. А. Столыпин. В этом плане представляется не случайной и кандидатура «Горемыки». Конечно же, не только его ультрамонархизм и безупречное исполнение этикета, оцененное императрицей, как полагали некоторые современники, были главной причиной его вторичного возвышения, хотя и воспитанность не следует сбрасывать со счета. Тогда ее ценили, замечали и отмечали. Воспитанность как выражение личной чести и благородства, но еще более — уважения этих качеств у других лиц. И все же главным было другое: император ценил в Горемыкине качества государственного деятеля, те подходы к решению важнейших проблем, которые отсутствовали у Витте. Николай II полагал, что Горемыкин найдет общий язык с новым земским элементом, уже завоевавшим господствующие позиции в Думе, которая грядет. Что характерно для Горемыкина: земство — да, а конституция — нет. Земство надо расширить, укрепить, сделать всероссийским и т. д. Это царь в старом слуге престола ценил. Неприятие западного парламентаризма их особенно сближало. Забегая несколько вперед, отметим, что царь не ошибся в преданности Горемыкина. Но похоже, за то десятилетие, что прошло со времен удаления его с поста министра внутренних дел (а это был ведущий пост, равный положению первого боярина), Горемыкин стал не только старше, но и упрямее. Слывши учтивым и внимательным при царском дворе, он совсем иным обернулся даже перед собственным кабинетом.

Его министр А. П. Извольский (либерал, франкофил) называл Николая II «центральной фигурой сопротивления, организованного в целях защиты монархического принципа от домогательств Думы».

Характерно, что новый министр иностранных дел считает отставку Витте ошибкой и дает следующую характеристику правительства Горемыкина:

«Странное сборище чиновников представлял из себя этот кабинет; они не были связаны ни общими интересами, ни общей программой, если исключить их антипатию к новому порядку вещей, особенно к принципу ответственного правительства.

Во главе кабинета стоял Горемыкин — старый бюрократ, который уже в этот период имел за собой пятьдесят лет государственной службы… Разительный контраст был между этим новым главой правительства и графом Витте, который только что вышел в отставку. Чем больше последний получал признания даже со стороны своих врагов его талантливости и энергии, несмотря на неудачи, которые он испытывал во время пребывания у власти, тем более фигура Горемыкина казалась незначительной. Что могло побудить императора выбрать его на столь ответственный пост? Горемыкин выказывал себя опытным придворным и афишировал свою приверженность старому придворному этикету, но что особенно нравилось царской семье в нем, так это упрямство, с которым он обнаруживал свои ультрамонархические чувства.

Наиболее достойным представителем в этом кабинете был, несомненно, министр финансов Коковцов. Он стал председателем Совета министров после убийства Столыпина. Одаренный исключительными способностями и всесторонне образованный, он прошел по всем ступеням чиновничьей иерархи и приобрел большой опыт не только в финансовых делах, но и в различных областях административной деятельности. Он принимал участие в парижских переговорах о заключении большого займа и вел это деликатное дело с полным успехом. В отличие от большинства своих коллег, он не питал враждебной предубежденности к Думе и показал себя склонным к искреннему сотрудничеству с этим учреждением, но его бюрократические навыки и отсутствие опыта в обращении с парламентскими учреждениями часто вызывали осложнения, которые могли бы быть легко избегнуты при несколько большей дипломатичности с его стороны».

Характеризуя других членов кабинета, Извольский пишет: «Портфель военного министра был у генерала Редигера, старого солдата, который сделал свою карьеру на административных должностях в армии и чье короткое пребывание в кабинете не оставило никакого следа. Во главе морского министерства стоял адмирал Бирилев, ограниченность которого не давала ему возможности выступать ни в Совете министров, ни в Думе. Другие посты не меньшей важности были заняты известными реакционерами, какими были Стишинский, министр земледелия, и Щегловитов, министр юстиции, который сделался позже лидером крайне правой в Государственном Совете. Пост обер-прокурора Святейшего синода был занят князем Ширинским-Шихматовым, очень ограниченным человеком и фанатичным сторонником самодержавного режима, который был убежден, что дарование конституции являлось святотатством.

Наконец, мы (члены кабинета) испытали унижение вследствие присутствия среди нас Шванебаха, государственного контролера, несносного болтуна, принадлежавшего к категории чиновников немецкого происхождения, зачастую очень трудолюбивых, но которые, поднявшись из очень низких кругов на высочайшие ступени российской иерархии, были склонны к интригантству и к низким поступкам. Шванебах избрал основным своим занятием ожесточенную критику, направленную против графа Витте, и использовал свои связи при дворе, надеясь таким путем обратить на себя внимание императора. Это установило за ним совершенно незаслуженно репутацию опытного финансиста и способствовало его назначению на пост, которого он был совершенно недостоин. Впоследствии он вошел в близкие отношения с австрийским послом бароном фон Эренталем, служил ему в качестве информатора относительно положения в России. Из дальнейшего будет видно, какое громадное влияние <…> и какой серьезный ущерб он причинил интересам России!»

Перейдя к характеристике наиболее замечательного члена кабинета — министра внутренних дел Столыпина, автор подчеркнул, что последний не случайно вскоре заместил Горемыкина на посту главы правительства.

Прислушаемся к голосу «бывшего друга», скорого премьера, на этапе вхождения его во власть: «Я… постараюсь правильно осветить эту замечательную личность, столь часто неправильно понимаемую при жизни и оклеветанную после смерти. Я спешу прибавить, что причины нашего расхождения носили исключительно политический характер и отнюдь не уменьшили чувства величайшего преклонения перед ним и моего личного дружеского расположения, которое я продолжал питать к нему до самой его смерти.

Петр Столыпин был дворянином по происхождению и принадлежал по рождению и положению к высшему обществу Петербурга. Его отец занимал видный пост при дворе, а мать была дочерью генерала князя Горчакова, главнокомандующего русской армией в Севастополе. С юности я был в дружеских отношениях с родными Столыпина и познакомился с ним, когда мы окончили наши занятия — он в университете, а я в императорском лицее. Мы были почти одного и того же возраста, и я помню его как красивого молодого человека, очень любезного и уважаемого товарищами, несколько замкнутого и застенчивого. Он женился, будучи очень молод, несколько романтичным способом на невесте своего старшего брата, погибшего на дуэли, который на своем смертном одре вложил руку своего брата в руку молодой девушки, которую он нежно любил.

Вместо того чтобы поступить на военную или гражданскую государственную службу, как то было в обычае у молодых людей его круга, он удалился в свои владения, расположенные в западных губерниях России, и вел жизнь провинциального дворянина. Через некоторое время он принял на себя обязанности предводителя дворянства своей губернии.

Предводители дворянства, которые избирались во внутренних губерниях России и назначались правительством в тех губерниях, где русские интересы сталкивались с интересами польскими, не только были обязаны заботиться о нуждах своего сословия, но были облечены значительными и обширными административными полномочиями.

Проявив талант и энергию на этом посту, Столыпин был назначен на пост губернатора в Саратовскую губернию, которая в это время была потрясена революционным движением.

Репутация очень энергичного человека была причиной назначения императором Столыпина на пост министра внутренних дел. Стоящий совершенно в стороне от бюрократического мира столицы, этот провинциальный дворянин, казалось, в первое время сможет играть только незначительную роль в заседаниях Совета министров, но очень скоро его сильная и оригинальная личность ярко проявила себя вопреки чиновничьей рутине, которая царила в кабинете. Что касается меня, то я сразу был покорен его очаровательной личностью и был счастлив найти среди моих случайных коллег человека, с которым чувствовал общность политических взглядов, так как в это время Столыпин мне казался особенно искренним сторонником нового порядка и сотрудничества с Думой по мере возможности.

Подобно ему я был далек от бюрократических кругов Петербурга и чувствовал большую симпатию к представителям провинциального дворянства и земства, посланным от различных местностей в Думу.

Чем более враждебную позицию занимал Горемыкин, поддерживаемый реакционными министрами, по отношению к Думе, тем более тесно я сближался со Столыпиным, с которым образовал, так сказать, левое крыло кабинета».

В своей характеристике членов двух кабинетов Извольский указывает, что он резко разошелся с Витте, а потом и со Столыпиным. Суть же спора была в том, что одни были государственниками, считали необходимым государственное регулирование экономики, сохранение в руках государства казенных земель, оборонных заводов, железных дорог, средств связи и пр., другие, в том числе Извольский, считали подобные меры пережитками, преградами, подлежащими скорейшему удалению. Они стояли на позиции классического либерализма, не замечая, что молятся тем богам, которым обожаемый ими Запад уже давно перестал поклоняться.

Извольский посчитал эти свои споры с государственниками проявлением давнего «знаменитого спора славянофилов с западниками, столь богатого теоретическим содержанием» (Г. В. Плеханов). Дипломат дал изложение вопроса весьма вольное, по избитым штампам, но он прав, констатируя среди элиты российской, в том числе той ее части, что стояла у руля рядом с царем, — «государственников». Подобные подходы Витте, Столыпина, Коковцова, Шипова совпадали с патерналистской убежденностью царей, особенно последнего Романова — Николая II. Концепция общего блага подданных не ограничивалась у царя одними торжественными словами.

И конечно, это сказывалось в его отношении к людям. Однако в окружении, в придворной элите, в бюрократии, в императорской фамилии прочно преобладали просвещенные западники, задававшие тон. Да и сам император по воспитанию, культуре принадлежал к этой аристократии. Его «почвенничество» было довольно расплывчатым. Возможно, что это раздвоение, вызванное влиянием двух культур, отражалось в его поведении, в его решениях, породив легендарную «нерешительность, бесхарактерность» последнего царя. В этом плане наблюдения Извольского следует учитывать. При принятии решений император не мог не испытывать влияние ближайшего окружения.

Император был со всех сторон окружен плотным кольцом вельмож, среди которых выделялась группа влиятельных чинов, работавших еще с его дедом и помнивших о великих реформах и либеральных увлечениях своей молодости. Такие сановники, как Сольский, не случайно оказались среди «архитекторов» затеянной царем перестройки. Более молодое поколение бюрократов составляли соратники «Мужика в порфире». Горемыкин был самым крупным «влиятельным представителем этого консервативного либерализма» (подобно Сипягину — Победоносцеву, Каткову, Воронцову-Дашкову). Это «отцовское наследство» Николай особенно ценил, к его голосу прислушивался, его советам внимал.

В оценке ближайшего царского окружения, высших чинов бюрократии современники резко расходились с мнениями царя. Так, Крыжановский был убежден, что «основная язва нашего бюрократического строя — засилье на вершинах власти старцев. Судьба страны оказалась на решающих поворотах в руках расслабленного старика графа Сольского и впоследствии других бессильных старцев — Горемыкина, Штюрмера, Н. Д. Голицына. Усталые и телесно, и душевно, эти люди жили далеким прошлым, не способны были ни к творчеству, ни к порыву. Замазкой мазали пробоины в государственной машине, свинцовою тяжестью висели на рычагах и колесах, все и вся мертвили, а меж тем их речения почитались за откровения». По его словам: «Витте — это была какая-то яичница предложений… Полная растерянность мысли. В голове его был хаос, множество порывов, желание всем угодить… в делах политики производил впечатление авантюриста, не имел ясного представления о социальном строе империи, о лицах („представителях общественности“) и даже об административном механизме в провинции». На Особых совещаниях и в Совмине «плыли как по течению».

Выбирая кандидата на роль «конституционного премьера», способного обеспечить сотрудничество с Думой, государь не мог не учитывать реалии, опыт полугодичной деятельности (с октября 1905 г.) Витте как премьера «объединенного кабинета». У графа С. Ю. Витте был негатив в этом плане. Мог ли обеспечить сотрудничество с Государственной Думой человек, имевший громкую давнюю славу гонителя земств? Октябрьский фейерверк, ярко вспыхнув, погас, а клеймо недоброжелателя земств осталось, более того, в либеральных кругах разочарование в «конституционном манифесте», как полумеры («аборт конституции»), связывали с этим старым графским грехом. (Иначе, мол, он и поступить не мог, и уповать на его помощь и поддержку не стоило и тем паче не стоит.) Неудача Витте в формировании коалиционного кабинета, отказ влиятельных общественных деятелей от открытого сотрудничества с графом еще больше растравили старые раны. А чего стоило громкое скандальное дело со свежей (апрельской) публикацией в прессе проекта Основных законов, «состряпанного» графом. Но именно партия, отказавшая премьеру в поддержке и громко осмеявшая его, теперь будет формировать Думу. Был ли у Витте шанс на успех, на понимание и поддержку (кадетской) оппозиционной Думы? Обстановка, сложившаяся в апреле, ставила перед императором вопрос о немедленной отставке Витте. Нужен был новый премьер, и не гонитель, а, наоборот, защитник земств. В императорском понимании таким лицом был Горемыкин, уволенный царем десятилетие назад с поста министра внутренних дел именно за чрезмерное стремление поддержать, укрепить земства. Конечно, общественное мнение могло об этом судить иначе, оспорить императорские оценки лиц и событий. Но вспомним, кому принадлежат слова: «А какое мне дело до общественного мнения!»

Подобного рода декларации не предназначены для печати. В жизни император с мнением общественных кругов (и не только великосветских) считался. Он не мог не знать, как свет судит о «Горемыке». Но где-то в глубине души полагал, что матерый бюрократ справится, что ему улыбнется удача, если он отмобилизует свой старый земский опыт.

* * *

С чем шла «историческая» власть на встречу с «мужицкой», поповской Думой? Выше уже отмечалось, что с завершением Великой крестьянской реформы (а это прекращение подушных выкупных платежей, отмена круговой поруки) власть не смогла выработать четкую программу развития села, дальнейшую судьбу общины, на которую она смотрела всегда со своих фискальных позиций как на удобное оружие выколачивания подушных и выкупных платежей, власть с этой целью и запрещала выход мужиков из общины. Это постоянно надо иметь в виду. Правительству были чужды рассуждения славянофилов и почвенников (особенно… в духе общинного социализма). Более того, оно преследовало сторонников подобных теорий. Поэтому оно долго не замечало и не оценило переход крестьянских общин к кооперации. В этом власть разделяла слепоту всей элиты. Перед Первой Думой элитарное сознание не понимало всей значимости крестьянского кооперативного движения. Позиция Д. И. Менделеева — это то исключение, которое подтверждает правило. Но это и та ласточка, которая предвещает весну, половодье в апрельскую капель. Позиция исторической власти в аграрном вопросе — это своего рода перетягивание каната двумя командами: Горемыкин — Стишинский, с одной стороны, Столыпин и Гурко — с другой.

Чья же команда брала верх в апреле? Трудно сказать, составы команд менялись. Какова была ситуация? Выше отмечалось, что в феврале царь отклонил проект министра земледелия Кутлера, которому сочувствовал, который сам же инициировал, и об этом чирикали все столичные воробьи.

По столице (весной 1906 г.) кружила молва, что тут не обошлось без влияния императора Вильгельма. С этим кузеном царь регулярно обменивался письмами (от «Ники» к «Вилли» и обратно), но в душе его недолюбливал, императрица же вообще дух Вилли не выдерживала. Кузен был большой любитель давать непрошеные советы^15. Его влияние не исключено, но не оно было решающим. Выше уже отмечалось, что император отступил по прямому настоянию великого князя Николая Николаевича, за которым стояло требование аристократической гвардии, столичного дворянства, придворной камарильи (за малым исключением вроде генерала Д. Трепова, адмирала Дубасова, великого князя Константина Константиновича). Витте вначале, учитывая позицию царя, был громким сторонником этой программы «отчуждения» (Кутлера считали его ставленником), но затем круто развернулся, «сдал» министра и подготовил срочно новый законопроект, ловя в свои паруса новые ветры.

Правительство Витте пыталось провести свой аграрный законопроект до созыва Думы и не отчуждение помещичьих земель в пользу крестьянства составляло его суть. В марте на рассмотрение тогда еще не реформированного Государственного Совета был внесен законопроект, подготовленный особой группой в министерстве внутренних дел под руководством вице-министра В. И. Гурко. Речь в нем шла о предоставлении отдельным домохозяевам права выхода из общин и укрепления наделов в частную собственность с выделом их из общины и правом продажи даже и без согласия сельского общества («мира»). Однако в Государственном Совете до созыва Думы законопроект не прошел^16.

Витте немедленно распорядился подготовить новую программу законодательства по аграрному вопросу для внесения ее в Думу. Он перечислил и ее основные пункты: право крестьян на выход из общины с укреплением надела в собственность, уравнение их с другими сословиями в отношении имущественных, гражданских прав в области управления и суда. Крестьянское надельное землевладение должно было стать индивидуальным с введением вместо семейной, личной собственности на надельное имущество. Предусматривались также меры для передачи крестьянам покупаемых правительством земель через Крестьянский банк и земель разорившихся помещиков.

На Особом совещании (начало апреля) премьер убеждал царя издать манифест о земле (с Думой или без нее, но поскорее), «или все крестьянство встанет против верховной власти». И в столичных салонах знать обсуждала подобные замыслы и планы премьера («будет манифест о земле»)17. Характерно, что на прямые вопросы влиятельных и богатых собеседников, что же делать с аграрным вопросом, с дедовскими вотчинами, Витте «нервно отвечал: продавать землю через Крестьянский банк!». Это и есть главное в замысле Витте — сделать землю предметом купли-продажи, ничем не ограниченной. Это ведь вечная хрустальная мечта великих комбинаторов.

В позиции Витте по аграрному вопросу поражает утилитаризм, доходящий до цинизма, до выдвижения взаимоисключающих предложений, в зависимости от ситуации и собеседника. Он любил развивать мысль, что можно принять любые кадетские предложения о земле, ибо они все неосуществимы, и кадеты это сами хорошо знают, и жизнь заставит их отказаться от предвыборных обещаний. В Думу попадут лица, которые на первое место поставят крестьянский вопрос. Но засим в самой Думе составится большинство, которое, по цифровым данным, скажет, что наделение крестьян землею невозможно. В настоящее время этот вопрос кадеты замалчивают, а в Думе они сами откажутся от своего проекта, так как поймут, что осуществить его невозможно. «Сама Дума отвергнет этот проект. Даже если бы этого не случилось, — заявлял граф, — Государственный Совет его отклонит, наконец — государь не утвердит». Надобно признать, что Витте был недалек от истины, подозревая кадетов в неискренности. Их лидеры допускали возможность серьезной коррекции своей аграрной программы в случае прихода к власти, то есть снижения доли отчуждаемых земель; повышения выкупа и пр.18

В мемуарах Витте утверждает, что в ожидании отставки развил кипучую деятельность: «Хотя я внутренно решил уйти с поста премьера, я тем не менее все время делал все от меня зависящее, чтобы приготовить к открытию Государственной Думы все необходимые законопроекты, истекающие из преобразования 17 октября. Об этом неоднократно велась речь в заседаниях Совета. Специально же этому вопросу было посвящено заседание 5 марта. В этом заседании я высказал, что необходимо сразу направить занятия Государственной Думы к определенным, широким но трезвым и деловым задачам и тем обеспечить производительность ее работ. В соответствии с этим правительству необходимо выступить перед выборными людьми во всеоружии с готовой и стройной программой. В этом заседании Совета я высказал, что наиболее важным является скорейшее окончание подготовительных работ по крестьянскому делу, так как вопрос об устройстве быта крестьян является бесспорно наиболее жизненным и насущным.

Ввиду этих суждений уже в середине апреля был приготовлен для внесения в Государственную Думу целый ряд законопроектов по различным отраслям государственного управления и была разработана подробнейшая программа крестьянского преобразования, изложенная в виде вопросов. (Но вопросы к обсуждению — еще не готовая программа. — А. С.) Этот труд и послужил Столыпину для составления закона 9 ноября о крестьянском преобразовании с внесением в него, к сожалению, принудительного уничтожения общины для создания полу — если не совсем — бесправных крестьян — частных собственников. Так как каждое представление нужно было доставить в Государственную Думу в нескольких стах экземплярах по числу членов, то шутили, что мое министерство приготовило для Думы целый поезд представлений» (курсив Витте. — А. С.)19.

С этим совпадает и сообщение клеврета премьера П. П. Менделеева:

«Покончив с разработкой Основных законов и сметных правил, которые удостоились высочайшего утверждения 6 марта, Витте весь отдался подготовлению к приближающейся встрече с Государственной Думой <…> он бодро с интересом ждал новых битв уже на парламентской арене. Настроение было приподнятое, несмотря на то что его надежды на законопослушную крестьянскую Думу рушились. Витте здесь жестоко ошибся. Как известно, он был убежден, что земельное крестьянство — главный оплот русского государственного строя… Поэтому изданный под его руководством избирательный закон (это неточно, решающее слово произнес царь на петергофском совещании. — А. С.) был так составлен, чтобы обеспечить представителям этого крестьянства преобладающее большинство в Думе. На деле вышло иное. Дума выявлялась левой, кадетской. Крестьянство не могло устоять перед заманчивыми земельными посулами кадетов. Как это ни огорчало Витте, он все-таки, по-видимому, рассчитывал установить мирное сотрудничество и с таким составом Думы. <…>

До самой последней минуты ему и в голову не приходило, что государь решится расстаться с ним в столь важный момент встречи правительства с только что народившимся народным представительством. Да и все мы, все, кого я встречал, никто даже и мысли не имел о близкой опале премьера»20.

За три дня до отставки Витте продолжал говорить в Совете министров, как нужно будет правительству держать себя по отношению к Думе, и, по словам Гурко, с обычным оптимизмом «высказывал убеждение, что сговориться с ней все-таки можно будет без особого труда». «А тем временем, — добавлял Гурко, — в Собственной Его Величества канцелярии уже составлялся прощальный рескрипт Витте».

Увидев себя уволенным вместе с Дурново, Витте, как выразился Гурко, пришел в бешенство. Дурново и вовсе не ожидал отставки. «У него не было никаких оснований думать, что близок час потери им власти, — писал Гурко. — У государя он неизменно встречал приветливый прием и выражение ему доверия; с обоими братьями Треповыми он был в лучших отношениях… Конечно, он хорошо знал, как к нему относится общественность, и, несомненно, ожидал неприятной встречи с Государственной Думой. Но со всем этим он мечтал успешно справиться. Усиленно готовился он к этой встрече и еще накануне говорил П. М. Кауфману (будущему министру народного просвещения. — А. С.): „Вот они (депутаты) увидят, какой я реакционер“. План его состоял в развитии перед Государственной Думой целой программы либеральных мероприятий, подкрепленной немедленно вслед за этим внесенным на обсуждение Государственной Думы соответствующими законопроектами».

Передавая министерские дела Гурко, Дурново признал, что случившееся для него «большой удар», и утешился лишь, сказав на прощание: «…а Витте-то вот злится на то, наверное, что мы с ним вместе уволены»21.

Вслед за тем были уволены все члены первого российского кабинета. К власти пришло правительство Горемыкина — Столыпина. Позиция последнего известна. А позиция нового премьера какова?

Позиция Горемыкина сводилась к тому, чтобы до созыва Думы решить вопрос о земле так, чтобы и щели в нем не оставалось для происков оппонентов, недругов царя, чтобы все крестьянские ожидания земли связывались с именем императора, с царской милостью, а не с Думой: «Если нужно будет землеустройство, то пусть оно будет, как и в 1861 году, исходить от императорской власти».

А если это не сделать немедленно, то уже Дума сама это свершит и ее придется «взять в штыки». Так ведь и случилось через два месяца. В этом смысле напоминание об Александре II приобретает особое звучание. Царь-освободитель пошел на отчуждение значительной части помещичьих земель в пользу крестьян, хотя и за выкуп, может ли решиться Николай II повторить и завершить дело деда? Фактически Особое совещание, как выше указывалось, дало ему право на подобное отчуждение земель «за справедливое и приличное вознаграждение». Но царь на этот шаг не решился. Его колебания в важнейшем, решающем вопросе приобрели характер хронического неизлечимого недуга. В некоторых выступлениях перед крестьянами накануне созыва Думы он заявлял, что решит этот вопрос вместе с их представителями в Думе. Он обещал таким образом учесть интересы крестьянского мира как бы самому вместе с миром, как принято говорить, решить трудный вопрос. Даже выступая перед дворянами, царь им признавался, что более всего его «беспокоит вопрос об устройстве крестьянского быта и облегчении земельной нужды трудящегося крестьянства»22.

Близкие к Николаю лица говорили, что в апреле 1906 г. царь делал ставку на крестьян, был уверен в их длительной, на перспективу, поддержке. Но земли давать им не хотел. «Эта Дума сменится крестьянской…», царь, когда ему сказали, что Дума и затем (то есть следующая) будет крестьянскою, выказал на это удовольствие, ведь крестьяне его так любят.

На это ему сказали, что крестьяне потребуют землю. Ответ царя был: «Тогда им покажут шиш». На это ему возразили: «Они взбунтуются». Ответ царя: «Тогда войска их усмирят». Похоже, что любовь та была без взаимности, потому и радости не принесла никому. Характерно резюме лиц, осуждавших проблему в салоне Богданович: «Не понимает царь своего положения, не понимает, что доживает царем последние дни». Запись за 1 апреля. Информатором был В. А. Грингмут — глава черных сотен Первопрестольной. Вот какие опоры были у государя императора. Могут возразить, мол, это все слухи, сплетни, а скорее же эхо «больших людей».

Такова была официальная позиция «исторической» власти весной в марте — апреле 1906 г. На заседаниях кабинета Витте (оказавшихся последними) в присутствии императора обсуждается «Программа вопросов (только вопросов!), вносимых на рассмотрение Государственной Думы», ставшая своего рода политическим завещанием виттевского кабинета. Программы, как видим, нет, есть перечень вопросов для обсуждения, но в них именно аграрный вопрос изложен с наибольшей подробностью, с тремя основными направлениями предстоящих действий: уравнение крестьян в правах с другими сословиями, индивидуализация крестьянского землевладения и изыскание способов удовлетворения крестьянской нужды в земле. Помимо этого в программу были включены лишь предложения Министерства юстиции (о преобразовании местного суда), Министерства финансов (о введении подоходного налога). В программе упоминались также законопроекты по рабочему вопросу. Предложения других ведомств в программу не были включены. Крестьянскому, частично и рабочему вопросу в ней было отведено главное место. Перед нами пока только декларация о намерениях — о предстоящих действиях, обсуждаются, намечаются, выбираются направления, а решения еще впереди.

Весьма характерна в этом по существу ключевом вопросе позиция вице-министра внутренних дел, статс-секретаря Крыжановского, Витте его ценил, к его знаниям прибегал уже не раз (проекты ряда важнейших законов готовил Сергей Ефимович). В обществе даже называли Крыжановского «ставленником», клевретом Витте (что явно преувеличивало степень их близости). Характерно другое, что Столыпин оставил при себе Крыжановского. И вот как оценивает ситуацию этот «непотопляемый» товарищ министра.

«Безобразное состояние, в котором оказалось первое русское представительное собрание (первый блин — комом), зависело в известной мере и от того, что правительство бросило его на произвол судьбы. Создавая Думу, Витте не озаботился ни подготовкой программы, ни заготовлением законопроектов, хотя бы в качестве „законодательной жвачки“, как любил говорить впоследствии Столыпин. Дума была созвана, но зачем — никто не знал. От нечего делать она неизбежно должна была обратиться ко всякого рода вызывающим выходкам. Опыта еще не было. Дума не умела ни в чем разобраться, а правительство не знало, как к Думе подступить. О совместной с Думою работе нечего было и думать, тем более что и самой работы не было» (курсив мой. — А. С.). Об этом «безобразном состоянии» царь был хорошо осведомлен. Частично ведь он и сам этому посодействовал.

Характерно другое: царь решил вопрос о смене кабинета, намеренно провел заседание Совета министров под своим председательством, причем не сообщил старому премьеру, что на заседание им приглашен новый глава кабинета. Конечно, это сделано с расчетом еще раз услышать в живом авторском изложении два курса.

О случившемся на заседании немедленно стало известно в аристократических салонах, где проводили свою «экспертизу» министерских программ. Витте внес добавку в «основные законы» о равноправии евреев и об отчуждении земли. О равноправии евреев сразу было провалено всеми членами заседания. Насчет земли горячо говорил «Горемыка», сказав, что этот закон о земле был издан Манифестом от 3 ноября 1905 г., что правительство над ним работает, если же его внести в Основные законы, то это пахнет революцией, что тогда недолго ждать момента, когда над зданием, где они собраны сейчас царем, будет развеваться флаг с надписью «народное достояние». Эти слова решили участь и Витте, и Горемыкина — первый покинул свой пост, а второй на нем водворился. Подводя итог обсуждению «самых свежих» новостей с участием министров, камергеров, флигель— и генерал-адъютантов, генеральша Богданович пишет, что «царя понять не может, на вид он кажется спокойным, даже беззаботным. Зато царица-мать в угнетенном состоянии, все плачет».

Запутанность, неясность ситуации в аграрном вопросе ощущалась в столице, ползли слухи, что у власти программы действий никакой нет. О чем же царю говорить с депутатами Думы? «В Царском Селе так растерялись, что не знают, в каком тоне писать тронную речь» — «непонятен царь». Так говорит 21 апреля министр Никольский.

Вдруг луч света блеснул в тумане большой политики. В салонах, гостиных великосветская знать заговорила о том, что один бравый и настырный полковник, поднаторевший по крестьянской части, досконально изучивший душу мужика, нашел беспроигрышный вариант достижения согласия с крестьянами-депутатами Думы, что его план одобрен министром внутренних дел и «самим графом», что выделены для его реализации большие суммы из казны. Теперь кадетам не удастся завлечь в свои сети мужиков и прочее и так далее.

О том, что подобный замысел был и что на него возлагали особые надежды, говорит то обстоятельство, что воспоминания современников-героев этих драм содержат различные описания этих сцен, прочно осевших в памяти как нечто весьма казавшееся значительным, но неожиданно обернувшееся фарсом. В мемуарах и дневниках слышится эхо былого.

К концу выборов, читаем в мемуарах С. Е. Крыжановского, «когда неблагоприятный и, во всяком случае, неделовой состав Первой Думы выяснился и всем стала очевидной нелепость мысли опереться на крестьянство, Дурново получил предложение от члена Государственной Думы по Гродненской губернии М. М. Ерогина, подавшего мысль сплотить в Думе надежные силы из крестьянства, поставив во главе лицо, могущее оградить их от политических влияний. Предложение это имело свои основания, тем более что со стороны левых партий было сделано многое, чтобы в С.-Петербурге принять мужиков в свои объятия и обработать по-своему.

Кадеты предполагали даже, как о том ходил упорный слух, одеть всех мужиков к открытию Думы во фраки, чтобы придать вид „граждан“, но встретили неодолимые к тому препятствия. Кадеты многих, однако, из крестьян успели обработать по-своему, иногда даже хватая через край, что было, например, с Аладьиным, которого проводил и поддерживал В. Д. Набоков. Аладьин, как потом выяснилось, подобно многим „политическим“ деятелям того времени начал свою карьеру с краж. Он воспитывался в Симбирской гимназии, откуда был исключен за кражу золотых часов у Бутурлина (впоследствии сослуживца моего по Государственной канцелярии), за ним числилось и много других подвигов в этом же роде.

Дурново ухватился за мысль Ерогина, и губернаторам послана была тайком телеграмма прощупать избранных в Думу крестьян и тех, которые поосновательнее, направлять к Ерогину. Странное ли стечение обстоятельств, или умысел тут был, или неопытность, но распоряжение это получило огласку на месте по Саратовской губернии, где губернатор П. А. Столыпин стал приглашать избранных в Думу крестьян к себе через урядников. Для того чтобы Ерогину было где встречаться и столковываться с крестьянами, устроены были для последних дешевые квартиры. Затея, однако, не удалась, так как Ерогин оказался человеком неподходящим, да вдобавок и весьма ограниченным. Мужики скоро от него отхлынули и попали в другие тенета»24.

Этот эпизод автор, похоже, излагает однобоко. Из других источников видно, что он и сам имел самое прямое отношение к попытке «обработать» мужиков.

Как видно из дневников А. В. Богданович, вопросу о квартирах для депутатов-крестьян власти придавали большое значение, к делу были подключены руководители Министерства внутренних дел, петербургский градоначальник. Дело поддержал премьер. В салонах оживленно обсуждали все детали начатого за две-три недели до открытия Думы.

16 апреля Богданович записывает: «Из разговора Лауница В. Ф. (петербургского градоначальника) про Дурново вывела заключение, что у него не все творится так, как бы следовало, что его взял в руки Крыжановский, его товарищ, вернопреданный Витте, который действует только согласно приказаниям Витте. После того как Лауниц, по его словам, четыре раза обращался к Дурново насчет квартир для членов Думы — крестьян, на днях Дурново ему сказал, что получил письмо от Гучкова из Москвы насчет этих квартир и что надо их устроить. В тот же вечер Лауниц распорядился, чтобы это было сделано, и квартиры на другой день были готовы — для малороссов была найдена квартира с обычной им обстановкой, для белорусов — тоже и т. д. На другой день Лауниц доложил об этом Дурново, который ему сказал, что он поспешил, что про это дело квартир он переговорил с Крыжановским, который взялся за него, что потребовалось много денег, которых у Дурново нет, поэтому Крыжановский был у Витте, который уже дал на квартиры 140 тыс. рублей, на эти деньги уже наняты роскошные квартиры. Нашумели с этим делом на весь околоток, чего следовало избежать. К этим квартирам Крыжановский приставил чиновника. Все эти квартиры будут отдаваться даром членам Думы. Лауниц высказал Дурново и Крыжановскому, что при этих условиях он отказывается от задуманного им плана квартир, а то, что придумано Крыжановским, никуда не годится. Как у вас тупо распоряжаются! Вечером Лауниц сказал, что Дурново отстранил Крыжановского и дело это наладилось» (курсив мой. — А. С.)25.

Через четыре дня новое уточнение: «Пока еще не выяснено насчет Витте окончательно — уходит ли он или остается. История с домом, нанятым Крыжановским с чиновником Ерогиным для членов Думы, разбирается теперь либеральной прессой в смысле гнусной правительственной опеки. Все приехавшие члены Думы отказались от предложенных им даровых квартир, желают самостоятельно и поместиться, и действовать. Ходят слухи, что Горемыка уже формирует кабинет. Назначение Горемыки не считается серьезным, говорят, что он не Витте, qu’il ne peut pas faire tete a la Douma, что Дума его и весь его кабинет быстро сплавит. Идет теперь в министерстве двора рассуждение — быть ли царю на открытии Думы в порфире и короне или нет» (курсив мой. — А. С.).

«Вернемся к баранам». Похоже, дело с общежитием намеревались поставить на широкую ногу. В губернии, где особо было сильно влияние левых, оппозиционных партий, были посланы руководящие чины Министерства внутренних дел. Крестьян-депутатов Думы на беседы с прибывшими чинами вызывали через полицию повестками, что, естественно, сразу же вызывало подозрение. Некоторые губернаторы, например Столыпин в Саратове, осуждали всю эту затею. Дело получило громкую огласку. Крестьяне по прибытии в столицу получили от «доброжелателей» надлежащую информацию. Общежитие было прозвано «еропинской живопырней», крестьяне разбежались из него с громким непочтительным хохотом: «Еропинская живопырня» (историческая комедия в двух актах с эпилогом) поучительна.

На заре русского парламентаризма, на этапе становления «правовой государственности» правящая бюрократия смекнула: если нечего предложить народу для удовлетворения его нужд, надобно скупать на корню его представителей в парламенте.

В 1906 г. крестьянские депутаты («темные», «невежественные») эту затею с треском провалили. Работа Думы пошла по иному сценарию. Но вряд ли другой план действий принадлежал крестьянам-гостям в царских чертогах, скоро мы увидим, кто правил бал в Таврическом.

В свете провала «еропинской живопырни» представляются крайне преувеличенными и односторонними заявления многих кадетов, что крестьяне-депутаты по прибытии в столицу повели себя крайне неприлично, бражничали, ввязывались в ссоры с полицией. В семье не без урода, крестьянское застолье — это не банкет с осетриной и конституционными речами. В подобных «правдивых свидетельствах» просматривается месть за провал попыток «обработать» крестьян-депутатов в собственных интересах. Понятно и отношение крестьян к «господам-товарищам» по Думе. Понятно и объединение крестьян-депутатов в собственную фракцию трудовиков, начавшееся еще в преддумский сезон. В этом отношении впечатления крестьян-депутатов, полученные ими по прибытии в столицу в «живопырне», сыграли свою роль. «Господам в цилиндрах с древними дворянскими гербами мужики не верили, они верили в Бога и царя, от императора ждали всеобщего равнения», «всей земли, всей воли». Но мог ли полковник гвардии вывернуться из окружения, стать на позицию мужика, сделав крестьянское понимание справедливости, веры, мужицкий мир (артельной общности) отправным исходным пунктом своих реформ? Может быть, в подобных раздумьях и таится причина колебаний царя, которая так отчетливо просматривается? У автора нет завершенной этому оценки.

* * *

После окончания работы Особого совещания, приняв отставку кабинета Витте, царь дал ему прощальную аудиенцию. Создав новый кабинет, царь отдыхает в Петергофе, в Царском Селе, в своем любимом семейном Александровском дворце. В его дневнике отмечены частые приемы Трепова, доклады новых министров, так, 25 апреля («великолепный день, весна напоминает весну 1897 г.») царь принял Горемыкина и Столыпина. В эти дни царь много читает, часто катается на байдарке, проводит смотры гвардейских полков, принимает офицеров, одаривает их орденами, аксельбантами. В дневнике отмечены и царские заботы в связи с приближающимся открытием Госдумы. Мысли императора все более занимает скорое ее открытие. Как видно из дневника, прежде всего царское внимание привлечено к парадной, протокольной стороне церемонии встречи с Думой. Уже 15 апреля, то есть сразу после окончания Особого совещания и в день отставки Витте, император записывает: «убил трех глухарей», «имел три доклада». «Была гроза с градом», к завтраку был приглашен министр императорского двора барон Фредерикс. «Долго втроем говорили о церемонии открытия Думы» (курсив мой, но охотничий успех выделен самим императором. — А. С.)26.

Уточнялся церемониал встречи: быть ли царю в порфире или короне, что внести в тронную речь. Живое участие приняла в обсуждении императрица. Великие княжны, императрица-мать шили специальные платья («в русском стиле»).

К этой энергичной деятельности были привлечены соответствующие службы. Одним словом, мерили, шили, примеряли, кроили и перекраивали, примеряли жемчуга, алмазы и бриллианты. Придворные разнесли новости по всей столице. «Москва слухами полна». Но и Питер тоже. В искренность увлечений императрицы русскими древностями, стилем, нарядами боярышень молва не верила. «Гессенской мухе» этого не дано понять, почувствовать, высказать. К этому еще добавляли, что не то время на дворе, чтоб устраивать пышные торжества, есть и другие заботы, поважнее. Время шить не парадные, а траурные одежды. Эхо этих голосов, ропота слышится в записях К. Р. А он ведь искренне любил августейшую семью.

17 апреля великий князь пишет, что императрица Александра Федоровна вместе с бароном П. П. Корфом (церемонимейстером) «сочиняет церемониал открытия Государственной Думы, которому будет придана возможная пышность. Дамы в русских платьях; государь взойдет по ступеням на трон в Георгиевском зале Зимнего дворца, императрицы займут особо приготовленные для них места. Государь прочтет тронную речь. Аликс говорила, что в составлении церемониала старается не подражать западным образцам, а согласовать его с русскими обычаями. Но я смею сомневаться, — замечает К. Р., — чтобы эти обычаи были ей слишком хорошо известны, да и как связать их с парламентом?». Князь-поэт как в воду глядел. Церемонию создали, замечает он, по прусскому образцу. «Все как у кузена Вилли при открытии рейхстага».

Императрица, сочиняя церемониал, планирует прибытие царской семьи из Петергофа в Петербург на яхте к самому Зимнему дворцу. Но это было оспорено ввиду возможности дурной погоды, что осложнит положение «дам в русских платьях». Был поднят вопрос, «как быть государю на открытии, в короне или порфире, граф Фредерикс обсуждал этот вопрос с великими князьями и царицей, сходились все более к решению, что быть Николаю II в порфире».

Решался в эти дни и вопрос о том, где «лучшим людям» заседать. Была образована комиссия по осмотру всех больших залов (Дворянского собрания, филармонии) и даже дворцов (Гатчинского, Таврического и др.), чтобы выбрать временные помещения для заседаний Думы, а затем построить специальный думский комплекс. Но вопрос о сооружении последнего был снят по ознакомлении с Таврическим дворцом, который как нельзя лучше подошел для этих целей.

Дворец, в котором собрались размесить первое русское представительное собрание, был построен Екатериной II для знаменитого Потемкина, «князя Таврического», в неоклассическом стиле, введенном в России архитектором Камероном, по проектам которого воздвигнуто большинство крупных зданий в Петербурге в конце XVIII и в начале XIX в. Таврический дворец, один из лучших в столице, расположенный среди обширных садов, был свидетелем многих легендарных празднеств, устраиваемых тайным супругом царицы, позже дворец являлся резиденцией императора Александра I, но уже больше полувека он оставался незанятым и его великолепные залы употреблялись для торжественных исторических выставок, а сады были открыты для гуляния публики. Там зимою сооружались ледяные горы и каток на озере. Несколько раз в неделю небольшой кружок лиц, состоящий из членов императорской фамилии и их гостей, собирался там.

Таково было это место, связанное с яркими воспоминаниями о былых днях и предназначенное теперь для заседаний первой русской Думы; переделки, произведенные для того, чтобы приспособить потемкинский дворец к новому использованию, только немного изменили его, и, хотя некоторые удобства, свойственные другим европейским парламентам, отсутствовали, все же помещение, предоставленное депутатам русского народа, имело весьма импозантный вид.

Зал полуциркулярный с огромными окнами, намеченный для заседаний Думы, служил раньше зимним садом и был громадных размеров: внутреннее его устройство было скопировано с французской палаты депутатов; приподнятая трибуна председателя возвышалась над местом оратора, и оба находились напротив того амфитеатра, в котором были размещены кресла депутатов. Министерские места не были, однако, расположены в первом ряду, как во Франции, но направо от председательской трибуны, лицом к депутатам. Были ложи для высочайших особ, дипломатического корпуса, членов Государственного Совета и ложи прессы. (В царской ложе император никогда так и не был. Его примеру следовали члены императорской фамилии. — А. С.)

Отметим и запомним эти детали. Устройство зала, в котором происходят заседания, и внешняя форма дебатов оказывают большое влияние на работу. Когда образовалась Дума, правительство очень желало ввести порядки, принятые в земских собраниях. Царь-освободитель, образуя их, несомненно, полагал, что они явятся эмбрионом будущего политического представительства нации. Земские собрания не имели трибун; члены заседания, произнося речь, говорили с места, обращаясь лицом к председателю, а не к собранию, как это принято в английской палате общин. В результате ораторы не имели возможности наблюдать за впечатлением, которое производит их речь, и дебаты носили характер чрезвычайно спокойный, как бы домашний. Если бы такой же порядок был принят в Думе, многие присутствовавшие в заседаниях члены, бывшие гласные (выборные члены земских собраний и городских дум в Российской империи со второй половины XIX в.) земства, сообщили бы своим коллегам свойственную им умеренность в ораторских выступлениях. Всем известно, что самый факт произнесения речей с трибуны вызывает у оратора прилив красноречия, которое часто производит глубокое впечатление на аудиторию, некоторые современники даже писали, что, будь вопрос о методе произнесения речей выдвинут на первый план в Думе 1906 г., известные лица, обладающие демагогическими склонностями, не имели бы успеха среди более серьезных и умеренных депутатов.

Любопытно отметить, что правительство само виновато в этих печальных последствиях, пишет А. Н. Извольский^27.

Перед открытием Думы один из крупнейших чиновников — А. Ф. Трепов (статс-секретарь Государственного Совета, позже был несколько недель председателем Совета министров) был отправлен по всем европейским столицам с целью изучения порядка различных парламентских заседаний. Трепов вернулся из своей поездки с готовым планом, основанным на том, что он наблюдал в Париже, и это было принято правительством без всякой критики. Очень простая мысль о продолжении порядка, уже практиковавшегося земскими собраниями, не пришла в голову русским бюрократам, или, точнее сказать, их нерасположение к этим собраниям, которые они рассматривали как рассадник революции, побудило их пренебречь этим порядком.

В этом деле, как — увы — во многих других, русская бюрократия проявила отсутствие понимания не только психологии представительных собраний вообще, но даже духа своего собственного народа. Столкновения между бюрократическим правительством и народным представительством начались, как известно, с первых же заседаний Думы и повели к ряду конфликтов.

Наступил наконец торжественный день встречи императора с народными представителями. Избранный местом встречи Зимний дворец был охвачен гвардейскими полками в полной парадной форме, на площадях и улицах стояли шпалеры не только войск, но также и полиции, и жандармерии в пешем и в конном строю, целевое назначение воинства не совсем ясно, то ли задействовали его в парадных, то ли в иных охранных целях.

Приводим описание торжеств по дневнику великого князя Константина Константиновича:

«Громадный съезд у дворца, вся набережная запружена экипажами. Члены царской фамилии подъезжают к малому государеву подъезду. К другим прибывают депутаты, сенаторы, члены Госсовета, для каждой группы свой подъезд. Члены семьи, великие князья собираются в Николаевском зале. Все „великие“ налицо. Иные прибыли специально из-за границы. Около 2 часов прибывает августейшая семья. Император был в преображенском мундире, императрица Мария Федоровна в белом атласном платье „русским опушенном соболем“, императрица Александра Федоровна в белом с золотом с диадемой из огромных жемчужин Екатерины II. Шествие направилось в Георгиевский зал из концертного. Во главе его несли императорские регалии — печать, меч, знамя, державу, скипетр и корону. За ними следовал государь, за ним обе императрицы рядом, а потом все великие князья и княгини попарно.

В Тронном зале великие княгини отделились и прошли через Романовскую галерею в Георгиевский зал на особо приготовленное императрицам возвышенное место по правую сторону от трона. Великие князья за царской четой вышли в Георгиевский зал через галерею 1812 г. Когда их величества приложились к кресту, митрополит Антоний начал молебен перед лежавшей на аналое иконой Спасителя, привезенной из часовни Петра Великого. Налево стояли члены Государственного Совета, направо члены Думы. Отошел молебен. Государь остался стоять посреди зала. Певчие и младшее духовенство стали выходить из зала, унося с собой икону, аналой и подсвечники. Императрицы направились к своему месту, где уже были великие княгини.

Мы — великие князья — прошли мимо государя и расположились по трем нижним ступеням, ведущим к трону, между ним и возвышением для императриц и великих княгинь. Тут же на ступеньках стояли и несшие царские регалии. Когда все заняли свои места, государь медленно и величественно направился к трону, взошел по красным его ступеням и сел на престоле. Через спинку трона была наброшена царская порфира. По знаку государя министр двора взошел по ступеням, с низким поклоном подал бумагу. Государь взял ее, отдав Фредериксу свою шапку, а потом встал, сделал шага два-три вперед и громко, внятно, медленно стал читать свою речь. Чем дальше он читал, тем сильнее овладевало мною волнение, слезы лились из глаз.

Слова были так хороши, так правдивы и звучали так искренно, что ничего нельзя было бы добавить или убавить… Закончил царь свою речь словами: „Бог помощь мне и вам!“

Тем же порядком шествие двинулось обратно»28.

Вот впечатления «героя дня» занесенные в дневник:

«27-го апреля. Четверг.

Знаменательный день приема Госуд. Совета и Госуд. Думы и начала официального существования последней. Мама приехала в

8 час. из Гатчины и отправилась с нами морем в Петербург. Погода была летняя и штиль. На „Петергофе“ пошли к крепости и оттуда на нем же к Зимнему. Завтракали в 111/2. В час и 3/4 начался выход в Георгиевскую залу. После молебна я (сказал) прочел приветственное слово. Госуд. Совет стоял справа, а Дума слева от престола. Вернулись тем же порядком в Малахитовую. В 3 часа сели на паровой катер и, перейдя на „Александрию“, пошли обратно. Приехали домой в 41/2. Занимался долго, но с облегченным сердцем, после благополучного окончания бывшего торжества. Вечером покатались».

Наутро царь пишет: «Выспался хорошо. Ночью шел небольшой дождь, день был жаркий. Принял новых министров: генерала Н. К. Шауфуса — путей сообщения, Извольского — иностранных дел, Стишинского — землеустройства и земледелия и Шванебаха — госуд. контролера. Завтракал д[ядя] Алексей. Принял еще выбранного вчера председателем Думы — Муромцева. Гулял. Читал. Прошла сильная гроза, освежившая воздух».

От скупых дневниковых записей веет авторское чувство исполненного долга. Взят еще один барьер, выдержал, не сломался, столкнувшись с «лучшими людьми», и слышится все же какое-то разочарование: случившееся не оправдало его надежд. Царь был не одинок в проявлении подобного скепсиса. Вот мнение внимательного, вдумчивого современника и еще одно элитное свидетельство о великом торжестве.

«Я видел их, когда они съезжались, — пишет Н. Врангель. — Какая смесь одежды и лиц. Поляки в кунтушах, восточные халаты и чалмы, священники, каких в городах не видать, дерзкие развязные волостные писари из разночинцев, сельские учителя, самоуверенные интеллигенты; крестьяне, удивленные сами видеть себя в роли законодателей. Знакомые всему Петербургу общественные деятели, краснобаи, многие депутаты явились демонстративно одетые в затрапезные платья»29.

Обратим внимание на это описание. Оно о многом говорит.

Барон Н. Врангель, как и многие другие современники, утверждает, что царь был возмущен поведением некоторых депутатов, подчеркнуто демонстрировавших непочтение к монархии, явившихся в дорожных, охотничьих костюмах, что императрица, «потрясенная подобными выходками, не сдержала слез, а Николай II, не сдержав гнева, заявил: „Я им этого никогда не забуду!“». Возможно, так и было. Во всяком случае, ответный визит царя в Таврический дворец состоялся через десять лет.

Однако, выдерживая протокол, император на следующий день, 28 апреля, дал аудиенцию председателю Думы С. А. Муромцеву^30.

Записи великого князя, поэта и президента Академии, передают и глубокое впечатление его от торжества, но и тревогу и даже разочарование императорской фамилии в Думе после первого же ее заседания, не оправдавшего августейших надежд.

«Председателем Государственной Думы избран Муромцев. О, какое томление духа и сколько опасностей за будущее возбуждает эта Дума! Не будет ли она терять время в пустой болтовне крайнего направления, пренебрегая делом? Чего доброго ждать от так называемых „лучших людей“, от якобы представителей народа, от желанной Государственной Думы, когда немедленно по ее открытии, когда был ею избран в председатели Муромцев и еще до его вступительной речи, по его приглашению, вышел на кафедру мерзавец Петрункевич, потребовавший от правительства амнистии всем находящимся в заключении политическим преступникам, и это требование не только принято единогласно, но и покрыто рукоплесканиями? Если бы Дума занялась благоустройством крестьянства и нуждами просвещения, можно было бы надеяться, что она будет делать дело. Но по началу уже видно, что этого не будет.

Хороши и представители науки, избранные в Государственный Совет, между прочим — мои академики. Лаппо-Данилевский и Шахматов; тотчас по избрании они отправляются в Городскую Думу депутацией, требуя работы для безработных. Если такую глупость делают ученые, то чего же ждать от невежд»31. Видно, взволнованный князь терял обычную сдержанность и выверенность выражений.

Но это все впечатления членов императорской фамилии, придворных, знати, так сказать, элитная оценка события. А как все это выглядело и воспринималось публикой, как оценивалось в обществе, попробуем дать непарадное описание.

Примечания

1 Известный историк Г. В. Вернадский пишет, что в Москве всеобщая забастовка переросла в вооруженное восстание, возглавляемое партийными отрядами боевиков, на улицах были построены баррикады. В начале восстания, возможно, имела место и полицейская провокация. Часть оружия, которым были вооружены московские рабочие, видимо, поступила от агентов полиции. Хотя правительство знало о планах восстания, в Москве оказалось очень мало войск. Министр внутренних дел Дурново, всегда энергичный и предусмотрительный, в данном случае, несмотря на настояния Витте, не предпринимал никаких шагов. Уличные бои продолжались в Москве целую неделю, после чего все же из Петербурга прибыло подкрепление. Восстание было сразу же подавлено. Один из жилых рабочих районов Москвы пострадал от артиллерийского обстрела (Вернадский Г. В. Ленин — красный диктатор. М., 1998. С. 80–82).

2 В дневнике царя не отмечено это событие. Но, видимо, с этим связан прием царем 21 апреля Сольского, Горемыкина, Шипова, а на следующий день генерала Трепова. Это главные лица конституционной драмы во всех ее актах, этапах. См.: Дневники императора Николая II. С. 310–311.

3 Законодательные акты переходного периода. 1907–1908. СПб., 1909. С. 7–8.

4 Таганцев Н. С. Пережитое. С. 107–111. Здесь полностью приведен текст «Основных положений комиссии».

5 Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 300–307.

6 Законодательные акты переходного периода о политических свободах, статей о равноправии всех вероисповеданий. С. 24.

7 Право. 1906. № 17. 30 апреля. Основные законы. Редакционная статья.

8 С. Ю. Витте дает эту же дату, подчеркивая, что были промедления, задержка с обнародованием законов и только его вмешательство (по звонку Трепову) покончило с колебаниями. «27 апреля законы были опубликованы с некоторыми незначительными изменениями» (Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 305).

9 Гессен И. В. В двух веках. Жизненный отчет // Архив русской революции. Т. 22. С. 226.

10 Гессен особо отмечает мастерство «замечательного оратора» кадета Ф. И. Родичева, который «речей не готовил, всегда выступал экспромтом, обстоятельства дела знал поверхностно, но его взволнованная речь сопровождалась энергичными широкими взмахами рук, била по слушателям как удары молота». Запомним эту характеристику, эти жесты рук. Также вскоре Родичев предстанет и на думской трибуне (см.: Гессен И. В. Указ. соч. С. 226).

11 Булгаков был глубоким критиком капитализма, поборником социальной справедливости, однако марксизм определил как «социал-буржуйство», «капитализм наоборот», отмечал его экономический детерминизм, бездуховность. По его мнению, только христианство дает социальную духовную основу, освобождает его от мещанства, вещизма (Булгаков С. Н. Героизм и подвижнечество // Вехи. 2-е изд. М., 1909. С. 227).

12 Менделеев П. П. Свет и тени в моей жизни… С. 100.

13 Гурко В. И. Министерство графа С. Ю. Витте. С. 90–92, а также: Власть и реформы. С. 531.

14 А. С. Стишинский был товарищем министра внутренних дел в 1899–1904 гг., имел недобрую славу «подручного Плеве». Активный противник Витте, депутат Первой Думы. В. И. Гурко — сын известного фельдмаршала, товарищ министра внутренних дел Дурново в кабинете Витте. Автор нескольких записок о «хуторизации», общественная молва, как отмечено в дневнике Богданович, считала, что Гурко «съест» Стишинского, а Столыпин — премьера. Эксминистр земледелия Никольский говорил: «Назначение Стишинского прямо печально. Гурко продаст Россию в аграрном вопросе. Стишинский защитить не сумеет, перед Гурко Стишинский всегда пасует». Запись за 21 апреля. С. 379–380. Крыжановский С. Е. Указ. соч. // Вопросы истории. 1997. № 4. С. 110.

15 5 февраля 1906 г. Богданович записывает: «Стишинский говорил про нахальство Витте, как он в заседании Гос. Совета, когда вопрос шел о ссудах крестьянским и дворянским банкам, обратился к присутствующим с речью о проекте Кутлера насчет отчуждения земель, и при этом сказал, что этот проект привезен был как мысль одним из генерал-адъютантов, который был послан усмирять аграрные беспорядки гипнозом (то есть царем), был внушен одному из министров (Кутлеру), что рассматривался в Совете министров, все министры были против этого проекта, но сам он, Витте, был ни за, ни против, так как бывают случаи, когда отчуждение является необходимостью, как, например, чересполосица, водопои и проч. При начале своей речи Витте сказал, что отчет Гос. Совету он не обязан давать в своих действиях как глава государства, что обязан его давать только царю и своей совести. В конце же речи он сказал, что Кутлер оставляет государственную службу. Затем он назвал два имени генерал-адъютантов, которые якобы привезли этот проект, — Струкова и Дубасова. По мнению Стишинского, проект Кутлера провалил германский император Вильгельм, который виделся с Коковцовым, когда тот проезжал через Берлин (Минфин возвращался из Парижа после заключения огромного займа). Вильгельм спросил Коковцова насчет этого проекта, Коковцов отвечал, что, кажется, он отложен. На это Вильгельм сказал, что знает, что проект усиленно разбирается, и поручил Коковцову передать царю, что если этот проект будет решен утвердительно, то тогда Вильгельм не будет знать, что ему делать с германскими социалистами. Тоже помогли провалу этого проекта две статьи „Киевлянина“, Пихно, где он резко разбирает проект и циркуляр Кутлера» (с. 365). Упоминаемые в записи лица: Струков — генгерал-адъютант, крупный помещик Екатеринославской губ., Дубасов Ф. В. — адмирал, в 1905 г. руководитель карательных операций против крестьян в Черниговской, Полтавской, Курской и др. губерниях. В декабре 1905 г. расстрелял на Пресне из орудий «живое кольцо». Пихно Д. И. — профессор Киевского университета, крупный экономист, редактор «Киевлянина», популярной монархической газеты, член Государственного Совета, руководитель киевских «черных сотен», отчим депутата Думы В. Шульгина.

16 Совет министров Российской империи. 1905–1906. С. 204–209, 448–467, 314; См. также: Сидельников С. М. Аграрная политика самодержавия в период империализма. М., 1980. С. 66–72.

17 Дневник А. В. Богданович. С. 350–358.

18 Былое. 1917. № 4. С. 232–238. Эти подходы кадетов проявились позже уже в Думе. На выборах они, естественно, выдавали себя за противников помещичьего землевладения.

19 Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 336–337.

20 Менделеев П. П. Свет и тени в моей жизни… С. 124–126.

21 Гурко В. И. Министерство графа С. Ю. Витте. С. 92.

22 См.: Смирнов А. Ф. Николай II и мужики // Слово. 1998. № 1.

23 Совет министров. С. 449. В письме к Витте 21 ноября 1906 г. эксминистр просвещения граф И. И. Толстой вспоминал: «Это был какой-то кошмар по количеству и разнообразию работы и по общей неблагодарности. <…> крестьянский и аграрный вопросы не были решены… были основательно подготовлены…» См.: Власть и реформы. С. 534. Авторы уточняют: подлинник письма — в бумагах Витте в Бахметьевском архиве Колумбийского университета в Нью-Йорке.

24 Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 4. С. 122. В. Д. Набоков (1869–1922) — профессор права, один из лидеров кадетов, особо близкий к Милюкову. Депутат Первой Думы, пользовался популярностью среди крестьян. Позже управделами Временного правительства. В эмиграции соратник Милюкова, которого во время покушения спас от смерти, заслонив собственной грудью. Его сын Владимир стал прославленным писателем. А. Ф. Аладьин — депутат Думы от крестьян Саратовской губернии, лидер трудовиков, его близость к кадетам подтверждают и другие современники, но это не лишило депутата-трудовика самостоятельности. М. М. Ерогин — белостокский уездный предводитель дворянства, земский начальник, полковник в отставке, депутат Думы.

25 Дневник А. В. Богданович. С. 377–379. Записи за апрель 1906 г.

26 Дневники императора Николая II. С. 310. Подчеркнув эти слова, царь, видимо, шутил, развлекался, за один доклад (утомление!) один глухарь (отдых!).

27 Извольский А. П. Воспоминания. М., 1968. С. 62–63.

28 Из дневника Константина Романова // Красный архив. 1931. Т. 2 (45). С. 118–119.

29 Врангель Н. Е. Воспоминания. От крепостного права до большевиков. Берлин: Слово, 1924. Т. 1. С. 194. Автор — потомок фельдмаршала Швеции, урожденный Ганнибал, в родстве с боярским родом Пушкиных, крупный нефтепромышленник, был связан с концерном Нобеля, отец генерала от кавалерии П. Н. Врангеля — вождя Добровольческой армии.

30 Дневники императора Николая II. С. 312.

31 Из дневника Константина Романова. С. 119. Вечером этого исторического дня А. В. Богданович заносит в свой знаменитый дневник:

«Сегодня открытие Думы, творится великий исторической переворот в земле русской — царь как будто хочет уверить и себя и всех, что остается самодержавным, а на самом деле — нет.

Дума только что успела открыться, только что вошла в зал заседаний, еще не выбрала председателя, как уже явилась протестующая требовательная речь Петрункевича об амнистии всех политических. Сегодня нам многие говорили, что царь, когда шел в зал, был очень удручен, расстроен. Молодая царица — тоже, лицо у нее было все в красных пятнах. Царица-мать лучше собою владела. Но когда царь вошел на трон, когда читал речь, тогда он овладел собой и своим голосом и читал громко, внятно.

Пришла m-me Кауфман, жена теперешнего министра народного просвещения. Плачет, что ее муж попал в министры. Но может она спокойно говорить».

Заметим, что преддумский сезон — своего рода звездный час салона генеральши Богданович. По отзывам современников, за завтраком у церковного старосты обсуждали не только новости, но и кандидатуры новых назначений.

Первая Дума

Первый председатель

В солнечный весенний день 27 апреля император принял в Зимнем дворце членов Государственной Думы и Государственного Совета. На приеме согласно протоколу и традиции присутствовали придворные чины в мундирах, усыпанных орденами; на левой стороне Георгиевского зала вдоль белых с позолотою стен толпились депутаты Думы в сюртуках и крестьянских поддевках. После исполнения государственного гимна и молебна император прочел свое приветственное слово. Газеты наутро окрестили его «тронною речью», при дворе не понравился этот «конституционный термин». Николай II говорил, что попечение о благе народа побудило его «призвать к содействию в законодательной работе выборных от народа». Он приветствовал народных избранников как «лучших людей». Выразил надежду, что они отдадут все силы самоотверженному служению Отечеству для выяснения нужд крестьянства, просвещения народа, развития его благосостояния, духовного величия и благоденствия государства. Особо было подчеркнуто, что для всего этого «необходим порядок на основе права».

В общих чертах была начертана программа обновления облика Русской земли, возрождения ее лучших сил. Слово императора произвело сильное впечатление на присутствовавших, раздались крики «ура», у многих на глазах появились слезы^1.

Даже оппозиционно настроенные думцы считали ее продуманной, хорошо написанной и еще лучше произнесенной. Но по выходе из дворца депутаты и сенаторы попали в совершенно иной мир. Толпы народа (не только интеллигенция, но и мастеровые в рабочих блузах), приветствуя своих избранников, кричали: «Амнистия!» Когда пароход с депутатами проплыл по Неве в сторону Таврического дворца, по берегам собравшиеся толпы требовали также амнистии. Из окон тюрьмы Кресты, расположенной вблизи берега, махали красными платками и тоже кричали: «Амнистия!» Эти встречи, эти требования произвели на думцев огромнейшее воздействие.

В Таврическом дворце состоялось официальное открытие заседаний Думы. Кратким приветственным словом заместителя председателя Государственного Совета действительным тайным советником Э. Фришем начало работы было провозглашено. Работа началась с выборов руководства Думы: председателя, его заместителей, секретаря и его замов. Подавляющим числом голосов (426 из 435) был избран профессор государства и права Московского университета, один из лидеров кадетской партии Сергей Андреевич Муромцев (видный деятель земского движения). Выбор Муромцева был предопределен доминирующим положением кадетской партии. Она, несомненно, лидировала на выборах, чему способствовал бойкот со стороны левых радикалов. Кадеты получили значительную часть голосов социалистов. «Мы на этот раз оказались счастливее в товарищах своих, их уход с арены избирательской борьбы оставлял для нас место свободным», — вспоминает П. Н. Милюков^2. Кадетов в Думе в начале было около одной трети депутатов (153 человека), затем к фракции примкнуло еще несколько человек и она возросла до 179 депутатов (37,5 %). Близко к кадетам были депутаты от двух партий: «мирное обновление» (граф Гейден) и партия демократических форм (профессор М. Ковалевский). Слева от кадетов были трудовики (197 человек). Но ее «вожди тянули в разные стороны». Половина их тянулась к кадетам, это, по словам Милюкова, была прогрессивная часть крестьянских депутатов. Но многие «независимые» слишком боялись начальства и вели себя достаточно беспринципно. И все же кадеты вели за собой большинство депутатов, в ряде случаев они получали поддержку и от «друзей слева» (эсеров и эсдеков).

Заняв место председателя, Муромцев предоставил слово старому земцу (также члену ЦК кадетов) И. И. Петрункевичу, который в яркой сжатой речи потребовал немедленной политической амнистии: «Свободная Россия требует освобождения всех, кто пострадал за свободу!»3

И только после этой декларации вступительное слово произнес председатель Думы, он подчеркнул необходимость «уважения прерогатив конституционного монарха» и еще более — прав Думы, вытекающих из самого существа народного представительства. Это было точное определение новой государственной формы Российской державы.

Обращаясь к залу 27 апреля 1906 г., председатель Муромцев сказал: «Кланяюсь Государственной Думе. Не нахожу в достаточной мере слов для того, чтобы выразить благодарность за ту честь, которую вам, господа, угодно было мне оказать. Но настоящее время — не время для выражения личных чувств. Избрание председателя государственной Думы представляет собой первый шаг на пути организации Думы в Государственное учреждение. Совершается великое дело; воля народа получает свое выражение в форме правильного, постоянно действующего, на неотъемлемых законах основанного, законодательного учреждения. Великое дело налагает на нас и великий подвиг, призывает к великому труду. Пожелаем друг другу и самим себе, чтобы у всех нас достало сил для того, чтобы вынести его на своих плечах на благо избравшего нас народа, на благо Родины. Пусть эта работа совершится на основах подобающего уважения к прерогативам конституционного монарха (гром аплодисментов) и на почве совершенного осуществления прав Государственной Думы, истекающих из самой природы народного представительства (гром аплодисментов)»4.

Вступительная (и единственная) речь первого председателя Думы — образец парламентского, математически выверенного и в чеканных формулах выраженного ораторского искусства. Все сказано, и как сказано, буквально в нескольких фразах, последовательно развивающих мысль Трибуна. Поклон Думе выражает связь председателя с глубинными стихиями, святыми традициями народной жизни, его уважение к освященным веками обычаю, народом любимому слововыражению душевных порывов. Этот «поклон Думе» дороже иных трактатов о тайнах русской души. В этом утонченном знатоке западного конституционного права, ценителе Античности билось русское сердце. Его речь далее дает четкое определение послеоктябрьского правового поля, очерчивая отведенное в нем место Государственной Думы и ее роль как «постоянно действующего, на неотъемлемых законах основанного законодательного учреждения». Четко сформулирована основная задача Думы и каждого депутата — работать «на благо родины», «на благо избравшего нас народа». Наконец, — и это, наверное, главное, — дано определение государственного строя рождающейся России, глубокое понимание, четкое определение двух ветвей государственной власти — исполнительной и законодательной. Высокое предназначение Думы накладывает на нее как целое и на каждого депутата в отдельности высокую ответственность и ставит их в определенные рамки, очерченные законом. Все депутаты, как народные избранники и представители, должны постоянно об этом помнить, хранить, защищать, оберегать свое личное и общественное достоинство. Блюстителем и хранителем этих прав Думы и ее депутатов является председатель. Он ведет работу Думы в границах, законом указанных, следит, чтобы вся работа совершалась на уровне, отвечающем исключительно высокому рангу Думы; председатель обеспечивает свободу мысли, мнений, ограждает права меньшинства, не допуская «тирании» большинства, следит за тем, чтобы борьба мнений, прения не перерастали в столкновения страстей, в борьбу личных амбиций, не превращались во взаимные оскорбления депутатов, личные нападки. Словом, на председателе лежит ответственность поддерживать между депутатами взаимное уважение, культивировать дух сотрудничества и совместными усилиями беречь Думу. Муромцев указывает на необходимость со стороны «Думы народного гнева» считаться с реалиями, работать над законами «на основах подобающего уважения к прерогативам конституционного монарха» — это с одной стороны, а с другой — трудиться на почве совершенного осуществления прав Государственной Думы, истекающих из самой природы народного представительства.

Итак, Отечество, Россия — это отныне конституционная монархия. И надо, уважая права императора, Основными законами признанные, постараться придать Думе облик, достойный законодательного органа.

В день произнесения этой речи председатель хорошо знал, что Дума еще не обладает всей полнотой прав, истекающих из природы народовластия. Вся последующая двухмесячная, без отдыха и часто и без сна, деятельность Муромцева свелась к осуществлению этих, им же очерченных, задач Думы и ее председателя.

Следует отметить принципиальную важность формулы Муромцева о «прерогативах конституционного монарха». Четкого определения характера российской государственности, ее сути, форм, не содержалось ни в одном из законов, определявших постоктябрьский режим. Значительно было уже само преувеличенное внимание авторов Основных законов к прерогативам монарха, сохраняющего за собой титул самодержца, права державного вождя и повелителя. Конечно же, не случайно нигде не раскрывалось, что означает самодержавный (без приставки «неограниченный») и каковы права «исторической» власти в отношении к Государственной Думе. Ведь и в акте «Учреждение Государственной Думы» ее компетенция формулировалась весьма общо, неопределенно и противоречиво. С одной стороны, признавалось вроде ее право самой определить регламент своей работы, уточнить весь порядок законотворчества, а с другой — из ее ведения заранее изымались многие важнейшие сферы жизни, ограждались от ее «посягательств» огромные пласты управления.

Не случайно на протяжении всего десятилетия «русского парламента» то и дело на заседаниях Думы и еще чаще и острее в прессе шли острые споры о характере государственного режима. Либерально-оппозиционные депутаты и публицисты налегали на слова «конституция, парламент, народное представительство»; правые же, наоборот, подчеркивали самодержавные права императора. Эта словесная дуэль показательна. Но гораздо важнее этой полемики другое; а именно: в правовых актовых документах не отражено, не закреплено определение власти как конституционной. И сделано это, конечно, не без умысла. С. А. Муромцев позже отметил, что только раз, еще во времена кабинета Витте, в каком-то официальном документе мелькнуло объяснение, что термин «самодержавия» равносилен «единодержавию», то есть старому изначальному определению титула государя всея Руси как, во-первых, независимого суверенного властелина, а не какого-то данника орды, вассала Хазарского каганата, во-вторых, это олицетворение единства Русской земли, единодержавия как антитеза удельному сепаратизму. Пояснение это, в справке полуофициального характера, не покрывало отсутствие закона, точного определения режима именно как конституционного. И в этом плане попытка председателя Первой Думы ввести в действие, официально закрепить термин «конституционный монарх» имела, конечно, принципиальное значение. Однако сам пмператор придерживался другого мнения, неоднократно публично во время официальных приемов делегаций подчеркивал, что осуществляет самодержавную власть «как встарь»5.

Четко определялся характер и задачи Думы, ее председатель больше речей в ней не произносил. Это вытекало из его своеобразного, не всеми разделяемого, но, в сущности, глубоко верного, нравственного понимания сути Думы как народного представительства. Депутаты, как избранники народные, должны выражать интересы, мнения, взгляды и суждения своих избирателей. Им предоставляется самая активная законотворческая роль. Председатель же не включает себя лично в число этих активных законотворцев; он отрекается в их пользу от всего личного, стоит вне и выше партийности, он не имеет права поддерживать любые предложения, тем более вносить их от себя, ибо он не может стать орудием борьбы одной из партий, фракций. Он является выразителем, блюстителем парламента как целого, ему нельзя раздробляться, он должен сосредотачиваться. Председатель берет на свои плечи всю ответственность, чтобы Дума была подлинным органом народного представительства. Парламент, по убеждению Муромцева, стоит на вершине государственной жизни рядом с Государственным Советом и непосредственно вслед за конституционным монархом и выше кабинета министров. Дума должна совместно с Госсоветом и монархом осуществлять законодательство и, одновременно, контролировать управленческие структуры, начиная с правительства, право надзора, зафиксированное в Учреждении Государственной Думы, он понимал как ее право контролировать правительство и в этом сразу же столкнулся с противодействием императора и его министров.

На председателе, по убеждению Муромцева, лежит и высокая обязанность поддержки достоинства Думы вовне, в отношениях ее к государю, правительству, министрам, руководителям иных ведомств и учреждений. Муромцев своим заявлением о прерогативах конституционного монарха, а еще более всем своим поведением показывал пример уважения к державной власти и требовал такого же уважения Думы со стороны всех правительственных органов. Он отказался сделать первым визит председателю Совета министров Горемыкину именно по этим соображениям — четко заявить о высоком ранге Думы во всей системе власти. Этот шаг Муромцева вызвал споры, осуждения, не был понят даже некоторыми конституционалистами.

Милюков, например, считал, что Муромцев слишком подражал французскому парламентаризму, которого в России не было. Французский премьер ответствен перед парламентом, он его ставленник и ему подотчетен, подответствен. Но поскольку в России существует императорское правительство, государем лично назначаемое и руководимое, то, рассудил Милюков, Горемыкин прав, а Муромцев нет^6.

Представляется все же, что правда была на стороне Муромцева. Конечно, в России исполнительская власть Думе (парламенту) не подчинена, и все же она ниже Думы. Ведь правительство обязано повиноваться закону, а Дума есть соучастник создания закона; Дума одна из трех взаимосвязанных составных частей законодательной власти, при всей ущербности, неполноте ее прав — Дума законодательница. Закон есть закон. Без защиты прав Думы нельзя было строить правовое государство. И наоборот, оспаривая права Думы, попирая престиж ее председателя, Горемыкин исходил из существа императорской власти как неограниченной (самовластной), но по законам уже ушедшей в прошлое.

Вся трудность положения Муромцева, так ярко раскрывшаяся в столкновении с Горемыкиным, заключалась в том, что никто в стране не понимал (ошибка Милюкова показательна) всей значимости упрямства «формалиста» Муромцева. Понимание своеобразия и, можно сказать, трагичности положения председателя Думы дает ключ к правильной оценке всей значимости его поступка. Он стоит у самых истоков русского парламентаризма, он зачинатель его традиций, он первый творческий истолкователь прав и обязанностей парламента. Он определил его место и роль в системе политической, государственной власти. Но он не только истолковывал все вышесказанное, он все это создавал своими руками, своим умом.

Весь жизненный путь Муромцева как ученого, педагога, общественного деятеля, теоретика гражданских прав и защитника сограждан и в судах — университет, земство, городское самоуправление, юридическая публицистика и практика — все это позволило ему с достоинством выполнить обязанности председателя Первой Государственной Думы и во многом определить функции, формы, стиль ее работы. Не все и не вдруг поняли всю значительность им сделанного. Сегодня об этом приходится напоминать в ситуации, во многом сходной с обстановкой начала века.

«Надо сознаться, — вспоминает один из членов Первой Думы, — что, когда незабвенный Сергей Андреевич Муромцев, сидя на высоком председательском месте и вне его, в сношениях с верховной властью, с депутатами, с министрами, с неутомимой энергией, с удивительным тактом создавал „форму“ для нашей парламентской жизни, — форму математически правильную, нравственно безупречную и эстетически прекрасную, мы стояли, правда, в изумлении и восхищении перед его работой, но умом еще не вполне понимали всегда ее огромного политического значения… только позже деятельность Третьей Думы — увы, аргументами „против“, воочию показала всю цену этого соблюдения „достоинства“ и „формы“ парламентской жизни как внутри самого парламента, так и вне его <…> Члены Думы не все одинаково осознавали, но чувствовали, что „утверждение“ Муромцевым (прав Думы) правильно, что оно соответствует существу дела, верно выражает все ее предназначение, превращает в нечто незыблемое и непререкаемое. <…> Авторитет его с каждым днем возрастал. Он твердо и уверенно вел свое дело, ибо был его мастер в высоком смысле этого слова, лучше других знал, что и как надо совершить»7.

Своеобразие положения С. А. Муромцева было в том, что Дума не имела еще внутреннего регламента работы (наказа). Поэтому председателю приходилось в процессе работы давать разъяснения, и не только сугубо процедурного характера. Позже эти высказывания, определения Сергея Андреевича, им обработанные и изданные^8, послужили созданию наказа во Второй и Третьей Думе. Поэтому на пояснениях и действиях первого председателя Думы следует остановиться особо.

30 апреля на втором заседании Муромцев сформулировал свою исходную позицию: «Когда вам, господа, будет угодно составить наказ, то председатель будет всегда подчиняться правилам этого наказа. Теперь же, пока наказа нет, я по совести должен руководствоваться тем, как я понимаю дело и как мне указывают мои знания и моя опытность».

Если же собрать указания, заявления, сделанные Муромцевым по ходу дела, в прениях, то получится как бы цельный внутренний распорядок, наказ Думе или, как иногда говорил Муромцев, инструкция. В стенографическом отчете Первой Думы общий объем этих замечаний Муромцева занимает свыше двенадцати столбцов. Это объем добротной журнальной статьи. По своему характеру эти ремарки председателя охватывают важнейшие вопросы работы Думы, начиная с определения ее сути. Государственная Дума, подчеркивал Муромцев, есть не законосовещательное, а законодательное государственное учреждение и в качестве такового является частью одной из ветвей высшей государственной власти. Он говорил об этом 30 апреля, 24 мая и 16 июня^9.

С. А. Муромцев исходил из того, что Дума как государственное учреждение, постоянно действующее, создающее правовые нормы, обязательные для многих миллионов граждан, должна быть организована, а ее депутаты так воспитаны, чтобы каждый из них умел бы и имел бы возможность это умение реализовать, то есть сам формулировать свои предложения и нести за них личную ответственность. Но этим самым же ограничивалась власть председателя. Муромцев упорно подчеркивал это самоограничение, проводил его от заседания к заседанию, тем самым создавая прецедент, воспитывая депутатов, побуждая их к организованному проявлению инициативы.

Он заявлял: «Председатель председательствует, Дума обсуждает и решает; дело других органов — делать практические выводы из этих решений». И еще: «Кто имеет предложения, пусть их формулирует. Председатель только голосует даваемые ему депутатами предложения». «Я не считаю себя вправе, — говорил он, — оценивать вперед всякое дело; я его должен сообщить, если я его оцениваю вперед — я как будто вызываю известное решение, чего я не считаю себя вправе делать».

«Председатель не участвует в прениях», — заявлял Муромцев. Но на нем лежит ответственность за правильный ход прений. А это при отсутствии наказа (внутреннего распорядка) требовало от председателя знаний, такта, выдержки, умения выслушать, обобщить, четко поставить на голосование. Сложность парламентской процедуры, разнообразие ее форм, тонкий хитрый механизм постановки вопросов, голосования накладывали особую ответственность на председателя. Трудно обеспечить успешную работу многоголового полутысячного митинга, раздираемого фракционной борьбой, диаметрально противоположного, даже в понимании роли Думы — для одних это законотворческий процесс, для других же только место оглашения партийных установок.

Как уже указывалось выше, Муромцев загодя подготовился к этой роли, разработал проект наказа Думе. Но проект поступил в комиссию, специально созданную для выработки наказа, а пока приходилось действовать без четких инструкций. Трудное и без того положение усугублялось еще и тем, что указания закона — Учреждение Государственной Думы — в отношении ее прав, процедуры работы были лишены четкости, определенности, словом, порядок производства дел в Думе надобно было вырабатывать в процессе работы и многое приходилось решать по ходу дела экспромтом. Но недаром говорят, что хороши лишь те экспромты, те импровизации, которые заранее обдуманы. А Муромцев сам был живым наказом, держа последний и в своем сознании.

С. А. Муромцеву принадлежит точное и ясное определение прав и обязанностей председателя, его места и роли в деятельности Думы. Указав, что закон ставит председателя на роль руководителя Думы, он продолжает:

«Есть особенности в положении председателя парламента по сравнению с председателями других общественных собраний… Обычно практикою председателю присваивается еще и роль руководителя по самому существу происходящего обсуждения. От председателя ожидают, что, сообщив собранию о поступившем деле, он тут же подскажет дальнейшее его направление <…> Во время прений и по окончании их от председателя собрания всегда готовы выслушать его личное мнение по делу, принять от него проект постановления по делу и т. д.

Особенности парламентской процедуры состоят в том, что от деятельности этакого рода почти совсем устраняется председатель. В таком многолюдном собрании, как Госдума, раздробленная притом на многие фракции и группы (с совершенно различными, чисто взаимопротивоположными политическими воззрениями), приходится особенно заботиться о том, чтобы председательствующий в собрании мог сохранить полное спокойствие и беспристрастие. Он не должен вступать в борьбу, которую по данному вопросу ведут между собою парламентские фракции и группы, сосредотачивая свое внимание на внешнем регулировании этой борьбы; и инициатива, которую в обыкновенных общественных собраниях столь охотно присваивают председателю, должна в стенах парламента перейти в среду самого собрания. На этот именно путь и стала практика первой Государственной Думы»10.

Депутатам, требовавшим расширения прав Думы (проблема ответственного правительства, упразднение Госсовета и пр.), председатель разъяснял, что расширение прав Думы может идти только путем повышения ее авторитета на базе совершенной легальности, легитимности, уважения законов, что метод «захватного права» будет на руку врагам конституционного строя. Председатель подчеркнул на бурном заседании, требовавшем немедленного решения по амнистии, что законы не вырабатываются на пленарных заседаниях, для этого надо создавать специальные думские комиссии, которые и подготовят соответствующие проекты, что эти комиссии должны сами позаботиться о сборе необходимых сведений, нужных для составления законопроектов, не передоверяя эту важную работу чиновникам думской канцелярии. «Мы не бюрократическое учреждение, мы учреждение законодательное, которое работает своими силами, поэтому свои силы должны это сделать». Руководимая Муромцевым Дума положила начало созданию целого ряда важнейших думских комиссий, определила их состав, порядок работы, рассмотрела правила составления, обсуждения и принятия законопроектов, предусмотрев особые права комиссий по бюджету — а это одна из важнейших обязанностей Думы; создав комиссию по думским запросам, которые заняли столь важное место в работе Первой Думы, что ее не без оснований упрекали за злоупотребление запросами.

С первых же заседаний Думы Муромцев повел целенаправленную, легитимную борьбу за расширение и уточнение ее прав.

Учреждение правильнее было бы назвать ущемлением прав Госдумы, так оно было составлено. И если исходить из строго формального истолкования его статей, то Дума оказалась бы в безвыходном положении. Право законодательного почина оставалось за «исторической» властью, право законодательной инициативы еще надобно было процессуально оформить. Министры законопроектов в Думу не вносили, а сама Дума, даже подготовив проект, должна была по статье 136 Учреждения месяц ожидать, пока министры с проектом ознакомятся. Чтобы выйти из этого тупика, Муромцев предложил «нулевое чтение» (определение графа Гейдена). Дума ставила законопроект на обсуждение фактически по его существу, формально же обсуждался вопрос о направлении. Позже в измененном виде эта процедура сохранилась, хотя и с ограничениями.

Ряд указаний Муромцева касался процессуально-правовых проблем, в частности порядка постатейного обсуждения проектов. Он предложил, и Дума согласилась, что отклонение предложения о переходе к постатейному обсуждению равносильно отклонению законопроекта в целом и снятию его с обсуждения. Председатель ввел правило принятия поправок, они должны были представляться только в письменной форме. Не только предложение, сделанное с места, не учитывалось, но и сделанное с трибуны принималось председателем только после его письменного оформления. Поправки должны были вноситься только во время второго постатейного обсуждения, не при общей дискуссии. Принятие отдельных поправок не препятствует отклонению проекта в целом. Было принято и закрепилось в думской практике указание Муромцева, что признание предложения (запроса, проекта и пр.) спешным ведет к немедленному его обсуждению на пленарном заседании. Трудные и сложные вопросы об утверждении повестки дня, о прекращениипрений, о формулах перехода к очередным делам и др., облеченные Муромцевым в точные ясные формы, стали прецедентами, определившими на годы правильное течение думской деятельности. В этом отношении можно сказать, что все три последующие Думы трудились «по Муромцеву». Отстаивая свободу слова, Муромцев последовательно боролся против использования думской трибуны в целях пропаганды, делая различие между речами парламентского типа и выступлениями митингового типа.

«Первая Дума, — говорил Муромцев уже на процессе о выборгском воззвании, — впервые придала неорганизованному, наполовину стихийному движению народа формы организованные… в стенах Госдумы партии, встретившись между собой, впервые поняли, что пора сойти с почвы митинга и встать на почву организованного собрания»11. В создании этой организации была велика роль председателя.

Все современники, даже из числа политических оппонентов, отдавали должное Муромцеву как незаменимому руководителю парламента. Удачнее многих других выразил это восхищение один из депутатов, полуграмотный крестьянин (член группы трудовиков): «Он председательствует, как обедню служит!»

Авторитет Думы должны создавать и поддерживать сами депутаты, и они должны высоко стоять прежде всего в их собственном мнении, в их собственных глазах, эту мысль Муромцев постоянно подчеркивал: «Не согласимся ли мы раз и навсегда, что личные пререкания и оскорбительные выражения ниже достоинства Государственной Думы. Я продолжу свою мысль: старый строй, власть которого во всем исходила сверху, приучил к тому, что люди, стоящие у власти, считали себя вправе наносить подчиненным оскорбления, вместо того чтобы ограничиться спокойным и авторитетным указанием на неправильность его поступков. Неужели же мы, представители русского народа, заняв положение в качестве органа государственной власти, будем подражать старым носителям власти?» Отсюда же истекает заявление Муромцева о необходимости каждого депутата считаться с принятыми Думой решениями: «Никто не может делать упреков с этой кафедры Государственной Думе по поводу сделанных постановлений: ее авторитет выше нашего личного авторитета». Когда один из депутатов бросил обвинение, что Дума довольствуется «крохоборческими резолюциями», председатель, защищая авторитет Думы, остановил зарвавшегося депутата (заседание 1 июля). Через три дня председатель, опять оберегая Думу, делает замечание оратору, заявившему о пустых воззваниях, когда же депутаты пытались устраивать обструкцию своим коллегам или членам правительства, кричали «довольно», стучали и шикали, председатель осаживал крикунов, спокойно разъясняя: «Такого способа прекращения прений никакой наказ не предусматривает», «существуют правила о том, как прекращать прения», и далее: «Обращаю внимание их (нарушителей), что такие правила есть, составлены они Государственной Думой, и председатель отступить от них не вправе».

Председатель пресекал, не всегда, разумеется, достигая успеха, взаимные оскорбления депутатов или их резкие выпады против членов правительства вплоть до криков убраться из зала заседания: «Резкие мысли всегда допустимы, но приличный образ выражений есть необходимое условие достоинства народного представительства». Когда депутаты аплодисментами встречали выражения вроде «правительственные хулиганы», «правительство — враг народа», председатель делал замечания уже не только ораторам, но и аплодирующим: «Мы не имеем права оскорблять друг друга». Когда на шумном, ставшем знаменитым заседании 19 июня депутаты не давали говорить военному прокурору, Муромцев заявил, что, не выслушав представителя власти, имеющего по закону право голоса, Дума не сможет правильно оценить ситуацию и принять решение: «Закон не дает председателю права отказать в слове представителю правительства». Шум не унимался, и Муромцев, предупреждая скандал, закрыл заседание собственной властью.

Подобные действия Муромцева были направлены на охрану думского права на запрос правительству; он пресекал действия депутатов, пытавшихся сорвать выступления представителей властей и, следовательно, лишали Думу возможности принимать решения. «Обращаю ваше внимание, — говорил председатель, — оратор отвечает не на вопрос отдельных членов Думы, воля которых слушать или нет, но отвечает на запрос Государственной Думы как таковой, ибо так говорит закон. Оратор желает быть выслушан в ответ на запрос Думы». Муромцев напоминал, что Уложение о Госдуме (ст. 40) говорит, что министры и другие правительственные лица имеют право по собственной инициативе выступать в Думе и последняя по закону должна их выслушать.

Беспартийность, бесстрастная объективность председателя может быть выражена до конца, только если она не является тактической уловкой, приемом борьбы и вытекает из глубокого чувства справедливости, воплощает нравственную позицию председателя. Таким был Муромцев. Когда группа депутатов попросила его скрепить подписью свое обращение к английским парламентариям, Муромцев отказал этой просьбе, ибо она исходила от одной лишь группы, а не Думы в целом. Резонно заметив при этом: «Я просил бы выяснить, каким образом председатель Государственной Думы может являться представителем одной группы? Председатель Госдумы может являться только ее председателем». И все депутаты знали, что это не просто слова, а изложение позиции. Его авторитет и даже делаемые им замечания никогда не оспаривались. И не случайно аплодисментами Дума встретила его заявление 1 июня: «Никаких протестов по поводу замечаний, делаемых председателем, никакой наказ не допускает, ибо эти замечания делаются в интересах сохранения достоинства Думы!»

Современники отмечали своеобразный организаторский дар Муромцева, но не как лидера движения, а как мыслителя, законодателя, это был внутренний организующий дар, создающий, вырабатывающий нормы права, то есть незыблемые прочные формы бытия, в которых только и может спокойно, уверенно протекать человеческое общежитие. Основою же этих норм бытия, основным принципом являлась свобода как предпосылка, как условие личного и общественного существования; строго говоря, охрана свободы (личной и общегражданской) и развертывается в юридические споры, когда вырабатываются формальные нормы, устои общежития. Формы права — надежный защитник свободы, по убеждению Муромцева, самый надежный. И становится понятным его призыв, обращенный к Первой Думе: «Господа, соблюдение известных форм есть гарантия нашей свободы и наших прав; если мы не будем уважать форму в ходе наших суждений и решений, мы во многих случаях будем рисковать посягательством и на наши права и на нашу свободу!»12

С. А. Муромцев, по словам близких лиц, любил обращаться к старому суровому, но образному языку древних памятников, к языку Сперанского, и в нем находить формулы для своей, вполне гармонирующей с ними, речи. Он любил обращаться: «Господа, Правительствующий сенат», как писали еще в петровское время. Он был изыскан в выражениях, как изыскан был в мыслях. В ответ на приветствия он не «благодарил», а «низко кланялся». И самую знаменитую первую речь свою к Государственной Думе начал с простой, не торжественной, на старинный лад формулы: «Кланяюсь Государственной Думе». Уродство слова, как уродство мысли причиняли ему боль, свидетельствует один из близких ему, депутат первой Думы^13.

Муромцев отлично понимал особенности своего, в некотором роде уникального, положения. Председатель был единственным соединительным звеном между органом народного представительства и монархом. И когда возникла конфронтация между двумя ветвями власти, к нему, естественно, обратились взоры всех, кто желал мирного разрешения конфликта. Однако он не проявил активности, и не потому, что сомневался в успехе, в авторитетности, действенности подобного шага, а потому, что счел эту экстраординарную инициативу отступлением от норм конституционного права, выходом за границы своих прерогатив.

«В некоторые моменты жизни Первой Думы, — говорил Муромцев позже, — члены ее, особенно крестьяне, не раз обращались ко мне с просьбой: „Вы бы съездили куда следует, объяснили бы“. Я категорически отказывался, так как такое совместительство функций у председателя не считал конституционным».

Правовые тенденции конституционного строя гласили, что председатель парламента (Думы) может вступить в переговоры о создании кабинета министров только по прямому, непосредственному призыву монарха. Но ни в случае с Треповым, ни со Столыпиным такого призыва от царя он не услышал. В его бумаге позже друзья нашли записку с критикой, но все объясняющей фразой: «Я призван не был». Поэтому он не принял личного участия в переговорах, а ограничился передачей слышанного своим товарищам по Думе, по партии, которые и провели переговоры о «кабинете». И тот факт, что его намечали в премьеры, не был результатом личных активных его действий, а лишь признанием значимости, авторитетности его как общественного деятеля. Сам же он в премьеры не набивался^14.

Проект наказа, подготовленный Муромцевым (с учетом другого проекта депутата Острогорского), был обсужден и доработан в специальной думской комиссии, но пленум Думы успел рассмотреть и одобрить только первые три главы его наказа на заседаниях 26 и 29 мая. Остальная часть работы осталась проектом, и в таком виде, как материал для выработки наказа, перешла ко Второй Думе. Работа над наказом там была продолжена под руководством В. А. Маклакова, высоко ценившего вклад своего предшественника. Так что преемственность здесь была сохранена. Важно и другое. И после роспуска Первой Думы ее председатель продолжил работу над наказом и в 1907 г. издал книжку под названием «Внутренний распорядок Государственной Думы», в которую вошли и первые три главы, одобренные Первой Думой, и свод временных правил, одобренных Думою (в их основе указания и разъяснения Муромцева сделаны по ходу заседаний), и, наконец, проект остальных глав наказа с необходимыми пояснениями автора. Но, конечно, не только работа над наказом вошла в основу думских процедур. Большое организационное значение имела вся совокупность указаний и разъяснений первого председателя по самым разнообразным вопросам парламентского (думского) правотворчества.

Муромцева современники называли «жрецом права». Он видел в праве великого организатора общественной жизни. Он любил право, как художник любит искусство и священнослужитель — свой храм. И он писал легко и свободно в родной ему стихии права. Внутренним движущим принципом права, его конечной целью является обеспечение общества «жизненных условий», но и само право должно быть «организовано и преобразовано» в соответствии с жизненными условиями. Подлинно правовое государство создает надлежащие условия жизни, это подлинный благоустроенный храм, его конкретное воплощение. В этом смысле Муромцев был другом правового порядка, именно правового, а не приказного, не захватного, из насилия возникающего и на нем покоящегося. Муромцев на опыте собственной жизни знал, что такое старое право, господствовавшее до Октябрьского манифеста. Он пытался служить праву как ученый и педагог, и не один раз жестоко поплатился за это служение: вначале его удалили из университета, затем запретили Московское юридическое общество, бессменным председателем которого он являлся, закрыли созданный им юридический журнал. И наконец, трагедия Первой Думы и ее председателя^15.

Примечания

1 Ольденбург С. С. Царствование Николая II. Белград, 1939. Т. 1. С. 346–349.

2 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 1. С. 383–363. Успех был обеспечен активностью стотысячных членов партии. Несомненно, в то время «профессорская партия» была самой популярной и одной из самых массовых, уступая наверное лишь эсерам.

3 Государственная Дума: Стенографические отчеты. СПб., 1906. Т. 1. С. 1. См. также: Ольденбург С. С. Указ. соч. Т. 1. С. 349.

4 Государственная Дума: Стенографические отчеты. С. 3.

5 В. А. Маклаков самодержавие лишенного неограниченности государя сводил к божественности императорской власти, самодержец — помазанник Божий. Это, конечно, верно, но не снимает вопроса четкого, правового определения власти последнего царя. Характерно, что и в прошлом XIX в. русские мыслители пытались раскрыть характер самодержавия примерно в тех же определениях, что и Маклаков, то есть самодержец — миропомазанник Божий (славянофилы, Гоголь и др.).

В. А. Жуковский в бытность воспитателем наследника цесаревича Александра составил любопытное эссе о природе самодержавной власти. Ссылаясь на Карамзина и вослед своему другу историографу он противопоставлял самодержавие самовластью. Самодержец — значит сам себя сдерживает, писал поэт-педагог.

6 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 1. С. 371.

7 Гредскул Н. А. Первая Дума и ее председатель // Сергей Андреевич Муромцев: Сб. ст. М., 1911.

8 Внутренний распорядок Государственной Думы / Сост. С. Муромцев. М., 1907.

9 Со своими разъяснениями о компетенции Думы, ее комиссий, ее председателя, о процедуре голосования, святости наказа, недопустимости митинговщины и т. п. С. А. Муромцев выступал в Думе почти на каждом заседании, особо важные пояснения сделал в заседании 5 и 29 мая, 1, 6, 8, 22 и 30 июня.

См.: Государственная Дума. Первая сессия: Полный стенографический отчет. См. также: Набоков В. Д. Первый председатель Государственной Думы; Гредскул Н. А. Первая Дума и ее председатель // Сергей Андреевич Муромцев: Сб. ст. М., 1911. С. 281–309.

10 Сергей Андреевич Муромцев: Сб. ст. С. 288.

11 См.: Там же. С. 285.

12 Государственная Дума: Стенографические отчеты. Т. 1. С. 62.

13 Винавер М. М. Муромцев — адвокат и председатель Думы // Сергей Андреевич Муромцев: Сб. ст. С. 365.

14 Сцена, описанная Милюковым, что Муромцев оспаривал у него пост премьера, грешит саморекламированием автора мемуаров; не мог Муромцев заявить лидеру своей партии: «Хочу быть премьером». См.: Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 1. С. 390.

15 Гредскул Н. А. Указ. соч. С. 318.

Штурм «исторической» власти

Речью Муромцева закрылось первое заседание, оно уже наметило линию раздела «исторической» власти с «народными избранниками», сразу же заговорившими на разных языках. Это ярко обнаружилось уже при выработке ответного адреса на «тронную речь». Предложенный думским большинством текст включал основные положения программы кадетской партии и подготовленного ею заранее под руководством Муромцева проекта конституции.

Положения, которые отстаивали кадеты, поддерживаемые громадным большинством депутатов, включали: политическую амнистию, создание ответственного министерства (думского кабинета), отмены исключительных законов, ликвидацию Государственного Совета, введение всеобщего равного избирательного права при тайном прямом голосовании («четыреххвостка»), проведение аграрной реформы с отчуждением части помещичьих земель. Часть депутатов при обсуждении ответного адреса настаивала на неупотреблении в обращении к монарху термина «самодержавный государь».

Возражавшие им, в том числе и от имени депутатов крестьян, тщетно убеждали: «Не задевайте царя, помогите ему замирить землю <…> Гос. Дума будет своему государю порукой и опорой». Но связь большинства «Думы народного гнева» с революцией была слишком прочна. Настаивая на полной политической амнистии, она отказывалась осудить политический террор, что правительство и император расценили как «безнаказанность убийств».

Правительство решило поставить Думу на место. Министерство императорского двора дало знать, что президиум Думы (его бюро в составе председателя, секретаря, их замов), которому поручено вручить ответный адрес, не будет принято и выслушано. Правительство при полной поддержке государя приняло решение не вносить в Думу правительственные законопроекты, кроме утверждения бюджета (государственной росписи доходов и расходов). В исполнение этой договоренности «верхов» и как бы в насмешку над народными избранниками в Думу поступил законопроект от Министерства просвещения о кредите на строительство котельной при оранжерее и прачечной в Юрьевском (Дерптском, ныне Тартуском) университете.

Премьер Горемыкин, умный, опытный, глубоко лояльный престарелый бюрократ, «точно выполнявший инструкции государя», на заседаниях Думы едва ли не демонстративно дремал под гул речей.

13 мая Совет министров выступил с правительственной декларацией в Думе. Последней напомнили, чтобы не выходила за пределы своих прав, четко ограниченных Основными законами, что ее предложение по аграрному вопросу «совершенно недопустимо», равно как и требование упразднения Государственного Совета, что амнистия — это прерогатива монарха, а в условиях беспорядка и анархии «благо страны» несовместимо с помилованием террористов и убийц.

Декларация вызвала возмущение депутатов. В. Д. Набоков (один из лучших ораторов кадетской партии, отец известного писателя) закончил свою блестящую речь возгласом: «Выход может быть только один: власть исполнительная да покорится власти законодательной!»1

Под сводами Таврического дворца прозвучали как ультиматум пушкинские строки:

Владыки! Вам венец и трон

Дает Закон — а не природа;

Стоите выше вы народа,

Не вечный выше вас Закон.

<…>

Склонитесь первые главой

Под сень надежную Закона,

И станут вечной стражей трона

Народов вольность и покой.

Было что-то знаменательное в напоминании слов великого народного поэта, «вослед Радищеву воспевавшего свободу». Сто лет «образованное меньшинство» («публика», «интеллигенция») вело борьбу с «диким самовластьем» за политическую свободу, конституционное закрепление прав человека и гражданина. С декабристов повелось сводить все проблемы совершенствования государственности, укрепления законности к требованию свержения самодержавия. И вот после вековых усилий наконец-то всенародно избранные «лучшие люди России» заседают в Таврическом дворце. Ощущение близкой полной победы пьянит. Кажется, еще одно усилие — и падет ненавистный режим. Но был ли триумф народовластия? Во всяком случае, депутатов Думы первого созыва победителями не назовешь.

Поэтический призыв создать крепкое «законов мощных сочетание с вольностью святой» не был страною услышан.

Конфронтация «исторической» власти с «лучшими людьми» России нарастала.

В ответ на правительственную декларацию Дума приняла подавляющим числом голосов (против было всего лишь одиннадцать депутатов) «формулу недоверия» правительству, то есть попробовала отправить его в отставку. Но она не имела этого права. Она могла просить об этом императора, не более, но унизиться да просить не пожелала. Однако и моральное осуждение, и открыто выраженное недоверие ставило легитимность кабинета под вопрос. Он казался уже как бы лишенным доверия страны. Депутаты при каждом появлении на думской трибуне членов кабинета кричали: «В отставку!»

В условиях конфронтации Николай II повелел начальнику императорской охраны, своему фавориту Д. Ф. Трепову (известному «твердостью» при подавлении «смут»), сделать «глубокую разведку в неприятельском лагере» и выяснить возможность формирования правительства на основе думского большинства («центра»). Переговоры шли достаточно успешно, и к концу июня — началу июля было достигнуто соглашение и о новом премьере, называлось имя Муромцева или Милюкова, и о составе кабинета. На вопросы иностранных корреспондентов Трепов прямо говорил о формировании кабинета кадетскими депутатами: «Они сильнейшая партия в Думе. Ни коалиционное министерство, ни министерство, взятое вне Думы, не дадут стране успокоения». За границей эти вести получили «всеобщее одобрение». Живо обсуждала их и отечественная пресса, открыто ставя под сомнение искренность Трепова и лиц, за ним стоящих.

С. Ольденбург пишет, что братьев Треповых поддерживал министр двора граф Фредерикс. О своих переговорах с Треповым Милюков рассказал на страницах газеты «Речь» в 1909 г., а позже в мемуарах^2. Трепов (младший) перед учреждением Думы по заданию царя выезжал за границу с целью изучения опыта работы парламента. Он хорошо выполнил задачу. Руководил перестройкой Таврического дворца и как специалист вел переговоры о создании «кадетского кабинета».

Одновременно вопрос о создании нового кабинета вели министр иностранных дел Извольский и министр внутренних дел Столыпин, приглашая «по поручению государя» к участию в них видных деятелей Муромцева и Милюкова. Переговоры не дали результатов.

Когда кризис закончился, царь заявил: «Я хотел проверить свои собственные мысли, теперь у меня более нет никаких колебаний, да их и не было на самом деле, и я не имею права отказываться от того, что мне завещано моими предками и что я должен передать в сохранности моему сыну». В других случаях государь заявлял, что самодержавие останется «как встарь»3. Несомненно, что «глубокая разведка» и ее драматический финал не могли не оскорбить задетых лиц (Муромцева, Милюкова, Петрункевича, Шипова и др.), принимая во внимание их высокий общественный вес, этот маневр царя углубил, усилил разрыв «исторической» власти и «прогрессивной общественности».

«Глубокая разведка», предпринятая в исходе июня — начале июля, шла за кулисами, а на сцене продолжалась открытая конфронтация Думы и кабинета министров. Борьба сосредоточилась вокруг аграрного вопроса и немедленной отмены смертных казней (по поводу смертных приговоров, объявлявшихся военно-полевыми судами почти еженедельно). Дума вносила запросы правительству, а последнее разъясняло, что право «надзора за закономерностью действий» официальных властей не дает ей права отмены смертных казней. Думу обвиняли в превышении полномочий, нарушении Основных законов и указа об «Учреждении Государственной Думы».

Событием в думской жизни, вызвавшим большой резонанс в стране, явилось выступление депутата, члена партии демократических реформ, бывшего товарища министра внутренних дел князя С. Д. Урусова 8 июня 1906 г. Он не с чужих слов знал о положении в стране. Князь заявил, что анархия, беспредел, разрушение государственности будут существовать, «пока на дело управления, а следовательно, на судьбу страны будут оказывать влияние люди по воспитанию — вахмистры и городовые, а по убеждениям — погромщики». Депутаты разразились овацией и дружно встали, приветствуя оратора. Одна из газет, выражая распространенное мнение, писала, что «более тяжелого поражения, чем эта речь, старый режим еще не понес. Оппозиция почувствовала под собой твердую непоколебимую почву»4.

Это один из ярких примеров использования Думы для организации прямой атаки на правительство, которого не чуждались даже умеренные члены оппозиции, не говоря уже о леворадикальных депутатах. «Думская трибуна — кафедра, которой нет равной», — заявлял профессор М. М. Ковалевский, партийный коллега князя Урусова. Защищая кадетский законопроект, Родичев — лучший оратор партии — восклицал: «В нашем лице перед государем сам народ стоит! В России нет правосудия. В России закон обращен в косметику, в России нет правды. Россия пережила в последний год то, чего не переживала со времен Батыя». Ему дружно вторили: «Мы не можем осуждать тех, кто жизнь свою положил за други своя! Кто сделался народными героями…»

(Героями, защитниками свободы считали террористов, их жертвы — защитники закона и порядка, именовались «черной сотней», прислужниками реакции.)

19 июня в Думе произошло острое столкновение по вопросу о смертной казни. Главный военный прокурор был освистан, ему кричали с думских скамей и с галерки, занятой «публикой»: «Убийца, палач!» Министр юстиции Щегловитов привел цифры об усилении политического террора и добавил, что в этих условиях отмена казней за тяжкие преступления будет равносильна отказу государства от защиты своих верных слуг. (Жертвами террора были прежде всего рядовые чины полиции.) Дума отвергла эти доводы и единогласно одобрила проект об отмене смертной казни, передав его на рассмотрение в Государственный Совет (он наложил вето).

По аграрному вопросу на обсуждении Думы было несколько законопроектов. По проекту кадетов вопрос подлежал разрешению путем принципиального отчуждения (но за плату, в пользу малоземельных крестьян, помещичьих, частновладельческих). Проект трудовиков шел дальше — речь шла уже о безвозмездном отчуждении всех частновладельческих земель, превышающих «трудовую норму». Нужно сказать, что в аграрных проектах, вносимых оппозицией от кадетов, мирообновленцев до трудовиков, было сильно заметно влияние эсеровского тезиса о наделении всех крестьян землей по «трудовой норме», необходимый же фонд земли создавался за счет отчуждения части частновладельческой земли. Этот проект эсеры выдвинули еще в своей партийной программе в 1902 г. Затем он был подхвачен мирообновленцами, партией демократических реформ, частью трудовиков, кадетов. Требование надела по «трудовой норме» шло снизу от самих крестьян и отвечало их давним стремлениям к «всеобщему равнению», «черному переделу» земли.

Принцип отчуждения части помещичьих земель защищали в Думе оппозиционные партии. Граф П. А. Гейден — лидер партии мирообновления ездил даже к министру внутренних дел Столыпину, убеждая его, что «частное отчуждение» безусловно необходимо, чтобы удержать крестьян от поголовного перехода на сторону крайне радикальных партий. На этой же позиции стояли кадеты, но похоже, что делали они это скорее по тактическим соображениям.

«Муромцев утверждал, — пишет В. Маклаков, — что в среде самой кадетской партии никто, кроме крайних теоретиков, и не смотрит на проект как на меру, подлежащую немедленному осуществлению, что при некотором искусстве можно было бы растянуть осуществление его лет на тридцать, а то и более, и что важно сохранить лишь принцип, как способ успокоения масс, воображающих, что этим способом можно обеспечить землю каждому крестьянину»5. В прениях выступавшие от имени правительства руководители (товарищи министров) земледелия и внутренних дел указывали на то, что «отчуждение» всех помещичьих земель не решит вопроса, получаемая прирезка — около одной десятины земли на душу — слишком незначительна, к тому же «всеобщее поравнение» на основе «трудовой нормы земли» означает ущемление прав собственности не только дворян, но и многих зажиточных крестьян. Против «отчуждения» выступили и некоторые кадеты. Видный кадет, эксперт по аграрному вопросу М. Я. Герценштейн заявлял: «Народ разберет, где землей пахнет, а где ее не дают», сославшись при этом на аграрные волнения, массовые поджоги усадеб, «…или вам мало майской иллюминации, которая унесла в одной Саратовской губернии 150 усадеб»6.

Прения в Думе по аграрному вопросу обострили публичные споры в прессе, в театрах, в клубах и пр. Обострение вопроса вызвали и новые «иллюминации». 20 июня правительство опубликовало свои разъяснения о недопустимости принудительного отчуждения частновладельческих земель. В ответ Дума постановила 4 июля выступить в печати с изложением своей позиции в защиту принципа «отчуждения». Защищая свою позицию, кадеты говорили, что готовы сойти с конституционных легальных форм борьбы с правительством, сеющим в стране анархию. После бурных споров была принята самая мягкая редакция думского разъяснения, не содержащая никаких угроз. «Момент борьбы еще не наступил, — говорил „патриарх“ кадетов И. И. Петрункевич, — когда он наступит, мы заговорим другим языком».

Ответом явилось решение правительства о роспуске Думы, опубликованное в воскресенье, 9 июля. Оно было принято во время встречи с царем Горемыкина и Столыпина. Это была весть, ошеломившая руководство Думы. Вместо создания кадетского министерства Муромцева — разгон «лучших людей»7.

Результаты законодательной инициативы Первой Думы были весьма скромны. Из 29 законопроектов, подготовленных депутатами, были одобрены на пленарных заседаниях только два, а именно: об отмене смертной казни и о продовольственной помощи населению голодающих губерний. Остальные проекты застряли в думских комиссиях.

Столь же малоэффективным методом борьбы оказались и думские запросы. Первый из них был внесен кадетами 4 мая и касался деятельности органов полиции (вплоть до соучастия в организации погромов). Затем запросы посыпались как из рога изобилия и приняли форму вопросов, посылаемых на имя императора, — правительственных сообщений, донесений и телеграмм. Но министры быстро сориентировались. Они широко использовали отсутствие в законах точно установленного срока ответа на запросы и попросту тянули время. А главное, по закону Дума могла делать запросы только по кругу проблем, подпадающих под действие рассматриваемых ею законопроектов. Горемыкин 23 мая не без иронии напомнил Муромцеву, что не находит законного основания для ответа на запрос о действиях полиции. Депутаты и публика на галерке скоро утратили интерес к запросам. Многие депутаты стали просто уклоняться от присутствия на пленарных заседаниях, посвященных запросам, нередко зал настолько пустел, что Муромцеву приходилось прерывать заседания из-за отсутствия кворума. Было сделано предложение совсем не касаться запросов на пленарных заседаниях, а передавать их Президиуму (Совещанию) или в специальную комиссию по запросам. Роспуск Думы не позволил решить эти проблемы, они встали уже перед Второй Думой.

Одним словом, бесправие Думы превратило ее вначале в говорильню, а затем породило «скуку в Думе». В принятии решения о роспуске Думы правительство учло и такой фактор, как снижение интереса к думской деятельности столичной общественности.

Характерно для царской власти, что именно в те дни 7 июля, накануне разгона русского парламента, император утверждает (помимо Думы) новую финляндскую конституцию, новый избирательный закон, основанный на принципе «четыреххвостки». Финнам царь жаловал права, в коих отказывал другим. Вновь повторилась ситуация, впервые созданная в 1815 г. Александром I, который «даровал» конституцию полякам и финнам, отказав в оной своему народу. Общественность тогда возмущало то обстоятельство, что Войско польское (около 100 тысяч всадников) шло с Наполеоном на Москву и обратно с ним до Парижа. Царь как бы вознаграждал поляков за верность Бонапарту, а победителей публично унизил, сочтя их недостойными конституционных свобод. Теперь через столетие новый император проделал политический трюк, столь же унижающий достоинство имени русского. Воистину Романовы ничему не научились.

Протестуя против роспуска Думы, часть ее депутатов, большей частью кадеты, выехали в Выборг (около 120 человек) и после острых споров решили обратиться к народу со специальным обращением (Выборгское воззвание), призывая воздерживаться от уплаты налогов и отказываться от исполнения закона о всеобщей воинской обязанности^8.

Ответ правительства был не лишен дальновидности. Все подписавшие воззвание лишались активного избирательного права.

Так цвет кадетской партии одним ударом был лишен возможности бороться за депутатские мандаты во Вторую Думу. От этих потерь партия народной свободы так и не оправилась. Надежды Муромцева на поддержку со стороны народных масс, прежде всего крестьянства, не оправдались.

Примечания

1 Государственная Дума. 1-й созыв. Стенограф. отчет. СПб., 1906. С. 29. Ольденбург С. С. Царствование Николая II. Т. 1. С. 353. Извольский А. П. Воспоминания. М., 1980. С. 114–128.

2 Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 376–388.

3 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 1. С. 385–386.

4 Политическая история России в партиях и лицах. М., 1994. С. 70–71.

5 Маклаков В. А. Вторая Дума. С. 134.

6 Речь Герценштейна в Государственной Думе 19 мая 1906 г. Вскоре оратор был убит в Финляндии (19 июля в Териоках). Оппозиционная печать объявила повинными в этом злодеянии «черную сотню», осуществляющую антисемитский террор.

7 В мемуарной литературе есть версия о том, что у Горемыкина было два документа, скрепленные царем, в субботу он передал в печать указ о роспуске Думы и отправился на покой, приказав не тревожить его сон. Поэтому император, принявший другое решение, уже не смог изменить предыдущего, его воля не была «услышана» премьером. Выборгское воззвание царь воспринял иронично: «Кадеты поехали в Выборг пироги печь».

8 С. А. Муромцев получал из многих губерний материал о сочувственном отношении крестьян к Думе, заверения, что мужики Думу не выдадут. Крестьяне рассчитывали при этом, что именно Дума решит в их пользу вопрос о земле. Народ не остался «безучастным». Протестовали матросы в Кронштадте и Свеаборге с оружием в руках. Их расстреляли из пушек!

Наказ Государственной Думы

Наверное, самым значительным вкладом Первой Думы в историю отечественного парламентаризма, народного представительства является ее работа над внутренним распорядком, создание Наказа, закладка основ для всей работы законодательного органа, процесса законотворчества.

Значительная часть пленарных заседаний Думы была посвящена процедурным вопросам. В печати раздались даже голоса, что депутаты ударились в крючкотворство, превратили все в «говорильню», а надобно дела делать. Отчасти это было верно, в Думе шла открытая конфронтация с исполнительной властью, пожиравшей много времени и сил. Но Первая Дума, и это ее заслуга, выработала внутренний распорядок (Наказ), образовав в этих целях специальную комиссию, работавшую под руководством Муромцева, а затем во Второй Думе В. А. Маклакова, процедурно-правовая работа привела к образованию Совещания Думы в составе ее председателя, секретаря, их замов. Число замов определилось самой Думой с учетом интересов крупнейших партий. Право представлять Думу перед главой государства, правительства имел председатель. Законопроекты, поступающие из министерств, предварительно рассматривались на Совещании Думы, выносившем заключение о порядке дальнейшего обсуждения. Как правило, законопроекты передавались на рассмотрение одной из думских комиссий. Они были определены во время Первой Думы и в дальнейшем пополнялись. Комиссии формировались на пленарных заседаниях, их состав отражал многофракционность Думы. Каждая партийная фракция посылала в комиссию своих представителей. Для заседания комиссии и принятия решения необходимо было присутствие не менее трети ее членов.

Комиссии были постоянные и специальные. В Первой Думе действовали следующие постоянные комиссии: распорядительная, финансовая (из 33 членов) — для предварительного рассмотрения дел по финансовому законодательству; бюджетная (в составе 33 членов) — для утверждения государственной росписи доходов и расходов; комиссия по исполнению и контролю за государственным бюджетом, действующая «в единении» с государственным контролером; редакционная комиссия — для окончательного изложения текста законов, принятых Думой; комиссия по разбору корреспонденции, получаемой на имя Думы; библиотечная комиссия.

Первая Дума образовала также ряд специальных комиссий, как то: комиссию по выработке Наказа (комиссия 19-ти), комиссия по выработке закона о неприкосновенности личности (комиссия 15-ти, образована 15 мая 1906 г.), комиссия по помощи голодающему населению, комиссия по подготовке закона о гражданском равноправии, аграрная комиссия (комиссия 99-ти — по числу ее членов, созданная 5 июня 1906 г.), комиссия 33-х — по разработке законопроектов о незаконных действиях должностных лиц. Наконец, была комиссия по приему здания Таврического дворца Государственной Думой от дворцового ведомства.

Была также особая комиссия для рассмотрения разногласий, возникающих между Государственным Советом и Государственной Думой. На второй сессии была образована дополнительно комиссия по личному составу. Была также специальная комиссия по выработке проекта всеподданнейшего адреса государю императору.

В комиссиях были представлены все партийные направления. Комиссии созывались старшим членом ее, не позднее трех дней после ее выборов. На первом заседании комиссии должно было присутствовать не менее половины членов. На дальнейших заседаниях было достаточно одной трети для работы.

Сама Дума работала в общем собрании и по четырем отделам при проверке итогов выборов. Разделение депутатов по отделам происходило по жребию.

Дума избирала председателя, двух его заместителей (товарищей), секретаря и до пяти товарищей секретаря. Эти лица образовывали Президиум Думы (Совещание). Совещание избиралось всей Думой, а не партиями или фракциями и являлось ответственным органом Думы. Оно могло по собственной инициативе привлекать к своей работе представителей фракций. Совещание составляло план работы сессии, определяло список и очередность выступления ораторов. К председателю Думы и Совещанию обращались официально члены правительства.

Для общего собрания требовалось присутствие не менее одной трети списочного состава Думы. На заседании отдела — не менее половины состава.

Первая сессия каждой Думы традиционно начиналась с заслушивания правительственной декларации.

Две комиссии — по разбору корреспонденции и распорядительная — выбирались отделами. Другие обязательные комиссии выбирались на общем собрании Думы.

Первой Думой была начата под руководством Муромцева успешная работа по подготовке Наказа, или Регламента Думы. Этот документ был завершен в разработке под руководством В. А. Маклакова во Второй Думе. На его основе работали все Думы до революции^1.

Особо следует остановиться на процедуре законодательной работы. Процедура работы Думы наглядно демонстрирует начала такой организации законопроектной деятельности, которая основана на противопоставлении ветвей власти.

Традиции и опыт Первой Думы позволяли не рассматривать проекты, представленные правительством, а как бы заново разрабатывать на основе представленных правительством законопроектов (которые рассматривались как «материалы») свой собственный вариант проекта закона.

Дума поручала комиссии подготовить на основе представленных партийных и правительственных «материалов» проект закона.

Первая Дума даже подготовила проект изменения двух статей (55 и 56) Учреждений Государственной Думы о закреплении такого порядка. Предложение осталось в проекте. Но порядок такой оказался «язвой думской работы», по словам В. А. Маклакова. Вторая Дума этот проект уже не поддерживала.

Другая проблема была связана с установлением передачи проекта в комиссию без прений или с открытием прений «по направлению». Это приводило к бесплодным словесным баталиям, затяжке времени. По новому Наказу, принятому в мае 1907 г., прения по «направлениям», ограниченным двумя выступлениями, были запрещены. Цель — сократить агитационную партийную трибуну Думы.

Так называемые «вермишельные», маловажные, проекты были сосредоточены в одной комиссии законодательных предложений.

Специальной процедуры, касающейся проектов и предложений в порядке законодательной инициативы депутатов, не было. К ним серьезно не относились и на основе доклада секретаря Думы передавали в Комиссии как «материал», который отлеживался годами.

Поиск режима «разумной работы», стремление «беречь Думу» от ее собственного красноречия стоял на повестке дня всех Дум.

Заслуживают внимания процедуры, связанные с реализацией особого положения Думы по отношению к законам, принятым правительством самостоятельно и относительно Государственного Совета как верхней палаты. Речь об одобрении уже принятых и действующих законов правительством в период между сессиями Думы.

Процедуры могли использоваться как во благо: для реализации авторитета Думы, если она не одобрит принятые акты, внесет поправки, которые затянут вступление акта в действие; потребует доработки на уровне правительства, с тем чтобы навязать свои поправки Государственному Совету, которые бы затормозили закон или его нейтрализовали (если он поправок Думы не принимал, то рисковал, что весь закон провалится); так и в ущерб Думе. Последнее было связано с принятием поправок к закону самой Думой. В этом случае Дума передавала как законченный на ее уровне закон и он мог затягиваться уже на уровне Госсовета, где Дума не могла проявить своего влияния.

В этом последнем случае Дума должна была отвергать, предотвращать переход к постатейному чтению и использовать переход к поправкам от правительства. После этого проект вносился снова в общем порядке.

Процедура рассмотрения правительственного закона в Думе в целях его одобрения использовалась и самим правительством. Это касалось тех законов или отдельных положений законов, которые правительство уже не устраивали. Отказ от таких актов через Думу мог использоваться правительством специально. Это давало возможность правительству принимать декларативно такие законы, которые в силу своей намеренной несостоятельности отвергались Думой. В этих случаях Дума выглядела в общественном мнении виновной.

Правовое преимущество Думы над второй палатой реализовалось через процедуры навязывания Госсовету таких поправок к проекту, на которые он в обычное время мог не пойти. Отклонение таких поправок могло привести к полному отвержению закона и в том случае, когда он уже действовал несколько лет. Первая Дума ставила вопрос об упразднении Госсовета.

Особое положение складывалось и относительно «временных законов», принимаемых правительством. Дума могла их не рассматривать, так как срок их действия не определялся. Рассмотрение временного закона в Думе превращало бы его в постоянный, этим тоже манипулировали обе стороны.

Важным средством контрольных функций Думы являлся институт запроса. Первая Дума за 70 дней сделала около трехсот запросов. Однако запрос в ситуации, когда министры всецело зависели от воли государя, использовался не как средство к их отставке, а как средство привлечь внимание общественности к обсуждению той или иной стороны государственной деятельности и обязывал правительство отвечать на запрос публично. Количеством необдуманных запросов Первая Дума «погубила» себя. Во Второй и последующих пользовались запросом более осмотрительно. Фильтром стали Комиссия по запросам и Комиссия по Наказу. Считается, что Вторая Дума вернула запрос на конституционную почву. Вместо 300 в Первой Думе, во Второй было только тридцать, и они были более основательны. Первая Дума выразила даже недоверие кабинету Горемыкина, потребовав создания министерства, ответственного перед Думой, но вотум недоверия Думы не повлиял на судьбу правительства.

Законопроекты, одобренные думскими комиссиями, передавались на рассмотрение общего, пленарного заседания, рассматривались и принимались в трех чтениях. Первое, после доклада комиссии, носило общий характер, выявляло мнение большинства депутатов. По завершении общей дискуссии председатель ставил вопрос о переходе к постатейному голосованию, и большинством голосов депутаты принимали (или отклоняли) это предложение. В случае положительного итога начиналось постатейное обсуждение, вносились поправки, каждая из них ставилась на голосование. Затем, при третьем чтении, проект принимался в целом, со всеми одобренными, принятыми поправками, но и в третьем чтении иногда отклоняли уже принятые поправки или вносили новые. В работе комиссий и на пленарном заседании принимали участие представители министерств и других ведомств, связанные с обсуждаемым проектом. При этом надобно иметь в виду, что именно за исполнительной властью оставалось право законодательного почина. Предварительная экспертиза в секретариате и Совещании и первое слушание способствовали успеху работы. Первое обсуждение имело особое значение, ибо без одобрения проекта «в целом» не было смысла передавать его на рассмотрение в комиссию, которая при этом стала бы «бюро похоронных процессий». Кстати, для избавления от «вермишели» Дума отправляла без рассмотрения по существу в «похоронное бюро» многие проекты («мелочовку») по докладу своего секретариата.

Правительство разрабатывало и вносило законопроекты, отстаивало их в комиссиях и на пленарных заседаниях. Если думское большинство принимало решение о желательности какого-то закона, то подготовка его проекта передавалась в соответствующее министерство и только в случае отказа последнего Дума поручала одной из своих комиссий подготовить проект закона. Министры часто на многие годы затягивали представление законопроекта, и Дума была бессильна противостоять этому саботажу.

Правительство имело право отозвать свой проект, снять его с обсуждения на любой фазе последнего. Иными словами, Дума приобрела право законодательной инициативы, закрепила его в Наказе, но она, по существу, не имела права законодательного почина. Дума давала согласие на проекты, вносимые исполнительной властью, шлифовала их. Правда, проект, не получивший ее одобрения, в силу не вступал. Но правительство научилось обходить Думу, вводя нужные ему законы по статье 87. Постепенно в Думе складывалась деловая обстановка, выразившаяся в лозунге: «Беречь Думу!» Депутаты от разных фракций учились находить общий язык, ставить интересы дела, скорейшего успешного завершения работы над законопроектом выше узкофракционных целей, учились избегать суетной многоголосицы, пустопорожней говорильни. Надо следить, чтобы красноречие не сгубило Думу, говорили депутаты. Но, конечно, эта трезвость иногда их покидала, прения принимали характер личных оскорблений. Излишне запальчивых останавливал председатель и, если предупреждения не действовали, мог лишить слова, мог и удалить депутата из зала на одно или несколько заседаний. «В законодательной области, в практическом деле, в работе Комиссий, — вспоминает В. А. Маклаков, — началось воспитание Думы, изменение партийных отношений друг к другу, образование „рабочего большинства“ вместо придуманной лидерами „объединенной оппозиции“. Работа открывала глаза <…> Если рыба гниет с головы, то „оздоровление“ у нас начиналось снизу»2.

В исключительных случаях оскорбленные защищали честь, вызывая к барьеру обидчика. Когда кадет Родичев, увлекшись обличениями Столыпина, при слове «воротничок» указал на шею (так появились «столыпинские галстуки»), его ошикали депутаты, осудила собственная фракция. Столыпин немедленно послал своих секундантов, конфликт был улажен после извинений Родичева. Даже опытные, сдержанные депутаты прибегали к этой старомодной, но тогда еще действенной форме защиты чести, личного достоинства (Гучков, Пуришкевич, Милюков и др.).

* * *

Как оценить работу Первой Думы? Ближе к истине, похоже, те современники и исследователи, которые считают, что Дума потеряла чувство реальности и пыталась, используя революционный фактор, немедленно ввести парламентарный строй, взять в свои руки всю полноту власти, не только законодательной, но также исполнительной. Она поставила себя как бы вне и выше существующего строя, она открыто, с вызовом нарушала Основные законы, считаясь не с правом, а исключительно со взглядами на природу народного представительства, выплавленных в тигле кадетов. Известный историк-публицист профессор В. И. Герье, издавший по горячим следам книгу о Первой Думе, писал: «Она стала на почву нового права, называемого на простонародном языке — захватным правом. Императору отводилось почетное положение мраморной статуи в завершенном храме, от имени которого жрецы произносили бы народу свою волю»3. На сходной позиции стоит С. Ольденбург: «Дума хотела в другой форме продолжить революцию»4.

Первая Дума считала себя выражением народного гнева, народных, общенациональных интересов, наделенной мандатом народа, и многие думские деятели ставили себя выше императорского правительства. Пример подал Муромцев, отказавшийся сделать первым визит предсовмину Горемыкину, сославшись на пример Франции, где председатель парламента стоит в иерархии должностей и чинов непосредственно за президентом, где парламент формирует кабинет министров, но в России этого права у Думы не было. Преувеличенное представление о своей власти проистекало у некоторых депутатов не только от незнания парламентарных, конституционных правовых тонкостей, но и от обычного житейского тщеславия.

Раздутое самолюбие «демократов» в этом отношении не уступает, а зачастую превышает монаршее. При этом частные предложения вносили с высокой трибуны от имени народа. Еще более в ходу было слово «революция», одни ее именем клялись, другие запугивали и предупреждали. Словом, демагогов от народовластия и революционных трибунов хватало. И все же при всех этих издержках юности русского конституционного строя Первая Дума показала стране, да и правительству, что нарождающееся народное представительство, пусть и не совершенное, избранное путем далеко не демократичного закона, было «не намерено мириться с произволом и авторитаризмом исполнительной власти»5. К числу несомненных заслуг относится также завоевание Первой Думой права законодательной инициативы, успешная работа по разработке Наказа (внутреннего распорядка работы Думы), наконец, начало практических думских запросов высоким должностным лицам; не все в этой области было совершенным, удачным, но начало было положено и успешно продолжено, а в чем-то и завершено при Второй Думе. Словом, за 70 дней трудов и борьбы Первая Дума сделала немало. Она и погибла в борьбе, сгорев как факел.

* * *

Все обстоятельства роспуска Первой Думы не поддаются выяснению и поныне. Среди современников было распространено мнение, что виновником ее гибели был Горемыкин, что государь колебался в этом вопросе и даже отдал повеление приостановить публикацию указа о ее роспуске; повеление императора Горемыкин не исполнил, сославшись, что оно до него не дошло. Были разговоры о том, что премьер, устав от трудов, отправился на воскресный отдых, приказал прислуге его не тревожить. Глубокий сон престарелого премьера всему виною. Не исключая полностью этой версии (она в традициях наших державных лиц — засыпать в самое неподходящее время), надобно заметить: документы говорят, что именно Николай II был инициатором роспуска Думы, главным лицом в этой трагедии. (Различные ее сценарии даются ниже. — А. С.)

История разгона Первой Думы и Выборгского манифеста наполнена внутренним драматизмом, борьбой различных тенденций, колебаниями императора, упорством «непримиримой» оппозиции (кадетов), упустивших не одну возможность достижения разумного компромисса с «исторической» властью. В наличии и полярная противоположность общей оценки первого парламента. Одна принадлежит «просвещенному» С. Е. Крыжановскому: «Ужас! Это было собрание дикарей!» Другая — академику В. О. Ключевскому, отметившему умеренность господствовавшего в Думе настроения и особенно ту быстроту, с которой в народе сложился «взгляд на Думу как на надежный орган законодательной власти».

И еще. Инициатива Выборгского воззвания неоспоримо принадлежит П. Н. Милюкову. Узнав о роспуске Думы, он, рано утром вскочив на велосипед, объехал всех членов ЦК партии кадетов и пригласил собраться на кафедре «патриарха» кадетов Петрункевича. Так появилось решение о воззвании протеста. Не все союзники кадетов последовали за ними. Влиятельные мирообновленцы (Д. Шипов, П. Гейден, М. Стахович) попытались предотвратить появление воззвания, считая его «призывом к волнениям», «слишком революционным», но тщетно. Они обращались к избирателям, призывали воздержаться от насилия. В письме к царю они умоляли продолжать курс конституционных реформ^6.

Левая общественность тогда считала, что роспуск Думы должен был быть только первым шагом к полному упразднению представительства и что будто от этого она Россию спасла своим Выборгским манифестом. Не может быть большего самообольщения, если только вообще это утверждение искренно. Оно не подтверждается фактами. В столице народ манифест не поддержал. Конечно, в правящем классе, и особенно в окружении государя, такие настроения были; но им не дал ходу не Выборгский манифест, а Столыпин, за которым виден император. У него тогда был свой план реформ и его можно документально воссоздать.

Уже после революции в «Красном архиве» было напечатано любопытное письмо государя к Столыпину, в котором он указывал ему канву для составления Манифеста о роспуске. В письме были приведены следующие три пункта:

«1) краткое объяснение причин роспуска Думы,

2) неодобрение и порицание тем, кто позволил себе грабить и жечь чужую собственность,

3) заявление, что дальнейшие задачи мои, как отца о своих детях, будут направлены к справедливому обеспечению крестьян землею».

Это был старый стиль патриархальных самодержцев, с их «отеческим» попечением о подданных, как о детях своих. Но что на этой канве вывел Столыпин?7

Как он изложил эти задачи? В написанном его рукою Манифесте о роспуске Думы фраза о грабителях отсутствует, она заменена положением о том, что никакого своеволия и беззакония не будет допускаться. Это был курс на подавление революции всею силою государственной мощи на основе закона. Но в Манифест Столыпин вводит и вторую задачу, о которой и речи нет в «конспекте» Николая II: он от имени царя подтверждает, что и после роспуска Думы остается «неизменное намерение наше сохранить в силе самый закон об учреждении этого Учреждения», то есть Думы, что от новой Думы император ждет «осуществления ожиданий наших и внесения в законодательство страны соответствия с потребностями обновленной России».

Иными словами, Столыпин защищал и отстоял свою программу строительства конституционной монархии, правового государства. От новой Второй Думы он ожидал содействия в ее реализации. К этой Думе он и готовил программу реформ.

Примечания

1 Наказ Государственной Думы. Гл. 1–3. Проект остальных глав. Временные правила. М., 1907.

2 Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума. Лондон, 1991. С. 140–141.

3 Герье В. И. Первая Государственная Дума. М., 1908.

4 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Т. 1. С. 360. Марксистская оценка Думы исходит из принципа: реформы суть побочный продукт революции. Первая Дума сгорела как «факел революции».

5 Рыбкин И. П. Государственная Дума: пятая попытка. М., 1995. С. 28.

6 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 1. С. 399. См. также: Политическая история России в партиях и лицах. М., 1994. С. 33.

7 Цит. по: Маклаков В. А. Указ. соч. С. 16.

Кризис власти

Роспуск Думы волею императора выглядел политической бестактностью по отношению к тем, кто ее поддерживал, хотя не противоречил основным российским законам. Несмотря на это, большинство членов Думы, собравшись в Выборге (Финляндии), выпустили обращение к народу с призывом не платить налоги и не посылать в армию рекрутов, пока не будет созвана новая Дума. Это был призыв народных избранников к пассивному сопротивлению (возможно, в этом сказалось влияние идеологии толстовства, весьма популярного в среде интеллигенции). Этот призыв никакой организационной работой со стороны партии кадетов, инициаторов и авторов (Милюков) воззвания не был подкреплен и в народе остался в общем незамеченным. Но под влиянием радикальных сил в ряде мест произошли вооруженные выступления локального характера. Взятые в целом, во взаимосвязи, все отмеченные явления свидетельствуют о том, что роспуск Первой Думы явился выражением глубокого общенационального кризиса, охватившего как «верхи», так и «низы». Роспуск Думы и Выборгское воззвание — это как вершина айсберга, лишь внешнее наиболее заметное проявление кризиса. Следует учесть, что непосредственные участники конфронтации с обеих сторон дали весьма пристрастные, фрагментарные описания события (позже проникшие в историографию вопроса).

В противовес правительству ведущие партии в Думе огласили декларации и программы, основанные на широких теоретических принципах. Но проработка их проектов в практических деталях оказалась весьма слабой, что было вполне естественно, так как практического политического опыта у кадетов и примкнувших к ним партий не было. Группа министров, действуя от имени царя, сделала несколько попыток найти взаимопонимание с оппозицией: начав активные переговоры о вхождении кадетов в кабинет. Царь явно был готов на коалиционный кабинет с кадетским большинством при условии участия в нем других либеральных групп. Но кадеты отклонили все предложения официальных лиц, предпочтя сохранить свою программу: они ожидали полного политического краха правительства и верили, что он скоро наступит.

Однако правительство уже осознало (помогла тактика бойкота со стороны Ленина и других крайних радикалов), что Дума в своей борьбе не может опираться на радикальные элементы, а без этого революционное выступление народа невозможно даже в случае открытого нарушения прав Думы. Дума имела моральный авторитет, но не представляла прямой революционной угрозы. Она была бессильна противостоять открытой атаке правительства, его силовому натиску, ибо не имела реальных сил, способных оказать сопротивление. За думской кадетской оппозицией не было организованных масс. Кадеты были верхушечной элитарной партией. Такова картина кризиса власти, общая оценка политической ситуации в стране (по ленинской терминологии «общей революционной ситуации»), сохранявшейся в России примерно с 1901–1902 гг.

В плане анализа историко-правовых проблем следует особо остановиться на неудаче попыток создания коалиционного конституционального правительства и еще раз под этим углом зрения рассмотреть действия и власти, и кадетской оппозиции, выявить причины неудачи. Ведь в случае создания коалиционного кабинета, достижения согласия исторической власти с Думой, был бы создан прецедент, заложены основы результативного сотрудничества всех ветвей власти как в сфере законодательства, так и в сфере управления. Но эти возможности были упущены. Гибельная конфронтация продолжалась.

Органического взаимодействия двух ветвей власти — законодательной и исполнительной, — как это требуют принципы правового государства, в России не получилось. В результате упущенных возможностей сотрудничества возник совсем иной прецедент, а именно жесткая конфронтация правительства с органом народного представительства.

Не может не вызвать глубокого сожаления то обстоятельство, что еще на этапе становления правового строя возникло трагическое противостояние исполнительной и законодательной властей, принявшее характер жесткой конфронтации с применением вооруженных сил, физического уничтожения политических оппонентов.

Роспуск Первой Думы — это не только царское повеление и караул у Таврического дворца. Это национальная трагедия, свидетельство раскола общества (элиты), оказавшее громадное влияние не только на Думу (об этом речь уже шла выше), но и на правительство, его авторитет в обществе и, что особенно важно, на сам процесс формирования высших структур исполнительной власти. Именно эта ипостась явления, не получившая надлежащего описания, требует оного.

Думская оппозиция (ее ядром были кадеты, их лидер Милюков) во всем обвинила историческую власть, поставив во главу угла свою аграрно-земельную проблему, основанную на принципе «отчуждения». Получалось весьма красочное полотно, а именно: Дума (кадеты) встала за народ, за наделение крестьян землей, ликвидацию аграрного перенесения центра, базы империи, а тупое правительство во главе с «полковником» воспротивилось, разогнало «мужицких заступников». Но при более пристальном рассмотрении оказывается все далеко не так, как изображали кадетские декларации. Подчеркиваем — «декларации», ибо разработкой, готовой к немедленному практическому воплощению в жизнь, кадеты не обладали. Это показали уже прения в Первой Думе (о чем речь шла выше). Эту же декларацию кадеты защищали позже во Второй Думе.

Перевод кадетских аграрных деклараций в практическую плоскость означал переход к крестьянам только трети частновладельческих земель крупных помещиков, владельцев боярских вотчин, при сохранении основ помещичьего землевладения. Проведение крупной выкупной операции путем списывания на крестьян помещичьих долгов, ибо редкое имение не было перезаложено в Дворянском банке, продажа земли (переход за выкуп) по ценам, устанавливаемым властью (банками) по ценам выше рыночных, растягивание всей кампании «отчуждения» до греческих календ (минимум на полвека по опыту реформы 1861 г.); сохранение государственного (элитарного господского) контроля над всей операцией плохо связывалось с заботой о мужике. Такие деятели, как Столыпин (государственники, сторонники государственного контроля над экономикой, также государственного ее регулирования, сохранения казенных земель, заводов, дорог и пр.), были правы, когда указывали, что между правительственным курсом развития деревни, страны в целом и кадетскими подходами (то есть практическими предложениями, а не выборными декларациями) существенной разницы не было. Ведь правительство в принципе соглашалось с «отчуждением». Выше мы оговорили это при освещении работы Особого совещания в Царском Селе (апрель 1906 г.).

Подлинной причиной роспуска кадетской Думы был не аграрно-крестьянский вопрос, а борьба за власть, за всю полноту власти. К этому стремились кадеты, используя при этом крестьянскую карту. Кадеты были убеждены, что царизм доживает последние дни, он агонизирует.

Это они провозгласили накануне созыва Думы, за это семьдесят дней боролись в Таврическом дворце, не идя ни на какие уступки, компромиссы, которые по мнению господ Милюковых весьма вредны, ибо могут продлить дни монархии Романовых.

Кадеты имели в своих руках не только думское большинство, но и сторонников в Государственном Совете и даже в самом «реакционном» правительстве Горемыкина.

Конфронтация Думы с властью усилила разногласия в кабинете министров. Они имели далеко идущие последствия. Министр иностранных дел А. П. Извольский^1 указывал, что кабинет Горемыкина имел разнородный характер. Чем более члены кабинета узнавали друг друга, тем яснее обнаруживалось различие их мнений, которое препятствовало достижению единства в разрешении вопросов, предложенных на рассмотрение. Извольский и Столыпин образовали в кабинете левое крыло, оппонируя премьеру. Приведем многостраничное свидетельство министра иностранных дел Извольского:

«Горемыкин, который афишировал свое чрезвычайное олимпийское спокойствие и который, видимо, забавлялся своей ролью, не скрывал отсутствие уважения не только по отношению к Думе, но даже к Совету министров, рассматривая это учреждение как бесполезное новшество и давая понять своим коллегам, что он созывает их просто для выполнения пустой формальности.

Каждый может легко вообразить себе, что представляли собой заседания Совета министров при таких условиях: Горемыкин председательствовал со скучающим видом, с трудом снисходя до замечаний по поводу мнений, высказываемых его коллегами, и обычно заканчивал дебаты заявлением, что он хотел бы представить свое мнение императору для решения. Если кто-нибудь обращал его внимание на тревожное положение дел в Думе и на дурное впечатление, которое это может произвести в стране, он отвечал, что все это „наивно“, и цитировал крайне правые газеты, субсидируемые им самим, в качестве доказательства, что все население предано монархической власти и что поэтому он не придает значения тому, что происходит в Таврическом дворце.

Крайне реакционные министры — князь Ширинский-Шихматов и Стишинский — хранили оскорбленный вид и, когда высказывали свое мнение по различным вопросам, никогда не упускали случая прибавить, что правительственная деятельность станет возможной не раньше, чем будет восстановлена самодержавная власть.

Шванебах проводил время в нескончаемых нападках на графа Витте и на предшествовавший кабинет, никогда не забывая после каждого заседания посетить австрийское посольство, где он рассказывал о деталях дебатов своему другу барону фон Эренталю, и на следующее утро, несомненно, его рассказ становился известен Вене и Берлину.

Адмирал Бирилев, будучи совершенно глухим, даже не пытался присоединиться к дебатам; генерал Редигер не проронил ни одного слова. Только Столыпин и Коковцов старались придать серьезный и достойный характер заседаниям, ясно и компетентно докладывая о делах своих ведомств, но они привлекали лишь поверхностное внимание своих коллег. Что касается меня, то я чувствовал, что мои усилия перебросить мост через пропасть, отделяющую правительство от Думы, были обречены на неудачу и в глазах Горемыкина и его друзей создали мне репутацию опасного либерала, которого необходимо обуздать во что бы то ни стало».

Странная линия поведения, принятая Горемыкиным, не сотрудничать с Думой и не вступать с ней в борьбу, но, так сказать, бойкотировать ее скоро принесла свои плоды.

Малейшая попытка со стороны правительства искренне сотрудничать с Думой была бы встречена одобрением и симпатией в широких кругах умеренных либералов во всех частях страны, в то время как обратная политика вплоть до роспуска Думы могла в конце концов удовлетворить реакционеров и, может быть, буржуазию, которым надоело революционное возбуждение и которые всегда были склонны прибегнуть к применению силы. Но и «непротивление злу», если придерживаться терминологии Толстого, которое практиковал Горемыкин, рассматривалось как проявление слабости и имело своим последствием непоправимое дискредитирование правительства в глазах самых широких общественных кругов России.

К концу июня общее отсутствие доверия к кабинету Горемыкина обнаружилось наиболее ярко после следующего случая.

Правительство, нуждаясь в средствах для организации помощи населению, пострадавшему от неурожая, решилось впервые представить Думе законопроект, предусматривавший открытие кредита в 500 млн рублей.

Дума сократила этот кредит до 15 млн рублей, предоставляя его на один месяц, а Государственный Совет, в котором Горемыкин рассчитывал найти поддержку для восстановления первоначальной редакции законопроекта, согласился с Думой, что означало полное отсутствие доверия к правительству. Этот вотум недоверия явился серьезным ударом для Горемыкина и окончательно уронил престиж его кабинета даже в глазах консервативной партии.

«Ясно видя невозможное положение, в котором находилось правительство, я взял, — говорил Извольский, — на себя смелость использовать мои личные отношения с некоторыми из членов умеренно-либеральной партии в Думе и в Государственном Совете, чтобы посоветоваться с ними, в надежде найти какой-нибудь выход из затруднений.

Наши переговоры, к которым мы привлекли и Столыпина, становились все более интересными день ото дня и убеждали меня в возможности установить взаимное понимание между правительственной властью и народным представительством.

Я решил наконец открыть глаза государю на опасность положения и сообщить ему о результатах моих переговоров.

Дело это было трудное ввиду противоречия его со всеми бюрократическими обычаями; император легко мог отказаться выслушать мнение министра иностранных дел по вопросу, который, строго говоря, не касался его ведения, но в этом случае я решил без всякого промедления подать в отставку.

С большими предосторожностями я пригласил к себе на дом небольшую группу моих политических друзей, и мы вместе составили докладную записку, представление которой императору я принял на себя на первой же аудиенции, которая будет дана мне в Петергофском дворце.

Автором этой докладной записки был Львов, молодой депутат большого таланта, принадлежащий к умеренно-либеральной партии.

Я привожу документ этот in extenso^2, так как он обрисовывает наиболее полно положение, в котором находилась Россия в это время.

„Отношения между Думой и правительством, которое представлено Советом министров, совершенно ненормальны и создают действительную угрозу установлению порядка в империи. Всякие сношения между Думой и правительством прерваны, и между ними легла пропасть, созданная взаимным недоверием и враждебностью.

Ясно, что такое положение вещей устраняет всякую возможность какой бы то ни было творческой работы. Эта разобщенность проистекает прежде всего из состава министерства, который совершенно не отвечает требованиям современного политического положения. Личный состав министерства выбран из среды бюрократии, и это вызывает к нему глубокое недоверие со стороны широких общественных кругов.

Это та самая бюрократия, которая повинна во всех бедах, постигших Россию, — в беспорядке и разрушении, царящих дома, точно так же как в неудачах японской войны, и нельзя отрицать, что эти упреки — правильны они или нет — будут всегда направляться против всякого бюрократического министерства.

Настоящий кабинет не только не стремится рассеять это неизбежное недоброжелательство, но увеличивает его целым рядом ошибок. Более того, всякое министерство, составленное исключительно из представителей бюрократии, неизбежно обречено на отсутствие доверия со стороны представительных учреждений, без которого невозможно приобрести необходимый авторитет в их глазах.

Ни личные качества того или другого руководителя ведомства, ни его опыт или добрые намерения не способны обеспечить ему необходимый авторитет в политической жизни. Очень часто случается, что одного добросовестного исполнения бюрократических обязанностей оказывается недостаточно для успешного разрешения новых проблем в сложной и весьма разнообразной обстановке. А так как симпатии народа остаются с Думой, вся враждебность направляется против министерства, и это не может не вызвать роковых последствий для управления государством и для спокойствия страны.

Дума, занявшая враждебную позицию по отношению к исполнительной власти, игнорируется этой властью и, встречая с ее стороны такое к себе отношение, вынуждена оставаться в оппозиции, не уделяя внимания практической плодотворной работе. Дума такого состава перестает представлять из себя мирный законодательный орган и все более превращается в горнило революционных страстей.

Настоящий состав Думы, будучи плохо подготовленным — нужно признать это — к законодательной работе ввиду недостаточной подготовленности большинства ее членов, не может быть, однако, охарактеризован как исключительно революционный. Совершенно верно, что он включает крайние элементы, но они не играют руководящей роли. Большинство Думы состоит из сторонников мирной законодательной работы, враждебных революции. Только ненормальное положение и необходимость применять свои поступки к этому положению склоняют Думу к протестам и недовольству по адресу правительства. Законы, внесенные Думой, заранее осуждены на отклонение.

Поставленная в такое положение, Дума теряет мало-помалу доверие к правительственной власти и привыкает рассматривать правительство как враждебную внешнюю силу. Несомненно, что Дума из-за неудачной избирательной системы не дает полного представительства всех слоев русского населения, напротив, имеются значительные и влиятельные круги общества, которые совершенно лишены представительства.

Крестьяне далеки от того, чтобы отражать истинное настроение земледельческого класса. В Думе господствуют так называемая городская интеллигенция и полуинтеллигентные представители земледельческих кругов. По мнению невежественных крестьянских масс, Дума настолько всемогуща, что может передать землю всему населению и избавить его от безработицы и голода.

Одно это обстоятельство делает не только нежелательным, но и весьма опасным разрыв между правительством и Думой. Единственный путь, способный помешать этому, состоит в восстановлении нормальных отношений между обоими учреждениями, что невозможно без замещения нынешнего кабинета новыми министрами.

Необходимо призвать к власти людей, способных добиться понимания у Думы. Новое министерство одно только способно спасти авторитет правительства и вполне восстановить к нему доверие и уважение народа.

Нежелательно, однако, составлять новое министерство из представителей какой-нибудь одной политической группы. Только образование министерства смешанного характера будет наилучшим образом отвечать требованиям момента. Это совершенно очевидно, так как в настоящее время правительство должно быть свободно от партийного влияния и от всяких зависимостей от узких взглядов и теорий. Действительно, различные группы в Думе не имеют настоящих признаков политических партий в собственном значении этого слова, поскольку они не приняли еще законченных форм и не являются правильным представительством слагающихся различных социальных группировок в стране.

Министерство, составленное из членов одной партии, было бы парализовано в своей деятельности теми обязательствами, которые были приняты ею в прошлом. Необходимо, чтобы перемены в направлении внутренней политики определялись инициативой монарха и не вынуждались бы у него влияниями той или иной партии.

Император свободен в замещении одного министра другим и, делая это, должен руководствоваться соображениями об общем благе, а не требованиями партий, участвующих в политических конфликтах. Это не должно, однако, обозначать, что какой-либо отдельный член Думы не может быть призван для работы в новом министерстве; наоборот, таким путем правительство дало бы доказательство своего решения порвать с прежней бюрократической системой. Настоящее министерство бессильно, продолжает совершать ошибки и придерживаться традиций, которые уже получили всеобщее осуждение.

Новое положение требует новых людей. Образование министерства с участием членов Думы, помимо того что произведет благоприятное влияние на общественное мнение, в то же самое время внесет замешательство в ряды оппозиции. Все умеренные элементы объединятся для защиты министерства против нападок крайних элементов, которые будут таким образом дезорганизованы, и недоверие, существующее между народом и правительственной властью, будет уничтожено. Наконец, самый факт участия членов Думы в органе исполнительной власти увеличит интенсивность работы самой Думы. Она осознает сложность проблем, стоящих перед государством, и почувствует всю тяжесть власти. Это успокоит крайние элементы и создаст тенденцию к умеренности, которая неизбежно появится вместе с чувством ответственности за совершаемые действия. На пост председателя Совета министров нельзя найти лучшего кандидата, чем настоящий председатель Думы Муромцев, который пользуется громадным авторитетом среди членов этого учреждения. Выбор Муромцева, человека холодной рассудительности и положительного ума, предпочтительнее перед выбором какого-нибудь другого общественного деятеля, так как он не принадлежит ни к одной партии, которая пыталась бы контролировать его политические поступки. Его замечательное самообладание и хладнокровие быстро снискали бы ему авторитет в административных кругах.

То, что Дума потеряет в лице Муромцева образцового председателя, если он станет председателем Совета министров, не должно рассматриваться как препятствие, так как в результате этого центр влияния переместится от Думы к правительству и влияние Думы соответственно уменьшится. Правительство — а не Дума — примет на себя, таким образом, руководство в деле преобразования России.

Наиболее трудным представляется выбор министра внутренних дел. Ясно, что употребление военной силы и полиции для подавления революционного движения может быть доверено только человеку, который решался бы на энергичные действия только в случае крайней необходимости и в то же самое время восстановил бы в своем министерстве порядок и дисциплину, которые столь необходимы.

Человек, пригодный для этого дела, должен быть беззаветно предан своему долгу перед государством, так как эта служба требует в настоящий момент величайшей самоотверженности. Таким министром мог бы быть член настоящего кабинета Столыпин или Муромцев, который мог бы совмещать обязанности председателя Совета министров с обязанностями министра внутренних дел при условии, что в этом случае он имел бы в качестве своих сотрудников Муханова и князя Львова^3.

Менее затруднительно было бы распределить другие портфели.

Очень важно было бы включить в министерство Шипова, так как он пользуется большим влиянием среди известных социальных кругов, которые весьма разнообразны по своим политическим симпатиям, и так как он олицетворяет собою движение, имеющее только немногих представителей в Думе, но чрезвычайно влиятельное среди членов земства. Кузьмин-Караваев может быть назначен министром юстиции. Участие в министерстве Милюкова было бы особенно желательно, так как, хотя он и не является членом Думы,

его влияние в общественных кругах и в Думе чрезвычайно значительно. Несмотря на все его недостатки — громадное самолюбие и известную склонность к интригам, — он обладает острым умом и чрезвычайно редким политическим чутьем. Его вхождение в министерство являлось бы даже незаменимым, так как он мог бы стать наиболее сильным защитником министерства от нападок на правительство.

Участие членов Думы в министерстве не только выразится в замене настоящих министров новыми людьми, но передаст инициативу реформ из рук Думы в руки правительства. Только те мероприятия, целью которых будет парирование ударов революции, будут исходить от исполнительной власти.

Этот порядок должен быть принят со всем мужеством и решительностью“».

Извольский продолжает: «8 июля, после того как я закончил доклад по иностранным делам, который обыкновенно делал императору раз в неделю в Петергофском дворце, я решительно приступил к теме о внутреннем положении России.

Император выслушал с большой благосклонностью то, о чем я ему говорил, принял докладную записку, которую я достал из моего портфеля, и обещал внимательно ознакомиться с ней. Это казалось мне успехом, и я возвратился в город, полный надежд, что доклад, написанный Львовым, произведет желаемое впечатление на императора, который, как казалось, был в общем расположен к соглашению с Думой.

Через несколько дней после представления докладной записки я был призван императором, который сказал мне, что он прочел ее с большим интересом и был поражен силой и справедливостью аргументов, содержащихся в ней. Я воспользовался этим случаем, чтобы разъяснить со всем тем красноречием, на которое я только способен, главные положения документа и пытаться убедить императора в необходимости срочно провести их в жизнь, заменив кабинет Горемыкина коалиционным министерством, в котором были бы широко представлены члены Думы и Государственного Совета.

Я просил его выйти из того узкого круга, которым он ограничивал себя в выборе своих министров. Принадлежа к кругам поместного дворянства и земства, я гарантировал, что этот класс не менее лоялен к монархии, чем бюрократия, которая создала непроницаемую стену между царем и народом.

„Единственной целью, которую я и мои политические друзья имеют в виду, — сказал я, — является укрепление исполнительной власти, угрожающе потрясенной революционным движением и ошибками, совершенными кабинетом. Не бойтесь доверять нам, даже если мы покажемся вам сторонниками слишком либеральных идей. Ничто так не умеряет радикализм, как ответственность, связанная с властью. В течение моей долгой дипломатической службы, проходившей в разных странах, среди разных народов, я видел много общественных деятелей, которые были известны своим радикализмом, пока они оставались в оппозиции, и которые становились ярыми сторонниками порядка, как только призывались к власти. Разве не правильно сказано, что наилучшая полиция рекрутируется из контрабандистов? Разве можно серьезно поверить тому, что люди вроде Муромцева, Шипова и князя Львова, которые являются крупными землевладельцами и столь жизненно заинтересованы в поддержании спокойствия и в мирном разрешении аграрного вопроса, были бы менее преданными и менее консервативными, чем бюрократы категории шванебахов, которые не имеют связи с землей и все благополучие которых состоит в получении жалованья двадцатого числа каждого месяца?“

Приведя затем другие аргументы, я, как министр иностранных дел, обратил внимание императора на впечатление, которое производит наш внутренний кризис на европейские кабинеты и общественное мнение. Я указал, что за границей единодушно осуждается политика кабинета Горемыкина и что никто не ожидает восстановления нормального положения в России помимо призвания к власти новых людей и изменения политики. Это мешает нам предпринимать различные шаги во внешних делах и, как несомненно подтвердит министр финансов, подрывает наш финансовый кредит.

Во время моей речи я с удовольствием отмечал, что император казался все более и более взволнованным. Он сделал, однако, ряд замечаний. По его мнению, в Думе господствовали наиболее крайние элементы и она больше походила на революционный митинг, чем на парламентское собрание. При таких условиях какие шансы были на успех того, что мною предлагалось? Не могла ли подобная уступка быть расценена как доказательство слабости со стороны монархической власти и не вынудило ли бы это в самое короткое время приступить к энергичным мерам?

Я возразил на эти замечания, что, даже предполагая, что мы впадем в ошибку, даже если Дума будет продолжать проявлять упорство, положение было бы значительно улучшено, если последуют нашему совету, так как даже в случае необходимости роспуска Думы становилось бы ясно, что к этой крайней мере прибегли только после искренней попытки достичь взаимного понимания. Вся страна была бы благодарна государю, и, если бы было ясно, что его попытка не удалась благодаря революционной настойчивости со стороны Думы, здоровые элементы нации охотно поддержали бы правительство в его репрессивных мероприятиях. Возможно, что после всех усилий для достижения соглашения государю придется прибегнуть к объявлению военного положения, но, даже если это случится, все же такое положение будет предпочтительнее, чем то, которое создано бессильным правительством, являющимся предметом для насмешек в России и за границей.

В конце аудиенции, которая продолжалась более часа, император, не принимая окончательного решения, уполномочил меня войти в переговоры с лицами, указанными в докладной записке, и с другими лицами, которые оказались бы нужными для дела создания коалиционного кабинета.

Было установлено также, что я должен привлечь к этому делу Столыпина, которому император собственноручно написал несколько слов, приглашая его быть моим сотрудником.

По возвращении в Петербург я поспешил наметить план действий. С согласия Столыпина я имел секретное совещание с руководящими членами Думы, прежде всего с ее председателем Муромцевым, а для переговоров с Государственным Советом я привлек моего кузена Ермолова, который играл там выдающуюся роль в качестве председателя умеренной группы, или центра. Ермолов, как и я, принадлежал к классу поместного дворянства и был знаменит своими обширными познаниями в области агрономии. Его осведомленность в этой области была известна не только в России, но и за границей, в особенности во Франции, где он опубликовал ряд книг. В царствование Александра III он был министром земледелия и оставался на этом посту некоторое время в царствование Николая II. Несмотря на принадлежность к бюрократическим кругам, Ермолов был связан с умеренными либералами в Государственном Совете и в тот период, который я описываю, являлся лидером этой партии в верхней палате. Мое секретное совещание с членами этой палаты, которые, как предполагалось, войдут в новый кабинет, имело место в его доме.

Столыпин участвовал в параллельной конференции, и каждый вечер мы сравнивали результаты.

По мнению всех политических лидеров, с которыми мы советовались, наиболее естественным кандидатом на пост председателя Совета министров являлся Муромцев, который пользовался наибольшим доверием Думы, но хорошо было известно, что император не питал к нему расположения, и ввиду этого можно было опасаться серьезных осложнений. Другой ценный кандидат, Шипов, особенно влиятельный в земских кругах, имел больше шансов быть благожелательно встреченным в Петергофе, но был более необходим для поста министра внутренних дел.

Наибольшее затруднение представлялось в выборе портфеля для Милюкова, который, как можно было опасаться, вследствие его высокого положения в качестве главы кадетской партии и желания властвовать не удовлетворился бы принять второстепенный пост, но потребовал бы для своей партии и для себя самого руководящей роли.

Все эти подготовительные мероприятия заняли некоторое время, и мы были уже готовы закончить наши работы, чтобы пригласить на совещание Милюкова, когда события внезапно приняли критический оборот. 8 июля я вручил докладную записку императору; 17 июля Дума приступила к обсуждению предполагаемого обращения к стране, которое являлось ответом на правительственное сообщение по аграрному вопросу. Это послужило для Горемыкина поводом к началу решительной борьбы. Тремя днями позже Горемыкин созвал заседание Совета министров и заявил, не давая даже себе труда спросить мнение своих коллег, что Дума заняла открытую революционную позицию и что он решил предложить на следующий день императору немедленно распустить Думу. Члены Совета приглашались собраться в этот день, то есть 21 июля, дома у Горемыкина, чтобы ожидать его возвращения из Петергофа с указом о роспуске Думы, подписанным императором.

Что заставило Горемыкина принять столь поспешное решение? Узнал ли он что-нибудь о переговорах, которые велись нами в большом секрете с членами Думы и Государственного Совета? Это более чем возможно, но я никогда не мог окончательно убедиться в этом.

Однако я слишком хорошо знал характер императора, чтобы сомневаться в успехе плана Горемыкина. Я считал все мои надежды разрушенными, и мне ничего не оставалось, как представить свою отставку императору, как только указ будет подписан, и я твердо решил сделать это, так же как и Столыпин, который разделял мои чувства и был готов последовать за мной в вопросе о подаче в отставку.

Мы со Столыпиным приняли некоторые меры предосторожности в ожидании грозных событий. Он, как министр внутренних дел, был обязан позаботиться об охране общественного порядка, который легко мог быть нарушен вследствие разочарования роспуском Думы, и, считаясь с этой возможностью, решил вызвать гвардейские отряды, расположенные в это время неподалеку от столицы. Я должен был уведомить посольства о возможных беспорядках. Особенно важно было предупредить враждебные демонстрации против германского посольства, так как кайзер подозревался общественным мнением в даче Николаю II советов реакционного свойства, но, поскольку было невозможно оказывать покровительство только одному этому посольству, представлялось необходимым принять соответствующие меры по отношению ко всем иностранным посольствам.

На следующее утро я отправил циркулярное сообщение всем послам и главам иностранных миссий, извещая их о том, что на некоторых заводах столицы ожидаются стачки и, так как это может сопровождаться народными волнениями, в соседстве с посольствами будут расположены в ночь с 21 на 22 июля войска, которые окажут им в случае надобности свою помощь. Я прибавил, что войскам запрещено приближаться к посольствам, исключая тот случай, когда они будут призываться ими самими.

Приняв эти предосторожности, я провел день в работах по Министерству иностранных дел с таким расчетом, чтобы оказаться способными сдать дела своему преемнику с возможно меньшей отсрочкой.

Здесь необходимо отметить утверждение, сделанное устно и в печати, указывающее, что, когда сотрудничество Думы с кабинетом Горемыкина оказалось совершенно невозможным, к концу июня генерал Трепов, который был в то время дворцовым комендантом, принял на себя инициативу образования кадетского кабинета и его неудача в этом направлении непосредственно вызвала роспуск Думы.

Я должен засвидетельствовать, что это утверждение, хотя и имеет некоторые основания, изложено не совсем точно. Насколько я знаю — думаю, что совершенно точно информирован по этому поводу, — в тот период, который описываю, непосредственно перед роспуском не велось никаких других ответственных переговоров относительно образования нового кабинета, кроме тех, которые были поручены императором мне и Столыпину.

Однако вскоре после роспуска по обстоятельствам, о которых я сообщу позже, генерал Трепов имел намерение создать кабинет из рядов кадетской партии и вел переговоры с представителями этой партии.

Вечером 21 июля я обедал в британском посольстве с сэром Артуром Никольсоном (ныне лорд Карнок), чье имя часто будет появляться в следующих главах этой книги. Одним из немногих гостей был сэр Дональд Меккензи Уоллес, который сделал блестящую карьеру как корреспондент газеты „Таймс“ во время Русско-турецкой войны и который в это время был дипломатическим корреспондентом этой большой английской газеты. Он считался в Англии величайшим авторитетом в русских делах и написал замечательную книгу о России. Он свободно говорил по-русски, так как жил в одной из центральных губерний России в семье сельского священника. Он имел знакомства во всех классах русского общества, и, когда император Николай, в то время еще наследник престола, совершал свое большое путешествие на Восток, сэр Дональд Уоллес был приставлен к его особе английским правительством во время пребывания императора в Индии.

Таким образом, он был лично известен императору, который относился к нему с таким уважением, что король Эдуард VII решил послать его в описываемое мною время с конфиденциальной миссией в Петербург. Миссия заключалась в том, чтобы ознакомиться с внутренним положением России, которое причиняло много беспокойства в Лондоне, и служить в качестве советника сэра Артура Никольсона, который был недавно назначен на свой пост и не был еще aucourant^4 положения вещей в России. Сэр Дональд выполнял эту работу с большим умом и тактом. Он был принят на аудиенции императором, которому он рассказал с полной откровенностью свои наблюдения, стремясь поддержать позицию умеренных либералов. Я часто беседовал с ним и, так как мы держались одного и того же мнения относительно умеренного либерального движения, рассчитывая на его скромность, сообщал ему о своих переговорах по вопросу об образовании коалиционного кабинета.

Когда мы беседовали с ним после обеда на балконе посольства, откуда открывался великолепный вид на Неву, сэр Дональд заметил мое дурное настроение, вызванное гибелью моих надежд, и просил осведомить его о положении вещей. Я не пытался скрывать от него события, которые приняли столь несчастливый поворот, но ничего не сказал ему о том, что ожидается завтра. В этот момент к нам подошел сэр Артур Никольсон, который спросил меня, какова истинная причина полученного им в тот день циркуляра. Не имея права говорить правду, я ответил, что правительство имеет основания ожидать серьезных беспорядков, но что сэру Никольсону нет нужды бояться за безопасность своего посольства.

Из британского посольства я отправился вдоль по набережной к резиденции Горемыкина, где члены Совета министров ожидали его возвращения из Петергофа. Там я нашел всех членов Совета министров, исключая Столыпина, который оставался в Министерстве внутренних дел, чтобы сделать необходимые приготовления для coup de force^5, ожидавшегося завтра.

Ожидая возвращения Горемыкина, Совет министров обсуждал мелкие обыденные дела, и наконец к полуночи мы услышали звонок, возвещавший о прибытии председателя Совета министров. И тотчас же в раме двери мы увидели его фигуру, поистине наиболее типичную для бюрократа. Приняв придворный вид прямо с порога, он обратился к нам по-французски со следующей фразой, которая, несомненно, была подготовлена заранее с величайшей заботой: „Eh bien, messieurs,je vous dirai comme Madame de Sevigne apprenant a sa fille le mariaga secret de Louis XIV: Je vous le donne en cent, je vous le donne en mille, devinez ce qui se passe“6.

Услышав это, я почувствовал слабую надежду, что предполагаемый роспуск Думы отвергнут императором, но моя надежда не оправдалась.

Позабавившись некоторое время нашим недоумением, Горемыкин заявил, что он имеет в своем портфеле указ о роспуске, подписанный императором, но что в то же самое время его величество соблаговолил освободить его от обязанностей председателя Совета министров и решил назначить в качестве его преемника Столыпина, который должен получить от государя дальнейшие инструкции.

Рано утром на следующий день указ о роспуске Думы появился в официальной газете, и, когда депутаты прибыли к Таврическому дворцу, они увидели его занятым войсками, которые не позволяли переступить порог. Несколько попыток демонстраций было легко ликвидировано полицией. Короче говоря, нигде в столице не было серьезных беспорядков, и успех такого первого coup de force, казалось, подтверждал мнение тех, кто считал, что правительству нужно только обнаружить свою силу, чтобы оказать решающее воздействие на революционные элементы.

Решение императора не только распустить Думу, но в то же самое время поставить Столыпина во главе правительства вместо Горемыкина было поистине coup de theatre^7, которого никто не ожидал, и меньше всего сам Горемыкин. Это нужно отнести на счет личной инициативы Николая II, надеявшегося этим путем ослабить впечатление, которое произвел в стране роспуск Думы. В действительности это назначение постигла судьба полумер: оно не удовлетворило никого. Партии оппозиции, не исключая и умеренных либералов, рассматривали этот акт как прелюдию к полному уничтожению Манифеста 1905 г., в то время как реакционеры, раздраженные отставкой Горемыкина, которого они считали жертвой, враждебно относились к назначению человека, связанного, по их мнению, с либеральными движениями.

Что касается Столыпина, то он был застигнут совершенно врасплох. Он работал вместе со мной, с величайшей искренностью подготовляя возможность образования коалиционного кабинета, в котором был готов занять второстепенное место под руководством человека, пользующегося доверием Думы, но не считал себя достойным принять роль главы правительства. Момент был слишком критический, чтобы с его стороны было проявлено какое-либо колебание, и после роспуска ему ничего не оставалось, как принять возлагавшуюся на него тяжелую обязанность. В то же самое время он принял ее при условии, что два министра, Стишинский и Ширинский-Шихматов, наиболее одиозные из-за своих реакционных настроений, были бы уволены в отставку. Он также удержал за собой право изменить в дальнейшем состав кабинета, введя в него членов Думы и Государственного Совета в соответствии с нашим общим планом.

Положение было бесконечно усложнено неосмотрительным поведением, которое было принято подавляющим числом депутатов, поведением, которое я всецело отношу на счет кадетской партии, так как эта партия действительно руководила Думой.

В этом случае, как во многих других, лидеры партии, и особенно Милюков, к несчастью, вели себя как доктринеры, лишенные здравого смысла и понимания практической стороны политического воздействия, так как их партия способна была играть в этих условиях некоторую роль, которая, несомненно, привела бы их к власти, если бы они могли расценить создавшееся положение с должной умеренностью и спокойствием».

В указе о роспуске Думы назначался созыв новой Думы на 5 марта 1907 г.

Это предуказание характеризовало акт императора как правомерный для всякого конституционного монарха, в полном соответствии с Манифестом 1905 года. Единственным недостатком было отсутствие даты новых выборов, но и эта формальная ошибка вскоре была исправлена. Таким образом, акт 21 июля не был сам по себе конституционным. Простой здравый смысл говорит, что это было к вящему успокоению кадетской партии, так как означало явный ее успех на последующих выборах, образование ею большинства во Второй Думе и создание по отношению к правительству «оппозиции его величества».

Таковы были события, которые имели свой отзвук за границей, особенно в Англии.

Как раз во время роспуска Думы ее делегация находилась в Лондоне, принимая участие в межпарламентской конференции. Извольский свидетельствует далее: «Приветствуя эту делегацию, британский премьер-министр, который только что узнал о событиях, произнес следующие слова: „Дума умерла, да здравствует Дума!“ Кэмпбелл-Баннерман, конечно, намеревался высказать этой фразой свое мнение, что роспуск — это совершенно нормальный акт, не являющийся выступлением против Думы как учреждения. Но из-за незнания конституционных законов нашими правительственными кругами это восклицание было расценено как вызов и дерзость, направленные против императора.

Мне стоило большого труда внушить моим коллегам и убедить самого императора, что Кэмпбелл-Баннерман только перефразировал поговорку, которая выражала в предреволюционной Франции незыблемость монархического принципа: Le roi est mort: vive le roi!»8

Вместо того чтобы принять путь, указанный английским первым министром, кадетские лидеры призвали большую часть депутатов сделать весьма необдуманный шаг. Сто девяносто членов Думы собрались в Финляндии под председательством Муромцева и подписали призыв к русскому народу, который известен как Выборгское воззвание.

Есть другая версия, она принадлежит С. Е. Крыжановскому (статс-секретарю, вице-министру внутренних дел)9: «Со слов Столыпина мне известно, что государь поручил ему переговорить с кадетами и другими общественными деятелями. Переговоры велись, причем роль сводни играл А. П. Извольский, чувствующий призвание к положению парламентского министра и, как говорили, выговоривший себе место в кадетском кабинете. По крайней мере, он самолично привез к Столыпину Милюкова. Как относился Столыпин к этой затее в ее начале, не знаю; впоследствии он говорил, что исполнял лишь волю государя, но никогда не согласился бы ни на какие совместные действия с кадетами. Во всяком случае, переговоры кончились ничем, и стало ясно, что Думу необходимо распустить.

Правительство колебалось, чему способствовало общее настроение, встревоженное слухами о том, что роспуск Думы повлечет за собою нечто ужасное: ждали громадных волнений, рек крови.

<…> В этом общем замешательстве, надо отдать справедливость, наибольшую твердость проявил старик Горемыкин. По своей ли спокойной природе или потому, что он в силу опытности лучше видел и знал Россию, старик был тверд и непреклонен в убеждении, что с Думой нужно поскорее покончить. Мне пришлось быть в последнем заседании Совета министров, в котором было принято решение распустить Думу. Когда мы вышли под утро на улицу (дело было в доме на Фонтанке), В. Н. Коковцов сказал: „О бирже я не говорю, на бирже будет полный крах, но что будет в России, что будет в С.-Петербурге“ — и на уверения окружающих, что ничего не будет и все пройдет спокойно, презрительно пожимал плечами и отвечал: „Посмотрим, посмотрим“ с видом человека, идущего на гибель по воле Провидения. Бывший тут морской министр Бирилев очень бахвалился: „Что за вздор. А вот пусть попробуют, приведу из Кронштадта несколько флотских экипажей, и всех на штыках разнесем“. По странной насмешке судьбы именно экипажи на следующий день и взбунтовались (в защиту Думы. — А. С.). Хорошо, что Бирилев не имел случая привести их в С.-Петербург.

Хотя Министерство внутренних дел было убеждено, что никаких беспорядков не будет, тем не менее приняты были меры предосторожности, вызваны были части из Красного, губернаторам были преподаны указания и дан телеграфный ключ к приведению их в действие. Ночью был составлен Манифест. Писал его Столыпин сам, мы с Щегловитовым присутствовали; приезжал и Федор Самарин. Столыпин очень высоко ценил этот Манифест; когда после его смерти мне пришлось разбирать бумаги Столыпина, то среди них оказался и черновик Манифеста в конверте с надписью „Моему сыну“.

Впоследствии выяснилось, что роспуск Думы едва не был в последнюю минуту отменен. Горемыкин, опасаясь возможных, ввиду придворных влияний, колебаний государя, ложась спать после описанного выше заседания Совета министров, запретил себя будить, что бы ни случилось, пока не выйдет „Правительственный вестник“ с указом о роспуске. И действительно, ночью получена была от его величества записка с повелением приостановить обнародование указа о роспуске. Записку эту Горемыкин распечатал лишь после того, как прочел в „Правительственном вестнике“ указ, и поехал к государю, прося извинить его, старика, за то, что он проспал (слышано от Столыпина)». Дума ответила манифестом бессилия.

«В этом воззвании, — пишет Крыжановский, — правительство обвинялось в том, что оно преследует Думу за требование принудительной экспроприации земель в пользу крестьян. В то же самое время русский народ призывался к защите прав народных представителей путем отказа платить подати, давать новобранцев в армию и признавать заем, который правительство должно было заключить без согласия Думы. Воззвание заканчивалось словами, которые могут рассматриваться как призыв к революции: „Итак, ни одной копейки в казну, ни одного солдата в армию; будьте тверды в вашем отказе; защищайте ваши права все как один человек; никакая сила не может сопротивляться непоколебимой воле народа. Граждане, в вашей неизбежной борьбе мы, которых вы избрали, будем вместе с вами“».

Столыпин хорошо сделал, что не отнесся серьезно к Выборгскому воззванию. Он позволил подписавшим воззвание вернуться в Петербург и только для соблюдения формы выдвинул против них судебное преследование, которое имело своим результатом лишение главных кадетских лидеров участия на выборах в будущую Думу. Милюков, не будучи депутатом, не подписал Выборгского воззвания и поэтому не подвергся преследованию.

Другой видный кадет, Родичев, был в это время в составе делегации в Лондоне и благодаря этому избежал судьбы своих товарищей. В то время как кадеты призывали народ к пассивному сопротивлению против правительства путем отказа платить подати и давать новобранцев, социалисты попытались призвать народ к восстанию, которого опасались при дворе.

Герасимов указывает, что после роспуска Думы во время представления Столыпина царю уже в качестве премьера полковник сопровождал (с охраной) Петра Аркадьевича в Царское Село и встретился с генералом Треповым, который не скрыл своих опасений.

«Посмотрим, — сказал он резким тоном, — как вы с вашим Столыпиным справитесь, когда вся Россия загорится из-за вашей опрометчивости…»

Несколько дней спустя вспыхнули восстания в Кронштадте, Свеаборге, Ревеле. Но аппарат власти функционировал точно, и сомнений в том, что восстания будут раздавлены, ни на миг не было.

Должен заметить, что жандарм привирает: страшась развития восстания, власти применили самые беспощадные карательные меры вплоть до орудийных залпов по восставшим морякам. Далее Герасимов указывает, что Столыпин в эти дни очень хотел заполучить в свой кабинет «умеренных» общественных деятелей, А. И. Гучкова, Д. Н. Шипова, вел с ними переговоры, «но эта попытка не удалась!..». Зато с Треповым было покончено. Его влияние сразу резко упало. Он потерял право контрассигнации^10.

Описания роспуска Первой Думы выдержаны в мемуарах в трагикомической форме. Все главные свидетельства исходят от лиц, имеющих самое непосредственное отношение к народной драме, они не просто современники, они соучастники, некоторые активные. Поэтому они не могут быть объективными и, по сути дела, дистанцируются от случившегося — «я не я и шапка не моя». Бог им судья. В воссоздании правдивой картины важно другое.

Был не только конфликт, конфронтация между властью и Думой, но и раскол, конфликт в самом кабинете. Если Горемыкин взял курс на разгон Думы и пересмотр избирательного закона (ему заготовили этот проект, что особо важно учитывать), то либеральное крыло его кабинета, а прежде всего ведущие министры: внутренних дел, иностранных дел и финансов — были с премьером не согласны.

Более того, с разрешения (тайного) царя вели за спиной Горемыкина переговоры о создании коалиционного правительства с участием руководства Думы и лидеров кадетов и членов Госсовета, переговоры, продвинувшиеся достаточно далеко. Премьером намечался Муромцев, что весьма задело Милюкова. И еще один, может быть, важнейший в этой постановке аспект. Извольский и Столыпин опирались на поддержку умеренных либералов и в Таврическом, и в Мраморном дворцах, а самое главное, на негласную, но решающую для успеха заговора, поддержку министра двора барона Фредерикса. Заговорщиков более активно и более открыто поддерживал также генерал Д. Трепов. Это весьма важно.

Один из главных уроков истории состоит в том, что не делается никаких выводов из этих уроков, а они гласят, что всегда надобно учитывать огромную роль личного «хранителя тела» главного лица в государстве.

Царь уступил после долгих колебаний и раздумий, изменил свою позицию, вняв доводам Горемыкина. Уступил, однако, далеко не во всем. Он отправил премьера в отставку, а в главном, в продолжении курса на поиск согласия с Думой, не уступил, поручив дело другому лицу, более подходящему для выполнения избранной им политической линии. И еще царь не согласился с экс-премьером на пересмотр избирательного закона, оставив в силе положения, которые он сам утвердил, более того, настоял на широком представительстве в Думе крестьян. Он решился еще раз повторить попытку найти общий язык с простым народом, в преданности которого он не сомневался.

В этом конфликте (царь, правительство, Дума, Госсовет — этот аспект совершенно не исследован пока!) была задействована еще одна грозная, казалось, сила, а именно радикальные, революционные партии, считавшие летом 1906 г., что революция идет на подъем, и попытавшиеся по-своему использовать кризис «верхов».

Согласно ленинской концепции революционной ситуации (а она, несомненно, была в стране) во время «кризиса верхов» во властных структурах образуются разрывы, в которых прорывается пламя народного гнева. Ленин верно определил наличие подобных разрывов, они казались ему проломами в крепостной стене, и он бросил в прорыв революционные дружины. И просчитался, «проломов» не оказалось, были только трещины и щели. Но с этим последним призывом к штурму, обращенным к рабочим дружинам и матросам, за которым вскоре последовал отбой, связано изменение позиции большевиков по отношению к Государственной Думе.

Роспуск Думы и выборгское обращение сослужили Ленину хорошую службу, поскольку появился еще один аргумент в пользу его радикальной тактики. «Теперь не какие-нибудь „узкие и фанатичные“ „большевики“, а самые мирные легалисты-либералы признали… этот иллюзорный характер российской конституции», — писал Ленин в своей брошюре «Роспуск Думы и задачи пролетариата». В заключение той же брошюры он высказался так: «Роспуск Думы есть полный поворот к самодержавию» (ПСС. Т. 13. С. 305–327).

Такой вывод делал политическую ситуацию весьма простой: наблюдалось повсеместное возвращение к тем условиям, которые существовали до 17 октября 1905 г. И Ленин не мог сдержать своего торжества: «Роспуск Думы — конец либеральной гегемонии, сдерживавшей и принижавшей революцию».

Появилась новая возможность провозгласить лозунг вооруженного восстания и потребовать созыва Учредительного собрания и немедленно приступить к организации Советов рабочих депутатов повсюду^11. Ленин так и поступил. «Сам ход жизни, — писал Ленин, — требует обеспечения власти за народным правительством, а это значит разрушение, свержение старой власти, свержение самодержавного правительства». Его призыв имел определенный успех. В июле началось восстание матросов и солдат в Свеаборге, распространившееся на Кронштадт. Ленин старался перенести восстание в Петербург, но это ему не удалось. Правда, в столице началась забастовка рабочих, но она оказалась слабой. Все предыдущие месяцы Ленин неустанно внушал петербургским рабочим, что Дума вредит их интересам. Поэтому неудивительно, что они не возмутились в связи с ее роспуском («кадетской», «соглашательской», «антинародной»). Восстания в Свеаборге и Кронштадте были быстро подавлены. Как ни старался Ленин, «единовременного выступления всей России» не произошло. Несмотря на неудачу, Ленин сообщил в первом номере московской легальной газеты «Пролетарий», что это только первая из забастовок и вооруженных выступлений и что нарастает новая волна. Но этой новой волны не последовало. Правительство усилило репрессии. Вожаков бунтов расстреливали. Депутатов Первой Государственной Думы, подписавших Выборгское воззвание, подвергли судебному преследованию, лишили активного избирательного права и два месяца держали в Крестах.

Но действия правительства не ограничивались репрессиями: начались приготовления к реформам. Новый премьер Столыпин, занявший место Горемыкина после роспуска Думы, разработал и опубликовал правительственную программу, одобренную императором, основные положения которой опубликовал в междумский период.

Программа Столыпина имела для России огромное значение. Но в мутных волнах политических раздоров оппоненты Столыпина не сумели оценить его истинное значение. Во многом благодаря его твердой политике осенью 1906 г. наступило умиротворение, и продолжение тактики бойкота Думы могло лишь дезорганизовать ряды революционеров.

Одним из первых это понял Ленин. В октябре 1906 г. ему стало ясно: революция находится на спаде. Поняв это, он немедленно сделал соответствующий вывод и совершил крутой поворот в своей политике. Еще в конце сентября 1906 г., после неудачи Свеаборгского и Кронштадского восстаний, он писал, что «мы стоим» «перед бурей» и «накануне великой борьбы», твердо веря, что восстание неминуемо; он исключал Думу из своих политических расчетов. Но уже в октябре Ленин написал статью по поводу бойкота выборов в Думу, в которой объявил, что левое крыло социал-демократов должно пересмотреть вопрос о бойкоте. Его заключение состояло в том, что «теперь как раз настало время, когда революционные с.-д. должны перестать быть бойкотистами». Придя к этому выводу, он начал настойчиво выдвигать его на партийных совещаниях.

Пересмотр политики бойкота Думы ясно доказывал, что в Ленине, наряду с его леворадикальными убеждениями, уживался трезвый реализм, поразительное умение немедленно оценивать быстро изменившуюся политическую ситуацию и уточнить в соответствии с нею тактику и стратегию. Так произошло и теперь, в осень 1906 г.

Однако то обстоятельство, что Ленин решил принять участие в выборах, еще не означало, что он стал придавать Думе самостоятельное политическое значение. Он решил использовать Думу как платформу для пропаганды, как своего рода политический рупор. С думской трибуны депутаты произносили речи, за которые вне Таврического дворца сурово наказывали. Если к свободной трибуне надо пройти через «хлев» (так Ленин назвал депутатскую присягу), то рабочие депутаты это сделают. Он задумал войти в Думу не для того, чтобы поддержать Думу, а для того, чтобы расколоть ее изнутри. Речь шла не о борьбе единой Думы с кабинетом, а о борьбе внутри Думы против либеральных кадетов, что представлялось Ленину главной задачей. Он писал и говорил со всей оппозицией против правых, с эсерами против кадетов, с трудовиками против эсеров и «народных социалистов» — такова тактика. Такой тактики он и придерживался во время выборов.

На основе опыта выборов в Первую Думу, при существующем избирательном законе и господствующих в стране настроениях, социал-демократы не могли рассчитывать самостоятельно провести в Думу значительное количество своих депутатов. Поэтому на первый план вышел вопрос об избирательных соглашениях. Меньшевики предлагали сформировать блок с кадетами против октябристов и реакционеров. Ленин не мог войти в одну группу с кадетами, его злейшими врагами. Поэтому он выдвинул идею «левого блока», направленного против кадетов и включавшего всех социалистов и фракцию трудовиков.

Соглашения о «левом блоке» были заключены на выборах в больших городах. Но ни в Петербурге, ни в Москве он не имел успеха — кадеты победили.

Встав на путь сочетания легальных и нелегальных средств борьбы, В. И. Ульянов боролся внутри партии как с экстремистами-бойкотистами, так и с правыми оппортунистами, меньшевизмом и считал необходимым использовать думскую трибуну для революционной пропаганды в целях свержения царизма. Но парламентарный путь к власти он полностью исключал. Учредительное собрание вещь хорошая, но только после свержения самодержавия, утверждал В. И. Ульянов. На этих позициях он оставался в годы думской монархии вплоть до 1917 г. Во время дискуссии о принятии участия в выборах и в Третью и Четвертую Думу он придерживался своего взгляда, хотя многие члены партии имели противоположное мнение.

Весь ход жизни подтверждал необходимость учета жизненных реалий. Дальнейшие шаги премьера только укрепили Ленина в его оценке действенности столыпинского режима. Ленин понял Столыпина и его политику быстрее и правильнее, чем либералы и эсеры, которые считали его врагом конституционных порядков, а Думу — фальшивым парламентом. В начале 1909 г., споря с эсерами, Ленин писал: «Называть III Думу картонной опереточной Думой есть образец… крайнего недомыслия… разгула пустой революционной фразы… В России эпохи III Думы конституция менее фиктивна, чем в России I и II Думы». Отсюда его формулу «конституционное самодержавие» мы рассматриваем как синоним «думской монархии».

Это историко-теоретическое отступление совершенно необходимо для объяснения феномена социал-демократической фракции в Думе. Партия, не признающая Основных законов, призывающая к свержению власти, получила свое представительство в Думе. В. И. Ульянов-Ленин внимательно следил за работой всех дум, для депутатов-большевиков писал тексты речей и запросов. Его оценки думской деятельности делают ему честь как историку-правоведу.

Но чтобы беспристрастно оценить эти работы, надобно вначале воссоздать объективную картину, воссоздать, описать деятельность всех четырех Дум и на этой основе оценить суждения и суровые (часто оправданные) приговоры. К сожалению, богатая советская историография не содержит подобных исследований, шли не от исторических реалий к выводам, а, наоборот, на основе доктрины, догмы судили историю. Используя известный афоризм К. Маркса, скажем, что Гегеля вновь надлежит перевернуть с головы на ноги. Конец XX в. стал концом доктринерства, еще одним очередным превращением науки (единственно верной) в утопию, но это не конец истории, как заявил один американец японского происхождения.

Примечания

1 Извольский А. П. Воспоминания. М., 1989. С. 111–130.

2 Полностью, дословно (лат.).

3 Впоследствии председатель первого Временного правительства после революции 1917 г.

4 (Быть) в курсе (какого-то) дела (фр.).

5 Переворот, заговор (фр.).

6 «Хорошо, господа, я скажу вам также, как мадам де Севинье сообщила своей дочери о тайном браке Людовика XIV: бьюсь об заклад на сотню и даже тысячу — вы не догадаетесь, что происходит» (фр.).

7 Неожиданная развязка (фр.).

8 «Король умер, да здравствует король!» (фр.)

9 Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора. С. 125–127.

10 Визирование царских указов, которое перешло к Столыпину (Трепов вскоре умер от разрыва сердца, не перенеся немилость императора).

11 Ленин опровергал «кадетофилов», считавших, что Дума может обеспечить созыв Учредительного собрания. По его мнению, это могут сделать революционные Советы рабочих — как органы, штабы восстания и вместе с тем «зародыши» новой власти (ПСС. Т. 13. С. 324).

Вторая Дума

Правительственная программа (П. А. Столыпин как реформатор)

Император и премьер

Позиция императора Николая II по важнейшим вопросам внутренней политики, как уже говорилось, была изложена им в специальной записке — директиве премьеру в связи с подготовкой указа о роспуске Первой и созыве Второй Думы, в которой подчеркивалось, что «все дальнейшие заботы мои, как отца о своих детях, будут направлены к справедливому обеспечению крестьян землею».

Одновременно царь просил премьера: «Прошу вернуть мне телеграммы, отправленные мною по случаю роспуска Думы».

Точно так же он поступал и в отношении своих телеграмм и записок, посылаемых Витте, Коковцову, Трепову… Царь уничтожал документы, свидетельствовавшие о его колебаниях. Поэтому в «царской кухне» большой политики не все поддается раскрытию.

В центре императорского внимания остается, как видим, аграрнокрестьянский вопрос, имеющий два аспекта: защита собственности, пресечение волнений, поджогов дворянских усадеб («иллюминаций», по кадетскому определению) при одновременном «отеческом попечительстве».

Крестьянский вопрос оставался в центре внимания Николая II вплоть до отречения от престола. Об этом свидетельствуют современники, это доказывается личными документами царя, его директивами премьеру, министрам, его резолюциями и пометками на «всеподданнейших докладах». Даже находясь за границей, он нередко напоминал о нем своим вельможам как о деле первостатейной важности. «Прочное землеустройство крестьян внутри России и такое же устройство переселенцев в Сибири — вот два краеугольных вопроса, над которыми правительство должно неустанно трудиться, — писал он Столыпину из Германии. — Не следует, разумеется, забывать и о других нуждах — о школах, путях сообщения… но те два должны проводиться в первую очередь»1.

Как видно из приведенных слов, непосредственное исполнение этой нелегкой задачи было передано в руки премьера, которому Николай II всецело доверял, в которого верил. Тем не менее он внимательно следил за каждым шагом премьера и по особо важным вопросам обменивался с ним записками, выступая подчас инициатором принятия важных решений. Император был не только главой государства, но и вершиной бюрократии, исполнявшей его предначертания и всецело перед ним ответственной. Для обсуждения и принятия важных решений император проводил заседания Совета министров под своим непосредственным руководством. Конституционная думская монархия была дуалистическим государством. Даже в области законодательства за императором оставалось последнее слово, решавшее судьбу любого законопроекта. Его воля, и только она, превращала проект в закон. Правовой механизм преодоления вето монарха отсутствовал.

В новых условиях политической жизни государь реже принимал непосредственное участие в повседневных делах управления, нежели раньше. Он уже более не был «своим собственным премьером»; существовал Совет министров, коллективно обсуждавший вопросы и принимавший решения, которые представлялись на его утверждение. Император зорко следил за тем, чтобы его права — которые, как он считал, были неотделимы от долга царского служения — не подвергались умалению в «захватном порядке», путем создания прецедентов. Но в то же время соблюдал установленный им новый порядок законодательства и управления. Он не любил иностранных терминов «конституция» и «парламент», предпочитал выражения «обновленный, преобразованный строй» и все же ощущал произошедшие перемены. Новый порядок вещей во многом не соответствовал его идеалам, но царь сознательно остановился на нем в долгом и мучительном поиске выхода из трагических противоречий жизни.

Строй думской монархии, со всеми его теоретическими и практическими недостатками, был для России XX в. той мерою свободы, которая существует для подобного государства и превышение которой, как показал опыт, быстро приводит — через анархию — к утрате всякой свободы.

В одном отношении новый строй был более суровым, чем старый: смертная казнь, явившаяся ответом на массовый террор, стала в России таким же «бытовым явлением», как во Франции, Англии, Германии. И царь, и премьер были убеждены, что нет иного способа пресечь это кровавое насилие, граничащее с уголовщиной.

Роспуск Думы ставил вопрос: что же дальше? Продолжать ли начатый опыт или признать его неудавшимся, как предлагали правые? Николай II определенно высказался за первый путь; и в составе правительства он нашел именно того человека, который наиболее подходил для выполнения поставленной задачи, — Петра Аркадьевича Столыпина.

Задача была двойная: беспощадная борьба с кровавыми и насильственными проявлениями «смуты» — проведение реформ. П. А. Столыпин подходил именно для такой роли. Человек с большим личным мужеством, способный быстро решать и энергично действовать, выдающийся оратор, искренне преданный императору монархист, не пытавшийся «ультимативно» навязывать ему свои взгляды, бывший губернатор, он был хорошо знаком и с земством, и с аграрным вопросом, и с механизмом аппарата власти.

Столыпин не раз излагал царю свои давно вынашиваемые планы о предоставлении крестьянству свободы хозяйственной деятельности, устранении имевшихся на этом пути всевозможных ограничений, правовых и административных. Свободный крестьянин в свободной стране — вот к чему сводилась его программа, получившая одобрение монарха. Столыпин писал императору еще в 1905 г. из Саратова: крестьянство «страстно ожидает скорейшего выполнения монарших предначертаний», реализации одобренных императором рекомендаций особых совещаний о желательности перехода к подворному землевладению, но без применения принудительных мер, с тем, чтобы решение вопроса о порядке землепользования было предоставлено самим крестьянам, при устранении «принудительного характера общинного союза», без всякого административного или законодательного вмешательства, рекомендаций и опеки. На этот доклад император обратил особое внимание, наложив резолюцию: «Высказанные мысли заслуживают внимания»2.

Правительство не удержалось на этой позиции, прибегнув и к законодательной регламентации, и к административной «опеке». Почему? В этом суть дела.

Назначенный премьером (с сохранением поста министра внутренних дел) в день роспуска Думы, Столыпин 11 июля первым своим циркуляром обратил внимание общества. В нем говорилось: «Открытые беспорядки должны встречать неослабный отпор. Революционные замыслы должно пресекать всеми законными средствами». И следом: «Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Поэтому огульные репрессии не могут быть одобрены… Намерения государя неизменны… Старый строй получит обновление. Порядок же должен быть охранен в полной мере».

Это была ставка на «развитие конституционных начал», провозглашенных в Октябрьском манифесте Николая II. Это был курс на создание правового порядка. Но об этом же мечтала и либеральная общественность, это фигурировало в программе кадетов («профессорской партии»), за это боролись октябристы. Естественно, премьер просто был обязан искать взаимопонимание с интеллектуальной элитой, имея громадные к тому возможности.

В общем плане давно стала явью неудача Столыпина. Он был не первым потерпевшим крушение и далеко не последним. История «думской монархии» — это печальная повесть об утраченных возможностях. Словно какой-то рок тяготел над «столпами государства Российского», буквально погружая их в глубокую спячку в самый неподходящий момент или подводя под пистолет или динамит, делая жертвами террористов, придворных интриг, но, так или иначе, судьбоносные решения срывались. Судьба Столыпина особо трагична и поучительна.

Роспуск Думы поставил Столыпина на первое место; он занимал его почти до смерти своей. Без пули Багрова он, вероятно, стал бы еще одним примером людской неблагодарности. Только смерть возвела его на пьедестал сооруженного в Киеве величественного монумента, который опрокинула революция.

В литературе о Столыпине больше преувеличений и страстей, чем справедливости. Это удел всех крупных людей. У современников к ним — или восхищение, или ненависть; должное воздает им только потомство, да и то не всегда. Много говорили и писали о том, что Витте мог спасти самодержавие, а Столыпин мог спасти конституционную монархию. Возможно, им обоим мешали те, кого они могли и хотели спасти. Это ближе к истине, чем суждение Милюкова о Столыпине, что он «услужливый царедворец, а не государственный человек»3. Эта его оценка скорее плод политического пристрастия, по сути — грубое вранье.

Сопоставление Столыпина с Витте само собой напрашивалось: оба были виднейшими людьми эпохи; их судьбы тоже во многом схожи. При этом они не выносили друг друга, ибо были совершенно различны. Различными были и их места в той тяжбе, к которой тогда сводилась политика, — тяжелому противостоянию «власти» и «общества».

Витте по происхождению и по воспитанию принадлежал к демократическому лагерю общества, а не власти, привилегированных школ он не кончал, чуть не стал профессором математики. Случайно, по личному настоянию Александра III, перейдя в лагерь власти, он достиг высших постов, но остался parvenu. В своих «Мемуарах» он старается это затушевать, но высший свет его не принял.

Положение Витте было нелегким. Оба лагеря — и власть, и общество — ему не верили; оба видели в нем перебежчика, который может вновь изменить. Сила Витте была не на конституционной арене, историческая роль его завершилась с крушением самодержавия: как практический деятель он не смог его пережить.

Куда как более подходящим человеком для этих новых задач был Столыпин. Столбовой дворянин из знатной богатой семьи, чьи предки служили царю «мечом и конем», он был ярким представителем лагеря власти; был в нем своим человеком и этим гордился. В новых условиях он продолжал служить тем же началам, в которых была заслуга исторической власти перед Россией — именно она помогла созданию ее как «великого государства». Но, оставаясь тем, чем он был, Столыпин понял необходимость сотрудничества власти с общественностью. По этой дороге он мог идти дальше, чем Витте, не возбуждая против себя подозрений двора. И общественность, для которой он всегда оставался чужим, могла бы быть к нему менее требовательна. Витте это больно чувствовал и потому завидовал Столыпину. В отзывах Витте о «сопернике» бросается в глаза недружелюбие к человеку, осуществлявшему меры, которые он предлагал раньше, хотя и не смог осуществить. Кадеты, тогдашние властители дум, оставались верны прежним заветам борьбы «до полной победы» над властью и Столыпина не приняли. Для них он оставался врагом, из враждебного лагеря кадеты принимали вообще одних «ренегатов» (вроде Кутлера).

Взяв новый курс, Столыпин остался верен прежним идеалам. Среди них первейшим была преданность идее Великой России, вопреки веяниям либеральной «элиты», взахлеб поносившей свое Отечество.

Часто демонстративно, с вызовом ее представители изощрялись в сочинении хлестких фельетонов, вроде нашумевших «Господ Обмановых» Амфитеатрова, газеты пестрели оскорбительными карикатурами и прозвищами. Однако тогда еще достаточно высоко стояли и оберегались личная честь, достоинство, незапятнанность имени, гордость фамилии. Подлецов, покусившихся на эти святыни, звали к барьеру. Не единожды прибегал к этому испытанному приему и Петр Аркадьевич Столыпин.

Но вернемся к большой политике. Опыт убедил Столыпина, что именно для существования «Великой России» представительный строй стал необходим. Он пришел к признанию думского представительства во имя укрепления всего государства, и прежде всего «государственной власти». В вопросе о конституции он мог сойтись даже с прокадетской общественностью. Фактически они шли к одному, но с разных концов. И потому могли дополнять и быть полезны друг другу. Но не сделали этого. С правыми он стал расходиться: там ему не прощали, что, став конституционалистом, он как будто ограничил и умалил власть государя. В этом сказалось полное непонимание ими Столыпина. Никто не был больше его привязан к монархии и лично к монарху — не как угодник, ласкатель, а как патриот. Это сказывалось и в большом, и в малом. При жизни своей он не раз был оскорблен неблагодарностью и непоследовательностью государя, но не позволял в его адрес ни жалобы, ни упрека. Его нельзя представить автором таких мемуаров, какие остались после Витте, где о государе наговорено столько пренебрежительного. Его часто упрекали, что, подчиняясь неразумным распоряжениям царя, он жертвовал своим личным достоинством. Это правда, но он и в этом был старомоден. Он не признавал «достоинства» в том, чтобы покинуть своего государя в трудный час.

В понимании Столыпина переход самодержавия к «конституционному строю» был направлен не против монарха. Конституция для него была средством спасти монархию, свести на нет влияния придворной камарильи, тех лиц, которые желали управлять царем, прячась за его спину.

Столыпин хотел быть конституционным министром и премьером. Современники считали его взгляды близкими к октябристским, даже левым. На этой почве часть царского окружения (но не сам император) вначале не вполне ему доверяла. Премьер Горемыкин далеко не сразу положился на него, начав осуществление операции по разгону Первой Думы, но именно Столыпин, как уже отмечалось, обеспечил успех этой операции. Заметим, однако, что, опять же благодаря ему, конституционная монархия не была полностью ликвидирована.

Столыпин, смелый и мужественный, в оправдание царской политики перед обществом готов был сражаться со своими критиками равным оружием, защищаться от нападок не столько полицейскими мерами, сколько убеждением, публично сказанным веским словом. Для такого служения государству у него имелось достаточно данных. Это был политический оратор исключительной силы; подобных ему не было не только в правительстве, но и в среде «прирожденных» думских демосфенов.

Приняв конституцию, Столыпин хотел стать и проводником «правового порядка». Этот термин требует пояснения. По нашим понятиям, он указывает на «права человека» в противоположении к правам государства. «Власть» и «общественность» в этом смысле образуют как бы два противоположных лагеря: служить одному значило воевать против другого. На этом противоположении воспитывалась вся наша общественность. В своей книге «Власть и общественность» В. А. Маклаков рассказал, как на Учредительном съезде конституционно-демократической партии на него набросились за то, что он осмелился сказать, что политическая партия должна уметь себя видеть на месте правительства и рассуждать как правительство. Это, заявил тогда С. Н. Прокопович, рассуждать «применительно к подлости». Мы должны быть «защитниками народа» против власти. Такая позиция объяснима, ибо происходило все в сумасшедшее время. Интересно, что уже в эмиграции, в 30-х гг., Милюков печатно повторил и защитил именно эту позицию — когда на первом месте не право, а борьба за власть (а это уже политическая близорукость!).

Столыпин представлял политику, которую ныне принято называть «левой политикой правыми руками». Идеи гражданских прав, свободы личности, равенства, без которых весь правовой порядок может оказаться «великою ложью», были для Столыпина второстепенными; у него к тому же иногда не хватало чутья, чтобы замечать то, что в действиях его противоречило праву.

Свои цели он преследовал всегда с непреклонной настойчивостью и упорством. В основе его действий была не только сильная воля, которая перед трудностями не отступает, но и доля упрямства, властолюбия, которое боится уступок и ошибок признавать не желает. Исключительно сильные люди должны уметь уступать, когда это полезно. Столыпин же любил идти напролом, не отыскивал линию наименьшего сопротивления, хотя и плодил этим лишних врагов, а порой — открывал слабые места для нападения. У него было пристрастие к тем «эффектам» (он называл их действие «шоком»), которые обывателей сбивают с толку. В этом, видимо, Столыпин — предтеча современной «шоковой терапии», оказавшейся обыкновенной костоломкой. Его же действия — это скорее шоковая хирургия. И здесь опять раскрывается его отличие от графа Витте, который умел целей своих достигать незаметно, «под хлороформом», по его собственному выражению, в чем и была главная сила этого гениального практика. Столыпин не хотел считаться с тем, что своим образом действий иногда наносил удар по тем мерам, которые хотел провести; это ярко сказалось при проведении его реформ.

Тактика была слабой стороной Столыпина, особенно как представителя конституционной монархии, обязанной сообразоваться с признанной ею самой государственной силой, то есть с организованным в «представительство» общественным мнением. Оно затрудняло взаимное их понимание. Но противоречия между словами и делом общественность слишком упрощенно объясняла его лицемерием. Выражением этого обывательского штампа является заявление Витте, будто «честным человеком он, Столыпин, был лишь до тех пор, пока власть не помутила ему разум и душу»4.

К Столыпину такое объяснение относиться не может; для него власть не была непривычным делом, которое кружит голову. И соединить понятие «лицемерие» с его характером трудно — это совсем не его стиль. Столыпина невозможно представить себе ни интриганом, ни услужливым царедворцем.

Распуская Первую и готовя созыв Второй Думы, Столыпин боролся не за упразднение, а за укрепление правового конституционного строя. Конечно, в окружении императора — в элите, «высшем свете» — было предостаточно упрямых динозавров, привыкших повелевать, но не они, а Столыпин, поддержанный царем, вершили политику, держали в руках руль государственного управления. Потому Столыпин и написал в Манифесте (а царь утвердил этот текст), что, «распуская нынешний состав Государственной Думы, мы подтверждаем вместе с тем неизменное намерение наше сохранить в силе самый закон об учреждении этого установления». И далее — не менее знаменательно: «Мы будем ждать от нового состава Государственной Думы осуществления ожиданий наших и внесения в законодательство страны соответствия с потребностями обновленной России»5.

Так понял и так поставил задачу Столыпин, и на это получил высочайшее одобрение. Все дальнейшее уже зависело не столько от состава правительства, сколько от состава будущей Государственной Думы. Ее роль в жизни страны ставилась на первое место. Подготовить подходящую Думу, способную обновить страну и сделать все это без нарушения избирательного закона, было главной целью Столыпина. Именно для этого выборы были отсрочены на ненормально долгое время — на восемь месяцев. Общественность, взбудораженная потрясениями, терактами, была совершенно не права, когда в этом усмотрела желание не созывать Думы. Столыпин, понимая вредную общественную атмосферу, которая сбивала Думу с пути, хотел ситуацию изменить, причем до выборов. Это было первой задачей.

Однако если посмотреть, как она была им исполнена, то увидим, что он гораздо лучше умел ставить задачи, чем их разрешать. Непредвиденные трудности возникли уже на первых порах движения к избранной цели, заставляя на ходу корректировать свои действия. Первые разочарования ждали нового премьера на переговорах с общественными деятелями при формировании кабинета министров.

Формирование кабинета. Первая крупная неудача

П. А. Столыпин хотел подчеркнуть конституционное направление своего кабинета и потому привлекал в его состав нескольких известных общественных деятелей. Так, в министры земледелия намечался Н. Н. Львов, торговли — А. И. Гучков, юстиции — академик А. Ф. Кони, обер-прокурором Синода предполагалось назначить Ф. Д. Самарина. Были и другие замыслы, намечались иные кандидатуры (Д. Н. Шипов, Г. Е. Львов и др.).

Но из переговоров с этими кандидатами ничего не вышло. Умеренные общественные деятели ставили слишком большие требования (пять министров из «общества» и опубликование их программы от имени всего кабинета); Ф. Д. Самарин, более правый, заявил о своем несогласии с общим курсом премьера.

Избранники премьера признали законным роспуск Думы, а Г. Е. Львов был единственным, кто в Выборге отказался подписать воззвание, тогда как другие (С. А. Муромцев, Л. И. Петражицкий), даже считая его антиконституционным, присоединились к большинству подписантов. Д. Н. Шипов открыто не оправдывал роспуск Думы, но был известным лидером умеренных земцев. Как оппонент Милюкова, Столыпин стремился учесть все эти обстоятельства, подходил индивидуально к отбору возможных кандидатов в министры своего кабинета и все же потерпел фиаско. Встает вопрос о причинах неудачи. Один ли премьер виновен?

12 июня Шипов по поручению Столыпина был вызван из Москвы в Петербург, но, узнав, зачем вызвали, отказался поехать. Он не простил Столыпину роспуска Думы. Отказ не обескуражил Столыпина. 15 июля, через неделю после роспуска Думы, он официально пригласил Шипова с князем Львовым, якобы для переговоров о продовольственной помощи населению. Шипов догадался, что это предлог. Но уклоняться было нельзя, и он приехал. Столыпин перешел прямо к делу.

«Как только мы вошли в кабинет, — вспоминает Шипов, -П. А. Столыпин обратился ко мне со словами: „Роспуск Думы состоялся; как вы теперь относитесь к этому факту?“ Я ответил, что мое отношение к этому факту известно и что я остаюсь при своем убеждении. После моей реплики П. Столыпин сказал: „Я обращаюсь к вам обоим с просьбой войти в состав образуемого мной кабинета и оказать ваше содействие осуществлению конституционных начал, возвещенных Манифестом 17 октября“. Он им раскрыл, что предполагал сделать, используя междудумье. „Для успокоения всех классов населения нужно в ближайшем же времени дать каждой общественной группе удовлетворение их насущных потребностей и тем привлечь их на сторону правительства. Делу поверят скорее и больше, чем словам“»6.

Как на пример «насущных потребностей крупных общественных групп» он указывал на крестьянский вопрос, вопрос о старообрядцах, о приказчиках, что было позднее проведено им по статье 87. Был упомянут и вопрос о «равноправии евреев». Это была программа Столыпина, которая могла бы быть базой для дальнейших переговоров. Но не стала. Можно было сокращать или увеличивать список неотложных законов, которые Столыпин хотел провести, вводить в них поправки и изменения и т. д. Но и Шипов, и князь Львов «горячо возражали против самого плана», доказывали, что никакие мероприятия, нуждающиеся в законодательной санкции, не могли быть осуществлены помимо законодательных учреждений; недоумевали, как правительство может предрешать помимо народного представительства, какие реформы должны быть проведены в жизнь и т. д.

По словам Шипова, весь разговор был «беспорядочный; происходил при большом возбуждении обеих сторон», которые «часто перебивали друг друга». Неудивительно, что первая встреча результата не дала. В таком важном и ответственном вопросе ограничиться «беспорядочным разговором» было нельзя, и 17 июля, чтобы зафиксировать положение, Шипов и Львов написали письмо премьеру. В нем, как передает Шипов, они говорили от имени своих политических друзей и единомышленников, той «разумной части» либеральной общественности, которая была в меньшинстве и на земских съездах, и в Государственной Думе, и не шла за Милюковым, за кадетским руководством. Можно было надеяться, что это политическое прошлое отразится в их письме и соглашение с премьером станет возможным. Но эта возможность не реализовалась.

Поясняя свое отрицательное отношение к предложению премьера, авторы писали: «…мы готовы отдать все свои силы служению родине. Но мы полагаем, что намеченная Вами политика постепенного приготовления общества к свободным реформам маленькими уступками сегодня, с тем чтобы завтра сделать большие, и постепенного убеждения его в благих намерениях правительства не принесет пользы и не внесет успокоения. Реформаторство правительства должно носить на себе печать смелости и ею импонировать обществу. Поэтому мы считаем единственно правильной политикой настоящего времени открытое выступление правительства навстречу свободе и социальным реформам, и всякая отсрочка в этом отношении представляется нам губительной. <…> В этих целях, по нашему мнению, необходимо, чтобы в высочайшем рескрипте на имя председателя Совета министров, при назначении в кабинет лиц из среды общественных деятелей, было возвещено, что мера эта имеет своею целью осуществление необходимого взаимодействия правительственных и общественных сил.

Мы полагаем, что из 13 лиц, кроме председателя Совета министров, входящих в состав кабинета, должно быть не менее семи лиц, призванных из общества, сплоченных единством политической программы. Между этими лицами должны быть распределены портфели министров: внутренних дел, юстиции, народного просвещения, земледелия, торговли, обер-прокурора Святейшего синода и государственного контролера.

Главою кабинета должны быть Вы. Вновь образованный кабинет должен обратиться к стране, кабинет должен заявить, что он подготовил к внесению в Государственную Думу целый ряд законопроектов по важнейшим очередным вопросам государственной жизни, и в том числе проект земельного устройства и расширения крестьянского землевладения, в целях которого правительство не остановится и перед принудительным отчуждением части частновладельческих земель в случаях необходимости, установленных местными землеустроительными учреждениями. Одновременно с организацией нового кабинета мы признаем необходимость, что высочайшими указами государя императора было приостановлено произнесение приговоров смертной казни до созыва Государственной Думы и дарована амнистия всем лицам, привлеченным к ответственности и отбывающим наказание за участие в освободительном движении и не посягавшим при этом на жизнь людей и чужое имущество.

Вновь образованный кабинет должен неотложно выработать законопроекты, регулирующие пользование правами и свободами, возвещенными 17 октября, и устанавливающие равенство перед законом всех российских граждан, и представить их на высочайшее утверждение для введения их в действие временно, впредь до утверждения законопроектов Государственной Думой. В то же время правительство должно прекратить действие всех исключительных положений.

Мы считаем совершенно необходимым, в целях успокоения страны, приступить возможно скорее к производству выборов и созвать Государственную Думу не позднее 1 декабря 1906 г.».

Шипов и Львов проявили больше реализма, чем ранее Милюков и Муромцев в аналогичных переговорах с властью, они делали многие уступки. В их письме не было речи об Учредительном Собрании, о «четыреххвостке», не было и принципиального отвержения «коалиции» с бюрократическим миром, и «отвода» лично против Столыпина. Уступлено было даже в том, на что сначала так «горячо» ополчились Шипов и князь Львов, — проведении законов временно, без представительных учреждений. Это как раз то, что хотел сделать Столыпин и против чего они поначалу так горячо возражали.

Если бы кадеты предложили такую программу в октябре 1905 г. Но обстоятельства с тех пор изменились. В той форме, в которой эта программа теперь предлагалась, она не могла быть Столыпиным принята. Письмо ставило условием исполнение уже неприемлемых, властью отклоненных требований: амнистия, приостановка смертной казни, снятие исключительных положений и непременно принудительное отчуждение земель, производство новых выборов. Принятие правительством этих требований, после роспуска Думы, было равносильно правительственной капитуляции и прозвучало бы как запоздалое извинение перед ней, распушенной как раз за эти «грехи». Это означало бы выполнение совета, который раньше давал Милюков: просто вернуть прежнюю Думу. Такую политику, конечно, можно было и пропагандировать, даже осуществлять. Но не Столыпин, распустивший Первую Думу, мог сделать ее своей.

Когда письмо требовало для общественных деятелей, «объединенных этой программой», семи портфелей, главных во внутреннем управлении, в том числе (и на первом месте) поста министра внутренних дел, который занимал сам Столыпин, но добавляло при этом, что главой кабинета должен оставаться Столыпин, «ибо назначение нового премьера явилось бы в настоящее время колебанием авторитета власти», — это звучало насмешкой. Ведь большинство в кабинете (7 из 13) принадлежало бы кандидатам от «общества». А пост министра внутренних дел — этого управляющего делами империи — еще более подчеркнул бы указанное преобладание. Если бы Столыпин на это пошел, он в обоих лагерях убил бы к себе уважение; управление государством на таких основаниях он должен был предоставить другим, а не цепляться за свое место, унижая себя. Поэтому в этих «условиях» Столыпин правильно усмотрел определенный отказ со стороны собеседника. Так он и ответил в письме на имя Д. Н. Шипова.

«Очень благодарен вам и князю Львову за ваше письмо. Мне душевно жаль, что вы отказываете мне в вашем ценном и столь желательном для блага общего сотрудничестве. Мне также весьма досадно, что я не сумел достаточно ясно изложить вам свою точку зрения и оставил у вас впечатление человека, боящегося смелых реформ, и сторонника „маленьких уступок“. Дело в том, что я не признаю никаких уступок, ни больших, ни маленьких. Я нахожу, что нужно реальное дело, реальные реформы и что в промежуток 200 дней, отделяющих нас от новой Думы, должно всецело себя отдать подготовлению их и проведению возможного в жизнь. Такому „делу“ поверят больше, чем самым сильным словам.

В общих чертах, в программе, которая и по мне должна быть обнародована, мы мало расходимся. Что касается смертной казни (форма приостановки ее высочайшим указом), амнистии, то нельзя забывать, что это вопросы не программные, так как находятся в зависимости от свободной воли монарха.

Кабинет целиком должен быть сплочен единством политических взглядов, и дело, мне кажется, не в числе портфелей, а в подходящих лицах, объединенных желанием вывести Россию из кризиса. <…> Я думал, как и в первый раз, когда говорил о сформировании вами министерства, так и теперь, когда предлагал вам и князю Львову войти в мой кабинет, что польза для России будет от этого несомненная. Вы рассудили иначе. Я вам, во всяком случае, благодарен за вашу откровенную беседу, за искренность».

Неудача переговоров была плохим предзнаменованием и огорчила Столыпина, что сквозит в его ответе. Но такова сила предвзятости, что Шипов увидел в письме «отсутствие искренности и откровенности», а Милюков даже «торжествующую иронию»7.

Были и переговоры Столыпина с графом Гейденом, М. Стаховичем, А. Гучковым и Н. Львовым. Они отличались только в подробностях. Основание отказа у всех общественных деятелей было одно, поскольку они находились в одном лагере, представляли тот общий антиправительственный фронт, который разрывать не хотели. В войне с самодержавием «Освободительное движение» объединило несовместимые элементы. Они могли естественно распадаться после победы. Но все эти люди убедили себя, что война еще продолжалась или, по крайней мере, может возобновиться, и не хотели брать на себя ответственности за прекращение коалиции. Умеренные либеральные земцы, как Д. Н. Шипов и А. И. Гучков, не желали расходиться с кадетским радикализмом; кадеты же не хотели ссориться и с «революцией». В искренность власти они не верили, а против нее только союз с «революцией» мог им дать реальную силу. Связь с ней поэтому так долго и продолжала быть основой тактики и стратегии людей. В обращении власти к себе они видели проявление полного ее бессилия, невозможность обойтись без их помощи или еще хуже — коварный план расколоть и «скомпрометировать» антиправительственный лагерь. Они и власть продолжали быть двумя воюющими лагерями. Это объясняет и другие условия, которые Шипов и Львов поставили в письме Столыпину. Послание влиятельных кадетов ясно показывало, что, по их представлению, власть и общественность продолжали быть враждебными силами и что война между ними еще не кончена.

Неудача Столыпина в переговорах с Шиповым, Гучковым и другими деятелями особо примечательна в том отношении, что у премьера не оказалось свободы действий в формировании кабинета как «команды единомышленников» (или хотя бы коалиции).

Но в этом деле есть и другой аспект. Император исходил из традиционного принципа, что политика кабинета определяется им лично, иные «построения» программы в принципе были для царя изначально неприемлемы. Это он подтвердил в письме к Столыпину в июле 1906 г., позаботившись о надлежащем освещении в прессе всего случившегося:

«Я вспомнил про нашу беседу вчерашнюю, по поводу Вашего желания о появлении статьи, объясняющей причину отказа общественных деятелей вступить в министерство.

Но так как Львов обещал Вам ничего не писать в газетах, мне кажется нужным, чтобы Вы его и других предупредили заранее о появлении такой статьи.

Мне известно о пущенном слухе, будто я переменил свое мнение о пользе привлечения людей со стороны, что, разумеется, не так.

Я был против вступления целой группы лиц с какой-то программой».

Упомянутое Николаем II сообщение появилось в «Правительственном вестнике» 24 июля 1906 г. В нем говорилось: «…отдельные общественные деятели, из которых Н. Н. Львов и А. И. Гучков были приняты его величеством, в продолжение аудиенции полагали, что они в целях мирного проведения реформы могут оказать большую пользу, не уходя в настоящую минуту от общественной деятельности, которая им свойственна».

Как видно из случившегося, император был более всего озабочен, чтобы привлечение общественных деятелей, но не определенной группы с собственной программой, а именно отдельных лиц, не стало все же прецедентом формирования кабинета по парламентскому образцу. Став конституционным монархом (императором с Думой), Николай II продолжал заявлять публично, что его власть остается «как встарь», и соответственно действовал. Но не лучшим образом вели себя главные герои «поединка» («мы» и «они») и по ту сторону барьера. После приема царь писал премьеру: «Принял Львова, Гучкова. Говорил с каждым по часу. Вынес глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, то есть государственного управления, в особенности Львов. Поэтому приходится отказаться от старания привлечь их в Совет министров. Надо искать ближе. Нечего падать духом. Н.» (курсив мой. — А. С.).

В те же дни 18 июля был принят царем член Государственного Совета (от дворянства) Ф. Д. Самарин, смотревшийся на пост обер-прокурора Святейшего синода, но беседа не дала результатов. Была встреча премьера с академиком А. Ф. Кони, также не увенчавшаяся успехом.

Император с опасением смотрел на маневры премьера, боясь создать прецедент парламентарных правил, ревниво оберегал свои права самодержца (хотя уже и ограниченного Думой). Столыпин не случайно напоминал Гучкову и Львову накануне высочайшей аудиенции, что не может быть и речи о парламентарном режиме, а нынешний образ правления вовсе не конституционный, а лишь

представительный. Условия ограничения власти монарха могут зависеть только от его воли, и лучше этот вопрос перед Николаем II не ставить. На отмену смертной казни, предупредил Столыпин, царь не пойдет. После этого, обсудив с Николаем действия кадетов, Столыпин вернулся от царя, по словам Стаховича, неузнаваемым, заявив, что принимает программу только капитулирующее правительство, а сильное само создает ее и одолевает тех, кто с ним не согласен. «Очевидно, нас с вами приглашали на роли наемных детей при дамах легкого поведения», — заявил граф Гейден. Николай II более точно определил мотивы поведения графа и его сотоварищей, когда писал матери, императрице Марии Федоровне: «У них собственное мнение выше патриотизма, вместе с ненужной скромностью и боязнью скомпрометироваться»8 (курсив мой. — А. С.).

Нужно отметить, что позиция, занятая в переговорах с премьером лидерами либералов, была сколком весьма распространенных в обществе мнений. Элита подчеркнуто демонстративно сторонилась «исторической» власти, опасаясь в контактах с последней запачкать свои белые туники.

К сожалению, позиция виднейших ученых, художников, писателей, то есть интеллигенции в подлинном смысле этого слова, осталась совершенно не изученной, а она весьма характерна и поучительна. Кадетскую партию открыто поддерживали в печати такие известные ученые, как химик Зелинский, филологи Веселовский, Шахматов, историк Ольденбург — последний был одним из идеологов кадетизма, и т. д. Президент Академии наук великий князь Константин Константинович (поэт КР) и его сторонники оказались в академии в меньшинстве.

Показательна в этом отношении позиция академика В. О. Ключевского, который своими трудами подвел исторический фундамент под конституционные реформы. В качестве эксперта он участвовал в работе особых совещаний и в обсуждениях, одобрявших Основные законы и другие правовые акты николаевской конституционной реформы. Профессор передал протоколы совещания своему бывшему ученику, лидеру кадетов П. Н. Милюкову, который широко их использовал в своих статьях. Протоколы петербургского совещания кадеты опубликовали за рубежом. Эти действия известного историка не были случайными. Он был членом кадетской партии, от которой баллотировался в Первую Государственную Думу (неудачно), он был избран в Государственный Совет от Академии наук и университетов, но отказался от мандата «лорда», разделяя позицию руководства кадетов, настаивавших на упразднении верхней палаты. В открытом письме в редакцию газеты «Русские ведомости», объясняя мотивы своего отказа, академик писал, что принцип назначения половины членов Госсовета императором ставит половину «лордов» по избранию в ложное положение, лишая их свободы и независимости при обсуждении вопросов государственной жизни. Ключевский осудил роспуск Государственной Думы, а когда узнал о маневрах Столыпина, о приглашении А. Ф. Кони в состав кабинета, обратился к своему близкому коллеге со специальным посланием (21 июля 1906 г.): «Известие о вступлении Вашем в мин[истер]ство Столыпина давит меня как кошмар, и я пишу в надежде, что этот кошмар с меня спадет. Вас не призвали в Государственный] Совет, где Вы больше, чем любой из общественных деятелей, наиболее страшных для прав[итель]ства, могли бы внести луч света государственной мысли и порядка в сбродный хаос дилетантов или реакционеров. Теперь Вас тянут в состав кабинета, распустившего Думу в неотложную минуту ее работы. Внимательно присматриваясь к дея[тельнос]ти этой Думы, я б[ыл] принужден признать два факта, которых не ожидал, ее бесспорной консолидации в народном сознании как на самый надежный орган верх[овной] власти и потом бесспорной умеренности господствующего настроения, ею проявленного. Это настроение авторитетного в народе учреждения неизмеримо умереннее той революц[ионной] волны, которая начинает заливать страну, и требования Думы — это самое меньшее, чем может быть достигнуто бескровное успокоение страны. Поэтому поддерживать Думу является делом практического] патриотизма, вопросом политической] тактики, а не стратегии. Теперь дело идет уже не о требованиях бывшей Думы, а о [существовании] единственного высшего учреждения, которому верит народ. Поддерживать прав[итель]ство в такую минуту — значит помогать осуществлению той идеи заговора, которую разрабатывает двор и власти, ибо государственных идей без непрерывного содействия Думы они осуществить уже не могут. Простите великодушно, что я взял на себя смелость написать Вам эти строки. Я не вмешивался бы в Ваше решение, если бы меньше Вас уважал. Дея[тельно]сть Кони касается всякого русского человека, и всякий русский в иной час может позволить себе в нее вмешаться»9.

Конечно, письмо раскрывает глубинные мотивы отказа Шипова, Кони, Гучкова войти в кабинет Столыпина. Однако подобные документы еще не являются доказательством безупречности действия партийных лидеров. Тот же Ключевский весьма критически относился к деятельности Милюкова, считая его человеком ограниченным, лишенным политической дальнозоркости, проницательности. И вместе с тем встал на защиту своего ученика, оказавшегося в тюрьме на исходе 1905 г., обратился к всесильному фавориту генералу Д. Ф. Трепову с просьбой освободить Милюкова и вернуть захваченные у последнего документы Петергофского совещания, ему не принадлежащие. В другом письме с аналогичной просьбой к члену Государственного Совета академику князю С. Д. Шереметеву, с которым был близок, работая в Археологической комиссии, Ключевский писал, что более всего тревожится за семью и жену Милюкова (дочь ректора Духовной академии, друга историка). «О самом Милюкове я выскажу — и со знанием человека — одно: он не из худших в своей рати. Это наивный, тяжеловесный, академический либерал, в действиях своих даже глупый, а не вояк[а] искушенный и неуловимый. В заблуждениях своих такие, как Милюков, все же хранят нечто культурное и благомыслящее, на что у меня есть данные бесспорные»10.

Действия Милюкова, в особенности позднейшие, в дни падения монархии, подтвердили правоту Ключевского. В то же время, как видим, кадеты постоянно действовали «на грани фола», нарушая закон, используя в своих целях завоевания власти левые радикальные силы в Думе и вне ее. Премьер это знал, учитывал.

Приведенные факты свидетельствуют, что первая неудача премьера (крах замысла коалиционного кабинета) имела глубинные корни. Власть и общество разделяла пропасть, конфронтация, уходящая корнями к декабристам, «Колоколу», народовольцам; даже Партия народной свободы, стоящая за нею научная элита в борьбе за конституцию, правовой строй нарушила закон. (Закон жесток, но он закон!) Премьер, желавший быть конституционным, и оппозиция, называвшая себя конституционной демократией, не нашли взаимоприемлемого консенсуса.

«А между тем оба врага были друг другу нужны, — свидетельствует В. А. Маклаков, лидер умеренных кадетов. — Было ошибкой государственной власти воображать, что она одна может все при пассивном послушании населения. И общественность поддалась иллюзии, когда думала, что государственный аппарат ее талантам только мешает. Они дополняли друг друга. Власть грешила пренебрежением к „правам человека“; а общественность не давала себе отчета в объеме тяжелого долга, который лежал на „государственной власти“, для борьбы с антисоциальными инстинктами человека, ленью, эгоизмом, равнодушием к государственной пользе. Только власть могла дать реальную силу общественности, не делая ее преддверием революции; только поддержка общественности делала из государственного аппарата национальную власть, а не подобие военного оккупанта.

Представители государственной власти, как люди ответственные и более опытные, раньше общественности поняли необходимость их совместной работы. Отсюда разочарование их от неудачи подобных попыток, в то время как общественность с „легким сердцем“ переговоры старалась сорвать, грозя „отлучением“ тем, кто согласится „врагам“ помогать, и видя потом в их неудаче оправдание своей тактики и доказательство своей проницательности».

Эту принципиальную разницу в позициях конфронтирующих сторон можно видеть в финале переговоров Столыпина. Он констатировал их неуспех, кораблей не сжигал и никого не винил. 26 июля «правительственное сообщение» объяснило, что «желание правительства привлечь на министерские места общественных деятелей… встретило затруднение вне доброй воли правительства и самих общественных деятелей». Можно ли было мягче сказать? Но «общественные деятели» нашли нужным возразить и на это. Ну как в настоящей войне, где всю ответственность за кровь всегда возлагают на противную сторону.

Письмом в редакцию «Нового времени» Шипов, Львов и Гейден объяснили, что сообщение правительства якобы было неверно: «Поставленные ими условия не были приняты председателем Совета министров». Но ведь и принять «эти условия», смахивающие на ультиматум, премьер не мог, а если бы все же принял, царь немедленно отправил бы Столыпина на длительный отдых без пенсии и мундира. Дело было не в личностях участников переговоров, даже не в их политическом направлении, а в самой «профессии». Столыпин ведь не случайно подчеркивал в ответном письме, что в программе между ними большого разногласия нет. Общественность в помощи ему отказала, потому что не хотела себя компрометировать соглашением с ним. Она хотела все делать сама и одна; пользы от соглашения с прежнею властью она не понимала. Это — все та же идеология, которая предписывала ей требовать превращения Думы в полновластное Учредительное собрание, Верховного суверена. Только в 1917 г. кадетская либеральная «элита» поняла, что это значило — взять все в свои руки.

Вспомним и другое, а именно: еще за десять лет до падения монархии в первых рядах оппозиции видим мы те же лица (Гучков, Милюков, Львов), которые образовали впоследствии ядро Временного правительства и вылетели из последнего через два месяца. Это говорит о многом, позднейший опыт помогает более правильному пониманию их позиции в междумский сезон.

Но и в лагере власти был тоже общий фронт, который шел не только против революции, но и против либерализма как ее союзника. Премьер об этом знал, открыто заявляя о либерализме кадетов. И в лагере власти не решались разъединить этот фронт, чтобы не обессилить себя перед врагом. Потому и опасались тех кандидатов в министры, с которыми сговориться о реформах было возможно, этот импульс страха шел от государя, и с тем из его «окружения», которые не принимали конституционного строя; к ним после 1905 г. примкнули и правые демагоги. Эти два противоположных фронта питали и укрепляли друг друга. Как либеральная общественность зависела от приверженцев «революции», так передовые представители власти зависели от внушений, которые им давал государь и его окружение. Было безнадежной задачей примирить фронт «власти» с фронтом «общественности». Соглашение могло состояться только при условии распадения и того и другого. Нужна была новая комбинация, ее-то и пытался безуспешно провести Столыпин. «Мы» и «они» вплоть до 1917 г. оставались в состоянии острой конфронтации.

Оценивая ситуацию в стране к исходу 1906 г., император писал своей матери (11 октября): «Слава Богу, все идет к лучшему… Сразу после бури большое море не может успокоиться». 17 октября он отмечал в своем дневнике: «Годовщина крушения (царского поезда в Борках в 1888 г.) и мучительных часов прошлого года! Слава Богу, что оно уже пережито!» Это знаменательные строки. Знать, подписание конституционного манифеста воспринималось царем как страшный кошмар, наподобие катастрофы в Борках, подкосившей богатырское здоровье его отца.

«Революция? Нет, это уже не революция, — говорил П. А. Столыпин корреспонденту „Журнала“. — Осенью в прошлом году можно было говорить с некоторой правдоподобностью о революции… Теперь употребление громких слов, как анархия, жакерия, революция, — мне кажется преувеличением». И добавлял: «Если бы кто-нибудь сказал в 1906 г., что через год, в 1907 г., Россия будет пользоваться нынешним политическим строем, — никто бы этому не поверил. Теперешний режим превзошел своим либерализмом самые широкие ожидания».

Но общественность («они») думала совсем иначе. Известная ленинская оценка событий, принятая за основу периодизации исторического процесса, исходит из признания 1907 г. как рубежа, как окончания революции. Волна массовых выступлений резко спала, но зато число терактов резко возросло. «Убийства приняли совершенно анархический характер. Людей убивали „за должность“; убивали тех, до кого легче было добраться; убивали городовых, иных стражей порядка и общественной безопасности, убивали и администраторов, популярных среди населения, — а цель революции отодвигалась все дальше».

«Революционное движение породило полную разнузданность подонков общества», — признавал старейший авторитетный и либеральный «Вестник Европы». Оно действительно вырождалось и разлагалось. Сомнения проникали даже в его верхи, что ярко описано в романе «сверхтеррориста» Бориса Савинкова «Конь бледный»: его герой, признавший, что можно убивать «для дела», приходит к допущению убийства «для себя» и в итоге кончает с собой.

В этих условиях премьер шел на выборы и созыв Думы, надеясь с ее участием полностью успокоить страну и провести реформы.

Программа правительства и выборы в Думу

25 августа в газетах появились одновременно два знаменательных документа: обширная программа намеченных правительством законодательных мер и закон о военно-полевых судах.

«Революция борется не из-за реформ, проведение которых почитает своей обязанностью и правительство, а из-за разрушения самой государственности, крушения монархии и введения социалистического строя», — говорилось в правительственном сообщении.

В перечень намеченных реформ входили: свобода вероисповеданий; неприкосновенность личности и гражданское равноправие; улучшение крестьянского землевладения; государственное страхование рабочих; реформа местного самоуправления, реформа местного суда; реформа средней и высшей школы; введение подоходного налога; объединение полиции и жандармерии и пересмотр закона об исключительном положении. Упоминалось также об ускорении подготовки Поместного собора русской православной церкви и о том, что будет рассмотрен вопрос, какие ограничения евреев, «как вселяющие лишь раздражение и явно отжившие», могут быть немедленно отменены.

Закон о военно-полевых судах, которому предшествовал длинный перечень террористических актов, вводил в качестве временной меры особые суды из строевых офицеров по рассмотрению дел, где преступление было очевидным. Предание суду происходило в пределах суток после акта убийства или вооруженного грабежа; разбор дела мог длиться не более двух суток; и приговор приводился в исполнение в 24 часа; между преступлением и карой проходило, таким образом, не более трех-четырех дней. Это была суровая мера. Она действовала около года. За этот год жертвами терактов стало около 800 убитых и примерно столько же тяжелораненых. За год действия военно-полевых судов приговорено ими к смерти 680 человек. В полном смысле: «око за око», «мне отмщенье, и аз воздам». В августе, за декаду до правительственного сообщения о введении военно-полевых судов, было покушение на Столыпина, взорвана его дача, тяжело ранен сын премьера, дочери грозила ампутация ноги.

Подкладка этой крутой меры обнаружилась только в 1924 г., когда в «Красном архиве» было напечатано письмо Николая II Столыпину от 12 августа 1906 г.: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. Не только занятие честным трудом, но даже сама жизнь людей находится в опасности. Манифестом 9 июля было объявлено, что никакого своеволия или беззакония допущено не будет, а ослушники закона будут приведены к подчинению царской воле. Теперь настала пора осуществить на деле сказанное в манифесте. Посему предписываю Совету министров безотлагательно представить мне: какие меры признает он наиболее целесообразными принять для точного исполнения моей непреклонной воли об искоренении крамолы и водворения порядка.

12 августа 1906 г. Николай.

P. S. По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех».

«Повеление государя, — свидетельствует В. А. Маклаков, — шедшее вразрез с тем, что собирался делать Столыпин, не первый и не последний пример той роковой роли, которую играл государь в его неудаче. Письмо, очевидно, кем-то подсказано; оно не соответствует слогу государевых писем. Но это не важно. Столыпин предписание все же исполнил, несмотря на свои личные взгляды и заявления»11.

В. А. Маклаков, превосходно знавший Столыпина, ибо был его постоянным оппонентом в Думе, неточен в заявлении, что царь заставил премьера совершить действия, шедшие вразрез с его собственными взглядами. Факты говорят по меньшей мере о существенной близости позиций императора и премьера. Причем именно в вопросах о необходимости самых суровых мер наказания царь принимал советы Столыпина. Так, в декабре 1906 г., после неудавшегося повторного покушения на него, адмирал Ф. В. Дубасов просил Николая II о помиловании тех, кто в этом участвовал. П. А. Столыпин высказался против, и царь ответил Дубасову (4 декабря 1906 г.): «Полевой суд действует помимо Вас и помимо Меня; пусть он действует по всей строгости закона. С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может. Вы Меня знаете. Я незлобив: пишу Вам совершенно убежденный в правоте моего мнения. Это больно и тяжко, но верно, что, к горю и сраму нашему, лишь казнь немногих предотвратит моря крови и уже предотвратила». (Последние слова — от «к горю и сраму нашему» — процитированы государем из письма П. А. Столыпина.)

По-видимому, первоначально царь склонялся к тому все же, чтобы исполнить просьбу Дубасова; желая морально поддержать пострадавшего, он произвел его в полные адмиралы. Сделать большее не решался, не посоветовавшись с премьером. Но последний проявил жестокость. Он писал царю 3 декабря: «Ваше Императорское Величество. Если долг генерал-адъютанта Дубасова побудил его просить милости для покушавшихся на его жизнь, то мой долг ответить на вопрос Ваш: „Что вы думаете?“ — всеподданнейшею просьбой возвратить мне его письмо и забыть о том, что оно было написано. Мне понятно нравственное побуждение Дубасова, но, когда в Москве мятежники покушались на чужие жизни, не он ли железною рукою остановил мятеж? Тяжелый, суровый долг возложен на меня Вами же, Государь. Долг этот, ответственность перед Вашим Величеством, перед Россиею и историею диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит моря крови; благость Вашего Величества да смягчает отдельные, слишком суровые приговоры, — сердце царево, — в руках Божьих, — но да не будет это плодом случайного порыва потерпевшего!»12

Позиция премьера оставалась такой же и в последующие годы. Даже приостановив действие военно-полевых судов и согласившись с их автоматическим отмиранием под нажимом общественности и Думы (здесь активную роль сыграл Маклаков — об этом см. ниже), Столыпин оставил в силе Положение об усиленной охране 1881 г., ежегодно продлевавшееся вплоть до падения монархии; более того, он требовал от руководителей силовых структур беспощадности в борьбе с «крамолой». Так что формула «вначале успокоение, а потом реформы» понималась ее автором своеобразно. Столыпин бывал жесток, когда был убежден, что без самых крутых мер не оградишь общественную безопасность. Вот один из примеров подобной продуманной, взвешенной жестокости, которую не назовешь вспышкой «неуправляемых страстей». В исходе 1908 г. помощник командующего войсками Санкт-Петербургского военного округа генерал Н. писал премьеру, что теракты слились с уголовщиной и что «казнить мелких грабителей из уличных подонков — значит не только ронять грозное значение смертной казни, но еще и утверждать в массах мнение, что правительство только отвечает устрашением на устрашение». П. А. Столыпин ответил (10 ноября 1908 г.): «Не могу с Вами согласиться. Грабеж и разбой, в которые вылилось в настоящее время, охватившее Россию в 1905 г. революционное движение, должны быть уничтожены беспощадно». Но, принимая подобные решения, премьер брал всю ответственность на себя, за чужие спины не прятался.

Через неделю после письма императора, 19 августа 1906 г., были введены военно-полевые суды. Эта мера оказалась единственным изменением, которое Столыпин внес в закон об «исключительных положениях», действовавших с апреля 1881 г. Число смертных казней увеличилось. Не в пример нынешнему времени казни еще волновали общество. Правда, ко всему можно привыкнуть; сила впечатления даже обратно пропорциональна их количеству. Одно мертвое тело на нервы действует больше, чем тысяча трупов на поле сражения.

А что сказать про более мягкие, но столь же произвольные меры — аресты, обыски, увольнения, ссылки. Они были нормою жизни, даже не отмечались в газетах. А как учесть, сколько на почве «законного» произвола происходило беззаконий, которые оставались нераскрытыми и безнаказанными? Невозможность такие случаи проверить благоприятствовала преувеличениям и прямым небылицам. Но понятно, какие чувства подобные приемы управления порождали в тех, кто им подвергался, и какой страх испытывал мирный обыватель, веривший хотя бы только в их существование. Даже офицеры — члены полевых судов — отказывались выносить смертные приговоры, убеждаясь, что за теракты выдают иногда «разборки» грабителей и пьяные драки. «Чрезвычайщина», произвол всегда подрывают основы законности и несовместимы с правовым строем.

Столыпин мог, даже не нарушая и не изменяя закона, по крайней мере, дать своим подчиненным инструкции применять его сообразно духу времени. Правовой режим, который он хотел ввести, обязывал к тому. Таких инструкций дано не было. Опубликованные документы показывают, что скорее было обратное. Так, 15 сентября 1906 г. Столыпин разослал руководящий циркуляр губернаторам, в котором напоминал, что окончательно введен новый государственный строй. «Надлежит признать, — говорилось в циркуляре, — что правительство твердо стоит на почве непоколебимого желания проводить намеченные высочайшей волей реформы…»

Казалось бы, что если это так, то все приемы управления и борьба с революцией должны были соответствовать принципам реформы. Что эта борьба не избавляет органы власти от обязанности законов не нарушать. Вот тогда было бы сказано новое слово, которое могло повлиять и на полицию. Вместо этого Столыпин разъясняет, что с установлением нового строя «правительство ставит своим величайшим долгом во что бы то ни стало охранять общество от преступных посягательств». Трафаретная формула, соответствующая старой идеологии власти! Когда она повторяется без оговорок, органы власти, привыкшие с полунамека улавливать волю начальства, не могли не вывести заключения: несмотря на «новый строй», борьба с революцией ведется на прежних началах. Так и говорил циркуляр: «Не малодушием и компромиссами должны бороться слуги государевы с крамолой, а энергией, твердостью и действительной решимостью за престол и благо России принести в жертву все свои интересы». Именно эти слова всегда говорились полиции от имени царя. Столыпин как будто хотел напомнить, что в этом отношении «новый порядок не изменил ничего». По-прежнему: «Тащить и не пущать!»

В инструкции содержалась и такая, немыслимая при старом порядке, рекомендация губернаторам наряду с «местными коронными органами» пользоваться и услугами общественности, то есть «частных лиц, сочувствующих борьбе с революцией». Это уже граничило с приглашением к доносам и оговорам «смутьянов».

Дуализм правительственной программы сделал ее объектом критики со стороны обоих конфронтующих лагерей. Народ устал от насилия, кровопролития, он требовал безопасности, тишины и — амнистии. Именно это оказалось в центре внимания. Что же касается обещанных реформ, то обещания не успокаивали, а разжигали страсти: одним обещанное казалось мелочовкой, другим непозволительной щедростью.

Левые радикалы главное внимание обратили на военно-полевые суды, хотя достаточно резких слов для их осуждения так и не нашли. Справа высказывали недовольство программой реформ, называли ее «Портсмутским договором», «капитуляцией перед врагом внутренним: и там, и здесь — уступка пол-Сахалина».

Иную позицию занял председатель Центрального комитета Союза 17 октября А. И. Гучков. «С особым удовольствием» отметив, что Столыпин не отказывается от реформ, Гучков заявил, что закон о военно-полевых судах «является жестокой необходимостью. У нас идет междуусобная война, а законы войны всегда жестоки. Для победы над революционным движением такие меры необходимы. Я глубоко верю в П. А. Столыпина».

Это заявление вызвало протесты со стороны более умеренных членов Союза. Д. Н. Шипов, старый авторитетный либерал славянофильских тонов, «не выдержал» и вышел из партии. Но Центральный комитет единогласно переизбрал Гучкова своим председателем. Известный историк профессор В. И. Герье горячо приветствовал А. И. Гучкова, художник И. Е. Репин, ряд других лиц тоже одобрили его позицию. «Я не только считаю политику репрессий по отношению к революционному движению совместной с вполне либеральной, даже радикальной общей политикой, — писал А. И. Гучков в открытом письме профессору князю Е. Н. Трубецкому, — но я держусь мнения, что они тесно связаны между собой, ибо только подавление террора создает нормальные условия… Если общество отречется от союза с революцией, изолирует революцию, отнимет у нее общественные симпатии, рассеет мираж успеха — революция побеждена».

П. А. Столыпину удалось на время разорвать заколдованный круг. До этого времени проведение реформ неизменно сопровождалось общим ослаблением власти, а принятие суровых мер знаменовало собою отказ от преобразований. Теперь правительство совмещало обе задачи власти, и широкие общественные круги такую необходимость поняли. В этом была несомненная заслуга А. И. Гучкова и Союза 17 октября. Те же основатели Союза, которые не сумели отрешиться от старых интеллигентских предубеждений, ушли в «партию мирного обновления», которая так и осталась политическим клубом, не проявившим себя в реальной жизни, тогда как октябристы стали серьезной политической силой, как первая в России правительственная партия; хотя формальной связи с властью у них не было. Но даже эта партия отказалась послать своих лидеров в правительство Столыпина.

Более правые партии с опаской смотрели на первые шаги П. А. Столыпина, резко их критиковали, но не отказывались содействовать власти в борьбе с революционной смутой, пытались играть роль «оппозиции справа». Но правых Столыпин в кабинет не приглашал — в нем были только профессионалы-бюрократы.

К этому времени в обществе обозначался определенный поворот. Он сказался прежде всего на выборах в земства: почти везде проходили октябристы и более правые, кадеты теряли один уезд за другим. Многие дворянские собрания (в первую очередь — курское и московское) исключили из своей среды кадетов-депутатов, подписавших Выборгское воззвание. На выборах в Петербургскую городскую думу (в ноябре) победили консервативные «стародумцы».

Конечно, избирательное право было очень ограниченным. «Нужен немалый запас знаний и веры в правоту конституционной идеи, чтобы не передаваться на сторону реакции», — с грустью отмечал старый либеральный журнал «Вестник Европы». Позиция журнала, вокруг которого со времен его основателя Н. М. Карамзина всегда группировалась либеральная столичная элита, весьма показательна для понимания общественных настроений переходного времени, когда все старое перевернулось, а новое только укладывается, когда торжественные декларации еще ничем не подкреплены, не вылились в законодательные, правовые нормы и повседневная обычная жизнь регулируется стародавними положениями об охране; сохраняется всесилие администрации. Словом, у одних бесправие и надежды, у других сила. Внизу власть тьмы, а наверху — тьма власти. В подобных ситуациях небывало возрастает значение первых должностных лиц: императора, премьера, государевых столпов, от которых «низы» ждут правды-справедливости на державном уровне и, если команды на «всеобщее уравнивание» не дождутся, начнут бунтовать.

Но можно ли назвать программу Столыпина воплощением подобных народных упований на государственную справедливость? Совместимы ли с оной внесудебные расправы? Ответ очевиден. И аграрно-крестьянские реформы (хуторизация села) вызывали неоднозначное отношение. В них, правда, содержалось обещание продать крестьянам на льготных условиях до 12 млн десятин земли, но именно продать. Эта мера просто меркла перед посулами левых, звавших мужика осуществить немедленный «черный передел» земли. Мог ли Столыпин победить на выборах во Вторую Думу, провести в нее угодных правительству кандидатов, способных одобрить его программу? Ответ дали выборы.

Избирательная кампания во Вторую Думу началась в конце ноября. В ней участвовали и крайние левые. Боролось, в общем, четыре течения: правые, стоящие за укрепление самодержавия; октябристы, принявшие программу Столыпина; кадеты и левый блок, объединивший социалистические группы и партии. Устраивалось много шумных предвыборных собраний с «диспутами» между кадетами и социалистами, октябристами.

Со стороны кабинета Столыпина были сделаны попытки воздействовать на выборы. С помощью сенатских разъяснений был несколько сокращен состав избирателей в городах и на съездах землевладельцев (крестьян). Партиям левее октябристов было отказано в легализации, и только легализованным партиям было разрешено раздавать печатные избирательные бюллетени. Эта мера особого значения не получила: у левых оказалось достаточно добровольных помощников, чтобы заполнять бюллетени от руки.

И все же избирательная кампания носила иной характер, чем при выборах в Первую Думу. Тогда никто не защищал правительство. Теперь же борьба шла внутри общества, более состоятельные слои населения почти целиком повернулись против революции. Сам этот факт был гораздо существеннее, чем то, кто получит большинство. Левые опирались на рабочих. Более квалифицированные пролетарии («рабочая интеллигенция») тянулись к меньшевикам, к Плеханову, фабричные (ткачи), не порвавшие связь с деревней, поддерживали эсеров. Крупные промышленные центры, потомственный пролетариат, как писал Ленин, был оплотом его партии.

Многое зависело от позиции крестьян — ведь старый избирательный закон, принятый по инициативе царя, давал крестьянину «эпически мудрому» достойное место в Думе. Основная борьба за голоса мужиков развернулась между эсерами и кадетами. Стремясь склонить крестьян на свою сторону, кадеты в своей предвыборной кампании опирались на весьма выигрышное обещание дать землю крестьянам в любом количестве, однако об условиях ее получения благоразумно предпочитали умалчивать. Крестьянство не могло устоять перед подобными заманчивыми посулами.

Известно, что роспуск Первой мужицко-кадетской Думы сильно поубавил веру крестьян в намерения царя, который осуществит их мечту о «трудовом земельном наделе» и «всеобщем равнении». Их информированность была, конечно, не столь велика, как у горожан, но и они были в курсе последних новостей. В деревне широко распространялись газеты, а номера с важнейшими новостями ходили по рукам, зачитывались до дыр. Правительственные сообщения обычно расклеивались в волостном правлении. Церковный двор, площадь перед храмом нередко превращались в своего рода политический клуб, услышанное здесь быстро разносилось по окрестным весям. Среди крестьян всегда были авторитетные старики — «грамотеи», выступавшие в роли истолкователей последних вестей. Следует также учитывать, что к этому времени уровень грамотности среди крестьян стал намного выше. Распространенный штамп о «неграмотных темных мужиках», «навозе истории» весьма далек от реалий жизни. Среди крестьянских парней-новобранцев призыва 1914 г. грамотные составили больше половины. К тому же опыт показывает, что далеко не всякий неграмотный человек стоит вне политики.

В деревнях завязывались оживленные споры, разговоры «про жизнь». Были сторонники различных направлений, верили и левым, звавшим к «черному переделу», и кадетам, особенно поначалу, надеясь, что Дума «исхлопочет землю». Но многие, и таких становилось все больше, заявляли, что Дума — это чисто господская затея, что собравшиеся в Питере господа не будут отстаивать интересы мужика.

Первую Думу крестьяне называли «Государственной земельной Думой» и посылали ее председателю Муромцеву письма-заверения, что «всем миром» станут на ее защиту. Увы, этого не произошло. Разгон Первой больно ударил по престижу Второй. Что же это за власть, рассуждали мужики, если ее разгоняют беспрепятственно, она и за себя-то постоять не сумела…

Словом, на Вторую уже особо не уповали, полагали, что и ее разгонят. Падение надежды, что Дума «исхлопочет землю», усилило крестьянскую тревогу. Оно же привело к еще большему интересу к политике. Крестьяне нередко заявляли «грамотеям»: «Ты не паши, не коси, а читай и нам передавай вычитанное, а мы уж за тебя все в поле сделаем, ты постарайся для мира». Без учета политического пробуждения крестьянского мира нельзя понять ни итогов выборов, ни активности крестьянских представителей (трудовиков) в Думе.

Избрание выборщиков происходило в январе. В обеих столицах кадеты сохранили свои позиции, хотя голосов за них сильно поубавилось. Победили они и в большинстве других крупных городов. Гораздо более пестрыми были результаты по губерниям. Крестьяне выбирали в Думу тех, кто обещал землю без оговорок и проволочек. С другой стороны, среди землевладельцев проявилось резкое поправение. Одни губернии посылали в Думу трудовиков, а другие — умеренных и правых. На Волыни симпатии крестьян завоевал Союз русского народа, опиравшийся на поддержку православной церкви. Центральные губернии дали наиболее правый результат, поволжские — наиболее левый. Кадеты потеряли почти половину своих мест, октябристы, напротив, усилились. Правые в Москве получили на 1/3 больше голосов, а в Петербурге — на 1/3 меньше. Вторая Дума была Думой крайностей, в ней громче всего звучали голоса социалистов и крайних правых. Но за левыми депутатами уже не чувствовалось, как прежде, могучей революционной волны. Выбранные крестьянами «на всякий случай» — авось исхлопочут землю, — они не имели реальной поддержки в стране и сами удивлялись своей многочисленности: 216 социалистов на 500 человек! Это не соответствовало их реальному весу в обществе, но было вполне объяснимо.

Когда эти цифры стали известны, вспоминает депутат-кадет В. А. Маклаков, разочарование политических партий было всеобщим. Могли ли главные победители — левые — радоваться? Они знали отлично, что революционная волна убывала, что до нового подъема ее еще очень далеко, а к конституционной работе они не готовились. Кадеты были разбиты, вышиблены из привычной комбинации союза с более левыми. Чтобы спасти и сохранить эту Думу, надо было идти совсем новым путем, создать иное большинство; но руководители партий и их пресса не привыкли признаваться в ошибках.

Что же замышлял в это время Столыпин? Ведь именно он оказался на выборах главным побежденным. А он не был ни уступчив, ни гибок… Поползли слухи, что Думу распустят раньше первого ее заседания или искусственно придумают и создадут предлог, чтобы ее распустить. Правые торжествовали заранее: это значит, будет доказана непригодность конституционного строя для России. Все слухи оказались неверными, каковы бы ни были мотивы Столыпина, на путь роспуска Думы он не ступил, учел урок выборов и сделал единственный правильный вывод. Опыт конституции необходимо довести до конца: не распускать и не провоцировать избранной Думы, попытаться с нею работать, и прежде всего согласиться с кадетами, которых сам еще недавно преследовал.

Об этих его намерениях тотчас пронюхали справа. Лев Тихомиров записывал в своем дневнике 8 февраля: «Правительство решило всячески ухаживать за кадетами и Думой, лишь бы добиться ее союза с властью».

Чрезвычайное законодательство

Правительство Столыпина решило приступить к законодательной деятельности, считая, что политический конфликт не должен долее задерживать проведение насущных реформ. В нормальное время принятие новых законодательных актов согласно 87-й статье Основных законов, разрешающей в промежутке между сессиями Государственной Думы проведение только неотложных мер, было бы спорным с правовой стороны; но в переходный период, когда законность еще не отлилась в окончательные формы, образ действий Столыпина был оправданным. Он исходил из убеждения, что реформы помогут стабилизировать положение в стране, устранят главные причины недовольства населения.

Война и революция задержали как минимум лет на пять проведение насущных преобразований, подготовленных работой местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности, комиссий по оскудению центра и Особых совещаний под председательством С. Ю. Витте и И. Л. Горемыкина. Положение крестьянства за последние годы не улучшилось, что создавало удобную почву для революционной пропаганды в деревне — этой «последней ставке» революции. Надежда, однако, оставалась: ее питала проделанная правительством предварительная работа, в результате которой был собран обширный материал для законодательного решения насущнейшей из проблем — аграрно-крестьянского вопроса.

Для привлечения крестьян на сторону революции левые партии — принципиальные сторонники крупного хозяйства — обещали крестьянам раздачу помещичьих земель и этим «купили» их поддержку на выборах.

Правительство стало на путь немедленной реализации «крестьянских» законопроектов по статье 87, не ожидая созыва Думы, да и не очень уповая на ее поддержку. В чрезвычайном порядке подготовили к публикации пакет указов, которые стали немедленно претворяться в жизнь. Император и премьер работали согласованно, доверие друг к другу было полное. Их частые и продолжительные деловые встречи иногда затягивались, и тогда по царскому приглашению премьер оставался отдыхать в резиденции императора в Царском Селе или Петергофе. После взрыва дачи, принадлежавшей премьеру, он по настоянию царя стал жить с семьей в Зимнем дворце, чтобы избежать нового покушения. Император в то лето проживал почти безвыездно в Петергофе (на Александровской «ферме») также под усиленной охраной. Он не мог даже покинуть резиденцию без принятия предварительных мер охраны. Его записки премьеру передают тревогу и возмущение царя, оказавшегося под своеобразным «домашним арестом».

В эти напряженные дни примерно с конца августа до декабря 1906 г. Столыпин и Николай II согласовали целый пакет законопроектов, обеспечили их проведение через Совет министров с последующим утверждением императором и опубликованием в чрезвычайном порядке по статье 87 Основных законов. В центре этих мер был аграрно-крестьянский вопрос.

Успешная работа кабинета обеспечивалась в первую очередь разумом, волей, работоспособностью премьера. Современники, близко знавшие Столыпина, свидетельствуют, что в те дни он трудился, не зная отдыха, и часто покидал официальную резиденцию далеко за полночь.

Правительство Столыпина сформировалось на служебной основе. Но оно не было единой командой единомышленников, да император и не стремился к этому, предпочитая иметь дело со своими докладчиками, в случае разногласия сохраняя за собой роль верховного арбитра и право единолично завершать любое важное дело. Но и в этом «служебном кабинете» у премьера были деятельные сторонники, разделявшие его программу и обеспечивающие принятие Советом министров надлежащих решений, удовлетворяющих и премьера, и, что еще более важно, самого Николая II как главу исполнительной власти.

Еще один немаловажный фактор, обеспечивающий успех этого напряженного законотворческого процесса, — наличие в распоряжении премьера целой когорты высокопрофессиональных адептов. Об этом следует сказать особо.

Государственной канцелярией, Министерством внутренних дел, другими центральными ведомствами были собраны и обработаны громадные статистические материалы, использованы проекты законов, накопившиеся там еще со времен Витте и Плеве и даже до них. Были подготовлены проекты законов, точнее, целый их комплекс, по-своему — стройная программа реформ. Эти работы вели вместе с премьером десятки высококлассных специалистов, воспитанников Александровского юридического (Пушкинского) лицея, Училища правоведения, а также юрфаков университетов. В ряде случаев они привлекали в качестве экспертов и консультантов своих бывших преподавателей и однокурсников. Подобная практика подготовки законопроектов и обеспечила команде Столыпина успех в разработке программы реформ, получивших по праву его имя. Надобно в связи с этой законоподготовительной работой отметить достаточно высокую профессиональную, чисто правовую школу дореволюционного корпуса чиновников, особенно высшего и среднего звена. Накануне войны 1914 г. почти половину выпускников вузов составляли юристы. Такое явление в истории России было уникальным, неповторимым, наложившим отпечаток на всю ее жизнь.

Реформы Столыпина ставили на почву повседневной практики государственной власти осуществление уже торжественно провозглашенного гражданского равноправия, вели к постепенному снижению сословного неравенства, ослаблению особых прав и преимуществ аристократии, о чем открыто говорил премьер. При этом оставались в силе почетные титулы и звания, напоминавшие о заслугах лиц, фамилий, предков перед Отечеством, что признавалось совершенно необходимым для воспитания чувства личного достоинства и национальной гордости. Хотя в этих вопросах, похоже, полного взаимопонимания между царем и премьером не наблюдалось — на предложение премьера о разумном ограничении сословных привилегий царь заявлял: «Напротив».

Так вопрос о гражданском равноправии, политических правах личности сплетался в единый клубок с аграрно-крестьянским вопросом, проблемой земли. Сеятель и хранитель требовал всей земли, всей воли. Но именно в этом позиция императора существенно изменилась на основании опыта Первой Думы. В междумский период он уже не говорил, как ранее, что России даруется конституция. Наоборот, утверждал и подчеркивал, что его самодержавная власть остается «как встарь». Он уже не говорил, что надобно удовлетворить требования крестьян, которые хотят земли, проявляя инициативу в поисках реальных оптимальных путей ликвидации крестьянского малоземелья, преодоления аграрного перенаселения в центре империи. Наоборот, он с повышенным вниманием читает записки и выслушивает доклады о нежелательности «отчуждения» помещичьих земель, сопровождая прочитанное выразительными пометками: «Это умная записка». Император с повышенным вниманием отнесся, например, к записке Кривошеина о «хуторизации» русской деревни, ввел автора в состав Государственного Совета. Резолюция императора на записке объясняет эти решительные действия. Она с несвойственной Николаю категоричностью гласила: «Заслуживает полного одобрения. Теперь же обсудить на Совете министров». Тем самым царь давал добро хуторизации села^13.

Так началось претворение в жизнь давно уже подготовленных планов. Но если Витте готовил аналогичный пакет проектов для внесения в Думу, то теперь это вознамерились свершить в междумский сезон в порядке чрезвычайного указного законодательства. С началом премьерства Столыпина (9 июля 1906 г.) разработка земельной реформы сосредоточивается в междуведомственной комиссии при Министерстве внутренних дел, учрежденной 9 августа под председательством В. И. Гурко, товарища министра. Комиссия Гурко к началу октября завершила свою работу и представила проект аграрной реформы премьеру.

Заседание Совета министров 10 октября 1906 г. было поворотным пунктом принятой Столыпиным земельной политики. В ходе прений он предоставил В. И. Гурко, своему товарищу по Министерству внутренних дел, защиту проекта, ибо был уверен, что последний сможет достаточно компетентно обосновать техническую сторону. Сам принцип выхода из общины не оспаривался, но возражение встретило применение 87-й статьи. Так, главноуправляющий землеустройством князь Б. А. Васильчиков был сторонником свободного выхода из общины, считая, что «она не заслуживает больше покровительства», но противился ее ликвидации без одобрения Думы (применение 87-й статьи он называл «смертным приговором над общиной»). Как и министр финансов В. Н. Коковцов, он ссылался на недавние царские обещания сохранить неприкосновенность общины, тогда как семь других министров одобрили решение Столыпина и аргументы Гурко, как одобрил его и сам Николай II: «Согласен с мнением председателя и семи членов».

Закон был обнародован 15 ноября 1906 г. Но борьба продолжалась, ибо Коковцов воспротивился указу, разрешавшему Крестьянскому банку открывать ссуды под залог наделенных участков. В письме Столыпину он отказывался разрешить эти операции, не желая брать на себя ответственности, если в будущем Дума не утвердит Указ от 9 ноября. Энергичный ответ Столыпина заставил его уступить.

Этот раскол кабинета по важнейшему вопросу правительственной политики весьма показателен. Он свидетельствует о том, что даже для хорошо осведомленных в делах «столпов государства» резкое изменение позиции императора было все же неожиданностью. Заявление князя Васильчикова о вынесении смертного приговора общине делает честь его проницательности, глубоко вскрывая сокровенный смысл столыпинской реформы, преследующей прежде всего цели не экономические, а политические, а именно: распыление крестьянского мира, подрыв крестьянской солидарности, стародавних традиций выступать всем миром перед господами («как мир, так и я», «на миру и смерть красна» и пр.).

Этот новый курс аграрной политики «исторической» власти стал фактом благодаря решительному настоянию Николая II, который, как видим, умел быть и волевым, и твердым в решениях судьбоносного характера.

В позиции министра финансов Коковцова, оппонирующего премьеру, был еще один аспект, имеющий принципиальный характер и особенно важный с правовой точки зрения. Коковцов, отказываясь выделить средства для осуществления аграрной реформы, вводимой в действие в чрезвычайно-указном порядке, указывал на опасность правового беспредела, раскрывал уязвимость всего режима чрезвычайщины. В самом деле, если Дума, используя свое право, не утвердит Указ, то в ответе окажется министр финансов, растративший государственные деньги на операции, ставшие внезаконными в результате думского решения. С позиций права, духа Основных законов действия министра представляются безупречными на фоне властолюбия премьера. В самом деле, ведь нельзя запускать руку в государственный карман на основе административного решения. Если согласно закону Дума утверждает бюджет и контролирует его исполнение, то нельзя в чрезвычайном, превентивном порядке узурпировать права народных избранников. Ведь и бюджет складывается из прямых и косвенных (особо важных) налогов, сдираемых с трудового люда.

С октябрьских заседаний Совета министров прослеживается растущая роль Кривошеина в проведении земельной реформы. Он становится правой рукой премьера. 6 октября 1906 г. Столыпин поручает ему заведование Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками вместе с должностью товарища министра финансов, в ведении которого находились оба банка. Это назначение совпало со значительным расширением деятельности Крестьянского банка, ставшего по преимуществу исполнительным органом государственной земельной политики. Вскоре Кривошеин становится главноуправляющим ведомством земледелия, сменив князя Васильчикова. Напомним, что на эту роль царь желал назначить Кривошеина еще в самом начале 1906 г., при отставке Кутлера, но тогда тот предпочел остаться в тени и «атаковать со второй линии». Теперь же ситуация стала более ясной и определенной. Утверждение Николаем II 10 октября мнения Столыпина, вопреки предостережению Васильчикова, предопределило судьбу последнего. Формула князя Васильчикова: «Смертный приговор общине» указывала на огромную опасность, а именно — расширение возможностей для спекулятивных земельных сделок. Не случайно Столыпин, опираясь на поддержку царя, увольняет Васильчикова и назначает на его место Кривошеина, до этого предпочитавшего действовать за спиной других. Заметим, что это была основная черта поведения этого проницательного политика. Николай II разгадал ее, назвав Кривошеина умным антрепренером. (Подобную же роль искусного кукловода стремился разыгрывать и сам император, но только ниточки в его руках часто рвались.)

Став главноуправляющим земледелием огромной аграрной державы, Кривошеин прежде всего пожелал получить свободу рук и потребовал передачи Крестьянского банка из системы Минфина в его ведомство. Естественно, Коковцов воспротивился. Но все же упорный и ловкий Кривошеин добился главного, а именно: повышения (примерно на треть) Крестьянским банком цены на землю, скупаемую у помещиков, и права последних на операции ценных бумаг Крестьянского банка на биржах. Все это немедленно сказалось на финансовом рынке ценных бумаг, кредитных операциях и росте государственного долга. Встревоженная общественность забила тревогу, это не могло не отозваться и в Думе после ее созыва. Характерно, что, предвидя этот срез последствий своей практики, Кривошеин отказывался от официального назначения, заявляя, что не имеет опыта публичных прений, что «отсутствие у него ораторского таланта» затруднит общение его с Думой. Настойчивость премьера и воля монарха заставили Кривошеина все же выйти на авансцену большой политики. Но его предчувствие оправдалось. В Думе земельные спекуляции стали объектом острой критики (к этому мы еще вернемся).

Для того чтобы создать земельный фонд, необходимый для реформы, были изданы: Указ 12 августа о передаче Крестьянскому банку состоящих в сельскохозяйственном пользовании удельных земель (принадлежащих императорской фамилии); Указ 27 августа о порядке продажи казенных земель, годных для обработки; Указ 19 сентября об использовании для удовлетворения земельной нужды кабинетных земель на Алтае^14, состоявших в непосредственном ведении императора. Первые два указа создавали земельный фонд до 12 млн десятин в Европейской России, третий открывал обширную площадь (до 40 млн десятин) для переселения в Сибирь. Указом 5 октября были отменены все сохранившиеся еще в законах правоограничения для крестьянского сословия — оно было приравнено к другим в отношении государственной и военной службы, поступления в учебные заведения. Ограничения, отмененные 5 октября, касались власти «мира», сельского схода, над отдельными крестьянами. Но полного гражданского равноправия не было, оставался волостной суд, оставались земские начальники, суд присяжных был не для крестьян.

Указом 19 октября Крестьянскому банку было разрешено выдавать крестьянам ссуды под надельные земли; это уже означало признание личной собственности крестьянина на свой участок земли.

Все перечисленное было связано с подготовкой основной меры — Указа 9 ноября 1906 г. о «раскрепощении общины». Этим власть окончательно порывала с земельной политикой императора Александра III, с почвенническими тенденциями охраны общины и становилась на путь развития частной земельной собственности в деревне. «Манифестом Нашим от 3 ноября 1905 г. взимание с крестьян выкупных платежей за надельные земли отменяется с 1 января 1907 г., — говорилось в этом указе. — С этого срока означенные земли освобождаются от лежавших на них, в силу выкупного долга, ограничений, и крестьяне приобретают право свободного выхода из общины, с укреплением в собственность отдельных домохозяев, переходящих к личному владению, участков из мирского надела».

Указ 3 ноября означал фактическое завершение крестьянской реформы 1861 г. Свободный отныне землевладелец становился наконец, через полвека, владельцем своей земли (на общинном праве). Возникла новая ситуация в российской деревне, новые реалии во всей сфере аграрно-крестьянских отношений, что, естественно, требовало соответствующих и незамедлительных изменений в имперских законах. Ведь правовые акты, начиная с Основных законов, были проникнуты сословным духом, ограждали особые права и преимущества «первого благородного сословия».

Реформа Столыпина была предопределена царским указом 3 ноября, который явился запоздалым дополнением, если не коррекцией, знаменитого Октябрьского манифеста. В этой ситуации надлежало разобраться и незамедлительно учесть интересы и права крестьян как свободных собственников земли, учесть и должным образом в законах закрепить. В какой мере это удалось Столыпину? Ответ содержится в итогах, результатах предпринятых им реформ.

Об этом речь пойдет впереди. Но для понимания всей значимости его грандиозных замыслов важно учесть следующее. Указ о хуторизации русской деревни в конечном счете вел к ликвидации общины.

Это нечто большее, чем изменение форм землевладения. Речь пошла, по большому счету, об изменении образа жизни русских крестьян, всего сельского мира, являвшегося одновременно становым хребтом, базой, корнями православной цивилизации. В теснейший клубок сплетались, органически сливались в жизни, в сознании, душе русского мужика община, мир, церковный приход, волость, тем самым предопределяя все поведение, образ мыслей и чувств, все его мировосприятие. Понимал ли Столыпин во всем объеме, какое «великое потрясение» он сам совершал? И был ли реформатор свободен в своем выборе?

Предпринимая реформу, премьер не начинал с чистого листа. Как уже выше отмечалось, Николай II исподволь готовил реформы, собирал материалы, созывал Особые совещания, да и знаменитая всероссийская перепись населения была проведена в этих целях — надобно хорошо знать страну, которую собираешься перестраивать. Словом, заранее, исподволь готовились законодательные предложения, вновь и вновь просматривались проекты и записки вплоть до конституционных замыслов Александра I и графа М. М. Сперанского. Первые шаги правительства Николая II, не всегда последовательные и решительные, были прерваны войной и революцией.

Силою оружия «смирив смуту», затушив «иллюминации» в «дворянских гнездах», разметав орудийными залпами баррикады на Пресне, правительство понимало, что на штыках не усидишь, что силу надлежит заменить правом, что надлежит вернуться к прерванным реформам, ввести в действие затерявшиеся в канцеляриях проекты законов.

В отмену закона 1894 г., установившего, что крестьяне и после погашения выкупных платежей могут выходить из общины только с ее согласия, Указ 9 ноября предоставлял каждому отдельному крестьянину право выхода из общины в любое время и без согласия «мира». Если между общиной и желающим из нее выйти возникал спор насчет участка, решение принадлежало земскому начальнику. Крестьянин мог в любое время требовать закрепления в единоличную собственность тех участков, которыми он фактически пользовался. Для устранения чересполосицы указ устанавливал, что каждый крестьянин при общем переделе мог требовать сведения своей земли к одному участку («отрубу»); если же за такое размежевание высказывалось две трети общины, оно могло происходить в любое время. Наконец, в пределах каждого участка указ утверждал право единоличного распоряжения домохозяина, в отличие от принципа семейной коллективной собственности.

После перерыва в четыре года Столыпин начал проводить в жизнь рекомендации Совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Главная заслуга в проведении этого курса, бесспорно, принадлежит П. А. Столыпину. В разработке текста Указа участвовали А. В. Кривошеин, В. И. Гурко и другие знатоки сельского хозяйства, но ответственность за решение спорного вопроса взял на себя П. А. Столыпин, встречавший в этом полную поддержку государя императора.

Энергичным, хозяйственным крестьянам открывались широкие возможности: освобожденные от выкупных платежей — единственного крупного прямого налога, от большинства правовых ограничений, от власти «мира», они получали возможность широкого кредита в Крестьянском банке под залог своих надельных земель и могли приобретать, на льготных условиях, в дополнение к своим прежним владениям новые участки из земельного фонда. Этот фонд состоял не только из удельных, казенных или кабинетных земель, очень многие частные владельцы, которые не могли поддерживать своего хозяйства или испугались аграрных волнений, в ускоренном порядке продавали свои имения Крестьянскому банку.

Земельная реформа задумывалась не в виде разрушения жизнеспособной части крупного землевладения (культурных хозяйств) и не в виде «благотворительной» прирезки земель всем крестьянам без разбора, а в виде поддержки, поощрения хозяйственных элементов крестьянства. Им, как опоре государственного хозяйства, отдавалось предпочтение перед уравнительным и благотворительными соображениями. Так задумывалось, но не все, далеко не все осуществлялось.

Последствия принятого закона могли сказаться не сразу. Это не был агитационный прием для успеха на выборах, да он на их результатах и не сказался так, как хотелось премьеру. Это было не чем иным, как крестьянской реформой, в корне изменявшей общее положение дел в деревне. Такой закон, как показал опыт, было бы нелегко провести через парламент любой страны.

Заметим тем не менее, что основная цель аграрной реформы была все же политическая. Был задуман «поход на общину», вынесение ей смертного приговора, раздробление крестьянского солидарного мира, его атомизация. Особенно наглядно это видно из истории законопроектов об общине (земельном союзе и о волостном земстве), возникших одновременно с проектом о хуторизации, так и оставшимся на бумаге. Принятие закона о хуторизации требовало одновременного определения судьбы общины, то есть тех крестьян, которые ей остались верны, на хутора и в отруба выделяться не пожелали. Столыпин признавал, что общину не следует уничтожать там, где она оказалась жизнеспособной, но в правовом отношении вопрос о «жизнеспособной общине» оказался нерешенным, хотя первоначально премьер намеревался это сделать. По-видимому, возобладала все же мысль, что и «жизнеспособная община» обречена на скорое исчезновение.

Этот вопрос заслуживает специального рассмотрения, ибо речь идет о судьбах десятков миллионов крестьян. Товарищ Столыпина по Министерству внутренних дел Гурко вполне ясно определил земельную политику правительства на заседании Думы еще в мае 1906 г.: «Должны отпасть все ограничения права собственности на надельные земли, которые были установлены для исправного погашения выкупного долга». По настоянию Гурко Совет министров одобрил 6 июня и внес в Думу 10 июня проект, разработанный совместно ведомствами внутренних дел и землеустройства, но целиком основанный на трудах Особого совещания Гурко (январь-март 1906 г.). Связь этих трудов с трудами Особого совещания Витте 1902–1905 гг. несомненна. Законопроект был гораздо полнее Указа 9 ноября 1906 г. и Закона 15 июня 1910 г., одобренного уже Третьей Думой, так как он не только открывал двери к крестьянской единоличной собственности, но и придавал более рациональный характер общине там, где она была жизненна. Предлагалось выделить земельные общества, то есть превращенные в свободные земельные союзы бывшие общины, из местного управления, оставив за ними исключительно заведование делами, относящимися к землевладению, и вручить руководство ими выборным земельным старостам, обязанным отчетностью только перед обществом и не состоящим в подчинении местным властям. Общество, «мир», становилось частноправовым союзом, каждый член которого мог требовать выдела своей доли земли или уплаты денежной компенсации. То, что относилось к единоличной собственности выделенных или сведенных к одному месту наделов, вошло в Указ 9 ноября. И только переход в собственность наделов общин, где в течение 24 лет переделов не производилось, не был в нем предусмотрен.

Одобренное в начале 1907 г. кабинетом Столыпина преобразование общины в свободный земельный союз так и не прошло через законодательные учреждения. Общине, даже жизнеспособной, правительство уготовило роль Золушки. Печальная участь законопроекта о «жизненной общине» весьма характерна для столыпинского пакета реформ, подготовленного в междумский период. Ни один из законопроектов, непосредственно связанных с «крестьянским миром» (об общине, о волостном земстве, о самоуправлении церковных приходов, о кооперативах, об упразднении института земских начальников), не прошел через Думу и Госсовет, естественно, не был проведен в жизнь. Крестьянский мир, несмотря на громкие декларации о гражданском равноправии крестьянства, так и остался на особом полуправном положении, теснимым со всех сторон «господами». И это имело фатальные последствия.

Наряду с крестьянской реформой кабинет П. А. Столыпина провел по 87-й статье еще несколько важных мер: Указ 14 октября о свободе старообрядческих общин; Указ 15 ноября об ограничении рабочего дня и о воскресном отдыхе приказчиков; отмену преследований за тайное преподавание в Западном крае (то есть разрешение обучения в частном порядке на польском языке). Распоряжением министра народного просвещения был допущен в 1906 г. прием учащихся в высшие учебные заведения без пресловутой 5-процентной нормы. «Общий вопрос о правах евреев, — было при этом объявлено, — будет подлежать обсуждению Госдумы, и так как это вопрос народной совести, то Госдума и должна высказаться, как его решить». Проект расширения прав евреев, одобренный Советом министров, вызвал резкие нападки в правой печати, которая заговорила «о расширении черты оседлости до полярного круга». Император отказался его утвердить.

Вопрос этот интересен в правовом отношении, а промедление с его разрешением имело свои последствия. Для оценки той роли, которую играл царь во всех преобразованиях («реформах Столыпина»), характерно его личное отношение к этому проекту. Он вернул его Столыпину при письме от 10 декабря 1906 г., которое стоит привести целиком^15:

«Петр Аркадьевич.

Возвращаю вам журнал по еврейскому вопросу не утвержденным.

Задолго до представления его мне, могу сказать, и денно и нощно я мыслил и раздумывал о нем.

Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу, — внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям.

Я знаю, Вы тоже верите, что „сердце Царево в руцех Божиих“.

Да будет так.

Я несу за все власти, мною поставленные, перед Богом страшную ответственность и во всякое время готов отдать ему в том ответ.

Мне жалко только одного: Вы и Ваши сотрудники поработали так долго над делом, решение которого я отклонил. Относительно помощи голодающим и способа объединения всего дела я говорил с Ее Величеством. Она охотно примет под свое покровительство высшее направление помощи. Очень важный вопрос о выборе достойного лица в виде помощника ей.

Мы еще никого не имеем в виду; прошу Вас с своей стороны подумать об этом. У меня в 1891 году таковым был Плеве.

Николай».

В правовом плане смысл царского письма — в отказе включать проект закона по еврейскому вопросу в пакет указов по статье 87-й, в передаче вопроса на рассмотрение Думы. Случившееся было явным отступлением царя от заранее согласованного с премьером плана реформ, уже опубликованного в прессе, и ставило Столыпина в неловкое положение. По-видимому, это хорошо понимал и Николай, подсластивший горькую пилюлю, поместив в конце письма несколько фраз, одобряющих действия Столыпина по организации помощи голодающим, и предложение о создании в этих целях специального комитета под патронажем императрицы, у которой супруг уже испросил согласие. Царь сделал Столыпину предложение стать Александре Федоровне в этом деле «достойным помощником», подобно тому как в «голодный» 1891 г. ему, тогда еще наследнику, помогал Плеве.

Столыпин был явно обескуражен царским посланием, и это просматривается в его ответе. Он прошел мимо проблемы помощи голодающим, как бы и не заметив царских авансов (что было проявлением нетактичности; цари подобного не прощали). Премьер сосредоточил внимание исключительно на национальном вопросе. По существу проблемы премьер высказываться не мог. Император сознательно и продуманно перевел вопрос в сферу мистики, божественной природы императорского служения. Премьер это понял и принял, в его письмах в дальнейшем тоже фигурирует формула: «Сердце царево в руке Божьей». Однако свое внимание он сосредоточил на правовых процессуальных аспектах. Поскольку речь шла фактически о пересмотре состоявшегося решения Совета министров, об изменении, задним числом, документации, то есть журналов (протоколов решений) Совета министров. Прямо скажем, случай, заслуживающий внимания и не стыкующийся с нормами правового порядка.

«Ваше Императорское Величество, — пишет премьер 10 декабря 1906 г., — только что получил Ваше повеление относительно оставления без последствий журнала по еврейскому вопросу.

Вашему Величеству известно, что все мои мысли и стремления направлены к тому, чтобы не создавать вам затрудений и оберегать Вас, Государь, от каких бы то ни было неприятностей.

В этих видах, а не из желания испрашивать каких-либо изменений решения Вашего по существу, я осмеливаюсь писать Вашему Величеству.

Еврейский вопрос поднят был мною потому, что, исходя из начал гражданского равноправия, дарованного Манифестом 17 октября, евреи имеют законные основания домогаться полного равноправия; дарование ныне частичных льгот дало бы возможность Государственной Думе отложить разрешение этого вопроса в полном объеме на долгий срок.

Затем я думал успокоить нереволюционную часть еврейства и избавить наше законодательство от наслоений, служащих источником бесчисленных злоупотреблений.

Все это послужило основанием в обнародованном с одобрения Вашего Величества правительственном сообщении объявить, что коренное решение еврейского вопроса является делом народной совести и будет разрешено Думой, до созыва которой будут отменены не оправдываемые обстоятельствами времени наиболее стеснительные ограничения.

Затем еврейский вопрос был предметом обсуждения Совета министров, журнал которого и был представлен Вашему Величеству, что, несмотря на полное соблюдение тайны, проникло, конечно, в прессу и в общество, ввиду участия многих лиц в составлении и печатании этой работы.

Теперь для общества и еврейства вопрос будет стоять так: Совет единогласно высказался за отмену некоторых ограничений, но Государь пожелал сохранить их. Ваше Величество, мы не имеем права ставить Вас в такое положение и прятаться за Вас. Это тем более неправильно, что Вы, Ваше Величество, сами указывали на неприменимость к жизни многих из действующих законов и не желаете лишь в порядке спешности и чрезвычайности даровать от себя что-либо евреям до Думы. Моя всеподданнейшая просьба поэтому такова: положите, Государь, на нашем журнале резолюцию приблизительно такого содержания: „Не встречая по существу возражений против разрешения поднятого Советом министров вопроса, нахожу необходимым провести его общим законодательным порядком, а не на основании 87 статьи законов Основных, так как 1) вопрос этот крайне сложен, 2) не представляется, особенно в подробностях, бесспорным и 3) не столь спешен, чтобы требовать немедленного разрешения за два месяца до созыва Государственной Думы“.

При таком обороте дела и министерство в глазах общества не будет казаться окончательно лишенным доверия Вашего Величества, а в настоящее время Вам, Государь, нужно правительство сильное.

Затем, если бы Вашему Величеству было угодно, можно было бы резолютивную часть журнала переделать и, не настаивая на 87 статье, испрашивать разрешения Вашего Величества, внести ли вопрос в Думу или разрешить его в порядке чрезвычайном. Простите мне, Ваше Величество, но я знаю, чувствую, что вопрос этот громадной важности. Если Ваше Величество не одобрите мои предположения и не разрешите мне прислать для наложения резолюции журнал, о возвращении которого никто пока не знает, позвольте приехать со словесным докладом в среду в 9^1/2 часов вечера.

Вашего Императорского Величества верноподданный

П. Столыпин».

Император ответил без промедления:

«Ц[арское] С[ело]. 11 декабря 1906 г.

Из предложенных вами способов я предпочитаю, чтобы резолютивная часть журнала была переделана в том смысле — внести ли вопрос в Думу или разрешить его в порядке ст. 87.

Это самый простой исход.

Приезжайте, когда хотите, я всегда рад побеседовать с вами.

Николай».

Заметим, что поднятый Николаем II вопрос о служении царя как миропомазанника Божьего требует особого рассмотрения. В предварительном порядке можно указать, что позиция императора все же не представляется совершенно безупречной и в этом плане. Как отмечают Святые Отцы, земные перегородки, которые воздвигает распадшее человечество, к счастью, не достигают Неба. Божья благодать шире границ отдельных, внешне (по-земному) разделенных народов. Дух дышит, где хочет, а не где грешные пожелают.

«В истории мы видим непрекращающийся боготворческий процесс, — указывает один из авторитетов православного богословия А. В. Карташов, — непрерывный рост божественного Откровения и после Христа, как не прекращается действие Бога в мире и после седьмого дня творения. Бытие самой церкви связано с историей». Для Бога нет ни эллина, ни иудея, но есть праведники и грешники.

Но вернемся к делам земным.

Итак, император прислушался к внутреннему голосу и не взял «этого решения на себя», передав дело Думе. Видимо, Николай не преувеличивал, признаваясь премьеру, что проблема тревожит его «денно и нощно». В своих записках Столыпину он и в дальнейшем возвращается к вопросу об улучшении «законодательства о евреях». Но Дума этим вопросом не занялась, хотя в правительственной декларации он упоминался. Как видно из письма Столыпина, все случившееся получило огласку, добавив дров в костер информационной войны.

История эта имеет еще один аспект. Она свидетельствует о том, что Николай II внимательно следил за действиями премьера и корректировал его политику. Фактически главой исполнительной власти оставался царь. Не только министры, но и глава кабинета в представлении царя были всего лишь докладчиками, а решения он принимал сам. Это, разумеется, не исключает высокую степень доверенности и расположенности царя к премьеру. Свидетельство тому — необычные для пунктуального Николая II предложения вроде: «Приезжайте, когда хотите, я всегда рад побеседовать с вами», и особенно царская предупредительность, что в случае затянувшейся встречи премьеру лучше воспользоваться царским гостеприимством: «Не будет ли вам удобнее переночевать в Царском после вашего доклада».

Рассмотренные вопросы — о военно-полевых судах, аграрно-крестьянский, о расширении черты оседлости — свидетельствуют, что уже в междумский период произошла серьезная корректировка провозглашенной правительственной программы, серьезно озадачившей разные общественные круги. Правительство отказывалось от собственных обещаний. Своими действиями правительство словно хотело показать, что его обещаниям нельзя верить!

В этой неудаче сам Столыпин, скорее всего, повинен менее других власть имущих. Вина лежит на императоре и ближайшем его окружении. Чтобы им противодействовать, нужно было иметь опору в тех, кто, как и Столыпин, хотел либеральной реформы всего строя. Соглашение с общественными «прогрессивными кругами» было поэтому самой насущной задачей. Оно могло указать тот «средний путь», который мог бы пролечь между старым «порядком», то есть сословным и историческим «самодержавием», и «революцией». Привлечение к управлению «либеральной общественности» было давнишней заботой всех тех представителей власти, которые сочувствовали либеральным реформам. Таковыми были министры Александра II, старая его команда эпохи Великих реформ, которых удалил с политической сцены Манифест 29 апреля 1881 г., написанный Победоносцевым для нового Самодержца.

В 1905 г. возвещением конституции власть и общество возвращались к традиции Александра II, от которой пришлось временно отступить после гибели царя-освободителя. С этой целью 18 октября 1905 г. Витте пригласил для переговоров Бюро земских съездов. Но общественность, в лице этого Бюро, не захотела тогда примирения с властью; как полагалось в войне, она требовала «капитуляции без всяких условий». Соглашение не состоялось. Следующие попытки были сделаны уже при Первой Думе; сорваны они были более всего непримиримостью кадетов, которые требовали парламентарного кадетского министерства. Николай II, под влиянием Столыпина, на это не шел, и Дума была распущена. Николай II к тому же опасался создать прецедент парламентской практики формирования кабинета министров^16. Третью, и последнюю, попытку привлечь общественность к управлению сделал сам Столыпин немедленно после роспуска Думы. Она тоже не удалась и уже не повторялась вплоть до 1917 г.

Оправдало ли себя чрезвычайно-указное законотворчество, так широко использованное в междумский сезон? Неудача в попытке привлечь в свой кабинет Шипова, Львова, Кони, а еще более неудача на думских выборах говорят сами за себя. Ведь и на исходе XX в. вопрос о чрезвычайно-указной практике стоит по-прежнему остро. Пример России, как и других стран, убеждает, что обыкновенный законодательный порядок обсуждения в представительных учреждениях не приспособлен к переломным эпохам, «обновлению жизни». Различные формы и виды демократии вынуждены в этих условиях прибегать к исключительным полномочиям. Статья 87 как раз была одной из таких процедур. Принципиальное ее осуждение является чистым доктринерством, противоречащим требованиям жизни. Но все-таки должно признать, что если этими законами такая цель ставилась, то она не была достигнута и что расчеты на то Столыпина показали непонимание им социальной психологии и некоторых важных правовых проблем.

Во-первых, наиболее серьезные из законов, подготовленных им, не могли дать благотворительных скорых результатов именно потому, что должны были бы очень глубоко проникнуть в народную жизнь. Типичный образец — Закон 9 ноября о выходе из крестьянской общины. Нужны были годы, а не месяцы, чтобы выгода его была всеми уяснена. (Если она вообще была?!)

Во-вторых, в условиях обостренной политической ситуации рискованно было касаться наболевших вопросов. А. Токвиль недаром указывал: «Самый опасный момент для дурного правительства наступает тогда, когда оно начнет исправляться». Именно тогда начинается сравнение того, что дают, с тем, чего требуют, и с тем, что другие легко обещают. Наиболее яркий пример — аграрные законы Столыпина. Правительство хотело удовлетворить земельные нужды крестьян, передав несколько миллионов десятин Крестьянскому банку для продажи крестьянам. Это дало повод требовать уже не продажи, а безвозмездной раздачи этих земель, обещать крестьянам не только казенные, но и помещичьи земли, настаивать на принудительном их отчуждении и т. п. Как государственная программа план Столыпина был дальновиднее планов подобного рода, но как «электоральная» платформа он не оправдывал ожиданий крестьян^17. Поэтому проводить свои аграрные законы с целью умиротворения было наивно. Столыпин только оттолкнул ими от правительства «крестьянские массы» и отдал их в руки опасной для него социальной демагогии. Это не значило, что нужно было вовсе от них отказаться. Но от них нужно было ждать не успокоения, а нового взрыва страстей, и это учитывать. Власть сделала наоборот, дополнив свой пакет указов введением военно-полевых судов.

Среди проведенных законов были, конечно, такие, которые не вызывали в широких массах пристрастного осуждения. Таковы, например, законы о старообрядческих общинах. Остальные лишь подливали масла в огонь. Столыпин не учел в полной мере ресурсов беспринципной партийной борьбы, которая лучшие его намерения повернула против него, и не только могла, но и сделала это под сводами Таврического дворца. История Думы есть печальная повесть о крахе надежд Столыпина быть премьером конституционной монархии. Но это уже предмет специального рассмотрения.

Примечания

1 Николай II не имел личного секретаря, сам вел свою переписку и поддерживал личный архив в надлежащем порядке. Его переписка с П. А. Столыпиным, состоящая из записок и писем Николая Романова к Столыпину и докладов Столыпина, хранилась в Царскосельском Александровском дворце. Записки и письма Николая, все собственноручно написанные, частью чернилами, частью карандашом, собраны в особой кожаной папке, имеющей на первой странице надпись карандашом «Ц. С. Алекс. Дворец, Советский кабинет, кованый сундук». Бумаги П. А. Столыпина были взяты из этого архива из папок: «Государственная Дума» (Дело № 515). Все письма написаны от руки собственноручно Столыпиным. Переписка опубликована в «Красном архиве» в 1924 г. Т. 5.

2 См.: К истории аграрной реформы П. А. Столыпина. Всеподданейший доклад Саратовского губернатора // Красный архив.

3 Маклаков В. А. Власть и общественность. Т. 2. С. 250; Он же. Вторая Государственная Дума. С. 11–14; Милюков П. Н. Три попытки. Париж, 1921. С. 87; Воспоминания. Т. 1. С. 406–411.

4 Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М., 1960. С. 493.

5 Этот текст, им написанный, был вложен в конверт с самыми ценными бумагами, для сына.

6 Шипов Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918. С. 461.

7 Там же. С. 471; Милюков П. Н. Три попытки. С. 80.

8 Красный архив. 1924. Т. 5. С 102–103; Шипов Д. Н. Воспоминания и думы о пережитом. С. 473; Милюков П. Н. Три попытки.; Самодержавие и либералы в революцию 1905–1907 гг. / Предисл. С. М. Дубровского. М.; Л., 1925; Тютюкин С. В. Июльский политический кризис 1906 г. в России. С. 125–163.

9 Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы. М., 1968. С. 202–204.

10 Там же. С. 200.

11 Красный архив. 1924. Т. 5. С. 103. См. также: Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума. С. 21–22.

12 Красный архив. Т. 5. С. 105.

13 Аграрный вопрос в Совете министров. С. 63.

14 Император распорядился передать алтайские земли, находившиеся в его личном владении. Но удельные земли, как собственность всей императорской фамилии, он мог передать на нужды аграрной реформы только с согласия великих князей и княгинь. Они же на безвозмездную передачу земель, как того желал Николай II, не согласились. Особо упорствовал великий князь Владимир Александрович.

15 Письмо впервые опубликовано в журнале «Былое» (1917. № 5–6), позже в «Красном архиве» (1924. Т. 5. С. 103–105).

16 Этот вопрос был рассмотрен в предыдущих статьях данного цикла. Добавим, что интересные свидетельства на сей счет содержатся в воспоминаниях В. А. Маклакова: «Власть и общественность» и «Первая Государственная Дума».

17 Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума. С. 39.

Противоборство Думы с правительством

Заседания Второй Думы открылись 20 февраля (6 марта) в здании Дворянского собрания после восьмимесячного бесконтрольного правления кабинета Столыпина. В Таврическом дворце в зале заседания с потолка рухнула штукатурка вместе с люстрами, к счастью, никто не пострадал^1.

За время работы с 20 февраля по 2 июля 1907 г. Вторая Дума провела 51 заседание (четыре раза заседала дважды в день). Первые четыре ушли на организационные вопросы, выборы Совета Думы, еще три ушло на обсуждение Наказа (внутренний распорядок работы и штаты Думы). Строго говоря, политическая деятельность Думы началась с пятого заседания, с выслушивания Декларации председателя Совета министров. Ответом на декларацию Столыпина, изложившего широкий план реформ, представя в полное распоряжение и добрую волю к сотрудничеству, и результаты труда правительства, явилось не обсуждение предложенных законов, а требование кадетов немедленно отменить военно-полевые суды и предложение трудовиков создать особую комиссию Думы для помощи голодающим. (Это было благородно, но неисполнимо, ибо Дума не могла подменять исполнительные органы.) Однако эти вопросы поглотили четыре заседания. Несколько ушло на обсуждение запросов и правительственных законов, принятых в междумский период.

Характерно, что с ответом на декларацию правительства выступил социал-демократ меньшевик Ираклий Церетели («не окончивший университетский курс, сотрудник грузинской газеты, князь, сын классика грузинской литературы», как аттестовала его печать). Его речь содержала открытый призыв к политическому насилию: «Правительство подчинится только силе. Мы обращаемся к народному представительству с призывом готовить эту силу!» Напоминая громкое заявление Набокова в Первой Думе и еще более усиливая его, грузинский социалист под аплодисменты левых и крики возмущения справа воскликнул: «Мы говорим в единении с народом… Законодательная власть да подчинит себе власть исполнительную!»

Центральный вопрос — а это, конечно, аграрно-крестьянский — поглотил десять заседаний, он обсуждался одновременно с рассмотрением государственной росписи доходов и расходов (бюджета, которому было посвящено четыре заседания). Последние три заседания заняла реформа местного суда (проект, подготовленный фракцией кадетов), она обсуждалась уже в предгрозовой атмосфере, когда над Думой висела угроза роспуска. Такова общая схема работы Думы: уже этот перечень свидетельствует об острой конфронтации думского большинства с правительством.

Насколько торжественным было открытие Первой Думы, настолько буднично прошло 20 февраля 1907 г. открытие Второй. Правительство заранее знало, что в случае неработоспособности этой Думы она будет распущена и избирательный закон будет на этот раз изменен (проект был готов). А население мало интересовалось новой Думой.

«После совершения молебствия^2, — говорится в стенографическом отчете Государственной Думы (сессия II — заседание первое, второе 20 февраля 1907 г.), — заседание началось в 1 час пополудни по вступлению на председательское место назначенного высочайшим указом для открытия заседания Государственной Думы действительного тайного советника Голубева». Последний оглашает именной высочайший указ от 14 февраля. При упоминании высочайшего имени правые депутаты по инициативе Крупенского (от Бессарабской губернии) провозгласили здравицу императору, однако не были поддержаны большинством депутатов (отчет скрывает это обстоятельство). Затем председательствующий Голубев просит государственного секретаря прочитать торжественное обещание для членов Думы и выслушать слова присяги (обещания) стоя. По этому обещанию депутаты клялись «хранить верность Его Величеству Императору и Самодержцу Всероссийскому, памятуя о благе и пользе России». Листы с присягою были розданы для подписи каждому депутату, и после их подписи Дума перешла к избранию своего председателя^3.

Для избрания председателя депутаты вписывали в бланк имя своего кандидата, не ставя своей подписи, ибо выборы были тайными. После сбора записок (собранных приставом Государственной Думы и его помощниками) для подсчета голосов, открытой баллотировкой избиралась счетная комиссия. Было выкрикнуто прямо с мест пять фамилий (Хомяков, Долгоруков, Бобринский и др.). Подсчет голосов происходил открыто на виду всего зала лицами, выбранными самими депутатами. Лист с результатами подсчета составлялся и заверялся членами счетной комиссии, а результаты голосования оглашались государственным секретарем.

Федор Александрович Головин получил 331 голос, Николай Алексеевич Хомяков — 91 голос, Владимир Дмитриевич Кузьмин-Караваев — 3 голоса. 2 голоса получил М. А. Стахович, и один депутат вписал имя Н. В. Тесленко.

Все упомянутые лица, кроме Головина, сняли свои кандидатуры. Баллотировался один Головин. Процедура баллотировки была следующая. На стол президиума ставилась чаша для избирательных шаров, при которой для контроля стояло три депутата Думы, избранные открыто. Каждый депутат получал шар от лиц, стоящих у ящика, и «опускал шар в ту или иную сторону» (за или против). В алфавитном порядке депутаты подходили к столу президиума и выражали свою волю. По окончании голосования лица, стоящие у избирательной чаши, по поручению Думы производили подсчет голосов. Результаты отражались Государственным секретарем. Головин получил 356 голосов (против 102).

Итак, на пост председателя «оппозиционное большинство» избрало Ф. А. Головина. Он имел хорошие титулы: был председателем Московской губернской управы, председателем бюро Земских съездов, но в сопоставлении с Муромцевым был бесцветен. В прошлом в Московском земстве он был как бы тенью, дублером популярного, талантливого Шипова, яркого защитника скорейшего созыва Земского собора, и, когда царь демонстративно не утвердил избрание Шипова главою Московского губернского земства, выскочила «серая лошадь» — Головин. В Думе он прошел по тому же сценарию.

Головин высказывает благодарность Думе за доверие, ему оказанное, заявляет, что задача Думы и надежды, на оную страной возлагаемые, были намечены еще Первой Думой, а именно: «Проведение в жизнь конституционных начал, возвещенных Манифестом 17 октября, и осуществление социального законодательства — таковы две великие задачи, поставленные в очередь Первой Думою, следует сделать все, чтоб они были осуществлены Второй Думой. Могуче народное представительство! Раз вызванное к жизни, оно не умрет! В единении с монархом оно неудержимо проявит и проведет в жизнь волю и мысль народа!» Слова председателя в общем напомнили заветы Первой Думы, так блестяще сформулированные во вступительной речи Муромцева, но былого блеска уже не ощущалось.

Головин напомнил, что, согласно закону, обязан «представить государю императору о состоявшемся избрании», и объявил заседание закрытым.

На этом представлении следует остановиться особо. Мы помним, как непросто складывались отношения у Муромцева, исходившего из принципа: «воля Думы» превыше Основных законов (конституции), и с государем, и с премьером. Головин пошел той же стезей. Он уклонился от разговора со Столыпиным в кулуарах Думы исходя из кадетского принципа «не замарать белых риз» общением с врагом, которого вот-вот прогонит или Дума, или народ. Из этого же принципа Головин исходил и при встрече с императором.

Прием был на второй день после открытия Думы, после «скандала в Думе» — именно так оценил император демонстративное непочтение к нему, проявленное левыми депутатами^4.

Император Николай II постарался не вспоминать «отчаянную глупость» депутатов, свершенную при прямом участии председателя. Государь еще раз оправдал мнение о нем как о блестяще воспитанном гвардейском полковнике из хорошего аристократического рода. Он встретил Головина приветливой улыбкой, протянул ему руку, поздравил с избранием, немедленно завел разговор «о распределении членов Думы по фракциям», о перспективе и «возможности образования работоспособного центра», напоминал о «целом ворохе законов», которые внесло в Думу его правительство и над которыми ей «придется много работать», особо, даже с упрямством, заговорил о необходимости Думе дружно работать с правительством, что того требуют интересы государства, и многозначно заключил: «Все в Манифесте (17 октября. — А. С.) дарованное народу не подлежит отмене, все обещанное должно быть осуществлено»5.

Личность императора вызывает ныне яростные споры. Для одних он остается «кровавым», для других мучеником и даже святым. Но нельзя не признать, что принял он председателя Думы надлежащим образом и повел беседу по-государственному, призвал «народных избранников» («лучших людей Русской земли») к дружной совместной работе с «исторической» властью. А что сделал Головин? Он отвечал, что взгляды правительства и Думы различны, что с законопроектами еще не ознакомился. И весьма нескромно и очень спорно заявил, что сам факт его избрания председателем является достаточным доказательством работоспособности Думы. Не поддержав императора, председатель заговорил о предметах, не касавшихся Думы. Но от обычных дежурных светских фраз император уставал и без участия главы народных избранников. Головин свидетельствует в своих записках, что сам он был уклончив и существенного ничего не сказал. А ведь Николай II умел, если хотел того, слушать. Это желание в данном случае он продемонстрировал, а Головин не использовал возможностей. Он произвел удручающее впечатление на императора, который поделился с матерью этим, описав «колоссальную глупость» левых в день открытия Думы, он замечает: «Головин — председатель представился мне на другой день открытия. Общее впечатление мое, что он „полнейшая посредственность“»6.

Головин вполне заслужил эту характеристику, ведь и во встрече со Столыпиным, настроенным «на серьезный деловой разговор» (20 февраля в кулуарах), и на приеме у императора он качеств государственного деятеля не показал. Оправдываясь позже в записках, Головин говорил, что его левые обвиняли в заискивании перед властью, унижавшей председателя Думы, и он не мог с этим не считаться. Но это не довод. Он не был глашатаем левых, он был председателем всей Государственной Думы. С. А. Муромцев был несравненно более высок и мудр и в подобных случаях отказывался быть рупором одной фракции, даже своей партии, заявляя: «Не могу понять, как председатель Думы может стать главою одной ее части». Но после Муромцева русская Дума достойных председателей больше не имела.

Утром 23 апреля произошло вторичное заседание Думы, всецело посвященное выбору Президиума (Совета) Думы, то есть заместителя председателя, секретаря и его замов. Секретарем Думы был избран весьма популярный в Москве городской голова столицы кадет М. В. Челноков; против этой кандидатуры другие фракции не возражали. И на должность товарища председателя кадеты хотели провести своего человека, восполнившего бы слабости Головина. Но их кандидат адвокат Н. В. Тесленко (опытный председатель съезда кадетской партии, хороший оратор) не получил поддержки — оппоненты не хотели полной гегемонии одной партии в президиуме. Двумя товарищами председателя были избраны трудовики: Березин и Познанский. Положительного вклада в работу Думы они не сделали.

Неожиданно обострился вопрос о выборах товарищей секретаря, число их подлежало определению Думы. Все фракции были заинтересованы в том, чтобы иметь своего человека в Президиуме и знать, чем он занят, что решает. Избрали, ссылаясь на прецедент Первой Думы, голосами «объединенной оппозиции» (левых) пять товарищей секретаря. Попытку кадетов и октябристов добавить шестым своего кандидата левое большинство при тайном голосовании отвергло. За представителей левых было подано 350 голосов против 100. Этот итог мы отмечаем, чтоб напомнить о силе левого крыла.

В своей работе Вторая Дума руководствовалась помимо Основных законов и Учреждения Государственной Думы и практическим опытом Первой Думы, ее прецедентами. Первая Дума не успела полностью принять Наказ (внутренний регламент работы), подготовленный С. А. Муромцевым, но принятые три первых главы Наказа и свод одобренных его правил легли в основу внутреннего распорядка второй сессии Государственной Думы. Выработанные Муромцевым временные правила были розданы депутатам Второй Думы при самом начале ее заседаний, и по всем возникавшим вопросам Председатель предлагал руководствоваться этими правилами^7, пока не будет завершена работа по Наказу. Для этой цели была создана комиссия по Наказу под председательством В. Маклакова. Комиссия проделала большую работу, успев рассмотреть большую часть Наказа и провести через пленарные заседания ряд важных уточнений по регламенту. Но роспуск Думы не позволил полностью завершить работу по Наказу. Последнее было сделано уже Третьей Думой. Итоги же работы комиссии В. Маклакова были изданы в 1907 г. под титулом: «Наказ Государственной Думы по работам 2-й Государственной Думы».

Вторая Дума внесла уточнение в порядок обсуждения законопроектов. Дело в том, что Первая Дума не рассматривала правительственные законопроекты. Она считала в принципе, что ее дело не обсуждать, а сочинять законы самой. Дума приняла и соответствующее решение, чтобы своим комиссиям составлять законы, а поступившие от правительства проекты рассматривать только «как материал». Дума ввела также «институт прений по направлению», формально это был обмен мнениями, в какую комиссию следует передать поступивший от правительства проект, но на деле это были прения по общим вопросам; каждый говорил, что хотел, и обсуждали вопрос по существу. Это отнимало много времени и породило многоголосие, стало, по признанию В. А. Маклакова, «язвой думской работы». Наказ, подготовленный Маклаковым и принятый Второй Думой, устранил этот недостаток, «прения по направлению» были ограничены двумя речами — «так сама Дума от детских недугов излечивалась»8.

К числу этих излечений, несомненно, стоит отнести и упорядочение думских запросов. Первая Дума ими явно злоупотребляла, внеся за 70 дней более 370 запросов. Вторая Дума избавилась от этой «болезни». Была образована специальная комиссия по запросам, предварительно рассматривавшая их, отделяя существенные. Вторая Дума резко сократила число запросов (всего их было внесено и рассмотрено на заседаниях семьдесят). Не всех депутатов устраивал поворот от обличительных речей к спокойной «мелочной» работе по законопроектам. Особенно это касалось левых фракций. «К концу первого месяца работы, — вспоминает Милюков, — они не вытерпели сравнительно спокойного течения дел в Думе. К серьезной работе в комиссиях они не были подготовлены. В Думе им стало скучно»9.

Общий итог законодательной работы Второй Думы, по оценке В. А. Маклакова, «был не блестящ». Основное время ушло на конфронтацию с властью, процедурные вопросы, доработку Наказа. Над законами Дума работала всего две недели, и неудивительно, что проекты правительства остались даже не рассмотренными в комиссиях, они перешли затем в Третью Думу; что касается законопроектов, возникших по инициативе самих депутатов, то они, по словам того же автора, «играли совершенно второстепенную роль. Сама Дума их близко к сердцу не принимала, сдавала в комиссию как материал или оставляла лежать без движения. Учреждение о Думе дало право группе из тридцати депутатов вносить в Думу свой законопроект, это они и делали, но ни Дума, ни авторы закона не верили, что из них что-то выйдет»10. Только два закона, возникшие в порядке думской инициативы, — об амнистии и военно-полевых судах, — «дошли до обсуждения в общем собрании Думы». Но и они не получили путевки в жизнь.

В условиях непрекращающейся политической конфронтации правительство Столыпина, закрепляя право законодательного почина за собою, за исполнительной властью, вносит в Думу один за другим законопроекты.

Напряженная борьба с внешними проявлениями революционной стихии не помешала Столыпину в исполнении другой и главной задачи: подготовки тех законопроектов, которые должны были обновить русскую жизнь, превратить Россию в правовое государство и тем подрезать революции корни. Восемь месяцев, которые были ему на это даны роспуском Думы, потеряны не были.

Объем работы, которую с этой целью правительство в это время завершило, делает честь работоспособности бюрократии. Эту работу невозможно определить только в цифрах. Трудно сосчитать законы, которые с созыва Думы правительство в нее почти ежедневно вносило. По воспоминаниям членов Думы, в первый же день их было внесено шестьдесят пять; в другие дни бывало и больше: так, 31 марта было сто пятьдесят. Но такой простой подсчет мало о чем скажет. Законы не равноценны: наряду с «вермишелью» были и такие монументальные памятники, как организация местного суда, преобразование крестьянского быта и т. п. Достаточно сказать, что не только Вторая Дума, но Третья и Четвертая до самой революции не успели рассмотреть всего, что было заготовлено именно в первое междумье.

Конечно, Столыпин даже за восемь месяцев не мог бы проделать эту огромную работу, но он начинал не с нуля. В государственной канцелярии, в МВД, других центральных ведомствах были собраны и обработаны громадные статистические материалы, накопившиеся еще во времена Витте и даже до него. Были подготовлены проекты законов, в частности аграрно-крестьянских («улучшение крестьянского быта»). Эту работу вели и вместе с премьером продолжили десятки высококлассных специалистов — выпускников Александровского юридического (Пушкинского) лицея и Училища правоведения. В ряде случаев они привлекали в качестве экспертов и консультантов своих бывших преподавателей и однокурсников. Подобная практика подготовки законопроектов высококлассными специалистами и обеспечила Столыпину успех.

По своему личному составу Вторая Дума была беднее первой: больше полуграмотных крестьян, больше полуинтеллигенции; граф В. А. Бобринский назвал ее «Думой народного невежества». Было меньше людей с высшим образованием: они преобладали только у правых и в польском коло, которое возглавлялось лидером национал-демократов Р. Дмовским. Правые на этот раз провели в Думу несколько энергичных ораторов (В. М. Пуришкевича, В. В. Шульгина, графа В. А. Бобринского и др.). Они не давали спуску левым: начинали протестовать, как только с трибуны раздавались революционные выпады, срывали ораторские эффекты возгласами с мест, шумно приветствовали представителей власти. Правые (и обычно примыкавшие к ним умеренные) составляли одну пятую Думы. Чуть более пятой имели кадеты с примыкавшими к ним мусульманами; более двух пятых — социалисты. Роль решающего центра принадлежала не кадетам, а польскому коло; когда оно присоединяло свои голоса к социалистам, правые оказывались в меньшинстве.

Если среди кадетов было несколько видных ораторов (Ф. И. Родичев, В. А. Маклаков, А. А. Кизеветтер), то многочисленные социалисты, кроме молодого грузинского социал-демократа И. Г. Церетели и большевика Г. А. Алексинского, не выделили ни одного хорошего оратора, а говорили они много и часто.

Лучшим оратором во Второй Думе, по признанию и друзей и врагов, оказался председатель Совета министров П. А. Столыпин. Его выступления были наиболее яркими, запомнившимися.

В заседании 6 марта П. А. Столыпин выступил с декларацией и развернул обширный план реформ. Никто не кричал, как часто в Первой Думе, «в отставку!».

Декларация не только перечисляла законы, попутно подчеркивая их либеральный характер, она постаралась их связать одной руководящей мыслью. Эта мысль изложена так:

«Мысль эта — создать те материальные нормы, в которые должны воплотиться новые правоотношения, вытекающие из всех реформ последнего времени. Преобразованное по воле монарха отечество наше должно превратиться в государство правовое, так как пока писаный закон не определит обязанностей и не оградит прав отдельных русских подданных, права эти и обязанности будут находиться в зависимости от толкования и воли отдельных лиц, то есть не будут прочно установлены.

Правовые нормы должны покоиться на точном, ясно выраженном законе еще и потому, что иначе жизнь будет постоянно порождать столкновения между новыми основаниями общественности и государственности, получившими одобрение монарха, и старыми установлениями и законами, находящимися с ними в противоречии»11.

В этих словах изложен смысл, который придавал сам Столыпин понятию «правового порядка». Он не в том только, чтобы писаным законам определить все «права человека» и этим дать возможность защищать их от нарушения. Эту цель ставил себе еще Свод законов Сперанского. Главной задачей Столыпина было привести эти права в соответствие с «новыми основаниями общественности и государственности», которые были возвещены Манифестом еще в 1905 г. Как выражался премьер, «страна находилась тогда в периоде перестройки, а следовательно, и брожения». И декларация объясняла, в каком направлении шла перестройка: в чем состояли эти новые основания государственности. Они носили либеральный характер и соответствовали Октябрьскому манифесту.

Прежде всего они были в закреплении личных «прав» человека, то есть политических «свобод» и неприкосновенности личности. «Правительство, — говорит декларация, — сочло своим долгом выработать законодательные нормы для тех основ права, возвещенных Манифестом 17 октября, которые еще законом не установлены». Любопытно, что декларация упоминала при этом об отмене связанных исключительно с исповеданием ограничений, что, в сущности, давало и европейское равноправие.

Премьер завершил изложение декларации своего правительства такими словами: «Изложив перед Государственной Думою программу законодательных предположений правительства, я бы не выполнил своей задачи, если бы не выразил уверенности, что лишь обдуманное и твердое проведение в жизнь высшими законодательными учреждениями новых начал государственного строя поведет к успокоению и возрождению великой нашей Родины. Правительство готово в этом направлении приложить величайшие усилия: его труд, добрая воля, накопленный опыт предоставляются в распоряжение Государственной Думы, которая встретит, в качестве сотрудника, правительство, сознающее свой долг хранить исторические заветы России и восстановить в ней порядок и спокойствие, то есть правительство стойкое и чисто русское, каковым должно быть и будет правительство Его Величества (бурные аплодисменты справа)»12. Справа приветствовали не изложение программы реформ, а «победителя анархии», «своего» человека, разогнавшего Первую Думу. Конечно, не такого восприятия своей программы ждал П. А. Столыпин.

И. П. Рыбкин — председатель Пятой Думы («пятой попытки», по его выражению) — сделал любопытное наблюдение. «В программной речи П. А. Столыпина была употреблена терминология, едва ли не зеркально похожая на современную, точнее, мы сегодня невольно используем политическую лексику начала века, как то: „перестройка“, создание правового государства, верховенство закона, правовые отношения, вытекающие из реформ последнего времени. Как будто наши предки подглядывали за нами издалека. Даже чуточку жутковато. И как многое удалось бы совершить уже в начале века нынешнего, не прервись естественный ход событий»15.

Первым отвечал премьеру социал-демократ Церетели, заявивший, что декларация «даже слепым открывала глаза для понимания неразрывной связи самодержавного правительства с кучкой помещиков-крепостников, живущих на счет обездоленных крестьян». Этот трафарет не имел в декларации ни малейшей опоры. Но какой был главный вывод из этого? Он очень прост: «У нас никакой конституции нет, есть только призрак ее». «Чем ожесточеннее борется помещичье правительство за свое существование, чем суровее давит оно на проявление всякой жизни, тем глубже растет революционное движение»… «Быть может — я говорю, быть может, — этой Думы не будет через неделю, но могучее движение народа, сумевшее вывести Россию из старых берегов, сумеет с Думой или без Думы проложить себе дорогу через все преграды к вольному простору»… «Пусть Дума законодательным путем организует или сплачивает пробуждение массы»… «Мы знаем, оно (правительство) показало нам, что оно подчинится только силе. Мы обращаемся к народному представительству с призывом готовить эту силу. Мы не говорим: „Исполнительная власть да подчинится власти законодательной“. Мы говорим: „В единении с народом, связавшись с народом, законодательная власть да подчинит исполнительную“»14.

Эта речь Церетели была ставкой на революцию. Дума призывалась стать ее орудием. Это была давнишняя точка зрения социал-демократов, которая в 1906 г. привела их к бойкоту Госдумы, а в 1907 г. к подрыванию ее как конституционного органа. У них не было и мысли о том, чтобы «Думу беречь». Церетели недаром давал ей сроку неделю.

Для революционеров это было логично. Церетели не был единственным. По словам Коковцова, «полились те же речи, которые мы привыкли слушать за время Первой Думы, стремление смести власть».

Характерно, что, подытоживая прения, отвечая оппонентам, Столыпин выделил не позицию социал-демократов, а обратился с призывом к сотрудничеству к здравомыслящим депутатам, озабоченным национальными интересами страны.

Прения по декларации правительства закончились кратким и энергичным выступлением Столыпина: «Правительству желательно было бы найти тот язык, который был бы одинаково нам понятен. Таким языком не может быть язык ненависти и злобы; я им пользоваться не буду». Столыпин указал, что власть «должна была или отойти в сторону и дать дорогу революции… или действовать и отстоять то, что было ей вверено… Правительство задалось одной целью — сохранить те заветы, те устои, те начала, которые были положены в основу реформ императора Николая II. Борясь исключительными средствами в исключительное время, правительство вело и привело страну во Вторую Думу. Я должен заявить и желал бы, чтобы мое заявление было услышано далеко за стенами этого собрания, что тут волею монарха нет ни судей, ни обвиняемых, и что эти скамьи не скамьи подсудимых — это место правительства. Правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение какого-либо неустройства — но иначе оно должно отнестись к нападкам, ведущим к созданию настроения, в атмосфере которого должно готовиться открытое выступление. Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у власти паралич и мысли, и воли, все они сводятся к двум словам — „руки вверх“. На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: „не запугаете“»15.

Слова Столыпина произвели огромное впечатление и в России, и за границей.

Столыпин парировал беспрестанные заявления левых, то и дело напоминавших слова Сципиона: «Карфаген должен быть разрушен»16.

Речь шла уже не о свержении самодержавия, а о разрушении исторически сложившейся державы, изображаемой «тюрьмой народов»! Именно им ответил премьер: «Не запугаете!»

Ответ Дума попыталась дать в речи кадетского депутата историка Кизеветтера (профессор Московского университета, ученик Ключевского), который заявил: «Мы не скажем бюрократии „руки вверх“, мы скажем другое на точном основании Положения о Государственной Думе — „руки прочь“!»

Другой историк, В. Герье^17, ученик Грановского и тоже профессор Московского университета, назвал речь своего коллеги фанфаронской, выражающей тайные вожделения кадетских вождей Второй Думы, рассчитывавших взять реванш за роспуск Первой Думы, за неудачу Выборгского манифеста. По-видимому, профессор В. Герье не совсем прав, Кизеветтер не выражал мнения даже многих кадетов, не говоря уже о правом и умеренно правом крыле, восторгу которых не было предела. В. А. Маклаков, также кадет и весьма влиятельный в своей фракции, глава думской комиссии по «Наказу», умнейший оппонент Столыпина, тем не менее признает, что «реплика премьера имела необычайный успех. Правительство в этот день на глазах у всех обрело и главу, и оратора. Это был не Горемыкин перед Первой Госдумой. Когда Столыпин вернулся на место, министры встретили его целой овацией… Многим из нас только партийная дисциплина помешала тогда аплодировать. Впечатление по всей стране было громадное… День 6 марта стал апогеем столыпинской популярности»18.

Главное в реплике было все же не обмен ударами с оппозицией, а приглашение к сотрудничеству, к отказу от конфронтации, от призывов к политическому экстремизму. Столыпин был, по мнению Маклакова, представителем и защитником не самодержавия, а конституционного порядка. Его позицию обязаны были поддержать конституционные демократы, ибо это была их официальная позиция, которую следовало противопоставить политическому терроризму радикалов с их псевдосципионовской твердостью.

Думается, что Маклаков был прав. Ведь премьер прямо говорил, что если Дума действительно желает вести народ к достоинству и просвещению и «желает разрешить земельные нужды крестьян, то сумеет провести тут свои взгляды, хотя бы они были противоположны правительству!». Яснее не скажешь. Но премьер еще и добавил: «Скажу даже более… правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение какого-либо неустройства, каких-либо злоупотреблений». Да, не часто премьер обращается за поддержкой к народным представителям с призывом к совместной борьбе с коррупцией, взяточничеством, злом в любых формах и на любом уровне их проявления.

Премьер призвал к совместному труду «на благо нашей родины». Но Дума, живя в чаду конфронтации, на его призыв не среагировала. Встает вопрос — а могло ли во Второй Думе возникнуть большинство голосов, готовое сотрудничать с конституционным премьером?! На правительственную декларацию Дума громадным большинством голосов приняла простую (без мотивировки) формулу перехода к следующему вопросу. Это был молчаливый (немотивированный) отказ от сотрудничества с правительством. Тем более что следующий вопрос в повестке дня был о военно-полевых судах.

Но в сообщении императору Столыпин отметил два момента: «Бурные нападки левых с призывами к открытому выступлению и стойкий отпор „правых“, и изменение общей ситуации»19. Настроение Думы сильно разнилось от прошлогоднего. Сдержанный оптимизм премьера не оправдался. Вторая Дума оказалась плохим партнером правительству, вступившему на путь реформ, постепенного строительства правового государства.

Характерно, что профессор В. Герье, автор одной из первых книг о Второй Думе, назвал обсуждение вопроса о военно-полевых судах «осадой правительства, штурмом междумских укреплений власти»20. «Мы имеем дело, — пишет маститый автор, — с систематическим планом посредством отмены всех проявлений правительственной власти в междумский период поднять в стране авторитет Государственной Думы насчет правительства и отомстить ему за семимесячное управление в отсутствие Думы».

Эта тактика ясно обозначилась в первой же речи кадетского депутата И. В. Гессена (редактор-издатель журнала «Право»), который заявил: военно-полевая юстиция — это «символ семимесячного междумия. Начнем с отмены военно-полевых судов». В этой речи смысл и цель внесенного кадетами проекта об отмене военнополевых судов, как справедливо замечает В. Герье^21. Практическая необходимость в отмене этого закона, введенного в думское межсезонье как меры временной, была нулевая. Военно-полевые законы, временно введенные в 1906 г., утрачивали силу 20 апреля, ибо правительство не вносило в Думу предложения об утверждении этих законов и они автоматически, по истечении двух месяцев со дня начала думской сессии, утрачивали свою силу.

Но Дума, точнее, ее левое и прокадетское большинство хотело публично осудить правительство, используя высокую думскую трибуну, привлечь правительство к ответственности; заставить не мытьем, так катаньем показать, что Дума, а не правительство является если не хозяином в стране, то выразителем народной воли, разумеется, «всенародной» воли, она же «всенародно избранная» властная структура.

Итог обсуждению проблемы военно-полевых судов подвел В. А. Маклаков: без его выступления речи о военной юстиции остались бы жалкими словами, говорильней, которой уже болела Дума. Помимо Маклакова говорили от имени кадетов еще семь депутатов, говорили трудовики, социал-демократы, левые и правые, в защиту правительства и против. Всего выслушали сорок семь ораторов. Журналисты и публика были в восторге, еще бы — щедро ценилось красноречие, взрывами негодования и бурею оваций сотрясался зал, в постоянной работе был помощник председателя — словом, в наличии был весь сценический арсенал больших и важных парламентских прений. Пресса заявила, что два заседания, посвященные военной юстиции, были настоящим «открытием Думы»22.

Присоединяюсь к этому заключению, да, это — открытие, но другого рода, ибо прения эти вскрыли всю нелепость, бессмысленность, тупиковость и полнейшую бесплодность, пагубность курса политической конфронтации с правительством, проводимую левоцентристским большинством Думы, душой и мозгом которого была фракция «народной свободы» (кадетов). Как отмечалось выше, правительство продления уже истекавшего срока действия военно-полевых судов не требовало. Оно их не защищало. Не отстаивали их и правые депутаты. Более того, они указывали: военно-полевые суды не лучше, а скорее хуже революционного террора. Как заявил мужественный и твердый В. Шульгин, за военно-полевые суды ответственно общество, морально оправдывающее террор. Но одновременно подчеркивали — и сильнее других ораторов это сделал Пуришкевич, что, пока продолжается террор, будут действовать и военно-полевые суды, что эти две нелепицы взаимосвязаны и один ужас порождает другой, одно преступление является родной матерью другого. Но, осуждая военно-полевые суды, Пуришкевич, Шульгин и их сторонники требовали, чтобы Дума одновременно осудила политический террор. Этого ждало от Думы и правительство.

Однако на публичное, всею страною услышанное осуждение экстремизма кадеты (левоцентристское большинство) пойти не хотели. Выход был, казалось, найден В. Маклаковым, он попытался обеспечить отмену чрезвычайщины, не прибегая к выяснению, точнее, моральному оправданию террора, чем грешили его коллеги. Даже Милюков — подлинный автор сценария всего плана осуждения правительства — признавал позже речь Маклакова образцовой.

Маклаков развил мысль, что чрезвычайщина, особое право генерал-губернаторов, наделенных правом казнить или миловать, является ударом по суду, по закону, по всему зданию государственности. Генерал-губернаторы получают права командующих армий (отдельных корпусов), предоставляемые им в военное время для сокрушения внешнего врага, применение ими этих особых прав означает официальное признание, что правительство, императорская армия находятся в состоянии войны с собственным народом. Само существование закона, пусть даже временного, о военно-полевых судах унижает правовую основу государственного порядка и превращает государство в состояние двух юридических сил, в обмен ударами снизу и сверху — «рекорд по части забвения человеческой природы власть побила над революцией!» — воскликнул оратор.

Обращаясь к правительственной ложе, где сидели премьер и министры, оратор воскликнул: «Ударяя по революции, вы ударили по тому, что всех нас ограждает, — по суду и законности. Если вы так добьете революцию, то одновременно вы добьете и государство, и на развалинах революции будет не правовое государство, а стадо одичавших людей, один хаос всеобщего разложения. Именно в этом и поэтому полевые суды так позорны и правительство, не ожидая срока истечения их полномочий, должно немедленно заявить: позора военно-полевого убийства в России больше не будет!»23

После речи Маклакова, встреченной овацией едва ли не всего зала, заседание было прервано.

На Столыпина речь произвела большое впечатление, и у своих замов он сразу же стал расспрашивать об ораторе, прямо заявил им, что Маклаков прав, выдвигая довод о негосударственности статей исключительного положения, вводящих особые права генерал-губернаторов и военной юстиции. Более того, он нашел мужество публично это признать, и, выступая сразу же по возобновлении заседания, премьер заявил, что-де военные суды — «это позор, злодеяние и преступление, вносящее разврат в основу самого государства. Самое яркое отражение эти доводы получили в речи члена Госдумы Маклакова <…> Трудно возражать тонкому юристу, который талантливо отстаивает доктрины».

Столыпин попытался защитить свои позиции в иной плоскости, выдвигая довод «крайней необходимости», он развил мысль, что бывают такие исторические часы, когда гибнущее государство во имя спасения своего вынуждено, более того, обязано «принимать самые исключительные законы для того, чтобы оградить себя от распада <…> нарушать и приостанавливать все нормы права. Это, „господа, состояние необходимой обороны“». Столыпин далее сделал эффектное образное заявление, что Россия, ее избранники сумеют отличить кровь на руках палачей от крови на руках врачей, стремящихся исцелить больного, но он призвал Думу осудить террор и тем самым прекратить «кровавое безумство», ибо правительство не будет настаивать на продлении срока действия военно-полевых судов (счет шел уже на дни) и закон падет сам собой, и, если Дума осудит террор, правительство немедленно сведет на нет практику действия военно-полевых судов — «ограничит этот суровый закон только самыми исключительными случаями самых дерзких преступлений!» Фактически это был отказ от практики военно-полевой юстиции, признание, что законы, а не грубая сила, воспитывают народы.

Ответный ход был за Думой, премьер свое слово сказал. Маклаков справедливо пишет: «Это было уже не словом, а делом. Мы своей цели достигли. Проснулось ли в Столыпине уважение к „правовому нажиму“, или он понял, что безнадежно этот закон в Думу вносить, но он от него отказался. Это было для него тем труднее, что „военно-полевой суд“ был „детищем государя“ (документы были приведены выше. — А. С.), а у государя не было „преклонения“ перед правом; в его нарушении он видел заслугу властей и доказательство его „воли“». В этом безупречном с юридической позиции рассуждении об императорской воле, мне думается, «талантливый и тонкий» Маклаков не совсем точен. У императора было совсем иное, чем у рационалистов, понимание закона, и тем паче его, императора, воли. Спор реформистов с «помазанником» — это диспут глухих со слепцами, речь у них шла о разных системах ценностей, разных точках отсчета, несовместимости двух миросозерцании. Да, Маклаков в своей книге о Второй Думе — несомненно, талантливой и лучшей из всего, что о «Думе народного невежества» написано, — признает, что государь и в годы Думы оставался самодержцем, ибо оставался помазанником Бога и твердо отстаивал именно такое понимание природы своей власти и утверждал постоянно, что «самодержавие теперь как встарь» остается. Но, конечно, это другая система координат. Стороннику научно-атеистического, строго рационального миропонимания это часто просто недоступно.

Наверное, это понимал Столыпин, он старался обходить острые углы, не сталкивать два мировоззрения. В объяснении государю полемики в Думе он писал, что в ней продолжается словоизвержение «защитительного характера», деловой же работы пока мало («о работе не слышно!»), и далее: «По вопросу о военно-полевых судах нам удалось, однако, свести вопрос на нет»24. На этой оценке Маклакова надо задержаться и еще раз вернуться к прениям в Думе 14 марта, ибо они не только вскрывают всю пагубность политической конфронтации двух ветвей высшей власти, всю практическую бесцельность «атаки на правительство», развязанной левоцентристским большинством депутатов, но и раскрывают, хотя это может показаться парадоксом, Столыпина как умного защитника конституционных начал, сглаживающих перед императором самые резкие промахи руководства Второй Думы.

Маклаков верно сказал, что в своем письме-отчете императору премьер употребил столь загадочные определения, что они напоминают современные военные сводки с театра боевых действий, правда в них запрятана так глубоко, что ее нельзя разглядеть! Пожалуй, все же Столыпин, а не Маклаков был прав. Прения не завершились «нашей победой», как писал депутат, и вопрос сошел на нет, как уверял премьер. Победа была бы за Думой, за кадетами — инициаторами обсуждения, если б последнее было завершено после блестящего успеха Маклакова и ответа Столыпина, признающего его правоту. Ведь после 14 марта военно-полевых судов практически бы не стало. Нужно было немедленно снять вопрос с обсуждения. Но этого сделано не было.

Депутаты центра и налево от него использовали думскую трибуну прежде всего для антиправительственных речей, обосновывая тем самым правомерность лозунга масс и вне Думы — «Долой самодержавие!». Как же не использовать «капитуляцию» премьера?! Надо развивать любой ценой успех! Это закон любой конфронтации, но именно ее, только ее, а не конструктивной законотворческой легитимной деятельности. И в результате заработали законы именно конфронтации, породив, как признал позже Маклаков, «серию несообразностей».

Вместо того чтобы прекратить обсуждение проекта закона об отмене военно-полевых судов, отозвать кадетский проект, потерявший, повторим еще раз, всякую практическую надобность после речи Столыпина, председатель Думы кадет Головин предоставляет слово кадету В. М. Гессену, называя его «докладчиком по вопросу о военно-полевых судах». Это было больше чем искажение истины, это была непростительная ошибка, тем более для председателя Думы. В. М. Гессен был докладчиком, членом совсем другой комиссии о реформе местного суда, проект которой он подготовил; официального докладчика по вопросу военной юстиции быть не могло, ибо комиссии по военно-полевым судам не создавали! Гессен не был автором — «хозяином» закона об отмене военно-полевых судов и, следовательно, права на внеочередную речь не имел. И Головин грубо нарушил Наказ, превысил свои права, то есть нарушил дважды утвержденный Думою же регламент.

Гессен не понял или сделал вид, что не понял смысла речи Столыпина, уподобился неловкому адвокату и прочел как бы заранее написанную защитительную речь после неожиданного отказа прокурора от обвинения. Он предложил передать законопроект кадетской фракции в специальную комиссию. Но тогда вступила в действие статья 55, учрежденная Думой о месячном сроке, предоставляемом правительству для ознакомления с думским проектом. Получалась парадоксальная ситуация — ведь через месяц исчезал сам предмет обсуждения: закон о военно-полевых судах автоматически терял свою силу, самоуничтожался. И само предложение Гессена, и его аргументация, его филиппики в адрес правительственного лагеря: «Вы — враги свободы, просвещения и культуры…» — были попросту неуместны. Юрист высокой профессиональной подготовленности, редактор-издатель популярнейшего журнала «Право» совершил грубейшие ошибки вкупе с председателем Думы — этим хранителем законности, регламента, порядка. В ответ на негодующие возгласы депутатов, в данном случае вполне определенных, Головин «попросил удалиться из зала „не желающих слушать“».

Но ведь слушать, в сущности, приходилось «несообразности». Ошибка фракции кадетов и Думы в целом была усугублена публичным заявлением лидера партии Милюкова в газете «Речь» от 14 марта, что Столыпин произнес вчера с думской трибуны длинную речь все на ту же тему: «Не запугаете». Даже партийные товарищи Милюкова назвали его статьи тирадой, типичным образчиком партийного ослепления и несправедливости^25.

Но и на этом нагромождение «несуразностей» не закончилось. 17 апреля (за два дня до истечения срока автоматического прекращения действия временного положения о военно-полевых судах) кадеты внесли предложение «принять немедленно без прений» закон, подготовленный, как уже указывалось выше, о немедленной отмене военно-полевых судов. Это было бы прямым нарушением Наказа Думы, ибо вопрос вносился на немедленное решение, хотя он в уже одобренной повестке дня работы не стоял. Было допущено и другое нарушение, а именно: члены правительства не были уведомлены, хотя Головин заявил, что правительство уведомлено, что именно 17 апреля закон подлежит обсуждению.

Думское большинство приняло закон, обойдя отмеченные «несуразности», но, когда документ рассматривался в Государственном Совете, последний отверг его ввиду явных формальных нарушений, даже не рассматривая его в комиссии по существу.

Описанная нами история — яркий пример практически «ненужного думского беззакония» (определение В. А. Маклакова) и одновременно поучительный образец пагубности неумной политической атаки на правительство «лучших людей страны», народных избранников и заступников. Мы специально подробно рассмотрели эту «несуразность», ибо в ней оказались задействованы все структуры верховной власти от императора — инициатора закона о военно-полевых судах, и премьера, согласившегося на немедленное прекращение этого позора при одном условии, что Дума одновременно осудит политический террор. Но пойти на этот шаг Партия народной свободы не согласилась, она предпочла устроить политическое шоу. Не случайно Маклаков, узнав о случившемся, с досады сказал в кулуарах: «Это не Дума, а кабак» (фраза попала сразу же в печать и доставила немало горечи талантливому юристу). А ведь он был прав, Дума (ее арифметическое большинство) поставила свою волю выше закона.

Хотя Государственный Совет по формальным соображениям установил нарушение Учреждения о Государственной Думе, Наказа, одобренного Думой, и принял решение об отклонении кадетского законопроекта, военно-полевые суды с 20 апреля утратили легитимность. Столыпин сдержал слово и не внес предложения об их утверждении или продолжении срока действия. Это делает ему честь. И эта история подтвердила приверженность премьера к конституционным правовым нормам. Она свидетельствует, что получившее широкое распространение обвинение кадетов, позже закрепившееся в литературе, в особой личной ответственности Столыпина за введение военно-полевых судов не имеет под собой юридической основы. Он не был инициатором их введения и, как премьер и министр внутренних дел, сделал все, чтобы эта временная мера не стала постоянно действующей русской гильотиной.

Но в этой борьбе с «несуразностями», «несообразностями» есть продолжение. Прекращение действия военно-полевых судов не означало прекращения «чрезвычайности» в управлении государством, считавшегося после учреждения Думы конституционным и правовым. Страна управлялась не на основе утвержденных обеими палатами и государем императором законов, а на основе исключительных мер, введенных императором в исключительных, воистину трагических условиях (мы имеем в виду меры императора Александра III, принятые для защиты от террора сразу же после убийства императора Александра II, сохранявшие всю свою силу до октября 1917 г.).

Просматривая правительственные указы, можно убедиться, что из года в год в августе этот закон продлевался как временная мера, о чем и сообщалось в прессе. Так, в журнале «Право» (№ 35 за 1911 г.) читаем в рубрике о действиях правительства:

«Высочайшим указом Правительствующему сенату повелено:

1) Продолжить срок действия Высочайше утвержденного 14 августа 1881 г. Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия еще на один год, а именно по 4 сентября 1912 г. или по день издания нового Закона об исключительном положении, если закон этот состоится ранее 4 сентября 1912 г.

2) Оставить в положении усиленной охраны на тот же срок (п. 1) состоящие на этом исключительном положении на основании данных Правительствующему сенату 11 авг. и 24 дек. 1910 г. именных высочайших Указов нижеследующие местности Империи…» Следует перечень губерний: Варшавской, Московской, Санкт-Петербургской и т. д.26

Прав был Столыпин, говоря, что Дума обсуждает, а правительство действует. Можно было бы добавить, что Дума только говорит, а законов не принимает. Но главное в другом. Эта бесправная, на практике не законодательная, а лишь совещательная Дума иногда позволяла выразить свое несогласие, но и оно ничего не изменяло, правительство с ее волей не считалось, управляя империей «как встарь» — на основе «временных» правил и особых мер по охране государственного порядка и общественного спокойствия. За почти конституционными торжественными обещаниями, за «думской говорильней» о строительстве «правового государства» скрывалась старая бюрократическая машина государственного управления. Вся полнота власти принадлежала генерал-губернаторам, в краях и губерниях — наместникам и просто губернаторам, а в уездах, волостях хозяйничали земские начальники, становые приставы, урядники. Шумная, прессой разрекламированная атака Второй Думы на правительство, «победа» думского большинства над Столыпиным, отмена чрезвычайных судов практически ничего в управлении страной не изменили и не могли изменить. Правительство ведь было ответственным не перед Думой, а перед императором.

Ярким примером несуразностей, вызванных жесткой конфронтацией власти с Думой, явился приказ премьера, отданный охране Таврического дворца, «не допускать в стены последнего никаких вообще посторонних лиц, за исключением указанных в Высочайше утвержденных правилах».

Так ответил премьер на попытку пригласить экспертов и затребовать от администрации и органов земств и управ необходимой для работы думских комиссий информации. Протест Головина, оспорившего квалификацию действия Думы как «незаконные», Столыпин проигнорировал^27.

Примечания

1 «Думе было скучно, — вспоминает П. Н. Милюков, — не было драматических сцен, захватывающих эффектов. Самое трагическое событие в Думе — провалился потолок перед выступлением Столыпина!» Ирония автора здесь явно неуместна. См.: Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1990. Т. 1. С. 420.

2 Часть депутатов молебен игнорировала, но и среди присутствующих шел оживленный разговор, некоторые демонстративно громко шутили, смеялись, курили.

3 Государственная Дума. 2-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. С. 1.

4 Дневники императора Николая II. С. 362. В письме к матери Николай оценил поведение левых депутатов «как колоссальную глупость и неприличие» (Письма Николая II к матери, см.: Красный архив. Т. 22).

5 Красный архив. Т. 19. С. 118–119. См. также: Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума. С. 75.

6 Маклаков В. А. Указ. соч. С. 74. См. также: Красный архив. Т. 19, 21. Переписка Николая II с императрицей Марией Федоровной.

7 Государственная Дума. Стенограф. отчет. С. 12, 24 и др.

8 Милюков П. Н. Указ. соч. Т. 1. С. 419.

9 Там же.

10 Маклаков В. А. Указ. соч. С. 140.

11 Столыпин П. А. Нам нужна великая Россия // Полн. собр. речей в Госдуме и Госсовете. М., 1991. С. 51.

12 Там же. С. 52. См. также: Государственная Дума. 2-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. С. 108–120.

13 Рыбкин И. П. Государственная Дума: пятая попытка. М., 1995. С. 30.

14 Государственная Дума. 2-й созыв. Стенограф. отчет. Т. 1. С. 122.

15 Там же. См. также: Столыпин П. А. Полное собрание речей. С. 64.

16 Одним из «псевдосципионов» был латышский социал-демократ Озол, использовавший депутатскую неприкосновенность для прикрытия нелегальной деятельности по разложению армии.

17 Герье В. Вторая Государственная Дума. М., 1907. С. 18–19.

18 Маклаков В. А. Указ. соч. С. 95–96.

19 Там же. С. 90–91.

20 Герье В. Указ. соч. С. 58–59.

21 Там же.

22 Там же. С. 60.

23 Маклаков В. А. Указ. соч. С. 108–109.

24 Красный архив. Т. 5. С. 109. См. также: Маклаков В. А. Указ. соч. С. 111.

25 Маклаков В. А. Указ. соч. С. 113.

26 Право. 1911. № 35. С. 1966.

27 Переписка П. А. Столыпина с Ф. А. Головиным (март 1907 г.). Опубликована в сб.: Нам нужна Великая Россия. С. 80–93.

Роспуск Думы

Крестьянские законы, которыми так дорожил Столыпин, не встретили сочувствия Второй Думы, за исключением закона от 5 октября 1906 г. о «равноправии» крестьян (у него вроде и явных противников не было, но о нем вспомнили только в мае 1916 г.), все другие из столыпинского пакета: о выходе из общины и о передаче Крестьянскому банку для распродажи крестьянам в общей сложности 11 млн десятин земли (9 млн казенных и 2 млн купленных у помещиков) вызвали острые возражения. По мысли Столыпина, речь шла не только о решении земельного вопроса, но и о подведении твердой основы под местное самоуправление, об укреплении конституционного строя. «Большинство Думы не было с этим согласны, — свидетельствует Маклаков, — один из самых ярких юридически подготовленных оппонентов премьера — правда, ни у одной из оппозиционных партий, как показала работа, не только Второй, но и Третьей Думы, готовых конструктивных поправок не было. Спор по существу шел о способах увеличения крестьянского землевладения. Левые, ссылаясь на историю, заявляли, что надо исправить несправедливость и забрать обратно у дворян все поместья, некогда отданные царями „служилым людям“. Но поскольку их потомки уже не служат более отечеству и царю „конем и мечом“, то и надлежит поместья отобрать. Они вели речь об „экспроприации экспроприаторов“». Это уже не реформа, а призыв к революции. Столыпин, по словам Маклакова, был более прав, чем его левые противники, ибо он решал аграрный вопрос на началах права, а не произвола и тем более мести за прошлое. Только так и могло его ставить правовое государство.

10 мая, отвечая критикам своего аграрного закона, Столыпин говорил: «В настоящее время государство у нас хворает. Самою больною, самою слабою частью, которая хиреет, которая завядает, является крестьянство. Ему надо помочь. Предлагается простой совершенно автоматический способ: взять и разделить все 130 000 существующих в данное время поместий. Государственно ли это? Не напоминает ли это историю тришкина кафтана? Обрезать полы, чтобы сшить из них рукава? Господа, нельзя укрепить больное тело, питая его вырезанными из него самого кусками мяса; надо дать толчок организму, создать прилив питательных соков к больному месту, и тогда организм осилит болезнь»1. (Фраза Столыпина «130 000 поместий» дала повод для утверждения, будто… «130 000 помещиков» управляют Россией.)

Последние слова речи Столыпина получили широкую известность.

«В деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа, — говорил он. — Разрешить этого вопроса нельзя, его надо разрешать! В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам огромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения. Нам нужна Великая Россия!»2

Что касается позиции кадетов, их программы «отчуждения», явно позаимствованной у эсеров, то ее популистский характер не подлежит сомнению. Маклаков отмечает, что кадеты были партией «правового порядка». Поэтому их идеал как защитников «прав человека» против произвола государственной власти ближе подходил к аграрному плану Столыпина, чем к планам социалистических партий. Столыпинский план более уважал «права человека» и ставил преграды «государственной воле»; он решал аграрный вопрос на началах права, а не произвола, тем более не мести за прошлое. Только так его и могло ставить правовое государство. Можно добавить, что создание класса «новых крестьян», то есть мелких земельных собственников, могло бы быть действительной опорой и конституции, и общего права, могло бы подвести и под партию кадетов «социальную базу», покончить с иллюзией, которая их до сих пор утешала, что они представляют собой какой-то «рыцарский орден интеллигенции».

Тогда они имели своей целью привлечь крестьян на сторону «освободительного движения», и для этого кадеты заимствовали у революционеров популярные лозунги, которые формулировали работавшие среди крестьян демократы. Громадное большинство кадетов эту программу не принимало всерьез, выдавало векселя, по которым платить полностью не собиралось^3.

«Принудительного отчуждения» Столыпину бояться не приходилось; для этого был бы нужен новый закон, которого Государственный Совет не пропустил бы. А что касается до мер по 87-й статье, уже проведенных, то есть до совершившейся передачи земель Крестьянскому банку для распродажи крестьянам, то что значило бы «отменить» эту меру? Вернуть эти земли в «казенные ведомства»? Не продавать их крестьянам? Но крестьянство уже знало, что эти земли для них. Они в Думе предъявляли запрос, почему с распродажей земель медлят? Почему переселения на них не организуются? Дума не могла решиться отменить эти меры. Роспуск на этой почве крестьянского сочувствия в ней не привлек бы, и это она хорошо понимала. Ведь крестьяне уже не просили, а требовали.

Потому даже и в этой специальной группе законов правительству нельзя было серьезно опасаться принципиального противодействия Думы, не говоря уже о том, что до решения этого вопроса не дошли еще даже в комиссиях.

Вторая Дума 5 апреля образовала Аграрную комиссию и постановила передать в нее все материалы. Тем не менее на пленарном заседании споры продолжались, хотя они были бессмысленны. Столыпин в беседах с депутатами (Маклаковым, Челноковым, Гейденом и другими видными оппозиционерами) предупреждал, что, если Дума поднимет руку на его аграрную реформу, он ее немедленно распустит. В думских кругах стало известно, что и государь настаивает на скорейшем роспуске Думы («пора кулаком трахнуть!»).

На заседания Аграрной комиссии, бывшей в руках оппозиции, представители правительства не приглашались. Но Столыпин и без того знал, что все аграрные проекты оппозиции несовместимы с его реформой. 10 мая он заявил в Думе, что проекты левых ведут к разрушению государства, левые «предлагают нам среди других сильных и крепких народов превратить Россию в развалины <…> Россия не развалится, она обновится, улучшит свой уклад, пойдет вперед». В этом заявлении Столыпин раскрыл общую связь аграрной реформы с утверждением правового строя — «где достаток, там и просвещение, там и настоящая свобода», вот почему нужно дать землю крестьянину. В кулуарах Думы говорили, что, когда Столыпин создаст своих крепких мужиков, он даст им какие угодно свободы^4.

Прения по аграрному вопросу завершились весьма своеобразно. Дума приняла решение прения прекратить, передав правительственные законопроекты для рассмотрения в думскую комиссию. Но при этом Дума не могла выработать какой-либо общей оценки, которая послужила бы руководящим указанием для работы в комиссии. С. Булгаков с горечью констатировал, что из материалов прений нельзя вынести какую-либо формулу, которая объединила бы Думу или хотя бы ее большинство, и Дума проголосовала за предложение, что «принимать какие-либо формулы не следует»5.

Фактически в прениях по аграрному вопросу боролись две тенденции, два подхода к его разрешению. Один отстаивал Столыпин — это путь укрепления фермерских хозяйств, другой — это поддержка артельно-общинных, кооперативных начал, или, как выражался С. Булгаков, «путь русского артельного социализма».

Положительный идеал С. Булгакова — это русский христианский социализм, начала которого он видел в исповедовании старых славянофилов, в почвенничестве Достоевского. Подчеркивая, что без духовности (патриотизма, православия, земских традиций святой Руси и т. д.) «нас не освободят и самые свободные политические формы, ибо сказано: „Где дух Господен, там свободы“». В аграрном вопросе С. Булгаков был очевидно близок к трудовикам, левым кадетам и прогрессистам. Подчеркивая, что «аграрный вопрос с христианской точки зрения решается только полной передачей земли в пользование тех, кто ее возделывает», передача земли в руки трудящихся (крестьянских обществ или товариществ) должна осуществляться постепенно, земли частновладельческие должны быть выкуплены за справедливую цену, что «должно оказывать всевозможное содействие к устройству крестьянских союзов в целях совместного ведения хозяйства, помогать хозяйственным кооперативам…». Естественно, что на позицию С. Булгакова большинство Думы встать не могло^6.

Одобрив часть законов, введенных Столыпиным в междумский период, Вторая Дума отклонила два из них, связанные с действиями военных судов, применением чрезвычайных прав и пр., вызвав недовольство премьера, а еще более императора, что в конечном счете способствовало роспуску Думы. В Манифесте о ее роспуске было упомянуто, что Дума «не остановилась даже перед отклонением законов, каравших открытое восхваление преступлений и сугубо наказывавших сеятелей смуты в войсках».

На этом царском обвинении, послужившем причиной, скорее даже — официально объявленным поводом роспуска Думы, следует специально остановиться.

16 апреля при обсуждении в Думе вопроса об очередном призыве новобранцев в армию в закрытом заседании один из социалистов, Зурабов, заявил (цитирую по «смягченной» стенограмме): «Армия будет великолепно воевать с нами, и вас, господа, разгонять, и будет терпеть поражения на востоке». Девяносто лет назад депутаты встретили этот выпад против армии криками: «Россия оскорблена, оскорблена армия! Вон его!» Председатель прервал оратора и поставил вопрос об удалении его из зала заседаний — левые в знак протеста покинули зал. Председателя поддержали правые; польское коло и кадеты — но это еще не было полным разрывом Партии народной свободы с левыми^7.

Через несколько дней вскрылись факты о прямой причастности некоторых депутатов-социалистов к нелегальной террористической деятельности (к «военной организации социал-демократической партии»). Дума оспорила улики, представленные властями, образовала особую комиссию под руководством профессора Кизеветтера и отказалась до окончания ее работы лишить депутатов неприкосновенности.

В Думе премьер заявил о необходимости лишить за антиправительственную деятельность всю социал-демократическую фракцию мандатов. Кадеты настояли на передаче этого вопроса в комиссию Кизеветтера, заявляя, что можно наказать лишь отдельных депутатов, но не фракцию в целом. 3 июля был объявлен Манифест о роспуске Думы, о введении нового избирательного закона. В то же утро депутаты социал-демократы были арестованы и осуждены вскоре на каторгу (до 5 лет).

* * *

В Манифесте о роспуске содержалась резкая негативная оценка законотворческой деятельности Думы; в нем говорилось: «Выработанные правительством нашим обширные мероприятия Государственная Дума или не подвергла вообще рассмотрению, или замедляла обсуждения, или отвергала». Манифест написан Столыпиным^8. Тем удивительнее, что оценка Думы односторонняя, а подлинная причина ее роспуска (отказ от осуждения терроризма и открытой поддержки революционной нелегальщины) вовсе не указана.

Вторая Дума существовала всего 103 дня, включая Пасхальные праздники. За этот срок много законов подготовить, утвердить нельзя, тем паче что внесенные правительством документы были, по свидетельствам бывших депутатов, весьма сырыми и требовали серьезной доработки, шлифовки; затребованные в этих целях материалы давали весьма неохотно, ссылаясь на служебные тайны, приглашать экспертов и получать информацию из внеправительственных источников вообще запрещалось. Произошло открытое столкновение на этой почве Столыпина с Головиным. Работа Думы постепенно налаживалась, и к концу ее законодательная деятельность увенчалась принятием 243 законопроектов (большинство, правда, застряло в Госсовете). Но клич «Беречь Думу!» начал давать результаты. В думских комиссиях уже было завершено рассмотрение ряда важных законов, как то: о местном суде — его даже начали 28 мая слушать на пленарном заседании, о «местном самоуправлении», о неприкосновенности личности. Речь шла об обсуждении острых проблем государственной жизни России^9.

Одним из важнейших аспектов сложных отношений Госдумы и правительства, их открытой конфронтации было стремление Столыпина ограничить законодательную инициативу Думы, повернув ее работу исключительно в русло обсуждения законопроектов, внесенных его правительством, а также поставить под контроль и работу думских комиссий по доработке проектов. Поэтому он и запретил «посторонним лицам», даже приглашенным Думою в качестве экспертов («сведущих лиц»), доступ в Таврический дворец, равно как и получение дополнительных материалов думскими комиссиями от органов местного самоуправления, земств, городских дум и пр. Думские комиссии должны были довольствоваться исключительно правительственной информацией.

После столкновения с Головиным по вопросам права на внеправительственную информацию и особенно после отказа Думы осудить террор Столыпин, как свидетельствует Крыжановский, поручил последнему продумать меры об изменении некоторых статей Учреждения Госдумы, с тем чтобы правительство полностью регулировало порядок прохождения его законопроектов через Думу и Совет, определяя очередность их обсуждения, устанавливая для оного сроки, нарушение которых влекло бы за собою право правительства своею властью вводить в жизнь еще и не принятые проекты. Эти намерения Столыпина говорят о росте авторитарных тенденций в верхних эшелонах власти, так что роспуск Думы не был явлением случайным. Но как ни был недоволен Думою премьер, а поводов для этого она давала предостаточно; на упразднение конституционных начал, на прямое превращение Думы в совещательный орган он все же не пошел и царю того делать не советовал. Практика подсказала иной путь: резкое изменение состава Думы путем пересмотра избирательного закона.

Подлинная причина роспуска Думы была в отказе кадетов — ведущей фракции левоцентристского большинства — произнести «слово»: осудить политическое насилие, террор одновременно с осуждением военно-полевых судов (по существу, всех форм внесудебных расправ). Это обнаружилось еще во время обсуждения проблемы. Дело же по обвинению социал-демократической фракции в подпольной деятельности и в разложении войск только обострило всю проблему; ведь без осуждения любых расправ нельзя серьезно говорить о построении правового государства. Уже в Думе перед ее роспуском комиссия Кизеветтера поставила под сомнение доброкачественность некоторых улик, был поднят вопрос о провокаторе, проникшем в окружение руководства социал-демократической фракции, бывшем правою рукою депутата Озола. Но и эти факты ничего не меняют по существу. К провокаторам типа Азефа, Малиновского, Багрова примкнула еще одна зловещая фигура.

Кадеты упорно отказывались осудить террор и убийства — в этом была суть дела. П. Н. Милюков признает: «Завязался узел, развязать который было чрезвычайно трудно», разрубить можно было, по его словам, только свалив министерство Столыпина или распустив Думу. О возможности третьего варианта он прямо не говорит, не признает, что фактически от позиции кадетов в вопросе о терроре зависело будущее: «Я не мог не видеть, что на этом вопросе решается судьба Думы»10.

Пытаясь спасти Думу, Столыпин пригласил Милюкова на «доверительную беседу», открылась возможность «сговориться с премьером». Встретились в Зимнем дворце, где после покушения жил премьер. Он прямо поставил условие, вспоминает Милюков, что если Дума осудит «революционные убийства», то правительство ее не распустит, а кадетская партия будет полностью легализована. Милюков вначале «несколько опешил», а оправившись от неожиданного предложения, заявил, что в момент борьбы его партия не может «стать на позицию своих противников (имея в виду правительство), которые сами оперируют политическими убийствами», что для партии «слово осуждения есть вопрос политической тактики» и т. п. Доводы, надобно прямо сказать, притягивались, пристраивались искусственно, обходя суть дела, и чести такие приемы спора профессору не делали. Премьер уловил все это и обратился к Милюкову уже не как к предполагаемому руководителю Думы, а как к автору политических статей в органе партии «Речь»: «Напишите статью, осуждающую убийство, я удовлетворюсь этим». Поколебавшись, Милюков принял предложение с условием, что статья выйдет без его подписи; Столыпин согласился (стиль Милюкова был хорошо известен). Тогда лидер кадетов выдвинул еще одно условие, мол, принимает предложение в предварительном порядке, ибо должен посоветоваться с руководящими членами партии. Столыпин принял и это условие. Премьер шел на компромисс, искал его, лидер кадетов увертывался всячески — только так и можно оценить их беседу. Произнести «слово» кадеты явно не хотели.

Из Зимнего дворца Милюков сразу же поехал к Петрункевичу за руководящим указанием. «Наш старый вождь, выслушав мой рассказ, проговорил: „Вы, мол, погубите не только личную репутацию, но и партию увлечете за собой“». Опять забота о чистоте белых риз перечеркивала реальную возможность политического компромисса. Статья, обещанная премьеру, не появилась. И Столыпин сделал вывод. «Я только теперь понимаю какой», — меланхолично замечает эмигрант Милюков^11. Поздновато он прозрел.

Роспуск Думы был объективно предрешен. «Революция объективно закончилась», — писал П. Б. Струве в «Русской мысли». Еще продолжались террористические акты, все менее отличаясь от простых уголовных убийств; аграрные волнения снова усилились с открытием Второй Думы; но даже Ленин, на конференции социал-демократов, признавал, что «революционной ситуации» больше нет. Это сознавала и власть. Пора было подвести итоги переломных лет, пора было переходить к деловой повседневной государственной работе. Проведение в жизнь крестьянской реформы, переустройство армии с учетом уроков японской войны — все это требовало спокойной обстановки. Но ни со Второй Думой, ни при новых выборах по прежнему закону этого замирения нельзя было достигнуть^12.

Вторая Дума вроде старалась не дать правительству предлога для роспуска. Когда правые внесли запрос об умысле на жизнь государя^13, кадеты вместе с ними голосовали за резолюцию, выражающую живейшую радость по поводу того, что заговор был своевременно раскрыт. А с другой стороны, уже после прекращения действий военно-полевых судов кадеты и польское коло вновь вносили запросы по прежним приговорам, стараясь подчеркнуть свое отрицательное отношение к политическим расправам.

В то же время левые партии широко пользовались депутатской неприкосновенностью для своей революционной деятельности. Думская фракция социал-демократов вошла в связь с группой распропагандированных солдат различных полков, называвших себя «военной организацией социал-демократической партии». Так как в этой группе имелись и следившие за ее развитием агенты тайной полиции, правительству тотчас стало об этом известно. 4 мая, при обыске на квартире рижского депутата, социал-демократа Озола, было арестовано несколько членов этой организации. Социал-демократы имели смелость внести запрос по поводу этого обыска, П. А. Столыпин (8 мая) только ответил, что расследование еще не закончено.

1 июня П. А. Столыпин явился в Госдуму, попросил устроить закрытое заседание и предъявил на нем требование о снятии депутатской неприкосновенности со всех членов думской фракции социал-демократов за устройство военного заговора. Кадеты оказались в трудном положении. Они не могли защищать военный заговор и очень хотели «оберечь» Думу. В то же время доказательства заговора, предъявленные следователем по особо важным делам, казались им спорными и, во всяком случае, относившимися не ко всем социал-демократам. Они передали дело в комиссию, которая работала два дня и ни до каких выводов не дошла. Правительство, считая, что с арестами дольше медлить нельзя (часть обвиняемых уже скрылась), решило действовать. 2 июня было последнее заседание Второй Думы. Обсуждался вопрос о местном суде. Левые партии несколько раз предлагали изменить повестку, перейти к обсуждению «предстоящего государственного переворота, отвергнуть бюджет и все проекты, проведенные по 87-й статье, обратиться с воззванием к народу». Большинство каждый раз отвергало эти предложения. В конце заседания А. А. Кизеветтер от комиссии по вопросу о снятии депутатской неприкосновенности сообщил, что доклад еще не готов.

А на следующий день, 3 июня, был издан Манифест о роспуске Госдумы и о введении нового избирательного закона. В то же утро были арестованы все депутаты социал-демократы, которые еще не скрылись. Население встретило роспуск Думы спокойно: не было ни демонстраций, ни попыток устроить забастовки. Народные гулянья продолжались своим обычным порядком, и не пришлось даже усилить полицейские наряды.

Иностранное общественное мнение, отчасти подготовленное письмом профессора Ф. Ф. Мартенса в «Праве» о необходимости изменения избирательного закона, отнеслось к происшедшему равнодушно.

В оппозиционной, либеральной печати роспуск Думы, а также изменение избирательного закона были признаны методом ничем не оправданным и оценены как антиправительственные. С. А. Муромцев опубликовал в русской и иностранной прессе несколько статей, которые можно назвать эхом русского общественного мнения. Уже в середине июня он писал:

«Второй Государственной Думе при роспуске ее сделан в акте роспуска тот упрек, что она уклонилась от немедленного исполнения законного требования властей, не допускавшего никакого отлагательства. И это обстоятельство поставляется в качестве последней капли, переполнившей чашу. Но упрек — совершенно не основательный. Ни один парламент в мире не может почитаться обязанным выдавать по первому требованию власти того или другого из числа своих сочленов <…> помимо всякого предварительного расследования. Существует еще одно обстоятельство, которое снимает с Думы всякую ответственность. Согласно статьям 93 и 96 Наказа ни одно предложение, будь оно внесено в Думу даже правительством, не может стать предметом суждения и решения вне порядка дня. А требование разрешения на лишение свободы обвиняемых депутатов не стояло на повестке дня. Но это еще не все.

Статья 80 Наказа говорит: „Представления о привлечении члена Государственной Думы к следствию и суду сообщаются председателем Думы в ближайшем ее заседании и передаются для рассмотрения в особо для сего назначенную в каждом случае комиссию“. Неужели же председатель Совета министров желал, чтобы Дума сама нарушила свой собственный Наказ? Дума обнаружила достаточную уступчивость уже в том, что в пятницу же (1 июня) передала в комиссию представление правительства об аресте депутатов, не стоявшее в порядке дня.

Лучше ли обоснованы другие обвинения, высказанные относительно Думы? „Значительная часть личного состава Второй Государственной Думы не оправдала ожиданий“, — объявляется в акте о роспуске. Но законно ли распускать палату только из-за того, что часть ее, хотя и значительная, оказывается неприятною правительству? „Деятельность этих лиц в Государственной Думе послужила непреодолимым препятствием в плодотворной работе…“, „выработанные правительством обширные мероприятия Государственная Дума или не подвергала вовсе рассмотрению, или замедляла обсуждением“.

Но когда же это было, что г. первый министр, пользуясь принадлежащим ему правом, просил Думу об изменении порядка дня или об установлении спешности при обсуждении того или иного законопроекта? „Выработанные правительством мероприятия Государственная Дума отвергала“… Но в таком случае следовало бы распустить ее немедленно вслед за отвержением ею этих мероприятий.

Думе сделан также упрек в том, что она не оказала правительству своей нравственной поддержки. Но разве Основные законы возлагают на Думу обязанность восхваления или порицания правительственных мероприятий? Само правительство старательно озаботилось тем, чтобы Дума была облечена функциями исключительно законодательными.

Когда же это было признано за нею право расточать похвалы или порицания? Напротив, правительство постоянно притязало на изъятие своей деятельности по управлению страной, из рассмотрения Думы. Но и это не все. Следует вообще спросить, соответствует ли принципу конституционного режима присоединение всего этого арсенала обвинительного акта к указу о роспуске? По конституции, исполнительной власти принадлежит вообще право роспуска, но имеет ли она с точки зрения конституционных принципов право выставлять распускаемый им парламент к позорному столбу, даже не выслушав его предварительно?

Во всяком случае, тот самый факт, что одновременно с роспуском новый избирательный закон, не проведенный через Думу, заменяет собою действовавший доселе избирательный закон, — этот факт составляет собою очевидное нарушение Основных законов. Скажем решительнее и ближе к истине: это — государственный переворот. Статья Основных законов, которая служила как бы хартией, обеспечивающей действовавший избирательный закон, цитировалась слишком часто для того, чтобы было необходимо вновь приводить ее подлинное содержание.

Роспуск Думы, истинные причины которого совсем не те, на которые ссылается Акт о роспуске, свидетельствует о подчинении правительства партиями, которые сами встали на антиконституционную почву, провозгласив себя враждебными самым принципам российской конституции. Это — партии, которые с самого первого дня требовали роспуска Второй Думы точно так же, как еще ранее они требовали роспуска Первой Думы. Правительство не держится вне партий; оно не стоит и над партиями. Правительство само заняло место в ряду партий. И следует спросить: возрастет ли от этого его авторитет?

Петербург спокоен, Москва спокойна, провинция спокойна, — читаем мы в агентских телеграммах. И правда, Россия — страна, не умеющая быстро реагировать. Но позволительно думать, что, несмотря на это наружное спокойствие, страна строго осудит акт, который представится ей нарушением со стороны правительства данного им обещания, ибо весь смысл роспуска заключается не только в самом факте роспуска, сколько в факте замены одного избирательного закона другим»14.

Примечания

1 Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия. М., 1991. С. 50.

2 Государственная Дума. 2-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. С. 99. См. также: Столыпин П. А. Указ. соч. С. 94–95.

3 Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума. С. 134.

4 Там же. С. 233.

5 Герье В. Вторая Государственная Дума. С. 296–297.

6 Булгаков С. Героизм и подвижничество // Вехи. 2-е изд. М., 1909. С. 59.

7 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Т. 1. С. 377–378. См. также: Милюков П. Н. Мемуары. Т. 1. С. 422–427; Маклаков В. А. Указ. соч. С. 441–448.

8 О своем авторстве Столыпин говорил ряду лиц, в частности, Льву Тихомирову, что нашло отражение в его дневнике (см.: Красный архив. Т. 61). Товарищ министра внутренних дел Крыжановский, весьма близкий к премьеру, говорит, что Столыпин гордился этим документом и черновик, написанный его рукою, в специальном конверте хранил для сына среди других важнейших документов (см.: Крыжановский С. Е. Воспоминания. Берлин, [1929]. С. 114).

9 Государственная Дума. 2-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. С. 1, 147 и др.

10 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 1. С. 425.

11 Там же. С. 424–425.

12 Маклаков В. А. Указ. соч. С. 378.

13 В конце марта была арестована группа человек в тридцать, готовившая покушение на государя, великого князя Николая Николаевича, П. А. Столыпина и И. Г. Щегловитова.

14 Муромцев С. А. Роспуск Государственной Думы. Опубликовано 5/18 июня 1907 г. Цит. по сб.: Статьи и речи: Вып. 5. С. 99–101.

Третья Дума

В истории российского дореволюционного парламентаризма Третья Дума занимает особое место. Она единственная проработала весь законом определенный срок, трудилась, опять же, в отличие от других, в сравнительно мирное время, не сотрясаемое орудийными залпами, без «иллюминаций», устраиваемых экстремистами. Период Третьей Думы ознаменовался в России крупными достижениями буквально во всех сферах национальной жизни, страна переживала крутой нарастающий год от года подъем экономики и культуры; быстро росла численность населения, осваивались новые районы земледелия, создавались новые промышленные центры, окреп курс рубля, был обеспечен бездефицитный бюджет, расцвели науки, культура, литература и искусство (Серебряный век). Укреплялось государственное регулирование экономики, вводились первые пятилетние планы развития сельского хозяйства, индустрии, путей сообщения. По благосостоянию населения страна входила в шестерку наиболее обеспеченных стран мира. Возникает вопрос: а какова же роль Государственной Думы в обеспечении этих успехов? И была ли она?

Но была и другая сторона жизни. По-прежнему оставались в силе чрезвычайные правила, введенные в действие в качестве временной меры еще Александром III в самом начале правления. П. А. Столыпин признавал, что чрезвычайные меры («обязательные постановления») ослабляются, административная высылка — мера обоюдоострая, применяется все реже и реже, но ведь эта внесудебная расправа продолжала применяться. В 1908 г. в ссылку без суда отправили около 10 тысяч человек, через три года замирения уже в пять раз меньше. Но отказаться от чрезвычайных («временных») мер власти так и не смогли.

Полного успокоения действительно не наблюдалось ни в деревне, ни в городе. Огромный резонанс в стране вызвали такие события, как смерть 4 октября С. А. Муромцева. Страна, оказывается, запомнила величавый образ вождя Думы, с достоинством противопоставляющего волю народа режиму личной власти. Затем в ноябре-декабре последовали студенческие волнения и демонстрации, вызванные смертью «великого отступника» Льва Толстого. А в январе 1911 г. принятие правительством новых правил об университетах, сводивших на нет университетскую автономию, вызвало бурю протеста, новую волну «беспределов», в которых власти обвинили и профессоров. «Разгром университетов», как оценивала эти события оппозиционная печать, привел к демонстративной отставке ряда выдающихся ученых: Сеченова, Тимирязева, Столетова… Затем грянул Ленский расстрел. Россия продолжала оставаться страной резких контрастов, несовместимых противоположностей. С одной стороны, такие феномены науки и культуры, как таблица Менделеева, условные рефлексы Павлова, Дягилевские сезоны в Париже, Рахманинов и Флоренский, а с другой — внесудебные расправы и Ленский расстрел, подавление социальных и политических требований трудящегося люда.

«Россия, — говорил П. А. Столыпин с думской трибуны, следовательно, перед всей страной, — не может не быть недовольной; она недовольна не только правительством, но и Государственной Думой и Государственным Советом, недовольна и правыми и левыми партиями. Недовольна потому, что Россия недовольна собой! Недовольство это пройдет, когда обрисуется и укрепится русское государственное самосознание. Когда Россия почувствует себя опять Россией! И достигнуть этого возможно при одном условии: при правильной совместной работе правительства с представительными учреждениями!»

Весь парадокс, однако, был в том, что сотрудничество верховной власти с народными представителями, строительство правового государства, призыв к всевластию закона начался с грубого нарушения духа и буквы закона. Третья Дума была создана как заранее запланированный результат государственного переворота, совершенного верховной властью 3 июня 1907 г. Можно ли на нелегитимной основе обеспечить торжество законности и правопорядка? Вся работа Третьей и Четвертой Дум, их результаты — только они могут дать ответ на этот вопрос.

«Государственный переворот» 3 июня 1907 г

События, разыгравшиеся в России в связи с роспуском Второй Думы и изменением избирательного закона, в историографии проблемы получили наименование третьеиюньского переворота. При слове «переворот» в памяти невольно всплывают фамилии Бонапарта, Пиночета, латиноамериканских, африканских «вождей» и прочих, свергающих правительство, расстреливающих парламент и орудийными залпами наводящих «порядок». Орудийных залпов Россия летом 1907 г. не слышала. Более того, в печати проправительственного направления разъяснялось, что император имел полное право сужать и расширять им же дарованные стране права и учреждения. И с точки зрения монархической системы координат это так и выглядело. О перевороте говорила леворадикальная и оппозиционная центристская печать. А большинство народа безмолвствовало: жало, косило, пахало и сеяло, строило дома, воспитывало детей.

Сам термин «государственный переворот» появился в оппозиционной печати летом 1907 г. С. А. Муромцев^2 писал в те дни: «Государственный переворот 1905–1906 гг. совершился так, что политическая сущность его не была официально означена никаким определенным именем. Если в императорском Манифесте октября 1905 г. было провозглашено в качестве „непоколебимого“ принципа нового порядка то правило, что никакой новый закон не будет иметь силы без одобрения Государственной Думы, и если это правило было потом включено в Основные законы в их новой редакции, то, с другой стороны, в тех же Основных законах в числе эпитетов императора было сохранено „самодержец“, а законы вообще не содержали в себе никакой характеристики нового государственного строя. Только однажды, еще в министерство графа Витте, в официальном журнале промелькнула небольшая заметка, в которой разъяснялось, что удержанный в Основных законах титул надо понимать в его наиболее древнем смысле „единодержавия“ — в противоположность многодержавию многих князей, но слово „конституция“, начавшее не без упорства обращаться в либеральной прессе, ни разу не проникло в официальный язык русской бюрократии. Двусмысленность разъясняется теперь Манифестом 3 июня 1907 г., который впервые после заявлений 17 октября 1905 г. вкладывает определенный смысл в титул „самодержец“, и этот смысл оказывается тем же самым, каковым он почитался до вышеозначенных заявлений — в то время, когда не существовало еще никаких признаков конституции. Мы узнали теперь, что конституционный порядок законодательства вовсе не имеет безусловного значения; при издании нового избирательного закона он не был вовсе принят во внимание. Только власти, даровавшей первый избирательный закон, принадлежит право отменить его или заменить его новым. Таким образом, регулирование избирательного права объявлено актом, стоящим вне круга конституционного законодательства. Такова новая и неожиданная мысль, направленная по адресу теоретиков русской „конституции“. Даже органы правых партий сочли нужным отметить в этой мысли, как они выражаются, некоторую „формальную“ неправильность, некоторый „формальный“ анахронизм. В нашем случае следует сказать откровеннее и решительнее. Это — несомненный реликт, коренным образом изменяющий все существо русского государственного порядка по сравнению с идеями 17 октября 1905 г.». Такого именно поворота событий и желали правые партии, его добивались консервативные элементы русской бюрократии и всего русского общества. Они были бы, может быть, еще более удовлетворены, если бы новый Манифест вообще упразднил всякое народное представительство и сделал бы попытку полной реабилитации автократического принципа государственного управления.

Основные законы возлагают на Сенат обязанность не допускать обнародования законов, «если порядок их издания не соответствует положениям Основных законов». Но наивно было бы ожидать, чтобы Сенат в действительности отверг обнародование нового избирательного закона. И мы знаем, что такое обнародование воспоследовало беспрепятственно. Важнее — установить, что отречение правительства от строгого конституционализма таит в себе еще нечто, имеющее при настоящих обстоятельствах особое значение. Правительство радикально изменяет свое отношение к крестьянству, таков — центральный пункт последовавшего «переворота». С давних пор русское правительство привыкло видеть в крестьянстве лучшую опору автократического строя. Когда два года тому назад (1905 г.) правительство решило призвать народных представителей к участию в правлении, то прежде всего оно позаботилось о том, чтобы крестьянские элементы получили преобладающее положение в составе представительства. Все состояло тогда под подозрением политической неблагонадежности — только крестьяне казались верными сторонниками старого режима. В них одних усматривалась твердая опора против грозивших правительству революционных течений.

На этой мысли базировалась подготовленная Булыгиным система (основная работа была проделана Крыжановским), по которой крестьянские избиратели входили в значительном количестве в состав избирательных собраний и, сверх того, имели особое право — выбирать отдельно от других участников избирательных собраний, из своей собственной среды, по одному депутату на губернию, так что восьмая часть Государственной Думы составлялась из депутатов крестьянского сословия, выбранных исключительно самими крестьянами. Это преимущество крестьянских избирателей еще в ноябре 1906 г. столь импонировало графу Витте, что он отклонил тогда всякое сколько-нибудь значительное изменение избирательной системы в пользу всеобщего избирательного права, так как изменение не совмещалось с привилегированным положением крестьян, созданным Булыгиным. И вот, после едва двухгодичного конституционного опыта, встало перед правительством грозным призраком то самое крестьянство, которое несколько ранее почиталось им же за краеугольное основание системы. Правительство разочаровалось в политической благонамеренности крестьянства.

Новый избирательный закон поставил своею главной задачей ослабить влияние крестьянских элементов на выборы. При этом дело было исполнено с большим вниманием и осторожностью. В первой стадии выборов крестьянские избиратели могут и не заметить происшедшей перемены, ибо каждая волость по-прежнему выбирает от себя двоих выборщиков в состав крестьянского уездного выборного собрания; однако, когда избранники волостей сойдутся в уездном избирательном собрании, тогда они уже не могут не заметить, что число лиц, которых им предстоит выбрать из своей среды в губернское избирательное собрание, стало гораздо меньше, чем при прежнем порядке. В этом пункте, собственно, и заключается главный выпад, направленный против крестьянского представительства. В общей сложности в русских губерниях число выборщиков, избранных крестьянскими уездными собраниями, по сравнению с тем же числом по старому избирательному закону, уменьшилось вдвое; зато число выборщиков от землевладельцев соответственно увеличилось. Выборы самих депутатов в Думу, как и прежде, производятся в губернских избирательных собраниях, но намечается большое различие в общем составе губернских собраний по старому и по новому порядку. По старому порядку были такие губернии, в которых крестьянские выборщики составляли больше половины всего собрания, и нигде их число не составляло менее одной трети; теперь пропорция одной трети сохраняется только в редких случаях, а в большинстве губерний процент участия крестьянских выборщиков в губернских избирательных собраниях определяется лишь в 20–25 %, а иногда падает и того ниже. Напротив, число выборщиков от землевладельцев почти всегда достигает половины общего числа участников губернских избирательных собраний, а нередко превышает половину. Избирательные коллегии, посылающие в Думу депутатов, приобретают преимущественно землевладельческий характер. Как и прежде, в каждой губернии должно быть избрано по одному депутату из состава крестьянских членов избирательных коллегий, но прежде этот депутат избирался исключительно крестьянскими выборщиками, которые для этой цели выделялись каждый раз в особую избирательную коллегию, теперь же избрание крестьянского депутата возлагается на все избирательное собрание в полном его составе. Коллегия, состоящая по преимуществу из землевладельцев, должна определить крестьянского депутата, посылаемого в Государственную Думу для защиты крестьянских интересов…

Крестьяне, конечно, истолкуют все по-своему. Они никогда не разделят того положения, по которому истинными защитниками крестьянских интересов признаются лица, избранные не крестьянами. В русском народе издавна существует глухая рознь между крестьянами и «господами» — рознь, достигающая иной раз такой остроты, что невольно представляется, будто дело идет не о двух различных классах населения, а о двух различных расах. Эта рознь воспитана крепостным правом, а по отмене его поддерживалась благодаря политике правительства, которое с особою нежностью принимало к сердцу аграрные и политические интересы дворянства. Крестьяне, со своей стороны, сосредотачивали свои надежды, минуя и господ и правительство, непосредственно на верховной власти. В прежние времена эти надежды покоились на монархе, теперь они были перенесены на Государственную Думу. Великое политическое значение Первой Думы и заключается в том, что в ее стенах состоялась встреча крестьянских депутатов с депутатами от «господ» — на почве объединившей всех работы, благодаря которой и было достигнуто первое сближение двух, столь различных по своей природе, мировоззрений. Правительство, вместо того чтобы содействовать дальнейшему развитию этого объединительного движения, встало на сторону тех, кому такое движение внушало страх. Вся народная вера в Думу, вся популярность ее как учреждения была основана на том, что народ признал в ней высшее установление, куда может проникнуть его ничем не фальсифицированный голос; от нее он ожидал и воли, и земли. Теперь крестьянству навязывалось иное представление о Думе, ему предлагают Думу, избранную под давлением землевладельческих интересов. Правда, западноевропейский читатель может возразить, что нет необходимости проводить такую резкую границу между крестьянами и помещиками, так как и среди крестьян имеется немало землевладельцев. Русский избирательный закон не игнорирует этого обстоятельства. Он удаляет из состава того класса избирателей, которых он называет землевладельцами, всех тех, кто одновременно принадлежит к крестьянам, так что крестьяне, то есть лица, принадлежащие к сельским обществам, не вносятся в списки землевладельцев даже и в том случае, когда им принадлежат сотни десятин земли. Закон прямо поощряет и покровительствует не только социальной, но и сословной розни. Избранная при этих условиях Дума легко превратится в глазах крестьянства из народной Думы в «господскую» Думу, и это будет концом самой Думы — концом ее влияния и авторитета. Не к ней устремятся народные надежды: она окажется чуждым народу учреждением, чем-то вроде далекого народному чувству Государственного Совета, она будет считаться народом бюрократическим учреждением, в котором «господа» совместно с чиновниками решают судьбы чуждого им дела.

В этом кроется опаснейшая сторона провозглашенной реформы. Возникнет широкая и глубокая пропасть между народным представительством и самою страной. Необходимо понимать, что страна не откажется от своего стремления к свободам. А земельный вопрос и после роспуска Второй Думы останется столь же властным и жгучим, каковым он был до роспуска. Сформируется ли в русском обществе сила, способная нейтрализовать проистекающие из такой расстановки сил опасные последствия?

И наконец, если чаяния властей осуществятся, если Третьей Думе действительно суждено заслужить наименование «послушной Думы», то не сведется ли выигрыш правительства лишь к следующему: оно увидит, как на эту Третью Думу, представляющую скорее призрак, нежели действительность народного представительства, страна перенесет все то недоверие, все то недовольство, которые в настоящее время она питает по отношению к бюрократии?

«Будет ли для самой Думы народное дело ее делом? — вопрошал С. А. Муромцев. — Сумеют ли избранники ста тридцати тысяч хотя бы отдаленно постичь те обязанности, которые налагает на них официальное положение радетелей ста тридцати миллионов?» (Утро России. 1907. № 27. 17 октября).

Перед нами встает вопрос: можно ли кризис власти квалифицировать как изменение ее существа, ее природы? «Глубокий распад государственного строя есть выдающееся политическое зло переживаемого времени!» — восклицал С. А. Муромцев в октябре 1907 г. Трудно оспорить этот вывод выдающегося юриста, опытного общественного деятеля. Однако если подойти к «перевороту» 3 июня с государственно-правовых позиций, то он не вносил сущностных перемен в государственный строй, не изменил саму систему власти. Формально ведь не пересматривались «Основные законы», оставались обе палаты с прежними правами. Другое дело, что система власти стала внутренне еще более противоречивой, раздиралась распрями между всеми ветвями власти; это еще раз, и не последний, к сожалению, проявилось в событиях 3 июня. Но, с учетом всего сказанного, классическим примером «государственного переворота» в сопоставлении со всем историческим опытом события 3 июня назвать нельзя.

Подведем итог. Посмотрим, что дал правительству новый закон.

Избирательный закон 3 июня 1907 г., главную роль при выработке которого играл товарищ министра внутренних дел С. Е. Крыжановский, этот «волшебник конституционного права», преследовал цель: создать такое народное представительство, которое бы стало добросовестно работать в рамках существующих законов. Новый закон вроде никого прямо не лишал избирательного права (только в отношении Средней Азии было признано, что эта область еще «не созрела» для выборов). Но существенно менялся удельный вес отдельных групп населения. В Европейской России по старому закону крестьяне избирали 42 % выборщиков, землевладельцы — 31 %, горожане и рабочие — 27 %. По новому закону крестьяне избирали только 22,5 %, а землевладельцы уже 50,5 %, горожане и рабочие — те же 27 %. Горожане при этом разделялись на две «курии», голосовавшие отдельно, причем первая курия («цензовая») имела больше выборщиков. В общем, 65 % выборщиков избирались зажиточными, образованными слоями населения, которые участвовали в земских и городских выборах и имели более долгий опыт общественной деятельности. Сословно-элитарный характер закона несомненен. Голос одного помещика равнялся голосам 7 горожан, 30 крестьян-избирателей или 60 рабочих. «Количество выборщиков было так распределено между различными социальными группами, чтобы дать перевес поместному дворянству», — пишет Милюков^3.

Было сокращено представительство окраин: Польши с 36 до 12 (и 2 депутатов от русского населения), Кавказа с 29 до 10; это было отступлением от того начала имперского равенства, которое было положено в основу прежних законов. «Государственная Дума должна быть русской и по духу, — говорилось в Манифесте, — иные народности… не должны и не будут являться в числе, дающем им возможность быть вершителями вопросов чисто русских». Это было намеком на решающую роль польского кола во Второй Думе, которое поддерживало то кадетов, то социалистическое крыло, обеспечивая им перевес.

Но события 3 июня не исчерпываются лишь изменением избирательного закона. Манифест 3 июня имел более принципиальное значение, чем сам избирательный закон. Он окончательно определил новый государственный строй; завершил ту перестройку, которая была начата рескриптом 18 февраля 1905 г. Текст Манифеста был написан П. А. Столыпиным, но мысли он выражал самого государя. В обществе двусмысленность ситуации порождает вопросы: «Что это за новый строй? Какое-то абсолютное „беспринципие“: ни монархия, ни демократия», — сетовал в своем дневнике Л. Тихомиров, который в то же время писал открыто: «Не выйдем мы из беспорядков и революций до тех пор, пока не станет всенародно ясно и практически неоспоримо, — где верховная власть, где та сила, которая при разногласиях наших может сказать: „потрудитесь все подчиниться, а если не подчинитесь — сотру с лица земли“»':

Манифест 3 июня отвечал на этот вопрос:

«Все эти изменения в порядке выборов не могут быть проведены обычным законодательным путем через ту Государственную Думу, состав коей признан Нами неудовлетворительным, вследствие несовершенства способа избрания ее членов. Только Власти, даровавшей первый избирательный закон, исторической Власти Русского Царя, дано право отменить оный и заменить его новым…

От Господа Бога вручена Нам Власть Царская над народом Нашим, перед Престолом Его Мы дадим ответ за судьбы Державы Российской. В сознании этого черпаем Мы твердую решимость довести до конца начатое Нами великое дело преобразования России и даруем ей новый избирательный закон».

Манифест провозглашал, что историческая власть русского царя остается основой государства. Все законы исходят от нее. Манифестом 17 октября и Основными законами 23 апреля 1906 г. установлен новый законодательный путь, ограничивающий царскую власть в области издания новых законов. Но в случае, если спасение государства не может быть достигнуто на обычном законодательном пути, — за царскою властью остаются обязанность и право изыскать иной путь. Эту верховную суверенность государь и подразумевал под словами «самодержавие, такое как и встарь».

Царь как был, так и остался верховным, державным вождем страны. «Он вывел ее из войны и смуты, и Манифестом 3 июня довел до конца „великое дело преобразования“: в России утвердился новый строй — Думская монархия»5.

Оценки третьеиюньского переворота современниками диаметрально противоположны. Левые, социалисты говорили о контрреволюции, восстановлении самовластья. Правые монархисты тоже заявляли, что «актом 3 июня самодержавный государь явил свое самодержавие» (граф Бобринский, лидер правых). А. Гучков, лидер октябристов, заявлял: «Тот государственный переворот, который был совершен нашим монархом, является установлением конституционного строя». Это в общем близкое к истине заявление немедленно было оспорено лидером умеренно правых Балашовым: «Мы конституции не признаем и не подразумеваем ее под словами обновленный государственный строй».

В советской исторической литературе широко употреблялся термин «третьеиюньская монархия». Он представляется менее удачным, чем введенное С. Ольденбургом понятие «думская монархия», «самодержавие с Думой»6.

«Российская империя, — восклицал барон А. Д. Мейендорф, член Госдумы, — была самой демократической монархией в мире. Царская власть представляется наиболее европейским из русских учреждений, может быть, единственно европейским». Можно оспорить, конечно, мысль об особой цивилизаторской миссии самодержавия. Но ведь были же императорские университеты, театры, академии, музеи, библиотеки. И звание императорского ко многому обязывало, было эталоном, синонимом совершенства^7. Но дело не только в этом.

Была ли государственно-политическая система России после учреждения Думы эталоном, воплощением совершенства? Уже в постановке вопроса содержится ответ. И в заявлениях императора и премьера — «правителя Его Императорского Величества», речь шла только о начале пути, о создании правового государства. Столыпин десятки раз говорил это в речах с думской трибуны. Если «самодержавие как встарь», то Дума, «как встарь — Земский собор», должна стать законосовещательным органом. Николай II этого своего желания и не скрывал. Ни о каком правительстве общественного доверия и речи быть не могло. Император не считал возможным увеличить влияние «общественности» на ход государственных дел, вручить ее представителям державный руль. Его личное общение с думскими деятелями, претендентами на министерские посты, убеждало его в том, что в русском обществе пока отсутствуют силы и лица, которым историческая власть имела бы полное право передоверить судьбу России. Это его убеждение трудно в исторической перспективе оспорить, но и в ближайшем окружении императора было аналогичное положение, второго Столыпина и там не оказалось.

Выборы в Третью Думу были в сентябре — октябре 1907 г. В Думу прошли в основном лица, выступавшие под флагом сотрудничества, а не борьбы с властью. Из 442 депутатов явное большинство в 300 человек составляли правые и октябристы (лидер А. И. Гучков). Кадетов только 54 (лидер П. Н. Милюков), трудовиков 13 и 20 социал-демократов. В целом сложилось примерно три равных группы: правых около 150, столько же центр и чуть меньше левых — около 140.

И сами выборы, и закон, по которому они проводились, явили миру лики старой России, старые, николаевских времен, методы управления. Привычка властвовать. Умение «разнести», «распечь», «не рассуждать!», «молчать!» — к этому сводилось умение руководить. Старый метод живуч! — восклицала оппозиционная пресса в далеком 1908 г.

Третья Дума составилась из тузов промышленности, торговли, «аграриев», из «элементов промышленного класса», лучшее, что она сможет сделать, — это «установить серьезный контроль над финансовым хозяйством, — писала оппозиционная пресса. — Но в этих целях она ведь и создавалась». Она это в конечном счете сделала!

Третья Дума получила в обществе двойную бранную кличку — «лакейской» и «барской». Около трехсот ее депутатов, составлявших проправительственное большинство, было создано, по мнению оппозиции, искусственно. Сама выборная процедура была так правительством исполнена, чтобы поместному дворянству и в крупных городах обеспечить успех групп (октябристов и правых), «созданных при участии правительства»8. И сам избирательный закон и выборы оппозиция окрестила одним титулом — «дворянские».

Самой многочисленной фракцией в Третьей Думе, занявшей положение руководящего центра, была фракция октябристов во главе с А. И. Гучковым. Он стоял на позициях конституционного монархизма, ратовал за расширение прав Думы, укрепление правового, конституционного строя исключительно мирным путем, в развитие начал Манифеста 17 октября. В Думе и вне ее Гучков умело, с напором отстаивал курс Столыпина.

Наиболее крупной оппозиционной фракцией оставались кадеты, лидер профессор П. Н. Милюков; правое крыло кадетов группировалось вокруг В. А. Маклакова, прекрасного юриста и оратора, у трудовиков (в основном крестьян) вскоре на роль лидера выдвинулся А. Ф. Керенский, адвокат, сделавший имя на политических процессах (дело Бейлиса, Ленский расстрел и др.).

В Думе была численно небольшая, но влиятельная группа прогрессистов, позже оформившаяся в партию. Ее ядром были богатые московские предприниматели почвеннических убеждений, многие из них вышли из среды старообрядцев (Рябушинский, Прохоров, Морозовы, Коновалов и др.). Они были сторонниками конституционного монархизма, считали необходимым образовать правительство общественного доверия, выступали за индустриализацию страны, за постепенное умаление роли иностранного капитала в ее финансах и хозяйстве («русификация предпринимательства»). На своих заводах, в рабочих поселках они строили дешевые квартиры, больницы, детские сады, даже народные театры, пробовали сделать служащих соучастниками в управлении и распределении прибылей (народные рабочие акции и пр.). К концу работы Думы влияние прогрессистов очень возросло за счет потери части позиций кадетами и октябристами.

Благодаря активной роли Гучкова и части правых прогрессистов в Думе сложилось большинство, ставшее на позиции поддержки правительства.

Работа Третьей Думы началась 1 ноября без особых торжеств, император отклонил предложение Столыпина о приеме членов Думы, заявив: «Теперь принимать ее рано, она себя еще недостаточно проявила в смысле возлагаемых мною на нее надежд для совместной работы с правительством»9.

На пост председателя думцы избрали октябриста Н. А. Хомякова (сын основоположника славянофильства, крестник Гоголя, крупный землевладелец).

В самом начале работы Думы произошла полемика, глубоко задевшая царя. В приветственном адресе на его имя Дума отказалась, по примеру Первой и Второй, от употребления титула «самодержец». В споре думцев шло как бы перетягивание каната — правые настаивали, чтобы в текст включили титул «самодержец», а оппозиция требовала упоминания слова «конституция». По существу, Дума обсуждала вопрос, какой в стране государственный строй.

Примечания

1 Речь П. А. Столыпина в Государственной Думе 31 марта 1910 г. См.: Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия. С. 263–264.

2 Муромцев С. А. Будущее Думы. Опубликовано в русской и зарубежной печати в октябре 1907 г. с исправлениями. По рукописи издано: Статьи и речи. Вып. 5 (посмертное издание). М., 1910. С. 107–109. В связи с рассуждениями Муромцева о правах крестьян приводим важное свидетельство С. Е. Крыжановского: «Относительно принудительного отчуждения (земли) С. А. Муромцев говорил, что „при некотором искусстве было бы растянуть осуществление его лет на 30, а то и более, и что важно сохранить лишь принцип как способ успокоения масс“» (там же, с. 89). А мужики ему так верили!

3 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Т. 1. С. 380–382; Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 4. Милюков иронически считает, что Крыжановский свой избирательный закон сделал по рекомендациям Совета объединенного дворянства. Т. 1. С. 352, 69. 1900–1991. Верт Н. История советского государства. М., 1992. С. 48.

4 Статья Льва Тихомирова (Новое время. 1906. 22 сент.). Автор в прошлом террорист, член исполкома «Народной воли», затем теоретик монархизма, автор известного труда «Монархическая государственность» (СПб., 1907).

5 Ольдербург С. С. Указ. соч. С. 381.

6 См.: Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 3–5; С. С. Ольденбург так назвал второй том своего труда о царствовании Николая II.

7 Ольденбург С. С. Указ. соч. Т. 2. С. 127.

8 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 4.

9 Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 13.

Для оценки всех событий переворота важно следующее признание Крыжановского:

«2 июня закон и все таблицы были готовы и отправлены в Петергоф с бывалым человеком, передавшим их камердинеру Государя для представления Его Величеству. Вечером утвержденный Его Величеством закон был уже у Столыпина а Елангинском дворце. Все было сделано с полным соблюдением тайны и с чрезвычайной быстротой. В 8 часов вечера новый закон был утвержден Его Величеством, который вернул его с весьма решительной запиской (она гласила „пора треснуть“), а в 10 часов сдан в сенатскую типографию и утром продавался уже на улицах. Трудный вопрос, как обнародовать новый закон, изданный помимо Думы и Совета, был просто решен обер-прокурором Н. А. Добровольским. Он распорядился припечатать закон в Собрание уложений, а определение об обнародовании его дать подписать сенаторам впоследствии совместно с другими. Все подписали без разговоров, приняв закон „как упавший с неба“, по выражению одного из сенаторов. Всем стало ясно, что другого исхода нет. Внесение закона в Думу было невозможно, обсуждение же его в каких-либо особых совещаниях, к чему клонили некоторые из власть имущих, было бы явно бесполезно, так как этим путем невозможно было бы провести ничего цельного <…>

Впрочем, в этом не было ничего особенного, так как при множестве опубликовываемых законов обер-прокурор имел от Сената частное полномочие распубликовывать бесспорные, не выжидая рассмотрения их Сенатом. Оппозиция впоследствии трактовала этот случай с большим негодованием. Но примечательно, что как только ее вожди вошли в состав Временного правительства, так первым же делом прибегли к изданию законодательного свойства правил без предварительного опубликования их Сенатом».

Правительственная декларация. Вопрос о форме государственного строя России

Во втором заседании Государственной Думы внесено было от имени 243 членов будущего большинства предложение «о поднесении государю императору всеподданнейшего адреса». Думские фракции, начиная с крайних правых и кончая крайними левыми, воспользовались прениями об ответном адресе для того, чтобы выяснить свою программу и свое отношение к важнейшим вопросам русской жизни. На первом плане, конечно, стоял вопрос о том, что же из себя представляет Россия после «государственного переворота» 3 июня: есть ли Россия — конституционная монархия или у нас существует тот своеобразный государственный строй, который Готский альманах определил «конституционной монархией при самодержавном государе» и который впоследствии определился устами умеренно правых и октябристов расплывчатым и неопределенным термином — «представительный образ правления».

Речь шла об адресе государю, о его титуле. Составление адреса было поручено в заседании 8 ноября 1907 г. комиссии из 18 лиц. Председателем был избран А. И. Гучков и докладчиком известный адвокат Плевако. Комиссией был выработан текст, в котором выражалась благодарность за дарованное России право народного представительства, упроченное Основными законами империи, и давалось обещание «приложить все силы, опыт и знания, чтобы укрепить обновленный Манифестом 17 октября государственный строй»1.

Защищая этот текст, А. И. Гучков заявил: «Я принадлежу к той политической партии, для которой ясно, что Манифест 17 октября заключал в себе добровольный акт отречения монарха от прав неограниченности. Для нас несомненно, что тот государственный переворот, который был совершен нашим монархом, является установлением конституционного строя в нашем отечестве».

Одновременно лидер октябристов утверждал, что они «не видят в установленной у нас конституционной монархии какого-нибудь умаления царевой власти», а видят «освобождение» государя «от придворной камарильи».

Кадет Капустин говорил, что учреждение законодательной Государственной Думы есть коренной признак того, что называется в государственном праве конституционным строем. «Мы, — сказал Капустин, — желаем конституционного строя, и никакого лукавства, никакой увертки с нашей стороны нет, но в адресе, направляемом государю императору, мы должны употреблять такие слова и выражения, которые свойственны нашим государственным актам. Может быть, было бы еще преждевременным назвать существующий у нас строй полным конституционным строем в европейском смысле, но мы имеем его сущность, и эту сущность надо укрепить»2.

Ему вторил Каменский. Перефразируя слова Сперанского, сказанные больше ста лет тому назад об учреждении Госсовета, он заявил: «Одним учреждением Госдумы сделан безмерный шаг от полицейского самовластного строя к строю правовому конституционному»3.

Более определенным было заявление В. М. Петрово-Соловово. Возражая правым, требовавшим включения в адрес слов «Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому», Петрово-Соловово сказал: «Если в этот заголовок будет вложено то содержание, какое здесь нам толковалось, то с такой прибавкой мы (то есть октябристы), оставаясь верными нашему знамени 17 октября, согласиться не должны». «Нам говорят, что мы присягали самодержавному государю. Мы присягаем самодержцу, понимая это слово в том значении, в каком его в данную минуту следует понимать, то есть государь, независимый от других государей». «Ответным адресом, — продолжал оратор, — мы скажем, что мы такое: состоим ли мы представителями великой европейской державы конституционной, или мы только вызванные из народа люди и только для того, чтобы исполнить какое-то данное нам поручение».

Граф Уваров, выступивший от октябристов, заявил, что вопрос о существовании конституции есть вопрос совершенно праздный. «Страна, — продолжал он, — жаждет успокоения, законного порядка, а совершенно не жаждет ответа на вопрос, в сущности совершенно праздный и совершенно теоретический»4.

Прения начались на третьем и развернулись на пятом заседании, 13 ноября 1907 г. Правые высказали свой взгляд и на Россию, и на ее нужды. «Есть такой пирог, — сказал правый депутат Келеповский, — который именуется Россией; так делить этот пирог без согласия с партиями, стремящимися съесть его, нельзя»5.

В том же заседании 13 ноября лидер умеренно правых П. В. Синадино категорически заявил, что под словом «обновленный государственный строй», «мы», то есть умеренно правые, «конституции не признаем и не подразумеваем. Мы не можем не отметить, что конституции в смысле западноевропейском у нас не существует».

Характеризуя обновленный строй, Синадино цитировал целый ряд законодательных актов начиная с положения о Думе 6 августа и закончил: «Такой путь возникновения утверждения и исполнения законов, не нарушая самодержавной власти государя императора, представляет лишь безусловные гарантии целесообразности и полезности вводимых новых законов».

Граф Бобринский, говоря об акте 3 июня, заявил: «Самодержавный государь явил свое самодержавие и спас народное представительство. И это самодержавие остается во благо страны и во благо народного представительства»6.

П. Н. Милюков от имени фракции народной свободы заявил, что конституционно-демократическая партия, присоединяясь к идее приветствия монарху, не вносит своего текста адреса, ибо ее текстом остается адрес Первой Госдумы. Но в данную минуту имеется своя необходимая тема: разрешение того вопроса, с которым послали фракцию избиратели: есть ли в России конституция? П. Н. Милюков доказывал, что на этот вопрос по точному смыслу закона должен быть дан утвердительный ответ, обязательный для всех, кроме сторонников неограниченного самодержавия: что строй 17 октября есть не «обновленный», а новый строй, ибо передача законодательной власти народному представительству не есть лишь изменение формы издания закона, а есть, по точному выражению указа 23 апреля 1906 г., «разграничение» власти законодательной от власти верховного управления, которая одна продолжает принадлежать монарху «нераздельно». Умолчание адреса об акте 3 июня оратор объяснил тем, что сами его составители «молча признают, что 3 июня случился не юридический прецедент, а только некоторая фактическая победа силы над правом». П. Н. Милюков утверждал, что «Дума рано или поздно должна будет эту занозу вынуть» и «вернуть Россию на путь законности», если хочет «стереть с себя печать своего происхождения».

Октябристы остались на намеченном ими среднем пути, сразу определив этим свою дальнейшую роль в Третьей Думе. Редакция Гучкова была принята. Поправка правых о добавлении в начале адреса «Его Императорскому Величеству Государю Императору и Самодержцу Всероссийскому» была отклонена 212 голосами против 146^7. Большинство составилось из оппозиции и октябристов, меньшинство из умеренно правых и правых. Но и более определенного указания на «конституцию» в адрес внесено не было.

Адрес был принят 13 ноября. Голосами октябристов, кадетов и близких к ним депутатов центристы-октябристы не нашли общего языка с правыми (146 голосов). Итоги этого голосования, несколько неожиданного, оживленно комментировала пресса.

Известный публицист-монархист Меньшиков восклицал: «Первая победа левых неожиданная и громовая». Кадетская «Речь» ликовала: «Конституция на Руси действительно существует».

Император не скрыл своего возмущения — еще бы, его титул, официально признанный Основными законами, был поставлен под сомнение.

Положение спас Столыпин. Выступая через три дня в Думе, он включил в правительственную декларацию свое понимание природы российской государственности, и октябристы оказались вновь на его стороне; угроза левоцентристской коалиции была устранена. С помощью премьера в Думе образовалось правоцентристское большинство, а Гучков стал его лидером.

В тот день 16 ноября премьеру пришлось выступать в Думе дважды. Вначале он выступал с кратким изложением правительственной декларации, указал, что правительство представляет на рассмотрение Думы те законопроекты, что были предложены Второй Думе, но не были ею рассмотрены. Он далее указал, что условия, в которых начинает работать новая Дума, изменились, ибо «разрушительное движение, созданное крайне левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество» и ему правительство противопоставляло силу на основе последовательного применения всех законных средств защиты. Премьер выразил надежду «на ценную поддержку представительных учреждений». Эти слова были покрыты криками «браво» в центре и справа.

Но, входя на трибуну для оглашения декларации, премьер уже знал, что октябристы при содействии правительства объединились с умеренно правыми, что составился тот центр, который вел всю работу Думы за все пять лет и которому совсем уже неудобно было напоминать о существовании в России конституции. Поэтому декларация Столыпина была краткой. В ней нажим был сделан на борьбу с революцией, заявлено о несовместимости личных политических взглядов с государственной службой, о поддержке представительных учреждений в деле укрепления порядка, а заканчивалась она знаменитым заявлением об «исторической самодержавной власти». В декларации заключалась и угроза внести проект о приостановке несменяемости судей.

В заключение премьер подчеркнул, что верховная власть борется «за укрепление прочного правового уклада», что она «дорожит самыми основаниями законодательного порядка, вновь установленного в стране и определившего пределы высочайше установленного представительного строя»8.

Премьер призвал депутатов содействовать исторической власти в укреплении прочного правового строя, соответствующего русскому национальному самосознанию.

Во втором выступлении Столыпин, отвечая депутату В. А. Маклакову и всем критикам слева, воспользовался случаем, чтобы развить свою любимую идею об исторической самодержавной власти. На этой его трактовке эволюции самодержавия, привлекшей одобрительное внимание большинства депутатов, следует остановиться.

«Историческая самодержавная власть, — говорил Столыпин, — является драгоценным достоянием русской государственности, она изменяется в процессе выполнения своих обязанностей по спасению России, защите ее спокойствия, порядка, исторической правды.

Все те реформы, все то, что только что правительство предложило нашему вниманию, ведь это не сочинено, — мы ничего насильно, механически не хотим внедрять в народное самосознание, все это глубоко национально. Как в России до Петра Великого, так и в послепетровской России местные силы всегда несли служебные государственные повинности. Ведь сословия и те никогда не брали примера с Запада, не боролись с центральной властью, а всегда служили ее целям. Поэтому реформы, чтобы быть жизненными, должны черпать свои силы в этих русских национальных началах. Каковы они? В развитии земщины, в развитии, конечно, самоуправления, передачи ему части государственного тягла, и в сознании на низах крепких людей земли, которые были бы связаны с государственной властью. Вот наш идеал местного самоуправления так же, как наш идеал наверху — это развитие дарованного государем стране законодательного, нового, представительного строя, который должен придать новую силу и новый блеск царской верховной власти… Самодержавие московских царей не походит на самодержавие Петра, не походит на самодержавие Екатерины II и царя-освободителя. Ведь Русское государство росло, развивалось из своих собственных русских корней, и вместе с ним, конечно, видоизменялась и развивалась и верховная царская власть. Нельзя к нашим русским корням, к нашему русскому стволу прикреплять какой-то чужой чужеземный цветок. Пусть расцветет наш родной русский цвет, пусть он расцветет и развернется под влиянием взаимодействия верховной власти, и развернется из дарованного Ею нового представительного строя. Вот, господа, зрело обдуманная правительственная мысль, которой воодушевлено правительство»9.

Премьер закончил свою речь под аплодисменты (в центре и справа) возгласом, что чувства, в течение столетий воодушевлявшие русских людей, выражаются словами: «неуклонная приверженность к русским историческим началам» — ибо только на этой основе, по его словам, можно «обновить, просветить и возвеличить Родину»10.

Оппозиционная пресса, депутаты-кадеты, их лидер Милюков дали свое истолкование заявлению премьера о несовместимости «русских корней» с заморскими цветками, считая, что Столыпин имел в виду конституционный строй по западным образцам: подобная произвольная интерпретация в искаженном свете, как в кривом зеркале, изображает программу Столыпина, ибо у последнего речь шла не об изменении государственной надстройки, а о возрождении России в целом как великой державы, созданной великим народом.

И в ответ на декларацию правительства А. И. Гучковым без всяких объяснений была внесена следующая формула перехода, на этот раз от имени Союза 17 октября и фракции умеренно правых: «Госдума, выслушав сообщение председателя Совета министров и твердо решив безотлагательно приступить к законодательной работе для проведения в жизнь назревших неотложных для государства преобразований и неуклонно, в пределах, указанных законами, осуществлять право наблюдения за закономерностью деятельности правительства, переходит к очередным делам»11.

В этой формуле не было указаний на Манифест 17 октября. Обосновать эту формулу взялся граф Бобринский от имени блока центра и умеренно правых. Он говорил, что «работа большинства с правительством будет совместной и дружной помимо всяких соображений о нашем сочувствии, о нашем доверии или недоверии тому или иному министру, или же всему министерству в совокупности». Таким образом, «большинство» формально заявляло о своем существовании и о своей политической роли в будущем.

Напрасно В. А. Маклаков попытался спасти союз кадетов с октябристами и в выражениях очень умеренных говорил о необходимости реформ, о том, что он пришел в Думу не для того, чтобы кидать кому-нибудь палки в колеса, а «помогать тем, кто служит России». Напрасно П. Н. Милюков заявлял, что «мы», то есть фракция народной свободы, «всегда готовы подать руку этой средине Госдумы, когда ей приходится обороняться от нападок на конституцию».

Все эти слова вызывали теперь только смех на скамьях большинства. П. Н. Милюков заявил в конце своей речи, что в Третьей Думе «парламентаризм осуществлен наизнанку». Указав в своей речи на связь между главнейшими пунктами декларации П. А. Столыпина и требованиями Совета «объединенного дворянства», П. Н. Милюков характеризовал этим источник изменения избирательного закона «вопреки законам Основным, имея в виду одну лишь государственную пользу», и высказал предположение, что «результат», то есть состав новой Думы, будет «находиться в соответствии с намерением законодателя». В заявлении графа Бобринского оратор усмотрел признание, что цель правительства, «предустановленная гармония» между властью и народным представительством, действительно достигнута. Попытки создать эту гармонию в прежних Думах путем побуждения министерства «проводить те законопроекты, которые выражали интересы и стремления огромного большинства народных масс», были признаны опасным «парламентаризмом». Теперь «парламентаризм осуществлен наизнанку».

Далее лидер кадетов заявил: «Если власть не может работать с народным представительством, то нам сказали, что остается народным представителям работать с властью. На эту почву, весьма возможно, Дума и вступит. Но мы никогда не встанем на точку зрения узкоклассового законодательства и никогда не сочтем нужным разделить с вами ту тяжелую ответственность, которую вы, становясь на этот путь, берете на себя перед страной и потомством»12.

Но и эти умеренные речи вызвали испуганное заявление со стороны октябриста Шубинского, который в речах своих товарищей по фракции ухитрился увидеть нечто вроде сползания центра влево. «Не сползает ли центр, в среде которого я вошел сюда, не сползает ли он сам незаметно для себя на левую сторону? Я боюсь, чтобы этот оползень не снес и центр преждевременно». «Я, — говорил Шубинский, — мыслил себе конституционный строй в виде совместной работы народных представителей и правительственной власти, совместной до возможной близости и дружественности во взаимных отношениях. Конечно, между соседями есть границы спорные, но добрые соседи уживаются в этих границах». Шубинский убоялся, чтобы из центра снова не сковалась оппозиционная группа, чтобы Дума не превратилась в оппозиционную, ибо тогда наши надежды на совместную работу падут сами собой^13.

Н. Н. Львов призывал октябристов вспомнить о Манифесте 17 октября и от имени прогрессистов внес очень скромную и чисто октябристскую формулу: «Выслушав сообщение г. председателя Совета министров и признавая, что только полное и последовательное осуществление начал Манифеста 17 октября может привести к прочному успокоению России, Госдума и т. д.». Октябристы голосовали против формулы прогрессистов, после того как их собственная формула была при повторном голосовании отклонена 182 голосами против 179, но для правых октябристов это указание на развитие начал 17 октября было ненужным^14. Этому голосованию против «полного и последовательного осуществления начал Манифеста 17 октября» суждено было стать символическим.

Думское большинство — правые и октябристы — шумно приветствовало призыв премьера к сотрудничеству. Его авторитет еще раз ярко проявился через несколько дней, когда произошло самое резкое столкновение Столыпина с оппозицией. Обсуждался вновь вопрос о военно-полевых судах. Политические убийства в стране продолжались, хотя террор шел на убыль, продолжались и внесудебные, по приговору полевых трибуналов, казни террористов. И то и другое ранило болью русских людей; и все же пойти на прямое осуждение политических убийств оппозиция не могла. Она просто требовала прекращения казней, перекладывая всю вину на правительство. По этому вопросу лучший оратор кадетской оппозиции Родичев произнес одну из знаменитых своих речей. Он говорил, что правительственная власть не должна держаться на страхе, что это выражение ее слабости, а не силы, что казни роняют авторитет судов и правительства. Прекратите эти кровавые расправы, восклицал оратор, обращаясь в премьеру, сидящему в правительственной ложе, они пятнают наши суды. Довольно с нас того, что уже зовут, — тут он сделал паузу, сделав вокруг своей шеи страшный жест, точно накидывая на себя петлю, бросил в зал, — что называется, «столыпинским галстуком».

Побледневший как мел премьер поднялся во весь богатырский рост и медленно покинул зал, за ним последовали министры.

В зале творилось что-то неописуемое. «Стыдно, Родичев, позор. Возьмите свои слова обратно!» Но оратор еще не пришел в себя и не понимал, что сделал, он был в состоянии бегуна, разорвавшего финишную ленту на последнем дыхании. И когда очнулся, растерянно заговорил: «Я не хотел его оскорбить, я имел в виду действия власти, я извинюсь, я считаю его порядочным человеком, не хочу вносить личный оттенок в этот страшный спор». Заседание было прервано. Во время перерыва Родичев принес свои извинения премьеру, на сторону которого встала подавляющая часть Думы. Когда после перерыва заседание возобновилось и в зал вошел Столыпин, депутаты встали и, повернувшись к правительственной ложе, устроили пострадавшему овацию. «Встал и я, — вспоминает П. Н. Милюков, — поддавшись общему чувству». Родичева председатель исключил на пятнадцать заседаний за неэтичный поступок. Характерно, что руководство кадетской фракции признало речь Родичева в принципе верно передающей позицию партии, ему указали лишь на непозволительность личных оскорблений, а Милюков получил от сотоварищей суровый выговор за публичное выражение солидарности со Столыпиным^15.

Родичев тяжело переживал случившееся. В те дни его поступок стал явлением общественной жизни. С. А. Муромцев писал ему из Москвы 17 ноября: «Дорогой Федор Измайлович! Чувствую неудержимую потребность — в настоящую невеселую минуту пожать Вам дружески руку и выразить твердую надежду, что случайный эпизод не оставит своего следа в Вашей бодрой, благородной и преданной общей идее деятельности. Поступки, руководимые искренними побуждениями, каковы бы ни были их ближайшие результаты, не могут не вызывать, в конечном своем исходе, последствий, которые служат лишь к укреплению внутренней связи лиц, борющихся за хорошее дело, и к посрамлению их врагов. Если правда, что Вы захворали, то поправляйтесь скорее, и всего, всего Вам хорошего. Искренно Вам преданный С. Муромцев»16.

Характерный документ эпохи, раскрывающий уровень и характер личных отношений тех далеких времен, когда понятия «честь, доброе имя, личное достоинство» были основой формирования жизненной позиции.

Двойственность позиции кадетов в вопросе о политических убийствах порождали и противоречия в оценке этой партии со стороны Столыпина. С одной стороны, он называл кадетов «мозгом страны» — и это в устах политического врага было крупным комплиментом, но с другой — премьер грозил «вырвать кадетское жало из России». Партия оставалась формально неразрешенной, почти на полулегальном положении, чиновникам в нее вступать не позволяли. В партии было сильное левое крыло, сочувственно относившееся к социализму и революционным методам борьбы. И совсем не случайно на официальных собраниях кадетов сообщения об убийствах царских вельмож часто встречались аплодисментами.

Прения по правительственной декларации показали, что Столыпин имеет опору в правоцентристском большинстве Думы. Это отметил царь. «Готов верить выраженным чувствам», — написал он на думском адресе. А через день, 19 ноября, он принял Хомякова.

Вскоре Столыпин заставил Думу еще раз уступить ему в следующем принципиальном споре. В ходе полемики с министром финансов Коковцовым Милюков потребовал создания «парламентской следственной комиссии для ревизии дорог, на что министр заявил: „У нас, слава богу, нет парламента“». Милюков это неудачное заявление парировал репликой: «Слава богу, у нас есть конституция». Председатель Хомяков определил выражение министра как неудачное. Столыпин встал на защиту своего министра и заставил Хомякова извиниться^17.

Замечание Хомякова премьер посчитал нарушением думской этики, не допускавшей комментирования выступлений членов правительства.

Позже, вспоминая этот эпизод, Милюков пояснил, что Дума, не имевшая права формировать правительство, не может считаться парламентом. К этому следует добавить, что непременным признаком парламента как выборного, представительного органа помимо права формирования кабинета партией (фракцией) большинства является также независимость парламента от воли монарха (президента) в определении времени и сроков работы представительского органа. Дума не имела по меньшей мере двух основных прав парламента. Не случайно тот же Милюков называл постоктябрьский режим мнимоконституцией, а Горемыкин в бытность премьером употреблял еще более хлесткое определение: «пародия на западноевропейский парламент»18.

Примечания

1 Государственная Дума. 2-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1. С. 136.

2 Там же.

3 Там же. С. 170–171, 179.

4 Там же. С. 226–228, 239.

5 Там же. С. 96.

6 Там же. С. 158, 195, 204.

7 Там же. С. 245.

8 Там же. С. 303–315. См. также: Столыпин П. А. Нам нужна великая Россия. С. 98–102.

9 Столыпин П. А. Указ. соч. С. 106.

10 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 2. С. 349–353. См. также: Столыпин П. А. Указ. соч. С. 103–108.

11 Там же. С. 312–314.

12 Там же. С. 369.

13 Там же. С. 441.

14 Там же. С. 517, 572.

15 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 15–16. ТырковаВильямс А. На путях к свободе. Изд. 2. Лондон, 1990. С. 371–374.

16 Муромцев С. А. Статьи и речи (1878–1910). М., 1910. Вып. 1. С. 102.

17 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. С. 306. См. также: Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 46–48. В стенограмме реплики Милюкова нет, ибо еще со времен Муромцева во внимание принимались и фиксировались только поданные в письменном виде заявления депутатов.

18 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Т. 2. С. 18; Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 45; Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 1. С. 306.

Аграрные законопроекты

Первое место в области аграрного вопроса принадлежало вопросам крестьянского землепользования и землеустройства.

Закон 3 ноября, проведенный между Первой и Второй Думами в порядке статьи 87, обсуждался во второй сессии; поставлен он был на обсуждение постановлением Думы 20 октября 1908 г. Октябристы предлагали поставить в первую очередь во второй сессии проект о местном суде, и закон 9 ноября был поставлен на обсуждение большинством оппозиции, то есть кадетов и правых. Доклад по проекту составлял С. И. Шидловский. В прениях записалось более двухсот человек, почти половина депутатов, но выступила лишь четвертая часть желающих. Шидловский назвал закон прямым продолжением славных великих реформ царя Александра Освободителя. Правые говорили, что разрушение общины нарушает сословную организацию общества и право артельной собственности. Кадеты подчеркивали политический аспект реформ. Милюков заявлял, что Столыпин писал закон под диктовку Совета объединенного дворянства. Родичев сказал, что «интенсивное хозяйство в стране, где нет господства закона, невозможно».

Сущность закона, явившегося «ставкой на сильных» и стержнем правительственной политики в земельном вопросе, достаточно известна. Остановимся лишь на выдающихся моментах прохождения проекта в Думе.

Обсуждение закона 9 ноября заняло в Думе очень много времени, одни общие прения по проекту заняли около двух десятков заседаний. Только по общим прениям высказалось 52 депутата: со стороны октябристов проект защищали, кроме докладчика Шидловского, князь Голицын, Опочинин, Капустин и другие. Проект подвергался детальной критике со стороны как фракции кадетов и прогрессистов, так и отчасти со стороны правых.

Помимо существа самого закона, весьма большой интерес представлял, конечно, и вопрос о правильности применения в данном случае статьи 87 Основных законов. Докладчик Шидловский пытался доказать, что с момента отмены круговой поруки ноябрьским Манифестом 1905 г. явилась необходимость дать возможность крестьянам, выкупившим свои наделы, обратить их в свою личную собственность. Эта необходимость была столь настоятельна, что правительство не могло ждать созыва Думы и потому должно было провести этот проект в порядке статьи 87.

Первый же оратор оппозиции А. И. Шингарев доказывал, что указ 9 ноября был проведен с нарушением основного смысла статьи 87, никаких чрезвычайных обстоятельств не было, никакой спешности не было, это есть закон сложный и длительный и в порядке статьи 87 он проведен быть не мог. По существу проекта и Шингарев, и другие ораторы кадетской фракции доказывали, что закон этот насильственно разрушает общину и обездоливает слабое крестьянство в пользу сильного^1.

Прения по содержанию указа 9 ноября превратились в прения по всему аграрному вопросу, и на этом проекте выяснилась диаметральная противоположность взглядов оппозиции и октябристов на решение вопроса. В то время как оппозиция стояла на той точке зрения, что интересы государства требуют разрешения аграрного вопроса в смысле наделения малоземельных и безземельных крестьян землею, большинство Госдумы стало на ту точку зрения, что разрешение аграрного вопроса в полном его объеме возможно путем насаждения отрубного и хуторского хозяйства и разрушения общины. Сущность очень многих речей по закону 9 ноября сводилась к доказательству того, что единственным препятствием для благоденствия крестьян является существование земельной общины и что стоит только разрушить эту общину и насадить хутора и отруба и создать крестьян-собственников, как Россия превратится в цветущую страну. Наибольшее, однако, впечатление на сторонников закона произвели не речи, разбиравшие отдельные статьи проекта, а чисто политическая речь П. Н. Милюкова, сказанная им в двух заседаниях — 31 октября и 5 ноября 1909 г., речь, в которой выяснилось политическое происхождение проекта, созданного исключительного под влиянием Совета объединенного дворянства. Роль объединенного дворянства в создании закона 9 ноября была выяснена Милюковым с исчерпывающей полнотой, и потому речь эта вызвала ряд озлобленных реплик со стороны дворян во главе с октябристом князем Голицыным. Особенный интерес среди других речей в общих прениях представляли короткие и по форме временами как бы даже бессвязные речи крестьян, принадлежавших формально к разным фракциям оппозиционным, правым и октябристским. Первый же оратор-крестьянин, Чепелев, протестовал против постановления проекта о предоставлении домохозяевам (отцу) закреплять надел в личную собственность, так как это вместе с тем давало ему право и продать надел. Куда же денутся дети, спрашивал оратор. Безусловно поддерживал проект лишь октябрист-крестьянин Кузовков. Но и он говорил, что наделение безземельных и малоземельных крестьян землей посредством крестьянского банка могут использовать лишь богатые крестьяне. Правый крестьянин-депутат Юркевич, одобряя предоставление права каждому крестьянину выдела своего надела в собственность, в то же время настаивал на наделении крестьян землею и протестовал против уверения октябристов, что крестьянам не нужна земля, а нужна культура. «Крестьянину, — говорил он, — обязательно нужна земля, ибо он живет не на культуре, а на земле». Крестьяне-депутаты выражали сомнение, что законом 9 ноября был разрешен аграрный вопрос. Напротив, по их мнению, закон 9 ноября ничего не даст и лишь может вызвать то, что на головы депутатов упадут слезы народного проклятия. Даже и те немногие крестьяне-депутаты, которые одобряли закон 9 ноября, заявляли, что приветствовали бы его еще более, если бы вместе с этим законом наделялись землей безземельные и малоземельные. Банки, говорили они, помогут тому, кто уже имел что-нибудь, а у того, у кого ничего не было, и теперь ничего нет. Крестьяне удивлялись, на чем же это крестьянин должен применять культуру, которую им рекомендуют, если у него всего одна-две десятины. Закон 9 ноября провести надо, но и земли надо прибавить. Этим законом крестьян удовлетворить нельзя, безземельных и малоземельных он не устраивает, а что касается переселения в Сибирь, то как же может переселяться туда голодный и холодный крестьянин, у которого ничего нет. Так же, или приблизительно так, рассуждали все остальные крестьяне. Все они на разные лады повторяли, что, пока не будут удовлетворены безземельные, до тех пор в России не будет спокойствия^2.

В заседании 22 ноября 1909 г. был принят переход к постатейному чтению проекта. Все пожелания и все формулы перехода, внесенные различными фракциями, были отклонены, в том числе и формула кадетской фракции, в которой указывалось, что указ 9 ноября, изданный с нарушением статьи 87, противоречит интересам малоземельных и малосостоятельных крестьян, препятствует правильному разрешению земельного вопроса и тормозит правильное землеустройство крестьян, закрепляя вредную в хозяйственном отношении форму чересполосно-лично-общинного владения.

Из отдельных статей наибольшие прения вызвали первые статьи закона начиная с первой, которая в редакции комиссии гласила, что общества и селения, у коих не было общих переделов со времени наделения их землею или же в продолжение 24 лет, предшествовавших изданию настоящего закона, признаются перешедшими к наследственно-участковому владению. Статья эта вызвала целый ряд возражений и указаний на то, что она закрепляет фактическое владение и что отсутствие переделов в течение 25 лет еще не означает фактического перехода к личной собственности. К статье был внесен целый ряд поправок, но они не были приняты. Жажда как можно скорее разрушить общину и насадить хуторское хозяйство привела к тому, что даже очень скромная поправка октябриста Гузя, выражавшая пожелание, чтобы на местах при применении указа 9 ноября со стороны подлежащих учреждений не было никаких понуждений как к выходу из общины, так и к расселению на хутора, была отклонена большинством октябристов и правых^3.

Обширные прения вызвала и статья 2, в которой говорилось, что в упомянутых в статье 1 обществах и селениях участки, состоявшие ко времени издания настоящего закона в бесспорном постоянном пользовании отдельных домохозяев, признаются личной их или общей с боковыми родственниками собственностью. В данном случае спор шел, по существу, о существовании так называемой семейной собственности, и наиболее решительным противником этой семейной собственности, якобы отдающей все взрослое крестьянское население в опеку своим детям, выступил товарищ министра внутренних дел Лыкошин, защищавший указ 9 ноября в Думе. Правительство, заявил он, считает принятие принципа личной собственности безусловно необходимым и думает, что если бы была введена семейная собственность, то это было бы худшим игом, чем иго общины. В защиту этой же статьи, доводившей принцип личной собственности до крайности, выступил и П. А. Столыпин, доказывавший, что надо дать крестьянину власть над землей, надо избавить его от кабалы отживающего общинного строя. Отстаивая личное право домохозяина распоряжаться землей, Столыпин говорил, что, когда мы пишем закон для всей страны, надо иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых^4. Что правительство и сделало, проведя в порядке статьи 87 закон 9 ноября. И свою речь П. А. Столыпин закончил словами: «Применением к земле личного труда и личной собственности необходимо поднять нашу обнищавшую землю, так как земля — это залог нашей силы в будущем».

К статье 2 была внесена целая масса поправок, и было даже предложение произвести по ней поименное голосование. Но все поправки были отклонены, и статья 2 была принята в редакции земельной комиссии.

Из остальных статей проекта наибольшие прения вызвали статьи 2–5 отдела 3, в которых шла речь о закреплении за выделяющимся излишков земли, находящихся в его владении, сверх причитающихся ему разверсточных единиц^5. После прений была принята редакция, предложенная Дмитрюковым (октябристом), совершенно уничтожавшая всякую оплату излишков и действительно обездоливающая иногда общину в пользу отдельного крепкого мужика. Редакция статьи 2 отдела 3, предложенная Дмитрюковым, гласит: «За домохозяином, заявившим требование о выделе, укрепляются все участки общинной земли, состоящие ко времени подачи заявления в его бесспорном, постоянном (неарендном) пользовании».

Дальнейшие статьи проекта не вызвали уже столь обширных прений, и первое постатейное чтение было закончено 4 февраля 1909 г.

Дополнение к закону 9 ноября, внесенное Министерством внутренних дел и трактовавшее об ограничении скупки наделов со стороны отдельных лиц, обсуждалось 20–21 февраля 1909 г. Ограничение было установлено в размере шести высших или указных наделов (по Положению 1861 г.), а в тех местностях, где эти наделы не существуют, в размере 25 десятин. Все поправки отклонялись.

Второе постатейное чтение закона началось 21 апреля 1909 г. и шло с такой быстротой, что 24 апреля того же года проект был окончательно принят во втором чтении. С большими трудностями, после очень долгой и упорной борьбы, оппозиции удалось, взамен статьи 2, принятой в первом чтении в редакции Дмитрюкова, устанавливавшей сохранение за домохозяином, выделившимся из общины, участков общинной земли, состоявших в его бесспорном пользовании, без всякой доплаты за излишки, восстановить статьи 2–5 первоначального текста земельной комиссии. Предложение о восстановлении этих статей было сделано Шингаревым. По проекту комиссии излишек земли, находящейся в пользовании выделяющегося домохозяина, укрепляется за ним лишь при условии уплаты обществу стоимости этого излишка по цене, определяемой по взаимному соглашению, а в случае недостижения такого — по оценке, устанавливаемой волостным судом; если же выходящий из общины домохозяин отказывается от оплаты излишка, то таковой поступает в распоряжение общества.

Это была единственная победа оппозиции, во всех же остальных частях проект остался в том виде, в каком он прошел в первом постатейном чтении.

В подходе к общине Столыпин-законодатель допустил непростительную односторонность, если не сказать пристрастность. Ведь для того, чтобы сохранить общину там, где желает само крестьянство, надобно было, не ограничиваясь общими заявлениями, принять специальные законы об этих артельных земледельческих союзах, ввести их (с точки зрения права и хозяйствования) в общегосударственные системы. Словом, позаботиться об устройстве крестьян-общинников так, как это было сделано в отношении хуторян. Вопрос о разработке такого закона о земледельческих союзах (общинах), как свидетельствует мемуарная литература, действительно был поставлен в Совете министров, была начата работа по подготовке этого закона. Но он так и не вышел из министерских канцелярий и в Думу не поступил, после гибели Столыпина к нему уже не возвращались. В этом сказалась не только бюрократическая волокита, но и другие более важные факторы — а именно связь преобразования общины с такими вопросами, как закон о волостном земстве, местном суде, о кооперативе, о ликвидации института земских начальников. Этот аграрно-крестьянский комплект проблем затрагивал основы жизни. «Солью русской земли» называл крестьянина и сам Столыпин. На эти перекосы в деятельности Столыпина как законотворца и обратила внимание оппозиция. Что же положительного в аграрной программе оставалось у правительства? Оставалось, восклицал Милюков, разрушение общины по принципу: богатым прибавится, у бедных отнимется^6. Но ведь это ставка на сильных, что признавал и сам премьер. Трудно согласиться с Милюковым и его однодумцами, что ставкой на сильных, созданием хуторов отвлекалось внимание крестьян от раздела помещичьей земли, но они, критики Столыпина, были правы, что вбивался клин между бедными и зажиточными крестьянами, что создавался класс крепких хозяев, призванных подпереть, а в чем-то и заменить хиреющие ряды «государевых служилых людей» (дворян-землевладельцев насчитывалось тогда около 130 тысяч, большей частью это были мелкие поместья).

Закон о хуторах, введенный в жизнь авторитарным приемом, был утвержден при незначительном думском большинстве. Кадеты и левые голосовали, естественно, против; прения в Думе — и это их основное значение, показали, что закон вводится помимо желания большинства крестьян. В Государственном Совете — где полностью отсутствовали как крестьяне, так и рабочие — этот закон прошел без сколько-нибудь существенных возражений. Как заявил член Совета М. В. Красовский, докладывая итоги работы земельной комиссии на общем заседании Госсовета, утверждение личной собственности на землю «должно воспитывать в русском крестьянстве то, чего ему недоставало до сих пор, — уважение к чужой собственности». Члены Совета, защищая законы Столыпина, уверяли, что «хуторяне, кулаки и мироеды, люди трудолюбивые» и хорошо, что к ним переходит земля «от крестьян слабых, от крестьян, пропивающих свои земли»7. Государственный Совет принял одобренный Думой закон с поправкой, что перешедшими к единоличному хозяйству считать крестьянские общества, где передачи не было с момента наделения землей, что относило сроки ко временам осуществления «великой реформы» 1861 г., срок же в 24 года, предложенный Думой, отвергался. Конкретный срок наделения землей (последний передел) подлежал специальному определению в каждой местности. Фактически это делало местное начальство по своему усмотрению. Таким образом, обсуждение закона, введенного в силу Столыпиным три года назад, не внесло существенных изменений в законопроект и не повлияло на ход реформы. Император подписал законопроект, одобренный обеими палатами, и он стал законом.

Через год, 29 мая 1911 г., государь утвердил еще один столыпинский законопроект, одобренный обеими палатами. При его обсуждении в Думе повторялась та же ситуация, как и в случае с проектом о хуторах, выступали те же лица, приводились те же доводы. Из материала прений следует отметить заключительные выступления П. Н. Милюкова. От имени фракции народной свободы он заявил, что его фракция, признавая важное значение землеустройства в деле улучшения крестьянского хозяйства, приняла самое деятельное участие в обсуждении этого проекта. При первом постатейном чтении внесенные фракцией поправки были отчасти поддержаны другими элементами Думы и приняты большинством голосов, однако и в первом чтении фракции не удалось добиться самого важного — улучшения состава землеустроительных учреждений. Внесенные вновь при третьем чтении проекта поправки, относившиеся к организации землеустроительных комиссий, были вновь отвергнуты Госдумой. В том виде, в каком проект окончательно был принят Думой, он служит не экономическим потребностям улучшения крестьянского землепользования, а политическим целям насаждения индивидуалистических воззрений на поземельную собственность. При таких условиях фракция народной свободы при всем своем сочувствии к закону о землеустройстве при правильной его постановке вынуждена будет голосовать против проекта^8. Вместе с кадетской фракцией голосовала против проекта и крайняя левая.

Согласительный доклад по проекту о землеустройстве был доложен в заседании 10 мая 1911 г. Наиболее существенные изменения, введенные Госсоветом в проект, заключаются в следующем: Госсовет признал, что, при постановлении большинства о переходе от общинного владения к подворному, общинники не обязаны разверстать свои участки на отруба, как то постановила Дума. Госсовет ввел в состав губернских землеустроительных комиссий губернского предводителя и разрешил обжаловать постановления уездных землеустроительных комиссий в Правительствующий сенат. С этими изменениями законопроект в том же заседании был принят и в том же году стал законом.

Земельный вопрос в Госдуме возникал еще неоднократно при рассмотрении смет главного управления земледелия и землеустройства и по поводу целого ряда отдельных проектов.

При обсуждении сметы канцелярии главноуправляющего земледелия было внесено несколько формул. Умеренно правые требовали скорейшего преобразования главного управления в самостоятельное министерство сельского хозяйства. В формуле фракции кадетов говорилось, что широкие мероприятия правительства в области землеустройства могут дать полезные результаты лишь при условии надлежащей организации землеустроительных учреждений, требующей широкого участия в них непосредственно заинтересованного в деле крестьянского населения, что землеустроительные меры не должны ни заменять, ни отодвигать на второй план мер по расширению крестьянского землевладения и по улучшению техники крестьянского хозяйства и что землеустройство в современной его постановке не согласовано с интересами наиболее нуждающейся в земле и денежных средствах части крестьянского населения. Формула фракции кадетов была отклонена и принята формула умеренно правых, одобренная правительством.

По смете департамента земледелия бюджетной комиссией была внесена формула, в которой выражались пожелания об учреждении при центральном управлении ведомства коллегиального выборного органа, который являлся бы представителем местных интересов сельского хозяйства, о развитии местных управлений земледелия с привлечением к участию в них представителей земств и сельскохозяйственных обществ и о создании общедоступной широкой организации сельскохозяйственного и мелиоративного кредита. Это важное предложение кадетской фракции защищал Шингарев, который говорил о необходимости широкого развития кооперативного начала и поддержки общественной и частной инициативы в деле сельскохозяйственных коопераций, о необходимости поставить мелиоративные работы в тесную связь с действительностью местных органов самоуправления по улучшению условий сельского хозяйства и об удовлетворении крестьянского хозяйства организацией мелкого и мелиоративного кредита. Формула эта была отклонена, и была принята формула бюджетной комиссии^9. Аналогичные предложения вносились при удобном случае, например в прениях по бюджету, многократно и всегда безрезультатно.

Борьбу по аграрному вопросу Милюков позже в мемуарах определил как главное в деятельности Третьей Думы: «На конфликте по аграрному вопросу было построено само существование Третьей Думы». Кадеты не добились своего, а «непосредственные результаты были ничтожны». Они стремились использовать думскую трибуну для укрепления позиций партии в крестьянской массе. Милюков заявлял, что их выступление против Столыпина своей цели достигло «ввиду отголоска среди крестьянства». Но этот отголосок непосредственно связан с требованием «отчуждения» помещичьих земель — этой стародавней мечты крестьянства, задавленного малоземельем. В своей полемике с премьером кадеты сделали особый упор на насильственное разрушение общины со стороны правительства мерами преимущественно административно-полицейскими. В действиях местных властей такой нажим имел место. Но политический курс премьера его исключал, и Столыпин говорил не единожды: «Закон не мешает общине» там, где сами крестьяне считают «общину лучшим способом использования земли». «Отменяется лишь насильственное прикрепление крестьянина в общине, уничтожается закрепощение личности». Другое дело, что эти декларации в практике работы землеустроительных органов не выдерживались.

Обсуждение столыпинского аграрного закона в Думе продолжалось с 23 октября 1908 г. до 8 мая 1909 г.

Современники, а за ними исследователи отмечали медленный, противоречивый и малоуспешный ход земельной реформы. На хутора и отруба до начала войны было выделено около 5 % всех земель, находившихся у крестьян. В некоторых регионах, например на севере европейской части, у поморов, не знавших помещиков, исконно привычных к артельным формам промысла, реформа осталась мертвой буквой. Так, в Архангельской губернии под хутора ушло 200 десятин, в Олонецкой не было создано ни одного хутора. В коренных великорусских губерниях — «базе империи», выходы составляли от 2 до 5 %. Тоже негусто.

Оппоненты Столыпина из числа кадетов и трудовиков: князь Д. Шаховской, Керенский и др., резонно замечали уже тогда, — а ход жизни, позднейшие исследования ученых подтвердили многое из сказанного еще в начале века, — что сама государственная власть, помещики сделали общину символом экономической отсталости, что в общине главное не переделы земли, а мирское самоуправление, что это не только форма собственности на землю, а образ жизни, традиции и обычаи, проверенные опытом веков. Мужик не хотел становиться собственником (точнее, полусобственником, ибо был в кабале у банка) за счет ущемления своих же односельчан. Трудовики и эсеры утверждали, что крестьяне легко перейдут от общинной к кооперативной форме землепользования, что в кооперации традиционная община, артель обретает новую форму, новую жизнь и этот ход развития экономики на

Кооперативных артельных началах более соответствует крестьянскому складу ума, традиционному образу жизни^10

Видный деятель кадетской партии, член ЦК, яркий публицист Ариадна ТырковаВильямс свидетельствует, что не все политические деятели, в том числе и среди родных ее кадетов, правильно оценили роль и значение кооперативного движения, растущего тогда в России буквально как снежный ком.

Кооперация, пишет А. Тыркова, втягивала миллионы. Они, то есть кооперативные формы, проще, доступнее, понятнее массам, они связаны с их ежедневными нуждами, доступны пониманию каждой бабы. Для книжников это делает кооперацию скучной, для рядового человека жизненной. По ее словам, первым среди кадетов, кто оценил это народное движение, был ее близкий товарищ князь Д. И. Шаховской (университетский однокашник В. Вернадского и братьев Ольденбург). Этот незаурядный ум одним из первых повернул от библиотеки к жизни и старался потянуть за собою партию, тех адвокатов, профессоров, земцев, у которых центром жизни стала Государственная Дума. «Захваченные политической игрой, которая шла в Таврическом дворце, они не видели в кооперации широких возможностей, которые провозглашал Шаховской. А он мечтал втянуть кадетов в кооперацию, связать их наконец с толщей жизни. План был соблазнительный. Одним из важных недостатков партии было то, что она не умела пустить корни вглубь. <…> Его проповедь среди нас не имела успеха. Мы только острили». Подобные книжники-острословы были, конечно же, не только среди кадетов, это была застарелая болезнь интеллигенции, страдавшей неизлечимым пристрастием к отвлекающим теориям, к политической алгебре, когда Россия остро нуждалась в немудреной жизненной арифметике. Влечение к возвышенным абстракциям — это была старая болезнь русского западника, начиная с Герцена, который увидел в диалектике Гегеля алгебру революции. Но не видел и не знал, что происходит в его деревнях, и только на закате дней, «вернувшись к национальному чувству» (слова Достоевского), выдвинул концепцию артельного социализма. Но даже и этот опыт не был книжниками усвоен. Среди крестьян, особенно молодых хозяев, кооперация пользовалась растущим успехом. «У этих новых деятелей, вышедших из глухих углов, была потребность в преемственности в связи с тем, что веками создавал русский народ, что нашло свое отражение в лучших русских людях»11.

А. Ф. Керенский верно замечает в мемуарах, что сутью всех споров в Думе, фокусом которых был аграрный вопрос, был выбор пути развития страны: или Россия пойдет по пути насаждения фермерских и иных частнособственнических хозяйств (по немецкому или французскому образцу), или будет развивать артельные, общинные формы. Идея правительства о поддержке «сильных» противоречила крестьянскому взгляду на жизнь, а с другой стороны, становление правового государства, начатое Манифестом 17 октября, «открывало перед крестьянином новые возможности экономического развития с помощью кооперативной системы, что более соответствовало крестьянскому складу ума»12. По словам экс-премьера Временного правительства: «Именно кооперативное движение, свободно развивавшееся в условиях конституционной России, дало возможность русскому народу и прежде всего крестьянству проявить природную сметку и организаторский талант». Перед Первой мировой войной около половины всех крестьянских хозяйств включилось в кооперативное движение. В Сибири возникали уже не только снабженческо-сбытовые кооперативы, крестьяне «на паях» строили «предприятия» по сохранению, переработке и сбыту сельхозпродукции (мельницы, маслобойни, крупорушки), их продукция (знаменитое сибирское масло) успешно осваивала мировой рынок. Недооценка этих новых перспектив, однобокая ставка «на сильных» были, наверное, стратегическим просчетом Столыпина, и не его одного. Кооперативы, в отличие от фермеров, отрубников льготными кредитами не пользовались, закон не помогал им окрепнуть и занять свое место в народном хозяйстве страны, принятый Думой третьего созыва закон о кооперации застрял в Государственном Совете и получил добро только при Временном правительстве.

Задержка закона о кооперации, вето Госсовета на закон о волостном земстве, о самоуправлении церковных приходов (о чем будет сказано ниже) не позволяли крестьянину свободно по-своему вести хозяйство, вольно жить. Его все еще «опекали господа», сверху насаждали силою милые им, но мужику постылые формы жизни.

Выступая в Государственном Совете 15 и 26 марта 1910 г. в защиту аграрной реформы, Столыпин говорил, что за три года ее действия шестая часть бывших общинников уже перешла к личному землевладению, что в их распоряжении более 10 млн десятин земли. Это, по его словам, доказывает, что реформа нашла «горячий отклик» крестьян — в чем видна «живая неугасшая сила, свободная воля русского крестьянства», которое «переустраивает свой земельный быт по внутреннему убеждению, а не по приказу»13.

Современники великого реформатора, а затем исследователи доказали, что на самом деле главным орудием реформы была как раз не свободная воля, а нажим, а часто — и грубое насилие администрации.

Столыпин допустил еще одну погрешность: защищая хуторян, он оперировал числом лиц, пожелавших выделиться из общины. Но из них лишь четверть получала согласие у общины на выход. И то такое согласие сплошь и рядом вырывали у схода путем грубого давления. Из этой четверти около 10 % взяли свои заявки обратно, убедившись в сопротивлении односельчан. Действительно, «мир — всему голова», как говорят в народе. Если же принять во внимание численность действительно образованных хуторов и отрубов, получивших утверждение от землеустроительных комитетов, то есть прошедших межевание земель, то получаются очень скромные результаты: единоличников было около 1,2 млн хозяйств, у них было 12 млн десятин земли, то есть около 9 % всей надельной крестьянской земли. По регионам хутора больше прививались в западных губерниях, в Нижнем и Среднем Поволжье, и совсем начисто были отторгнуты крестьянами на севере и в центре Европейской России^14.

В широко распространенном убеждении, что аграрная программа Столыпина продиктована Советом объединенного дворянства, которое разделял и отстаивал в Думе Милюков, была односторонняя увлеченность. Речь у Столыпина шла о широких реформах, о ликвидации политического и экономического неравноправия крестьян. При проведении этих реформ Столыпин допустил односторонность, равнодушие к другим аспектам своего плана (земства, просвещение и т. п.). Вообще надобно заметить, что в позиции русской аристократии в аграрном вопросе в думский период наблюдались те же явления и тенденции, как и во времена Александра I. Вспомним, как в «толпе дворян» Пушкин видел освободителей крестьян (имел в виду декабристов). Патриотическая позиция, служение Отечеству («одну Россию в мире видя») позволяли подняться выше чисто сословных узких «помещичьих» соображений, искать общенациональные ценности, то же мы наблюдаем в Думах (всех четырех созывов).

Особенно ярко это проявилось в кадетской партии: в ее составе, в ее руководстве были крупные землевладельцы, первые аристократические фамилии России — князья Рюриковичи, Трубецкие, Долгоруковы, Шаховские, Оболенские и т. д. Однако эта партия единодушно настаивала на отчуждении части помещичьих земель в пользу малоземельных крестьян. Рюриковичи были готовы отказаться от своих земель, от своих привилегий. Пример с кадетами-князьями не являлся чем-то исключительным. На такой же позиции стояли император и некоторая часть членов царской фамилии (хотя и не все).

Как видно из дневника великого князя Константина Константиновича, в июле 1906 г. в Петергофе император пригласил своих ближайших родственников для обсуждения важного вопроса. Император сказал, что в день рождения наследника цесаревича Алексея он хотел бы получить согласие родных на радикальное решение аграрно-крестьянского вопроса.

«Аграрное движение, — значится в записях великого князя Константина^15, — охватившее всю Россию, побуждает его подумать о том, что царствующему дому следует стать во главе уступок земли неимущим крестьянам, уступок, предполагаемых и в (министерствах) государственных имуществ, и в кабинетских владениях, и в насильственном отчуждении частновладельческих земель, решаясь на продажу крестьянам 1,8 млн десятин удельной земли, состоящей у крестьян в аренде». Великий князь Николай Николаевич поддержал императора, к нему присоединилось еще несколько человек. Но энергично возразил великий князь Владимир (именно он ответствен за Кровавое воскресенье). Он заявил, что против уступок, ибо так могут добраться и до головы. Императорская фамилия соглашалась лишь на продажу части удельных земель. Так оно и произошло. Справедливость требует отметить, что земли, переданные императором в Сибири (Алтай, Кулунда), сыграли крупную роль в переселенческом движении: на них поселилось более миллиона крестьян.

Примечания

1 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. Ч. 2. С. 228.

2 Там же. Ч. 1. С. 222, 415, 992, 1246–1251.

3 Там же. С. 1911–2040, 2051.

4 Там же. С. 2001, 2282–2284, 2409.

5 Там же.

6 Милюков П. И. Воспоминания. Т. 2. С. 48–49.

7 Герье В. Второе раскрепощение. М., 1911. С. 126, 159.

8 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 3-я сессия. Ч. 1. С. 2648.

9 Там же. 1-я сессия. Ч. 2. С. 1087–1089, 1115–1116, 1127–1128, 1156; 2-я сессия. Ч. 2. С. 1069.

10 Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 68–69. См. также: ТырковаВильямс А. На путях к свободе. Лондон, 1990. Автор приводит много фактов о кооперативном движении, о деятельности кадетов в Думе.

11 ТырковаВильямс А. Указ. соч. С. 426–429.

12 Керенский А. Ф. Мемуары. 1991. С. 77.

13 Столыпин П. А. Нам нужна великая Россия. М., 1991. С. 248, 252.

14 История СССР. Т. 6. М., 1968. С. 381–383.

15 Из дневника великого князя Константина Константиновича // Красный архив. Т. 45. 1941. С. 126.

Законодательство о рабочих

С Третьей Думой связано принятие законов о социальном страховании. Вопрос этот решался долго и с трудом. Правительство вплотную занялось им еще в январе 1905 г. под прямым давлением рабочего движения, охватившего тогда всю страну. Для разработки проекта закона, как принято, образовали комиссию. Вначале ее возглавил министр финансов и она именовалась комиссией В. Н. Коковцова, затем руководство перешло к товарищу министра торговли и промышленности и ее стали называть комиссией Н. А. Остроградского.

Основы будущего закона, сформулированные В. Н. Коковцовым, могут быть сведены к следующим положениям: организация социальной помощи рабочим под общим надзором правительства путем создания больничных коек из взносов как рабочих, так и предпринимателей, создание на заводах и фабриках специальных органов из представителей труда и капитала «для обсуждения и разрешения возникающих на почве договора о найме вопросов», а также для улучшения быта рабочих предусматривалось сокращение рабочего дня до 10 часов и пересмотр законов, карающих рабочих за забастовки^1.

Кабинет министров одобрил эту программу, а Витте, стоявший тогда во главе кабинета, рекомендовал взять за образец политику Бисмарка в рабочем вопросе, который, своевременно издав страховые законы, взял рабочее движение в свои руки. Витте был известным германофилом, но в данном вопросе он был, конечно, прав, предпочитая «государственный социализм Бисмарка» доморощенной зубатовщине.

Кабинет министров связывал вопрос об улучшении быта рабочих, социальное страхование, прекращение стачек с созданием профсоюзов, заявив, что «необходимо, чтобы рабочие были надлежащим образом организованы и знали точно свои права и обязанности». В комиссии Коковцова уже начали рассмотрение соответствующих законопроектов, подготовленных спецами из Министерства финансов, но работа была неожиданно прервана открытым саботажем фабрикантов, входивших в состав комиссии. Они заявляли, что настолько потрясены падением Порт-Артура и гибелью флота в Цусимском сражении, что не в состоянии продолжать работу в такое время, ибо переживания их «сверх сил обыкновенных людей». В дальнейшем, в связи с учреждением Государственной Думы, правительство приняло решение внести имеющиеся законопроекты на ее рассмотрение, чтобы обеспечить солидную почву для их правильного решения. Во время этой подготовительной работы в комиссии Остроградского (уже при Совете министров) входившие в ее состав представители фабрикантов отказывались брать на себя бремя финансового обеспечения рабочих в случае болезни (до полного излечения), а соглашались лишь на оплату первоначальной врачебной помощи, амбулаторное лечение, но никак не содержание больных в клиниках и здравницах. Со своей стороны чиновники от Министерства внутренних дел предложили установить плотный полицейский контроль за всем этим делом по улучшению положения рабочих, чтобы предохранить социальное страхование, больничные кассы от вредного влияния социал-демократов. Тут был свой резон, ибо речь шла о создании крупных денежных фондов для помощи рабочим и была опасность, что эти суммы пойдут на финансирование не страждущих и немощных, а на нужды революционного подполья.

По-видимому, скорая внезапная гибель первых Дум тоже оказала влияние на сроки принятия рабочих законов. Наконец Совет министров внес их на рассмотрение Думы. Через три года после работы комиссии Коковцова Дума создала специальную комиссию по рабочему вопросу под председательством барона Е. С. Тизенгаузена, крупного фабриканта, члена октябристской партии. Тизенгаузен при рассмотрении проектов и материалов к ним настаивал на установлении полицейского контроля за всем делом, а также энергично поддерживал и предложение фабрикантов, о котором шла речь выше. Но члены думской комиссии от кадетов и трудовиков оспорили действия своего председателя, настаивая на снятии статей о полицейском контроле (депутаты иронично называли их «полицейскими новеллами») и на сохранении в проекте статей, обязывающих предпринимателей брать на себя оплату рабочих в период их клинического лечения.

Депутаты от кадетов справедливо говорили, что если по-государственному не решать рабочий вопрос и не заставить заводчиков и фабрикантов «пойти на некоторые жертвы», то рабочие пойдут на баррикады. Эти замечания нашли поддержку депутатов-трудовиков, которые потребовали охватить социальным страхованием не только индустриальных рабочих, но и строительных и сельскохозяйственных. Обсуждение в Думе затянулось. Только осенью 1911 г. началось на пленарных заседаниях Думы постатейное обсуждение законопроектов. Все поправки, внесенные в комиссии кадетами и трудовиками, были на пленарных заседаниях голосами октябристов и правых отклонены. Но тут сказало свое слово правительство. По его требованию вопрос решили «по-государственному». В законе сохранили правительственную редакцию статей, обязывающих предпринимателей оплачивать расходы до полного излечения больных.

Наконец, в январе 1912 г. страховые законопроекты были приняты Думой и поступили на рассмотрение верхней палаты. Государственный Совет одобрил их в мае 1912 г., и с июня они начали действовать.

В оценке страховых законопроектов, на принятие которых ушло семь лет, среди современников, а позже исследователей наблюдается большой разброс мнений. Одни считают, что Россия приняла самое передовое, небывалое в мире социальное страхование, другие — что страховые учреждения были отданы на произвол чиновников и полицейских. Истина, по-видимому, где-то между этими крайними суждениями. Для того времени эти законы были явлением неординарным и могли послужить неплохой основой для полного решения рабочего страхования, во всяком случае, это был крупный шаг в правильном направлении.

Прежде всего, следует при оценке этих решений правительства, получивших одобрение обеих палат (случай редкий в тогдашней практике законодательства), отметить, что новые законы отменяли все прежние решения властей по рабочему вопросу. Конечно, страхование рабочих от несчастных случаев охватило только индустриальных рабочих, то есть занятых на предприятиях фабрично-заводской, горной и горнообрабатывающей промышленности; они не распространялись на строительных и сельскохозяйственных пролетариев, а также на ремесленников и наемный персонал сферы услуг. Подсчитано, что под действие закона подпадало где-то около шестой части рабочих, лиц наемного труда. Закон обеспечивал пострадавшим получение пособия в размере двух третей заработка.

Для выплаты этих пособий учредилось специальное учреждение — страховое товарищество (общество), которое создавали предприниматели определенного района, привлекшие соответствующих специалистов (агентов по соцстраху, врачей и пр.). Эта мощная организация не только ограждала, обеспечивала нужды пострадавших, но и помогала противостоять против произвола одинокому пролетарию, получившему увечье.

Страховое товарищество распоряжалось всем денежным фондом, образуемым из взносов как самих рабочих, так и предпринимателей. Вводилось обязательное страхование рабочих, их взносы и составляли так называемые больничные кассы, но закон обязывал и предпринимателя вносить свою долю в больничную кассу; она должна была составлять не менее двух третей от общей суммы рабочих взносов. Каждый рабочий отчислял от своего заработка примерно около 2 %. В случае болезни рабочий получал пособие, составляющее до двух третей его зарплаты в течение полугода. Предусматривались также пособия работницам по беременности: до двух третей зарплаты на месяц после родов. В случае смерти кормильца семья получала пособие, равное месячному заработку усопшего.

Фактическим распорядителем денежных фондов соцстраха являлся хозяин предприятия, касса находилась в его руках на тот случай, чтобы забастовщики не смогли превратить больничную кассу в стачечный фонд. Общее собрание членов больничных касс законом не предусматривалось, оно было заменено собранием уполномоченных от персонала, которое работало под председательством хозяина предприятия. Создавалось правление кассы из нечетного числа членов, причем перевес в один голос имели представители рабочих перед «хозяйской стороной».

Но пожалуй, самое главное состояло в том, что дело социального страхования ставилось под плотный контроль правительства. Оно действительно решалось «по-государственному». Во главе этой системы больничных касс страховых обществ, собраний уполномоченных и пр. ставился Совет по делам страхования, работавший под председательством министра торговли и промышленности. Он был задуман как всероссийский контрольный орган, призванный обеспечить соблюдение разумного компромисса между интересами труда и капитала, соблюдения общегосударственных нужд. На местах, в губерниях создавались губернские присутствия этого Совета по делам страхования, на них председательствовал губернатор и членами присутствия являлись прокурор окружного суда, жандармский начальник, управляющий казенной палаты, врачебный инспектор, старший фабричный инспектор, окружной старший горный инженер, а также по одному представителю от губернского земства, городской Думы и по два представителя от предпринимателей и от больничных касс. Иными словами, решения принимались губернским высшим чиновничеством. Но было ли оно полностью беспристрастным? Во всяком случае, говорить о полной самостоятельности страховых учреждений вряд ли возможно.

Все вышеизложенное дело, затянувшееся на семь лет, все же свидетельствует, что и трудные проблемы можно было решать по-государственному, достигать разумного компромисса путем организации делового сотрудничества всех структур, всех ветвей власти: Совета министров, соответствующих министерств с одной стороны и обеих палат русского парламента с другой.

Определенный вклад в благополучное решение этого вопроса внесло создание в период Третьей Думы «Совещания членов Государственного Совета и Государственной Думы, интересующихся работами обеих палат в области промышленности, торговли и финансов». В совещании работали депутаты, выражавшие интересы крупных предпринимателей «новой волны» типа Морозовых и Рябушинских, умевших пойти на некоторые жертвы ради соблюдения и защиты общегосударственных нужд. Дело социального страхования получило затем свое развитие при Временном правительстве.

Справедливость требует отметить крупную роль В. Н. Коковцова в разработке и принятии рабочего законодательства, им были сформулированы «по-государственному» еще в 1905 г. основные принципы, он же обеспечил прохождение этих законов через обе палаты уже в качестве премьера. Он умел находить общий язык с Советом съездов промышленности и торговли, всегда настаивал на «совместной дружной работе правительства, законодательных учреждений и общественных организаций». Но одновременно Коковцов сумел учесть как важный фактор национальной жизни рабочее движение и понять справедливость, законность рабочих требований. Он опротестовал наложение штрафов («за прогул») на участников первомайских демонстраций. Он «глубоко разошелся» с министром внутренних дел Макаровым по делу о Ленском побоище, обеспечил как премьер объективное расследование всех обстоятельств этой трагедии, глубоко потрясшей страну, и сам вышел на трибуну Думы, чтобы ответить на депутатские запросы по этому делу.

24 октября В. Н. Коковцов выступал в Думе по просьбе министра торговли и промышленности С. И. Тимашова в связи с обсуждением вопроса о рабочем страховании. Он впервые выступал в Думе как председатель Совета министров, заменивший на этом посту П. А. Столыпина. «Тема была благодарная, — вспоминал Коковцов, — хотя осложненная частичным несогласием с правительственным законопроектом особой комиссии Государственной Думы. Многие особенно аплодировали, но успех по существу я имел большой, и вместо ожидавшегося Тимашовым провала дело прошло благополучно в полном согласии с правительственным законопроектом»2.

Это выступление и последовавшая затем речь в Думе по финскому вопросу (премьер защищал первенство общеимперских законов перед местными финскими, необходимость компенсации за освобождение финнов от службы в имперской армии), и особенно его речь с признанием роли земств в борьбе с последствиями недорода в ряде губерний, обеспечили новому премьеру «очень хорошее положение в Думе», они вызвали лестные отзывы императора, особенно финская речь премьера, от которой, как выразился Николай II, «веет истинно русским достоинством». Но одновременно Коковцов стал объектом нападок со стороны «Нового времени», со страниц которого не переставая его обвиняли в том, что он служит не императору, не отечеству, а Думе и Гучкову. Всегда трудно защищать правое дело, но иного пути к справедливости не дано.

Социальное страхование рабочих, проведенное через Думу В. Н. Коковцовым, оказалось недостаточным, чтобы предотвратить новую волну рабочего движения, начавшегося в том же 1912 г. В начале апреля на Ленских золотых приисках была расстреляна забастовка рабочих. Власти попытались свалить всю вину на самих «смутьянов», но левые партии располагали собственной информацией о гибели около двухсот рабочих, расстрелянных по приказу жандармского офицера. В Думе резко поднялось настроение. Левые фракции внесли спешный запрос правительству, отвечая на который министр внутренних дел Макаров полностью одобрил действия местной администрации и произнес самоуверенно необдуманно: «Так было — так и будет». То есть и далее любые попытки «бунтовать» будут беспощадно подавляться. Это заявление произвело на Думу, на общественность «ошеломляющее впечатление». Забыли Распутина, забыли текущую работу, приостановили работу (думских) комиссий и заседания общего собрания, вспоминались дни Первой и Второй Дум, все свелось к Ленскому расстрелу, вспоминает премьер^3.

Положение спас премьер В. Н. Коковцов. Получив дополнительную, более объективную информацию, он договорился с председателем Думы М. В. Родзянко, что депутаты сделают новый запрос и отвечать на него будет другой министр, который заявит от имени председателя Совета министров, что ввиду противоречивых сообщений о ленских событиях правительство направит на Лену специальную комиссию и Дума может включить в нее своего представителя. Во главе комиссии, выезжающей на Лену, был поставлен член Государственного Совета, бывший министр юстиции С. С. Манухин, от Думы с нею выехал депутат, лидер трудовиков А. Ф. Керенский. С этого события и началась его широкая общественная популярность. Выступая на процессе виновных в ленской трагедии он произнес обличающие администрацию речи и быстро завоевал популярность. В. Н. Коковцов «резко разошелся» в ленском деле с министром внутренних дел, который вскоре ушел в отставку.

С именем Коковцова связано «спасение Думы». Дело в том, что император, недовольный Думой, особенно ее вмешательством в военный бюджет, разоблачениями с ее трибуны «распутинщины», повелел министру внутренних дел подготовить законопроект о превращении Думы в законосовещательный орган. Узнав об этом, Коковцов уговорил императора отказаться от осуществления задуманного, заявив, что нарушение прав Думы неминуемо будет негативно встречено в парламентах западных государств и может сорвать заключение крупного займа. Как раз в это время Коковцов вел переговоры о заключении огромного по тем временам займа (по миллиарду с четвертью рублей в год в течение 5 лет) на строительство стратегических дорог. Император внял доводам своего «бережливого» минфина и одновременно премьера, и Дума уцелела в качестве законодательного органа.

Но Николай II — этот, по убеждениям многих лиц, близко его знавших, «слабохарактерный» правитель, никогда не забывал «расквитаться» по-своему с премьерами, заставлявшими его хоть однажды в чем-то уступить. Коковцов стал еще одной такой жертвой «слабохарактерного правителя», «обворожительного» царя. В начале 1917 г. Коковцов был отправлен с графским титулом в отставку, не спасли и все прежние заслуги.

Примечания

1 См.: Рабочий вопрос в комиссии В. Н. Коковцова в 1905 г. М., 1926. С. 25–27.

2 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. М., 1991. Т. 2. С. 71–73. Ответную телеграмму В. Н. Коковцова на приветствие съезда промышленников см. в газете кадетской партии «Речь» от 11 сент. 1911 г.

3 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 115.

Законопроекты о земстве

Большое место занял в работе Думы (особенно Третьей) вопрос о земстве. В программных документах влиятельных партий (кадеты, октябристы) договорились о широком развитии самоуправления на всем протяжении империи. Ведь в эпоху Великих реформ земства были введены только в 34 центральных (великорусских) губерниях, где преобладающую роль играло русское дворянство.

Земство надлежало сделать подлинно всероссийским. Укрепление земств, с самого возникновения своего рассматривающихся общественностью как «эмбрион русского парламентаризма, народовластия», связывалось думским центром, левой оппозицией, широкими кругами общественности с расширением прав Думы, передачей ей права на образование правительства, упразднением верхней палаты, то есть Государственного Совета, введением «четыреххвостки» и т. д. с реализацией старой мечты 60-х гг. об «увенчании здания» великих реформ введением конституционного представительского строя.

Третья Дума уже с первой сессии стала высказывать пожелание о введении земств на Кавказе, в Туркестанском крае, в Ставрополье, в Астраханской, Архангельской, Оренбургской губерниях, в Донецкой области, Сибири, Северо-Западном и Юго-Западном генерал-губернаторствах (Литва, Белоруссия, Украина) и, наконец, в Царстве Польском.

Некоторые из этих предложений, не получив поддержки, не дошли даже до разработки соответствующих законопроектов (спор о введении земств в привисленском крае и литовских губерниях, в Закавказье, а также в Архангельской губернии). Здесь полностью отсутствовал «дворянский» элемент, а поморов — наследников Новгородской вольности — бюрократы страшились.

По другим регионам работа шла более успешно. Причем разработку соответствующих законопроектов брало на себя правительство, точнее, Министерство внутренних дел, а в случаях с казацкими регионами (Дон, Северный Кавказ, Сибирь, Урал) изъявляло желание соучаствовать в деле и военное министерство.

Внесенные правительством законопроекты были приняты в 1908 г. Думой по Астраханской, Ставропольской, Оренбургской губерниям и Донской области (но в казачьих землях земств не было введено).

При обсуждении законопроектов в Думе высказывалось пожелание (социал-демократов) о введении всеобщего избирательного права («четыреххвостка») при выборе в земские органы всех уровней, но оно не получило необходимой поддержки, и предложение о реформе земской избирательной системы застряло в думской комиссии. Бурные прения вызвало предложение октябристов о предоставлении права одной курии выбирать для себя гласных из состава другой. Фактически, как вскрыли прения, речь шла о предоставлении дворянству призывать к себе в услужение «профессионалов» из свободных профессий интеллигенции (прежде всего юристов) вне зависимости от их партийной принадлежности. Родичев и здесь не упустил случая блеснуть, открыто заявив, что речь идет исключительно об усилении привилегии дворянства: «Дворянам трудно стало фактически осуществлять свои привилегии, так как не хватает дворян для гласных. Тогда говорят, дайте дворянам право выбирать и из других сословий своих представителей, дайте им право заменять себя господскими мужиками. Это есть политика акта 3 июня; это есть отречение от тех начал совести, которые должны были бы иметь люди, написавшие на своем знамени 17 октября»1.

По инициативе сибирских депутатов был внесен и законопроект о введении земства в Сибири, причем представитель правительства высказался против проекта и заявил, что правительство не принимает на себя разработку такого проекта. Проект был признан желательным, разработка его была передана в комиссию по самоуправлению. По докладу Н. В. Некрасова проект в 5-й сессии в том виде, в каком он был выработан комиссией, был принят, причем представитель правительства, признавая проект технически хорошо разработанным, от всякого участия в его обсуждении отказался, так как правительство с ним не согласно в принципе. Принятые Думой законы о расширении земств поступили в верхнюю палату.

Госсовет отверг проект о введении земства в Сибири, против которого высказалось правительство, а что касается введения земских учреждений в губерниях Астраханской, Ставропольской и Оренбургской, то Госсовет везде повысил вдвое земельный ценз, дающий право участия в выборах гласных, и исключил статьи, дававшие право, при соблюдении некоторых условий, занятия выборных земских должностей и нецензовикам. Дума была вынуждена согласиться с этими изменениями, дабы проекты могли стать законами.

Законопроект о введении земства в Сибири и на Севере европейской части страны возник по собственной инициативе Думы, разработку его приняло на себя Министерство внутренних дел, а затем всячески затягивало дело, ссылаясь на подготовку общего закона о земстве. Думская инициатива была погребена в канцелярских дебрях. Такова была печальная судьба этой, да и не только этой, законодательной инициативы Думы. Законопроект о введении земства в Сибири был введен в действие только после падения монархии, Временным правительством. Но было уже поздно.

Ставший знаменитым проект о введении земства в шести западных губерниях, вызвавший применение статьи 87 Основных законов и громкий конфликт П. А. Столыпина с Советом и, в скрытом виде, с императором, явился результатом внесенного в Государственный Совет проекта об изменении порядка отбора членов Госсовета от девяти западных губерний. Проект был вызван желанием укрепить свое влияние в Совете, заменив польских дворян, представителей Западного края, своими сторонниками, «истинно русскими людьми». В ходе прений было высказано пожелание о введении земств в этом регионе с тем, чтобы «интересы русского населения были вполне охранены». П. А. Столыпин буквально ухватился за это предложение, как нельзя лучше соответствующее его политической стратегии, и обещал незамедлительно от правительства такой закон подготовить.

Во исполнение этого обещания П. А. Столыпина осенью 1909 г. правительство внесло законопроект о введении земства, но только не в девяти, а в шести западных губерниях; в тех же губерниях, как Виленской, Ковенской и Гродненской, при всем желании найти русских землевладельцев в достаточном количестве не было возможности, и правительство предпочло лишить эти три губернии самоуправления, чем предоставить его в руки большинства местного населения, поляков и литовцев^2.

Защищая и обосновывая проект, премьер ссылался и на историю, и на личный опыт, говорил, что «выносил в душе идею со времени первой юности», в качестве помещика северо-западного края, «которому отдал лучшие свои годы». Идея у него состояла в том, чтобы «устранить поглощение польским элементом русского крестьянства в избирательных собраниях». Методом и послужила «идея» искусника Крыжановского (товарища министра внутренних дел, готовившего большинство документов для Думы) так растасовать избирателей по «куриям», чтобы доставить перевес любому угодному властям кандидату. «Курия» из классовой или групповой должна была стать «национальной». Столыпин утверждал, что после крестьянской земельной реформы это будет важнейшим его нововведением. Он сделал этот вопрос своим личным вопросом и провел его через Совет министров. В новой системе все избиратели делятся на курии, русскую и польскую, причем выборы гласных производятся отдельно как от той, так и от другой курии. Количество гласных каждой курии исчисляется по своеобразному и сложному сочетанию количества имущества с количеством населения той и другой национальности. При этом все русское население (включая, разумеется, белорусов и украинцев), то есть главным образом крестьянская (православная) масса, склоняющая весы в пользу русской курии, дает перевес землевладельцам, так как количество гласных от крестьян установлено минимально, а весь излишек идет в пользу гласных от крупных землевладельцев. Проект не только предоставлял огромное большинство гласных русской курии, но и вменял в обязанность земским собраниям непременно выбирать председателем Управы гласного русского происхождения. Точно так же и большинство членов управы должны были быть русского происхождения, в том числе обязательно заведующий школьным делом, равно как и большинство служащих по вольному найму, заведующих отделами управы и председатель училищного совета.

Думская комиссия по самоуправлению внесла некоторые изменения в проект, как то: увеличивалось количество гласных поляков, сокращено представительство православного духовенства, уничтожена обязательность, чтобы председателем управы было непременно лицо русского происхождения. Но при обсуждении в Думе на пленарных заседаниях значительная часть этих поправок была отклонена. В первом же общем заседании Думы выступил 7 мая 1910 г. с большой речью П. А. Столыпин^3, который поставил резко вопрос, достойна ли правительства роль постороннего зрителя, постороннего наблюдателя борьбы между польской и русской народностями в Западном крае. Премьер сделал экскурс в историю, раскрывая корни преобладания польского землевладения в крае. Премьер говорил о необходимости разграничить польский и русский элемент во время самого процесса земских выборов, установить процентное отношение русских и польских гласных, не только фиксировав их имущественное положение, но запечатлев исторически сложившиеся соотношения этих сил, учесть в будущем земстве роль православного духовенства и дать известное ограждение, законодательную опору правам русского элемента в будущих земских учреждениях. «Если невозможно, — продолжал П. А. Столыпин, — „минимальное участие“ русского элемента в земстве, то лучше тогда от введения земства отказаться. Вот почему правительство и предлагает отсрочить введение земства в трех губерниях Виленского генерал-губернаторства». Вся трудность заключалась, однако, в том, что и в «западных» губерниях (в том числе и украинских) польское землевладение преобладало.

Проект Столыпина вызвал в Думе резкие возражения, указывалось, что его реализация приведет не к дружескому единению, а к раздуванию межнационального соперничества и открытой межнациональной вражде. Правые указывали, что пример «юго-западных земств», устроенных на антидворянских началах, будет дурным примером и для великорусских губерний — это был, пожалуй, самый решающий аргумент всех высказываний правых в прениях, как в Думе, так позже и в Совете. Кадет Родичев прямо обвинил премьера в ненависти не только к полякам, но и к русскому народу. Польский помещик, говорил Родичев, может угнетать белорусского мужика потому, что вообще помещик может угнетать мужика, и если бы в среде руководителей правительства были патриоты, то им бы следовало позаботиться о том, чтобы русского крестьянина не мог угнетать никакой помещик, а не только польский, и продолжал: «Объявляя борьбу польской культуре, вы объявляете войну культуре вообще». Останавливаясь на организации земских выборов, Родичев указывал, что, так как русских земледельцев в западном крае мало и большинство их на выборы не явится, то возникнут наследственные гласные, нечто вроде «пэров западнорусского земства»4. Надобно заметить, что Родичев использовал аргументацию, выдвинутую ранее Герценом и Огаревым, поклонником и знатоком творчества которых он являлся (в 1911 г. он возглавил Герценовский именной комитет).

А. И. Шингарев, другой «златоуст» партии народной свободы, в своей речи охарактеризовал ту русскую «государственность», которую собирается насадить правительство путем создания западнорусского земства. «Это та государственность, — говорил он, — которая, надавав обещаний, считает возможным их не исполнять, та государственность, которая приводила и к Севастополю, и к Цусиме, и к Мукдену; та государственность, которая отзывается тяжкой болью в каждом сердце истинно любящих свою родину, которая разжигает национальную ненависть, которая стравливает народы единой России один против другого, которая не брезгует провокацией. Эту государственность мы отрицаем и будем отрицать всегда. Эта государственность ведет к тому, что так ярко и сильно характеризовал Хомяков: „В судах черна неправдой черной и игом рабства клеймена, безбожной лестью тлетворной и лени мертвой и позорной, и всякой мерзости полна“. Эта государственность привела к Севастополю. Она вас приведет к новому Севастополю»5.

12 мая проект был принят в первом чтении (106 против 170), и Дума перешла к постатейному обсуждению, ограничив выступления 10 минутами.

В ходе прений была отклонена поправка об увеличении гласных от крестьян, принята поправка об ограничении избирательных прав евреев. Острые дебаты развернулись по вопросу о числе представителей от духовенства (православного). Ораторы оппозиции указывали, что представители духовенства в земстве будут подчиняться исключительно велениям начальства. Да и сами защитники проекта не отрицали того, что введение в земства представителей духовенства преследует политические цели, усиливая защиту общегосударственных и специфических русских интересов.

Правые пытались провести и такие постановления, как обязательность для учителей народных школ быть русского происхождения, как запрещение принимать на службу врачей-евреев, но эти поправки вызвали отпор даже со стороны наиболее националистически настроенных октябристов. Не в кулуарах, а с думской трибуны раздалось предупреждение, что нужно, мол, суп солить, но нельзя пересаливать, иначе он делается противным. Предложение о воспрещении принимать на службу врачей-евреев было отклонено 156 голосами против 107. В окончательном виде проект о земстве в шести юго-западных губерниях был принят 168 голосами против 141 (при повторном голосовании 165 против 139 в заседании 29 мая).

В том виде, в каком проект прошел в Думе (практически без изменений), он стал законом по статье 87 (Основных законов) 14 марта 1911 г. Но добился этого Столыпин с большим трудом. Это была его пиррова победа. Неожиданно для себя в Государственном Совете Столыпин встретил сопротивление, его предложение о создании «русской курии» (а это суть закона) было отвергнуто, и весь проект лишался смысла. Члены Совета (М. Ковалевский, С. Витте и др.) называли деление на «национальные курии» идеей антигосударственной и антирусской.

Столыпин был потрясен. Он навел справки, и оказалось, что два члена Совета, а именно П. П. Дурново и В. Ф. Трепов, «забежали» к государю, истолковав ему проект Столыпина как «революционную выдумку» в пользу «мелкой русской интеллигенции», которой хочется оттеснить от земского дела «культурные и консервативные» (хотя и польские) элементы и «поживиться земским пирогом». Царю это показалось убедительным, и он разрешил своим ставленникам в Госсовете, им назначенном, «голосовать по совести». Столыпин немедленно поехал в Царское Село и поставил царю ультиматум: или он уходит в отставку, или… его противники будут примерно наказаны, а законопроект будет проведен по 87-й статье (для чего Государственный Совет и Дума должны быть распущены на три дня). Царь был «подавлен». Но дать согласие на отставку премьера из-за разногласия с законодательными учреждениями (это же был бы «парламентаризм») он не мог. Но он не хотел и принять условий Столыпина и решил «подумать», ибо его собственное поведение было не честным, не чистым в отношении к премьеру. Император «думал» целую неделю. Положение создалось крайне напряженное. В публике создалось впечатление, что отставка Столыпина неизбежна. В печати, и особенно в правой, свободно раздавались голоса резкого его осуждения. Столыпин «снял перчатки с кулаческой политики», «составил заговор против России». Суворинское «Новое время» вещало, что отставка премьера уже «совершилась». Близкие сослуживцы говорили Столыпину, что государь «никогда не простит оказанное на него давление».

Николай II уступил^6 — но затаил обиду. Противники Столыпина были уволены из Совета в длительный отпуск. Октябристы тотчас же внесли отвергнутый Государственным Советом проект обратно в Думу, но Столыпин предпочел «разрубить узел» в порядке трехдневного (с 12 по 15 марта 1912 г.) роспуска законодательных учреждений и проведения закона по статье 87. 14 марта царь подписал указ о распространении положения о земских учреждениях на Витебскую, Минскую, Могилевскую и Подольскую губернии. Исполнилось и предсказание царя Столыпину, что Государственный Совет и Дума с этим не примирятся. Гучков демонстративно сложил с себя обязанности председателя Думы — «посредника» между Думой и правительством, мотивировав свой уход с председательского места тем, что его роль была основана на взаимном доверии, теперь нарушенном. Четыре оппозиционные фракции в самый день указа о роспуске, 14 марта, внесли запросы о незакономерности указа, Милюков мотивировал этот запрос. Объяснения Столыпина в заседании 27 апреля были признаны неудовлетворительными и его акт — незакономерным. Большинством — 202 против 82 — Дума приняла формулу недоверия. Но это был глас бессильных и бесправных. Ведь Дума по Основным законам была лишена права на отставку кабинета министров в целом или отдельных его членов.

Новым председателем Думы был выбран большинством (кадеты и октябристы) М. В. Родзянко. Послушание Думы было проявлено в том, что думская сессия была насильственно прекращена новым председателем как раз перед наступлением двухмесячного срока, когда по закону Столыпин должен был внести проведенный по статье 87 закон в Думу. А затем Третья Дума просто позабыла об этом своем праве.

Несмотря на достигнутый успех, дни премьера Столыпина были сочтены. Императрица-мать Мария Федоровна с горечью говорила в те дни министру финансов Коковцову: «Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, мы скоро увидим его не у дел». Пуля Багрова лишь ускорила развязку трагедии. Другого Столыпина у Николая уже не нашлось. Шло стремительное снижение деловых, личностных морально-этических достоинств у лиц, входивших в ближайшее окружение государя.

Гибель Столыпина оборвала осуществление намеченных им реформ. Особо губительные последствия имел срыв законопроекта о «волостном земстве», очевидно одном из самых решающих в столыпинском пакете законов. Речь фактически шла о гражданском равноправии крестьян.

Введение земских учреждений — одно из самых крупных достижений «эпохи великих реформ». Но земство тогда ввели только в центральных, великорусских губерниях, и в нем были очень слабо представлены крестьяне, чувствовавшие себя среди «господ» крайне неуютно. Даже после указа 5 октября 1906 г. (по статье 87), расширившего представительство крестьян, они в земствах оставались в меньшинстве. Так, в 1909 г. в 359 земствах (губернских и уездных) было гласных от дворян 5,5 тысячи, от крестьянских обществ — 3 тысячи. Чтобы иметь полное право при выборах в земство, крестьянин должен был иметь не менее 120 десятин земли или имущество свыше 15 тысяч рублей. Этим состоянием владели немногие. Столыпин намеревался сделать земство подлинно всероссийским, то есть распространить его на всю страну, и подвести под земство прочную основу, в лице вольного земства придав ему внесословный характер.

Внесенный правительством (еще во Вторую Думу) проект «О волостном управлении» был переработан в думской Комиссии по местному самоуправлению и в сильно измененном виде рассмотрен уже Третьей Думой. По проекту комиссии вместо волостного управления учреждалось волостное земство, состоящее из волостных земских собраний, избирающих волостные земские управы. Избиратели волостных гласных делятся на четыре категории, по размерам недвижимой собственности. Особую четвертую группу составляли уполномоченные от волостей с общинной формой землевладения. Евреи не пользуются ни активным, ни пассивным избирательным правом. Количество гласных между категориями распределяется соразмерно уплачиваемым суммам земских сборов. Женщины пользуются избирательным правом как пассивным, так и активным, но не могут быть ни членами, ни председателями волостных земских управ. Председатель и члены волостной земской управы могут быть устраняемы от должности постановлением особого присутствия уездного суда; тому же присутствию принадлежит право налагать на них дисциплинарные взыскания. Председатель и члены волостной земской управы вступают в должность без утверждения администрации. Но земские начальники пользуются правом надзора за ними. Смета волостных земств утверждается уездными земскими собраниями. Земские начальники могут опротестовывать постановления волостного земского собрания, не соответствующие закону.

Как видим, проект противоречив. Волостные земства (крестьянское мирское самоуправление) включались в общенациональную систему земств, это был крупный шаг по пути превращения «сеятеля и хранителя» в полноправного гражданина. Но, с другой стороны, крестьянство, его представители ставились под жесткий контроль, зависели от земских начальников, становых приставов и прочего начальства. «Господа», в крестьянском понимании событий, сохранились, равно как и барская «забота» о мужике. Не упразднялась даже должность земских начальников, введенная Александром III.

Обсуждение проекта волостного земства началось 14 февраля 1911 г. Против проекта думской комиссии высказывались только правые, которые заявляли, что авторы стремятся к нарушению справедливых интересов целых классов населения империи, к умалению власти государства. Они указывали также на «дороговизну волостной организации» и возможность наплыва посторонних элементов в волость. Это, конечно, все надуманные аргументы, более откровенными были заявления, что землевладельцы, не только крупные, но и средние, не будут иметь значения в волости, потому что их там попросту нет. Они же участвуют ныне в сельских, мирских сходках мужиков. Переход к постатейному чтению законопроекта был принят в заседании 21 марта 1911 г. С принятием законопроекта о волостном земстве возникла бы единая по вертикали и горизонтали, всероссийская система самоуправления, единая система народного представительства на всех уровнях повсеместно.

При постатейном чтении оппозицией была внесена масса поправок, направленных к улучшению проекта, но большинство из них неизменно отклонялось. Не прошла существенная поправка об ослаблении контроля земского начальника, о замене надзора земского начальника надзором уездного члена окружного суда. Большинство депутатов из крестьян, не исключая и правых, при рассмотрении проекта волостного земства голосовали все время за поправки оппозиции.

Фракцией народной свободы было внесено предложение о предоставлении избирательного права всем жителям волости обоего пола, достигшим 21 года и прожившим в пределах волости не менее года. Предложение это было также отклонено.

Та же участь постигла поправку этой фракции, что волостные гласные избираются всем составом избирателей прямым и равным голосованием. Поправки оппозиции о предоставлении женщинам права быть избираемыми на должности председателей и членов земских управ были отклонены. Была отклонена и поправка фракции народной свободы об уничтожении права уездного съезда устранять с должности председателей и членов волостных управ, избранных волостными гласными. С некоторыми поправками законопроект был принят в первом постатейном чтении 22 апреля 1911 г., причем было принято и пожелание о распространении действия проекта на все не земские губернии при введении в них земского самоуправления, и о преобразовании сельского общественного управления на Кавказе на основах рассматриваемого проекта.

При втором постатейном чтении, по предложению прогрессистов, упразднялся надзор земского начальника за действиями волостного земства, но зато была принята поправка Министерства внутренних дел об утверждении уездным земским съездом должностных лиц волостного земства. Во втором постатейном чтении проект был принят в заседании 10 мая 1911 г. и передан в Госсовет, где он, несмотря на хождение крестьян к председателю Совета министров и к председателю Госсовета, оставался нерассмотренным.

Таким образом эта единственная, наиболее существенная с точки зрения крестьянских интересов реформа оказалась неосуществленной. О ней вспомнили лишь после падения монархии и упразднения Госсовета, но было уже поздно.

С введением волостного земства (упразднением земских начальников) теснейшим образом была связана и реформа местного суда. Это понятно, ведь земский начальник обладал по отношению к «крестьянскому миру» не только административными, но и судебными правами. Предложение о реформе местного суда было внесено еще на Второй Думе, по депутатской инициативе была создана комиссия, подготовившая проект закона, его успели даже внести на пленарное заседание, но принять не успели. В Третьей Думе вопрос возник вновь.

Реформа местного суда, говорил ее инициатор, автор законопроекта И. В. Гессен, разрушает суд земских начальников, городских судей, уездных членов окружных судов и волостных судов. Она с корнем вырывает те насаждения, которые были сделаны на почве местной юстиции в 1889 г. Это бесспорный плюс.

Реформа стремится не столько создать новое, сколько воссоздать мировой суд, но в более широком масштабе. Ибо раз уничтожаются волостные суды, то все крестьянское население, все сельские обыватели будут судиться у мировых судей и, с другой стороны, расширяется и общая подсудность мировому суду (по гражданским делам иски до 1000 рублей). Налицо было стремление приблизиться к мировому суду образца 1864 года (см.: Право. 1909. № 45. С. 2411).

У обоих законопроектов о местном суде и волостном земстве, столь тесно связанных, была схожая судьба. Оба встретили сильнейшую оппозицию, с большим трудом прорвались через Думу и застряли в Государственном Совете. Весьма характерно, что противники этих «мужицких» проектов выдвигали возражения процедурного характера, говорили о необходимости широких преобразований всех земских учреждений. Но были и откровенные заявления, что опасно и бесполезно проводить реформы в самых низах общества, где дворянский элемент полностью отсутствует.

С законопроектом о волостном земстве тесно была связана и борьба Думы с правительством и Госсоветом по вопросу об институте земских начальников — этого любимого дитяти Александра III. В конце третьей сессии правительство внесло в Думу предложение о выделении 500 тысяч рублей на увеличение содержания земских начальников. Во время прений депутаты от оппозиции указывали на несвоевременность этой субсидии, ибо земские начальники подлежат упразднению в связи с реформой местного суда и введением волостного земства. Крестьяне-депутаты прямо говорили, что Дума защищает дворян, из которых набираются земские начальники, и не думает о крестьянах. Голосами оппозиции и крестьян — 125 против 98 — ассигновка в 500 тысяч рублей на земских начальников была отклонена.

Проект вновь поступил на обсуждение Думы в четвертую сессию (как возвращенный из Госсовета на основании статьи 49 Учреждения Госсовета). Против проекта вновь высказался А. И. Шингарев. Приняв эту ассигновку, говорил он, вы сделаете двойное зло: вы не улучшите положение дел, вы зря израсходуете народные деньги, и, главное, вы поступитесь достоинством Госдумы. Госсовет, все время тормозя законопроекты, направляя их к вам, неправильно применяя закон, требует вашего не согласия, а подчинения.

Против закона высказались также и крестьяне-депутаты. Докладчик по проекту, октябрист Протопопов, возражая Шингареву, заявил, что «всякое русское сердце, которое любит свой народ, должно поставить земского начальника в то положение, которое ему достойно и присуще по нашему закону». Переход к постатейному чтению законопроекта был принят большинством — 147 против 125. Шингарев тщетно настаивал по крайней мере на исключении ассигновки в 500 тысяч рублей на земских начальников. «Мы с изумлением видим, — добавил он, — до какой степени у вас много охоты сосчитаться с Госсоветом». Законопроект об ассигновке на земских начальников был принят большинством — 150 против 128.

16 марта 1912 г. Дума, по докладу князя Голицына, большинством 104 против 54 снова приняла ассигнование в 837 тысяч рублей на увеличение вознаграждения земским начальникам. Против проекта возражали граф Уваров и другие оппозиционеры, тщетно доказывая нецелесообразность увеличения содержания земским начальникам накануне их уничтожения^7.

Государственный Совет и в важнейшем вопросе о земстве сыграл роль «законодательной пробки». Волостное земство было введено лишь весной 1917 г. Временным правительством. Конечно, «законодательную пробку» можно и следовало вышибить еще в 1911 г. Можно было в этих целях вновь прибегнуть к статье 87 Основных законов, но Столыпина уже не было.

В печальном деле с волостным земством ярко проявился «господский», элитарный характер Госсовета, да и всей политической власти. Преступное промедление с введением волостных земств имело самые пагубные последствия. Крестьянский мир был оставлен вне общегражданской жизни, вне земства, народного самоуправления, был по-прежнему целиком во власти земских начальников, становых приставов, чинодралов — сборщиков налогов, которые и были единственными представителями власти на селе. И никакие стенания «образованного меньшинства», «публики», интеллигенции о тяжкой доле «сеятеля и хранителя земли русской», о долге перед ним не могли закрыть эту пропасть, разделяющую два мира.

Судьба столыпинского пакета законопроектов свидетельствует, что нормальный законотворческий процесс был очень затруднен наличием «законодательных пробок», бесправием Думы, засилием бюрократии (власти канцелярий, присутственных мест), которая часто вставала между верховной властью и простым людом. Исключительные меры, использованные Столыпиным, были в этих условиях вынужденными. И они говорят не столько о властолюбии премьера, сколько о пороках законодательной системы и, следовательно, грубых просчетах «исторической» власти, их породившей. Но премьер был не прав, когда искусственно, вне чрезвычайных обстоятельств (на это Дума не раз указывала) прервал работу обеих палат, это грозило стиранием всяких граней между законом и волюнтаризмом, произволом высших должностных лиц государства. Совет министров при этом становился какой-то самостоятельной инстанцией между законодательными учреждениями и монархом и, по существу, подменял народных избранников. Бюрократия, канцелярия подменяла, пожирала, давила на народное представительство. Не случайно, выступая 1 апреля 1911 г. в Государственном Совете, Столыпин заявил: «Законодательные учреждения обсуждают, голосуют, а действует и несет ответственность правительство»8. Использование статьи 87 возводилось в принцип. Думу практически превращали в совещательный орган, в говорильню. По сути это было движением вспять, отходом к печальной памяти мертворожденной «законосовещательной» Булыгинской Думе. В этом вопросе глава государства, державный вождь шел еще дальше премьера. В 1913 г. Николай II дал указание министру внутренних дел обдумать способ превращения Думы в законосовещательную. Он писал министру 18 октября 1913 г., что пора «обсудить в Совете министров мою давнишнюю мысль об уничтожении статьи (ст. 15. — А. С.) Учреждения Государственной Думы, в силу которой, если Дума не согласится с изменениями Госсовета и не утвердит проекта, то законопроект уничтожается. Это при отсутствии у нас конституции (подчеркнуто царем. — А. С.) есть полная бессмыслица»9.

Характерно, что этот шаг Николая II последовал уже после убийства Столыпина. Позиция его в этом вопросе была иной. Летом 1912 г. Л. Тихомиров обратился к премьеру с запиской, убеждая его взять на себя инициативу возвращения императору полной свободы законодательного творчества и превращения Думы в законосовещательную. Столыпин 9 июля написал: «Все эти прекрасные теоретические рассуждения на практике оказались бы злостной провокацией и началом новой революции»10.

В своей последней публичной речи, произнесенной в Думе^11 27 апреля 1911 г., П. А. Столыпин особо взял под защиту законы о правах старообрядцев, о Западном земстве, об образовании Холмской губернии, суть которых, по его словам, состоит в защите интересов русского населения в западных губерниях, и речь идет не о географическом распространении земства. С политической точки зрения «не было еще на обсуждении Государственной Думы законопроекта более серьезного, чем закон о Западном земстве. В этом законе проводится принцип не утеснения, не угнетения нерусских народностей, а охранения прав коренного русского населения, которому государство изменить не может, потому что оно никогда не изменяло государству и в тяжелые исторические времена всегда стояло на западной нашей границе на страже русских государственных начал». Это была последняя речь Столыпина. 1 сентября 1911 г. он был смертельно ранен в Киеве и там же 5 сентября скончался. Дума и Госсовет почтили память «первого слуги государства», одного из лучших сынов своей Родины.

В последних речах П. А. Столыпина, а еще больше в его действиях просматривается понимание премьером совершенной непригодности созданного «исторической» властью законодательного механизма. Постоянные столкновения Думы с Госсоветом и правительства с обеими палатами толкали его все чаще к использованию статьи 87, к авторитарным методам. Характерен в этом отношении нашумевший конфликт с Госсоветом по вопросу о Западном земстве. Ведь Столыпин добился не только удаления двух своих врагов — Трепова и Дурново, но и назначения по его личному выбору новых тридцати членов Государственного Совета.

И еще один малоизвестный, но многозначительный случай его биографии. Незадолго до гибели он диктует, а затем тщательно редактирует план обширных государственных реформ, намереваясь ввести его в действие по статье 87 в междумское время (после завершения работы Третьей Думы). Столыпин при этом особо рассчитывал на помощь императрицы-матери Марии Федоровны.

План был воистину грандиозен. В разговоре с дочерью, излагая свой замысел, Столыпин говорил, что для подавления революции ему пришлось сжать Россию в кулаке, но теперь этот кулак следует разжать^12.

Проект государственных реформ предполагал учреждение семи новых министерств: труда, местного самоуправления, национальностей, социального обеспечения, исповеданий, обследования и эксплуатации природных богатств. Расходы по их созданию потребовали увеличения госбюджета в три раза, за счет увеличения прямых и косвенных налогов, а также налога с оборота, введения прогрессивного налога с доходов, повышения цен на спиртное и т. д. Предусматривалось введение бессословного земства, снижение в десять раз имущественного ценза, чтобы допустить в земство владельцев небольшой недвижимости. Был подготовлен всеподданнейший доклад. Смерть всему этому помешала.

Примечания

1 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. С. 101.

2 Столыпин начал через Крестьянский банк скупать у польских помещиков земли, передавая их на льготных условиях русским крестьянам, готовя таким путем в ближайшем будущем условия для земства и в этих губерниях.

3 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 3-я сессия. Ч. 4. С. 777. См. также: Столыпин П. А. Нам нужна великая Россия. С. 270–285.

4 Там же. С. 877.

5 Там же. С. 881.

6 В мемуарной литературе есть данные, что решительную поддержку Столыпину оказала императрица-мать Мария Федоровна.

7 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 3-я сессия. Ч. 4. С. 1780; 4-я сессия. Ч. 1. С. 2327–2337; 5-я сессия. Ч. 3. С. 1452–1461.

8 Столыпин П. А. Нам нужна великая Россия. С. 346.

9 Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума. С. 100.

10 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Т. 2. С. 76.

11 Столыпин П. А. Указ. соч. С. 362–363, 367.

12 Бок М. П. Воспоминания о моем отце. М., 1992. С. 346. Дочь Столыпина сообщает, что все бумаги отца были по повелению императора увезены в столицу. План реформ пока найти не удалось. Его содержание передает в своих мемуарах чиновник, помогавший Столыпину. См.: Зеньковский А. В. Правда о Столыпине. Нью-Йорк, 1986.

Страж закона

В области осуществления гражданских свобод — свободы совести, слова, печати, союзов и собраний, и неприкосновенности личности, возвещенных Манифестом 17 октября, Госдуме ничего не удалось сделать, частично потому, что она сама этого не хотела, частично потому, что и в той степени, в которой она пыталась кое-что сделать (к примеру, в области свободы совести), ей помешали или не зависящие от нее обстоятельства, или Госсовет. Третьей Думе неудачи в этом случае следовало ожидать ввиду того, в какое отношение она себя поставила к правительству. О. Я. Пергамент еще во время прений о декларации правительства пророчески сказал, что «на ниве бесправия не зреет колос человеческого достоинства»1.

И Третья Дума, которая все время покрывала незаконные действия правительства, не могла рассчитывать на то, что ее работа в области осуществления гражданских свобод станет нормой закона в условиях, построенных целиком на самом грубом нарушении элементарных основ этих самых свобод.

В этом отношении Третья Дума разительно отличается от своих предшественников, громко требовавших гражданского равноправия, политической амнистии, свободы гражданских прав, уважения человеческого достоинства. Общественность, однако, требовала, чтобы Третья Дума использовала опыт своих предшественников и материалы, ими оставленные в думских комиссиях.

В связи с обсуждением закона о неприкосновенности личности журнал «Право» потребовал, чтобы Дума отдала предпочтение тем проектам, в выработке которых участвовали лучшие русские юристы, воплотившие в них требования правового строя. От Думы требовали, чтобы она встала на защиту закона. Наиболее полно позиция Думы в этих вопросах отразилась, с одной стороны, в протесте против злоупотребления правительством статьей 87 Основных законов. Тут Дума не сдержала эмоций, а с другой — в прохладном ее отношении к правовому ограждению интересов простого люда, прежде всего крестьянства. Эта контрастность достойна особого рассмотрения.

Статья 87, как известно, дает право Совету министров проводить с утверждения верховной власти спешные меры, требующие одобрения законодательных палат, в том случае, когда потребность в такой мере возникает во время перерыва занятий Госдумы. Вопрос о совершенно произвольном и неправильном применении правительством статьи 87 Основных законов оппозиция поставила еще при обсуждении указа от 9 ноября. Между осенней и весенней сессиями 1908–1909 гг., когда Госдума значительно изменила временные штаты Министерства путей сообщения, правительство настояло на отклонении штатов в думской редакции Госсоветом, а во время рождественского перерыва провело эти штаты в порядке статьи 87 Основных законов 20 января 1909 г., немедленно после открытия весенней сессии, кадеты внесли запрос по поводу этого издания.

В запросе указывалось, что статья 87 может быть применена лишь в случаях чрезвычайной необходимости, во время продолжительных перерывов в сессиях законодательных палат. «Превращение предоставленного исполнительной власти полномочия в возможность нарушать явно выраженные законодательными палатами стремления и вводить в жизнь такие временные законы, кои должны быть отвергнуты законодательными палатами, является явно противозаконным злоупотреблением такого полномочия и действием незакономерным»2. В запросе указывалось далее, что временные штаты были проведены вопреки постановлению Думы и в явное нарушение закона, предоставляющего Совету министров право издавать вызываемые неотложной необходимостью законы лишь в моменты перерыва между сессиями Думы, но не во время простой кратковременной отсрочки ее занятий. Как это установилось в практике Госдумы, запрос был передан в комиссию, пролежал там несколько месяцев без движения, а затем, ввиду враждебного отношения к запросу большинства, чтобы не создавать отрицательного прецедента, был снят.

Снимая запрос от имени подписавших его, А. И. Шингарев выяснил мотивы этого шага в заседании комиссии по запросам 19 ноября 1909 г.: «Заявление № 50 снимается из нежелания создавать обратный прецедент согласия Госдумы на тот способ применения 87 ст., который имел место в январе нынешнего (1909) года»3.

Это безнаказанное применение статьи 87 в случаях, явно несогласованных со смыслом и духом статьи, придало, вероятно, немало смелости П. А. Столыпину при применении статьи 87 к проекту земства в шести западных губерниях (см. ранее).

Для нас представляет интерес реакция Думы как правового органа на нарушение правительством закона. Рассмотрим ситуацию. В виде протеста против действий Столыпина А. И. Гучков отказался от поста председателя Госдумы, а 15 марта, в день открытия заседания Думы, было внесено четыре запроса: октябристами, прогрессистами, фракцией народной свободы и социал-демократами. Все эти запросы разнились только своими резолютивными частями, но все они признавали наличие нарушения статьи 87 Основных законов, ввиду отсутствия чрезвычайных обстоятельств, вызывающих необходимость принятия такой меры, и других, указанных в законе, условий. Октябристы запрашивали: чем руководствовался председатель Совета министров, представляя на высочайшее утверждение проект указа о введении земства в шести западных губерниях. В запросах же других фракций было прямо указано на явную незакономерность деяний П. А. Столыпина^4.

По всем запросам была заявлена спешность. Спешность была принята почти без прений, и Дума немедленно перешла к обсуждению запросов по существу. Запрос октябристов обосновал С. И. Шидловский, который очень подробно остановился на анализе статьи 87. «Если, — говорил он, — признать чрезвычайным обстоятельством вотум Госсовета, то ведь это обстоятельство возникло не во время перерыва занятий законодательных учреждений, а до него; помимо того, вотум одной из законодательных палат ни в коем случае не обладает свойствами чрезвычайных обстоятельств, и, следовательно, в данном случае есть явное нарушение статьи 87, так как проведен в жизнь закон, не получивший одобрения обеих палат. Самая мера введения земства не имеет того чрезвычайного характера, который оправдывал бы проведение ее в жизнь даже во время нормального перерыва законодательных учреждений. Напротив, этот закон принадлежит к разряду законов органических, которые должны проходить нормальным путем и которые не могут быть проведены в виде временной меры. Такое применение статьи 87 коренным образом колеблет существующую законодательную систему. Помимо того, в данном случае к Думе был применен прием искушения, так как Дума была поставлена лицом к лицу с явлением незакономерным, но поддержавшим мнение Думы в ущерб мнению Совета. Думе как будто предлагают прийти на помощь Госсовету. Эта почва чрезвычайно опасная, но раз Думе угодно стоять на почве охранения закона, то она не имеет права отделять себя от верхней палаты, ибо нарушение прав верхней палаты есть нарушение прав Думы». «Говорят, — продолжал Шидловский, — что вся эта история возникла на почве борьбы с реакцией, но ведь в данном случае под флагом борьбы с реакцией выступили со способами незаконными»5.

Запрос кадетской фракции обосновывал П. Н. Милюков, который указывал, что мера, якобы принятая для борьбы с реакцией, есть мера борьбы старого абсолютизма с конституционными учреждениями, и опасность ее испытана исторически на таких примерах, как пример Полиньяка. Характеризуя систему, которой придерживается в своей деятельности П. А. Столыпин, П. Н. Милюков приходил к заключению, что это есть система, основанная не столько на примитивности импульсов, сколько на грандиозном лицемерии и обмане. «И этого человека, человека неограниченных возможностей, октябристы считали принципиальным защитником обновленного строя. Нет, однако, худа без добра. Только что принятыми мерами оказана одна услуга: кажущийся конституционализм вывел сам себя на свежую воду. Теперь весь мир узнает, что такое русские законодательные учреждения, что такое эта верхняя палата, членов которой можно за выраженные ими мнения не только подвергнуть дисциплинарной ответственности, как чиновников, но и отечески покарать, как холопов. Мы ведь возвращаемся в прошлое, в далекое прошлое, в тот XVI век, когда шла борьба каких-нибудь Шуйских с Борисом Годуновым. Благодарите нового Бориса Годунова за его меры». П. Н. Милюков обвинил самих октябристов в том, что Столыпин решился на эту меру: «Вы сами в этом виноваты. Вы сами развратили власть, которой смотрели в глаза и желания которой старались угадывать. Вспомните хотя бы вашу практику по отношению к статье 87. Оппозиция неоднократно протестовала против применения статьи 87, и октябристы всегда отмахивались от этого вопроса»6.

П. А. Столыпина защищал лишь В. В. Шульгин от имени националистов. Все четыре запроса были приняты 15 марта большинством голосов 174 против 88. 27 апреля председатель Совета министров выступил с объяснениями по запросам. Ранее этого Столыпину уже пришлось отвечать на такой же запрос в Госсовете. И там объяснения председателя Совета министров были признаны не поколебавшими запроса.

Защищая свою политику, П. А. Столыпин в Госдуме лишь мельком коснулся статьи 87 по существу и пытался оправдать принятую им меру соображениями политическими. Что касается статьи 87, то, по мнению П. А. Столыпина, эта статья может быть применена правительством во всякое время. «Права наших палат в этом отношении твердо и ясно выражены в самом законе, они заключаются в праве последующего обсуждения временных законов и отказа в последующей им санкции».

Обращаясь к политической стороне запроса, П. А. Столыпин говорил: «Правительство должно было знать, что придет час, и оно столкнется с двумя самостоятельными духовными мирами — Госдумой и Госсоветом. Психологию Госсовета по отношению к проекту земства предвидеть было не трудно. Законопроекту правительства заранее уже придавалось значение неудачной затеи. Признавая правительство по-прежнему лишь высшим административным местом, не считая его политическим фактором, Госсовет увидел в совершившемся лишь борьбу между началом административным и началом законодательным, а в действиях правительства усмотрел лишь ущерб, нанесенный началу законодательному высшею правящею бюрократией. И трудно было ждать от Совета отождествления его отказа в принятии закона с обстоятельством чрезвычайным. Психология Госдумы сложнее. В применении статьи 87 Дума увидела доказательство возвращения к худшему из абсолютизмов, к абсолютизму зарвавшихся чиновников. Правительство же видело в статье 87 исключительное, но законное средство выйти из ненормального положения. Всем известен почти узаконенный наш законодательный обряд: внесение проектов в Думу, признание их здесь недостаточно радикальными, перелицовка их и перенесение в Госсовет; в Госсовете признание уже правительственных проектов слишком радикальными, отклонение их и провал закона, а в конце концов, в результате, царство так называемой вермишели, застой во всех принципиальных реформах. Правительство должно было решить, бывают ли такие минуты, когда и оно само должно вступить в некоторую борьбу за свои политические идеалы; достойно ли правительства продолжать корректно и машинально вертеть правительственное колесо, изготовляя проекты, которые никогда не должны увидеть свет, или правительство имеет право и обязано вести определенную яркую политику. И, конечно, оно не могло решить этого вопроса в пользу правительственного бессилия». Признав, что новое внесение проекта не дало бы никаких результатов, Столыпин признал непригодным и другое средство — роспуск законодательных учреждений. «Роспуск палат, — сказал он, — из-за несогласия с верхней палатой, которая является главным образом представительством интересов, а не представительством населения, в которой только половина членов выборных, лишен бы был практического значения и смысла». П. А. Столыпин признал, что, таким образом, единственный исход был в применении статьи 87, тем более что Дума молчаливо одобряла применение этой статьи. «Ни для кого не тайна, — заявил он, — что Госдума заслушает разногласия по проекту о старообрядческих общинах перед одним из перерывов своих занятий, что результатом этого рассмотрения будет отклонение закона и Дума это сделает в полной уверенности, что правительство исходатайствует у государя императора восстановление существующего закона в порядке статьи 87» (стенографический отчет отмечает здесь сильные протесты слева). Заканчивая свою речь, П. А. Столыпин заявил, что «он верит и знает, что многие из членов Думы в глубине души признают, что 14 марта случилось нечто, не нарушившее, а укрепившее права молодого русского представительства».

Оратор октябристов Каменский обвинил П. А. Столыпина в попытке создать в данном случае видимость законности. От имени фракции он прочитал в конце своей речи следующее заявление: «Фракция Союза 17 октября носит глубокое убеждение, что введение земства в 6 западных губерниях по статье 87 Основных законов находится в полном несоответствии с духом этих законов; фракция полагает, что такое нарушение Основных законов создает вредный в деле государственного управления прецедент и представляет собою нежелательный пример для органов исполнительной власти; наконец, фракция усматривает в обсуждаемом действии правительства фактор, затрудняющий согласную работу Госдумы и правительства»7.

Оратор фракции народной свободы В. А. Маклаков напомнил П. А. Столыпину, говорившему о контролирующей роли Сената, что прежде, чем ссылаться на эту роль, ему надлежало объяснить с этой трибуны роль Сената в опубликовании акта 3 июня. Оратор видел незакономерность, политически преступную, не в формальном нарушении закона, а в извращении его смысла. В. А. Маклаков напомнил, что, когда в первую сессию был внесен запрос председателю Совета министров, как таковому, по поводу Финляндии, П. А. Столыпин не заявлял о том, что Дума не может запрашивать Совет министров, а выступил с объяснениями по вопросу еще до принятия его.

Н. Н. Львов назвал применение статьи 87 глумлением над законом: «То, что произошло, действительно показывает, что у нас конституции нет, но у нас и Основных законов нет; у нас вообще никакого организованного строя нет. У нас есть произвол и есть еще другое — демагогия»8.

Столыпина защищали только ставшие официальными представителями его политики националисты: Половцев, граф Бобринский и др.

По окончании прений 203 голосами против 2 принята была следующая формула перехода, внесенная октябристами: «Признавая, что председатель Совета министров, представляя на высочайшее одобрение журнал Совета министров, относительно введения земских учреждений в 6 западных губерниях, нарушил статью 87 Основных законов и тем совершил акт незакономерный, и находя данное им объяснение неудовлетворительным, Госдума переходит к очередным делам»9.

После этаких громов Дума тем не менее продолжала свои обычные занятия, и те же октябристы употребили все усилия, чтобы рассмотреть нужные правительству проекты не позднее 13 мая, дабы можно было распустить Думу накануне внесения, согласно статье 87, закона о земстве в шести западных губерниях и таким образом не быть вынужденной немедленно определить свое отношение к этому закону. Закон и был внесен 14 мая 1911 г., в начале пятой сессии был передан в комиссию по самоуправлению и там благополучно пролежал до конца полномочий Третьей Думы. Этим и закончились «бурные протесты» октябристов с сотоварищами по поводу незаконного применения статьи 87. Слова П. А. Столыпина, что у Думы есть законный путь протеста — отвержение законопроекта, — оказались злой насмешкой над оппозиционной частью народных избранников.

Пристрастность, кастовость, «сословный эгоизм» этих «лучших людей России» как нельзя лучше передает и выражает незавидная участь тех немногих попыток защитить интересы простого люда, крестьянства, которые время от времени вносили левые депутаты.

Деятельность Госдумы в такой важной области, как правовое положение крестьян, поражает своей скудостью. Госдумой был принят один только закон о порядке положения опеки на крестьян. Проект этот явился результатом законодательного предложения, внесенного октябристами и умеренно правыми и признанного Думой желательным. Правительство взяло на себя разработку этого законопроекта и действительно внесло таковой в Госдуму. По проекту в том виде, в каком он был принят комиссией по судебным реформам, признание сельских обывателей, проживающих вне городских поселений, расточителями подлежит ведению волостного суда; дела эти начинаются волостными судами по ходатайству родственников, по заявлениям должностных лиц крестьянских учреждений и по заявлениям сельских сходов; решение волостного суда утверждается съездом. В Думе этот проект обсуждался 14 февраля 1911 г. Фракция народной свободы предложила передать эти дела уездным членам окружного суда, а там, где положение о земских начальниках не введено, мировым судьям, указывая на то, что после проведения Думой законопроекта о мировом суде не следует Думе расширять компетенцию волостного суда, тем более что суд этот не пользуется доверием населения. Поправка эта была Думой отклонена, и проект был принят без изменения.

В самом начале думских работ произошли очень интересные прения в связи с внесенным крестьянами-депутатами законодательным предположением о реформе крестьянских повинностей. Проект предлагал распространить волостные и сельские повинности на все население волости, включая и другие сословия. Это так называемое «самообложение», когда по приговору волостного схода назначаются сборы на «местные нужды», как то: содержание церковно-приходских школ, ремонт дорог и пр. Это были ощутимые добавки к общим налогам, стремление включить в число плательщиков сельскую интеллигенцию, трактирщиков, лавочников и т. д., вполне было обосновано. Прения по этому проекту происходили 29 мая 1908 г. После очень долгих прений, в которых указывалось на неправильность и несправедливость несения одними крестьянами волостных и мирских сборов, было внесено несколько формул. В двух формулах, фракции народной свободы и крестьянского депутата Андрейчука, предлагалось немедленно приступить к законодательной разработке вопросов местного самоуправления с целью сравнения прав и обязанностей всего местного населения без различия сословий. В формуле Андрейчука говорилось о признании законодательного предложения крестьян спешным, об избрании для выработки проекта особой комиссии из 44 членов, о переложении натуральных повинностей на денежные и о равномерном распределении всех расходов на содержание волостного и сельского правлений на все земли волости и на все торговые и промышленные предприятия. В формуле октябристов предлагалось образовать в осеннюю сессию комиссию по местному самоуправлению и поручить ей рассмотреть законодательное предложение крестьян^10. Принятой оказалась (117 голосами против 102) формула октябристов. В начале второй сессии было принято предложение крестьян о предоставлении этой комиссии месячного срока для представления доклада. Но затем был внесен законопроект о волостном земстве, была образована комиссия о местном самоуправлении, и первая комиссия разошлась, ничего не сделав, проект же был передан в новую комиссию.

Из законопроектов, внесенных по думской инициативе, надо отметить законопроекты о сложении выкупных платежей с единоверцев и старообрядцев в губерниях западных и белорусских и законопроект фракции народной свободы о сложении недоимок и выкупных платежей с крестьян бывших помещичьих, государственных и удельных (приложение к стенографическому отчету, 2-я сессия, том 2, № 267 и 265). Оба эти проекта были переданы в земельную комиссию, но заключения по ним до конца думских полномочий представлено не было. Правительство и в данном случае умыло руки, проявило полную свою незаинтересованность, не то что, скажем, в законе о хуторах.

Негативное отношение правительства к крестьянскому миру, общинному самоуправлению и землевладению, а с другой стороны, всемерная поддержка хуторян — «сильных мужиков», особенно видна в льготном кредитовании последних Крестьянским банком. Дума — ее левоцентристская часть (влево от кадетов), попыталась изменить эту односторонность. На пятой сессии было высказано пожелание, чтобы Крестьянский банк не предоставлял лицам, выделяющимся на хутора и отруба, особых преимуществ при покупке ими земли или предоставлял такие же льготы товариществам (обществам, кооперативам), покупающим землю. Ораторы от октябристов и других проправительственных групп добились снятия этого предложения с обсуждения^11.

Примечания

1 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1. С. 501. Право. 1909. № 15. С. 1063.

2 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1. С. 501.

3 Там же. 2-я сессия. Т. 2. Прилож. 176. Там же. Журнал заседаний комиссии по запросам. № 33.

4 Там же. 4-я сессия. Т. 4. Прилож. 329.

5 Там же. Ч. 3. С. 730–739.

6 Там же. С. 744–751.

7 Там же. 5-я сессия. Ч. 3. С. 2850–2885; 4-я сессия. Ч. 3. С. 2864–2868.

8 Там же. 4-я сессия. Ч. 3. С. 29–45, 2952.

9 Там же. С. 304.

10 Там же. 1-я сессия. Т. 1. Прилож. 125; 2-я сессия. Ч. 1. С. 1677; 1-я сессия. Ч. 3. С. 2028; 2-я сессия. Ч. 2. Прилож. 267, 265.

11 Там же. 5-я сессия. Ч. 3. С. 214, 2122.

Законопроекты о школе и церкви

Несомненны заслуги Третьей Думы в области народного образования, ее не случайно называли Думой народного просвещения, противопоставляя Второй, прозванной Думой невежества.

Благодаря Думе были увеличены государственные дотации земствам на строительство и содержание школ. Значительно расширена сеть народных школ и училищ, открыты новые учительские семинарии. Если в 1906 г. в стране было 7 тысяч школ (4 млн учащихся), то к 1915 г. школ было 122 тысячи, а число учащихся удвоилось. Этот успех был обеспечен Думой. Смета Министерства народного просвещения за пять лет существования Третьей Думы была удвоена. Законопроект представлен был в Думу министром просвещения 1 ноября 1907 г. (общие затраты на его реализацию определились в 360 млн рублей), был принят Думой и передан в Госсовет в феврале 1911 г. и отклонен 5 июня 1912 г. (спор возник из-за церковно-приходских школ). В урезанном виде (закон о высших народных училищах) реформа все же прошла. Дума одобрила эту часть (средняя школа) в ноябре, а царь утвердил 25 июня 1912 г.

В начале 1911 г., вопреки возражениям министра финансов, был принят и финансовый план всеобщего обучения. Каждый год, в течение десяти лет, к смете должно было прибавляться по десяти миллионов, и к началу 1920-х гг. материальная база для достижения всеобщей грамотности должна была быть готова. Что касается организации народной школы, то она передавалась в ведение земства. Идея непрерывности школы, то есть связи начального образования со средним и высшим, осуществлялась созданием высших народных училищ по положению, принятому Думой. В местностях, где преобладало инородческое население, допускалось расширение курса обучения на четыре года — на родном языке учащихся.

Важное место в деле реформ в области просвещения, особенно в плане подготовки педагогических кадров, отводилось университетам. «Историческая» власть то соглашалась на введение университетской автономии, то открыто отменяла ее или сводила на нет.

Внесенный в Думу в 1910 г. законопроект о новом Университетском уставе был одобрен Думой 12 мая 1910 г. Однако новый министр просвещения («затемнения», как его именовала пресса), печально известный Л. А. Кассо, взял закон обратно. Студенчество — этот «барометр общественного настроения» (Н. И. Пирогов) — ответило возмущением, сходками протеста, а правительство новыми репрессиями. Бесцеремонное вторжение «полицейщины» в университетскую жизнь привело к отставке более ста преподавателей Московского университета. На их место Кассо назначил «благонадежных». Подобные же события произошли и в других университетах (Киевском, Томском).

Кассо вторгся и в работу средней школы, фактически упразднив в гимназиях родительские комитеты — служившие средством связи школы с общественностью. Право на поступление в университет, вопреки пожеланиям Думы, было оставлено только выпускникам гимназий. Иными словами, генеральная идея Думского большинства (левоцентристского) о создании единой системы образования всемерно искажалась правительством. Поставить под свой контроль Минпрос Дума так и не смогла.

Примером пагубных последствий несогласованности, соперничества палат как между собою, так и с правительством, императором является спор церковно-приходских школ и духовных семинарий.

В плане реализации общего плана введения всеобщей грамотности была предусмотрена реформа церковного образования. Дума настаивала на преобразовании духовных семинарий в светские прогимназии с правом поступления выпускников в университеты. Церковно-приходские школы в этом случае преобразовывались в народные, чтобы последовательно, во всех звеньях низшего, среднего и высшего образования провести идеи многоступенчатости образования, создать единую систему. Священный синод настаивал на сохранении контроля церкви за приходскими школами и сохранения конфессиональности семинарий. В последних имели право обучаться лишь дети священнослужителей, и по окончании выпускники обязательно шли в духовную семинарию. Право поступления семинариста в университет давалось только в исключительном случае по особому решению епископата.

Государственная Дума, по мнению Священного синода, не должна была вмешиваться в дела духовных школ, однако она была обязана выделять на их содержание средства из государственного бюджета. Депутаты оспорили это решение Священного синода (оно было поддержано в Госсовете). В спор вмешался император и в прощальном обращении к Третьей Думе, завершавшей свою работу по истечении полномочий, сказал: «Меня чрезвычайно огорчило ваше отрицательное отношение к близкому моему сердцу делу церковно-приходских школ». На следующий день Дума собралась на последнее заседание. Когда вопрос о кредитовании церковно-приходских школ из Госбюджета был поставлен на обсуждение, то многие депутаты оппозиции демонстративно покинули зал, кворума не оказалось, решение не было принято. Этим и завершилась работа Третьей Думы.

Оценивая обстановку, сложившуюся в области реформы народного образования, профессор А. Н. Шварц (в 1908–1909 гг. бывший министром просвещения) в своих воспоминаниях писал в сентябре 1911 г.: «Какого-либо движения вперед нет ни в одном ведомстве. Хватаются за многое, не оканчивают ничего. В нашем же министерстве дело вновь обстоит совсем плохо… Потеряно все, что достигнуто было упорной работой трех лет… снова замутило все университеты, средняя школа опять зашаталась, в центральном ведомстве полный застой дел, а в Государственной Думе и Государственном Совете движение законопроектов совсем остановилось». Шварц с горечью говорил, что от чиновников министерства просвещения надобно держаться подальше, что одолеть «злые силы этого ада», как он именует «петербургскую бюрократию», просто немыслимо. Эту задачу не решил даже Столыпин^1. По словам Шварца, во всем этом деле сыграла свою роль бюрократия, которая съела и Думу, и Столыпина, и торжествует победу по всей линии^2.

Дума, наряду с Госсоветом, правительством, императором, несет ответственность за нерешенность церковных (вероисповедальных) проблем; и в этом вопросе общие декларации о добрых намерениях не были развиты и переведены на четкий, ясный язык законов. Очевидно, что это связано с расколом Думы, как и общества в целом, в вопросах религии, совести, атеизма. В спорах, столкновениях в самых разных формах между сторонниками двух миросозерцаний речь шла о несопоставимых ценностях, системы отсчета и критериях оценок. Православие, монархия — для одних, радикализм, атеизм, республика — для других, и каждая из противоборствующих сторон верила в свою, и только свою непогрешимость; одни ограничивались реформой церкви, восстановлением патриаршества и самоуправления церковных общин, соборности «как встарь», по примеру Святой Руси, другие боролись за полное искоренение «опиума народа». Принятие принципов органического, эволюционного пути открыло бы дорогу для возрождения православия в новой конституционной России по принципу: «Свободная церковь в свободном государстве». Дума безуспешно пыталась эти принципы реализовать, сотрудничая с правительством.

Еще 17 апреля 1905 г. император утвердил Положение Комитета министров «Об укреплении начал „веротерпимости“». Октябрьский манифест 1905 г. провозгласил свободу совести. Практическая реализация провозглашенных свобод была начата в Третьей Думе обсуждением трех правительством внесенных законопроектов: о свободе выбора вероисповедания, о праве перехода из православия в другое исповедание, о фактическом уравнивании прав старообрядцев (раскольников) с ортодоксальной церковью как в плане регистрации старообрядческих общин, так и прав старообрядческого духовенства, получившего право именоваться «священнослужителями». И наконец, третий закон снимал всякие ограничения при выходе (или лишении) из духовного звания. Указанные законопроекты после длительного обсуждения в Думе (в комиссиях, на пленарных заседаниях) не были приняты. Два первых застряли в Государственном Совете. Законопроект о старообрядческих общинах был изуродован в Госсовете, и Указ 17 октября 1906 г. о старообрядцах продолжал действовать только потому, что Дума затянула рассмотрение поправок Госсовета, попросту отложив их в долгий ящик. Третий — закон «Об отмене ограничений политических и гражданских», связанных с лишением или добровольном снятии духовного сана или звания, был принят на пятой сессии Третьей Думы, но не удостоился высочайшего утверждения, отклонен императором 26 мая 1911 г., собственноручно начертавшим на законопроекте, принятом обеими палатами: «Не утверждаю».

Еще большее значение для судеб народных имел вопрос о восстановлении патриаршества, упраздненного Петром I. Утвержденный великим преобразователем пост обер-прокурора Священного синода — его не случайно именовали министром по «вероисповедным» делам, превращал церковь в составную часть административно-управленческих структур. К тому же высшая церковная бюрократия (Священный синод, епископат) порабощали «белое духовенство», то есть священников городских и сельских приходов; церковные приходы были лишены древнего права свободного выбора священнослужителей. Бюрократическая регламентация, произвол высших иерархов церкви должен был уступить место новому режиму самоуправления верующих, свободы веры по формуле: «Свободная церковь в свободном государстве». Но поскольку свободное государство рождалось в муках, то, естественно, до свободы церкви было еще далеко. В дни смуты церковь, священнослужители воспринимались простым людом как часть администрации и разделяли судьбу последней. Иными словами, промедление с обновлением церкви было одной из причин духовного надлома православного люда, причиной новой смуты. Современники возлагали основную ответственность за это трагическое промедление на обер-прокурора К. П. Победоносцева. Так, П. Н. Милюков, лидер партии «Народная свобода», прямо относит «русского Торквемаду» к числу тех немногих лиц, «кто несет главную ответственность за крушение династии»3.

Обновление церкви фокусировалось на вопросе о восстановлении патриаршества. Упомянутый выше указ 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начала веротерпимости» обещал созыв Поместного собора (то есть всего высшего духовенства — епископата) и выборы на нем патриарха после 200-летнего перерыва. Церковный собор был намечен на декабрь 1905 г., но не был созван. Избрание патриарха призвано было увенчать восстановление всей полноты церковной организации, начиная снизу от мирян, реформы церковных приходов на началах самоуправления верующих и права выбора священников.

В 1906 г. было созвано Предсоборное совещание для обсуждения вопроса об избрании патриарха, оно прекратило свою работу в декабре 1906 г., в 1911 г. было собрано вновь, но Поместный собор так и не был созван. Вплоть до революционного переворота православная церковь оставалась целиком во власти бюрократии, во главе с обер-прокурором Синода. Полагаем, что в число немногих лиц, виновных в этом, следует отнести императора Николая II. Его позиция в вероисповедных делах была непоследовательна. С одной стороны, он накладывал самодержавное вето на ряд законопроектов, уже принятых обеими палатами (о праве на свободное сложение сана священника, о еврейском равноправии), а с другой — искренне желал восстановления патриаршества, беря в этом вопросе за образец обычаи, порядки первых Романовых (с этим связан выбор имени цесаревича-наследника). Более того, даже намеревался стать духовным отцом всего православного мира.

Вскоре после Предсоборного совещания 1906 г. Николай II внес неожиданное, всех изумившее предложение о том, что сам желает стать новым патриархом Московским и Всея Руси и готов ради этого сложить с себя тягостное ему бремя административной власти, передав свой престол малолетнему цесаревичу Алексею. Это, конечно, штрих к портрету императора, поступок, выходящий за пределы одной лишь характеристики его личности. Этот неожиданный шаг царя, связавший вопрос о патриархе с проблемой престолонаследия, осложнил восстановление патриархии, да и всего обновления церкви. Как бы то ни было, обещание царя восстановить патриаршество к 300-летию династии Романовых осталось неисполненным.

Государственная Дума не проявила в решении этой проблемы должной последовательности, настойчивости, упорства. Вопрос о восстановлении патриаршества поднимался на пленарных заседаниях Думы, например, 11 марта 1911 г. этому посвятил речь П. Н. Милюков. Но далее речей дело не пошло.

По-видимому, в промедлении с обновлением церкви отрицательную роль сыграло ущемление прав Думы на законодательный почин и приоритетное право исполнительной власти (то есть соответствующих министерств (ведомств) в этой подготовительной работе. В данном случае Священный синод и Совет министров оставляли за собой всю подготовительную работу по отношению к церкви.

Примером всесилия канцеляризма, бюрократии является судьба законопроекта о самоуправлении церковных приходов, о выборе самими прихожанами кандидатов в священники, как было встарь в Руси. Как указывалось, этим вопросом занималось Предсоборное совещание, которое высказалось за подготовку законопроекта об организации церковного прихода на началах самоуправления верующих, расширении имущественных прав приходов, в качестве самостоятельного юридического лица, не дожидаясь решения вопроса о восстановлении патриаршества. В декабре того же 1906 г. император одобрил это начинание и соответствующий проект был внесен в Совет министров, принят Думой, но застрял в Госсовете. Обер-прокурор В. К. Саблер, ставленник Победоносцева, скончавшегося в 1907 г., был решительно против самоуправления приходов. Расширение прав мирян было признано несовместимым с «духом православной церкви», не помогли и ссылки на обычаи и традиции святой Руси.

Выступая в Государственном Совете в защиту закона о старообрядческих общинах, по которому не состоялось соглашения между обеими палатами, Столыпин говорил 27 апреля 1911 г., что «нельзя приводить в отчаяние более 10 млн русских по духу и крови людей из-за трений в государственной машине, нельзя из-за теоретических несогласий уничтожать более полутора тысяч существующих старообрядческих общин и мешать людям открыто творить молитву». Премьер указал, что если Дума отклонит законопроект, правительство введет его по статье 87 Основных законов. Правительство берет на себя ответственность, защищая веру, утоляя духовный голод старообрядцев^4.

Как известно, только после падения монархии был разрублен этот гордиев узел, был созван поместный собор, провозглашена свобода совести, воссоздано патриаршество, был принят закон о самоуправлении церковных общин (приходов), в соответствии с допетровской традицией.

Примечания

1 Шварц А. Н. Моя переписка со Столыпиным. М., 1994. С. 54.

2 Там же. С. 124.

3 Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1993. Т. 2. С. 57.

4 Столыпин П. А. Нам нужна великая Россия. М., 1991. С. 361–363.

Утверждение государственного бюджета

Две первые Думы не дожили до рассмотрения бюджета. В первую правительство даже и не внесло на рассмотрение государственную роспись доходов и расходов, как, впрочем, и других законопроектов (кроме пресловутого запроса о юрьевской котельной и прачечной).

Во вторую Думу роспись все же внесли и четыре дня поговорили, но не о росписи, а больше о бюджетных правах Думы, или, точнее, ее бесправии. Она образовала и соответствующую комиссию по бюджету, которая успела затребовать кое-какие данные, на этом все и оборвалось.

Весной 1908 г. впервые в истории страны гласно, публично обсуждался третий государственный бюджет. Это придавало Думе деловую значительность, которой не было у двух ее мятежных предшественников, павших в острой политической борьбе. На первый план в думской работе выходили не отвлеченные политические споры, а деловая реальная работа по обсуждению ежедневных насущных потребностей народного хозяйства, выражавшихся в десятках, сотнях миллионов рублей. Чтобы успеть обсудить и утвердить бюджет до летних вакаций, Дума увеличила число и продолжительность пленарных заседаний.

Заседания шли с 10 утра до полуночи с обеденным перерывом, то есть Дума работала 9–10 часов в сутки. Подтянулись все, начиная с президиума (совещания Думы) и секретариата до стенографисток и думских приставов.

Несмотря на обилие в Думе высокообразованных специалистов, даже в кадетской профессорской партии не оказалось ни одного знатока финансового права, крупного специалиста по бюджету. И когда Министерство финансов представило в Думу Государственную роспись доходов и расходов, среди кадетов произошло некоторое смущение. Положение спас представитель от Воронежа депутат А. И. Шингарев — опытный земский деятель. По профессии он был земским врачом, этот тип русского интеллигента, верного своему долгу, бескорыстного служения добру, общественному благу превосходно описан Чеховым. Вскоре Андрей Иванович Шингарев завоевал авторитет едва ли не среди всех фракций Думы, и даже его вечный оппонент, министр финансов Коковцов, относился к нему с уважением. Шингарев опирался в своей работе на помощь экспертов, приглашенных его фракцией для оценки специальных статей росписи. Но все же сказывалось отсутствие специальной подготовки, и он предпочитал говорить по общим вопросам, о направленности правительственной финансовой политики, о недостаточности средств, выделяемых на развитие культуры и просвещения, о несправедливом распределении налогов, о поднятии народных производительных сил. Журналисты, освещавшие работу Думы, а по своим убеждениям это были люди левее кадетов, исключая, конечно, корреспондентов суворинского «Нового времени» (Меньшикова и др.), сравнивали речи Шингарева с лекциями преподавателей народного университета имени Шанявского. Коковцов умело отстаивал позиции правительства, досконально зная финансы, обладая изумительной памятью, он выплескивал из глубины своего ума такие данные, такие подробности сложнейшего бюджета империи, что приводил слушателей в невольное изумление. Современники вспоминают, что он без особых усилий отбивал выпады Шингарева, своего «любимого противника», но, бывало, и земскому врачу удавалось «уколоть министра». На эти словесные поединки съезжался «весь Петербург»1.

Эти интересные свидетельства современницы, опытного журналиста, подтверждаются и дополняются данными стенограмм думских заседаний.

Правильность общих бюджетных прений в Третьей Думе установилась не сразу и не без борьбы с правой стороной думского проправительственного большинства. Бюджет в целом начал обсуждаться только в третьей сессии, когда, несмотря на протесты крайне правых, рассмотрению отдельных смет стало предшествовать общее обсуждение росписи. Правые возражали не случайно, прения по общим вопросам, по направлению финансовой политики грозили всегда критикой правительства. В первую сессию общие прения начались 19 июня 1908 г. Председатель бюджетной комиссии М. М. Алексеенко указывал на необходимость увеличения культурных расходов и отметил те сокращения, которые были произведены бюджетной комиссией. А. И. Шингарев, подводя общие итоги, заявил в конце своей речи, что без хорошего управления никогда не будет хороших финансов^2. Во вторую сессию общие бюджетные прения происходили 16 февраля. А. И. Шингарев вновь указывал на отсутствие широких мер к подъему производительных сил страны и свою речь закончил словами: «Дума бессильна и уступчива, правительство по-прежнему без плана и ответственности, а страна в разорении». В конце прений Шингарев предложил формулу перехода, в которой говорилось о том, что государственное хозяйство России переживает тяжелый кризис, характеризуемый угрожающим ростом расходов на непроизводительные нужды, налоговым утомлением плательщиков, слабым развитием производительности страны, а существующая финансово-экономическая система, отличаясь отсутствием плана, оказывается бессильной справиться с критическим положением, и только более широкое удовлетворение культурно-производительных нужд населения и поднятие производительных сил страны в состоянии вывести страну из хозяйственно-экономического кризиса. Формула эта была Третьей Думою отклонена^3.

При рассмотрении росписи на 1910 г. повторились те же прения и те же упреки. От имени фракции народной свободы А. И. Шингарев снова прочитал заявление, в котором указывал на отсутствие самостоятельного и независимого контроля, на «ограниченность бюджетных прав Думы, незаконность действий правительства, направленных к стеснению этих прав, на упорное нежелание его представлять думским комиссиям сведения по исполнению росписи, на недостаточное развитие культурно-производительных расходов, на крайний вред общей политики правительства, отражающийся в замедлении неотложных реформ» и т. д.4

То же содержание бюджетных прений в сущности было и в четвертую, и в пятую сессии. Впрочем, в этой последней сессии как председатель бюджетной комиссии, так и ораторы оппозиции подводили итоги работы, сделанной за пять лет. Они касались не только общего финансово-экономического положения страны, но также чисто правовых и технических условий бюджетной работы. Эти последние оставляли желать лучшего. Бюджетные (сметные) правила 8 марта 1906 г., изменения и отмены которых тщетно добивалось кадетское большинство Думы, остались в неприкосновенности, что весьма вредно отражалось на работе.

Споры о применении этих правил наполняют почти все заседания бюджетной комиссии, вспыхивали они и на пленарных заседаниях. Речь идет о попытках Думы не то чтоб очень расширить свои права, а хотя бы отстоять имеющиеся по закону.

В самом начале работы Третьей Думы кадетской фракцией был внесен законопроект об изменении правил 8 марта 1906 г., поставивших бюджетную работу Думы в чрезвычайно узкие рамки. Во время общих прений по бюджету на 1908 г., первому бюджету, внесенному на рассмотрение Думы, даже оратор октябристов Еропкин признал, что «необходимо прежде всего изменить правила 8 марта 1906 г. в смысле расширения бюджетных прав Госдумы». Министр финансов в этом же заседании 27 ноября 1907 г. высказался против расширения бюджетных прав Думы и против изменения правил 8 марта.

Первое обсуждение законопроекта об изменении правил по вопросу о желательности или, точнее, по вопросу о направленности финансовой политики, происходило 12 января 1908 г. Министр финансов заявил, что Дума не успела приступить еще к рассмотрению бюджета, а уже заявляет о недостаточности объема тех прав, которые ей в отношении бюджета предоставлены. Министр доказывал, что действующий закон предоставил Думе очень широкие полномочия и нет необходимости отменять правила 8 марта. Но министр не был поддержан даже октябристами. 17 января проект расширения прав Думы был признан желательным и разработка его была поручена бюджетной комиссии^5.

На пленарное обсуждение Госдумы проект попал в конце четвертой сессии. После долгих обсуждений законопроект был принят комиссией в измененном виде. Отменялась только статья 17, отменялся пункт 2 статьи 6, бронирующий 10-миллионный фонд на непредвиденные надобности. Но статья 9 была сохранена в силе с добавлением лишь в конце ее о том, что не могут быть изменяемы расходы, основанные на действующих законах, положениях, штатах, расписаниях и высочайших повелениях, последовавших до 23 апреля 1906 г., то есть до издания Основных законов. По статьям 12 и 13, которые устанавливали, что в случае разногласия между Думой и Госсоветом в бюджет вносится кредит последнего года, были внесены следующие изменения. Если в согласительной комиссии по кредиту, отвергнутому одной из палат, не достигнуто соглашение, то кредит считается отвергнутым; если же разногласие произошло в сумме, то вносится в бюджет меньшая сумма.

В Госдуме проект, выработанный бюджетной комиссией, после упорных настояний фракции народной свободы наконец начал обсуждаться 11 мая 1911 г. Коковцов заявил о неприемлемости законопроекта.

В порядке спешности проект в том именно виде, в каком он был внесен бюджетной комиссией, был Думой принят во всех трех чтениях 12 мая 1911 г.6 и передан в Госсовет. Там этот проект постигла та же судьба, что постигла и остальные думские проекты, направленные к некоторому расширению прав народного представительства. Он был отвергнут.

Работа бюджетной комиссии и вообще всех тех комиссий, которые имели касательство к государственному казначейству, протекала в условиях ненормальных. В представлении материалов междуведомственных сметных совещаний Думе было категорически отказано на том основании, что журналы совещаний к внутреннему делопроизводству органов управления не относятся и имеют своим предметом устранение ведомственных разногласий; а в законодательные учреждения представляются согласованные проекты правительства^7.

Итак, упорные попытки Думы изменить правила обсуждения, принятие бюджета и контроль за его исполнением были отклонены. Даже предложение о перенесении начала бюджетного года с 1 января на 1 апреля, с целесообразностью которого согласился Коковцов, было отклонено Госсоветом. Дума работала над бюджетом в совершенно ненормальных условиях. Подлинным камнем преткновения были бюджетные правила 8 марта и особенно статья 9. Согласно этим правилам, свыше 40 % всех бюджетных расходов исключались из ведения Думы, она не могла их менять и сокращать. Это были так называемые забронированные расходы. Дума была не вправе сокращать или изменять расходы, основанные на законах, штатах, положениях, расписаниях, восходящих к высочайшим повелениям. Всякий акт верховной власти, изданный когда бы то ни было до созыва Думы, являлся обоснованием этих расходов, которые не могли исключаться Думой без принятия законодательного акта. Но при существующей практике законодательства это было невозможно. Получался порочный круг. Во время общих прений по росписи на 1908 г., характеризуя статью 9, П. Н. Милюков сказал, что, пока статья эта не будет отменена, до тех пор бюджетная комиссия останется бессильной. При наличии этой статьи обсуждение Государственной росписи имеет лишь характер выяснения некоторых спорных вопросов и сомнений по немногим бюджетным пунктам. При обсуждении вопроса о желательности изменения сметных правил 8 марта А. И. Шингарев, между прочим, указал, что забронирована огромная часть бюджета, более миллиарда рублей. Вся эта масса расходов осталась Думе почти неизвестной. За пять лет думской работы сумма забронированных кредитов не сократилась, а даже возросла. Статья 9, в сущности, ограждает правительство от всякого воздействия Думы. Статья 9 сохраняла целиком неприкосновенным весь законодательный мусор, накопившийся в течение многих десятков лет в наследие новому режиму. Отменять все отдельные титулы в законодательном порядке, пересматривать все законы, которые датируются еще с XVIII столетия, являлось бы работой, которая по сложности и бесплодности своей могла бы быть уподоблена разве чистке авгиевых конюшен. Депутаты говорили, что правительство обрекает их на сизифов труд. Но как ни остроумны были критические речи, они ничего не изменили в процедуре, в правах Думы.

В забронированной части бюджета роль бюджетной комиссии свелась лишь к проверке так называемых легальных титулов, то есть прежних законов, штатов, расписаний и положений и особых высочайших повелений, закрепляющих расходы. Работа эта, носящая исключительно канцелярский характер, чрезвычайно кропотлива, так как некоторые титулы относятся к началу XVIII столетия и многие из них нигде не были опубликованы. Такие титулы имелись, например, по Министерству внутренних дел, по Священному синоду и пр.

А. И. Шингарев отмечал, что кадетской фракции целый ряд титулов — приходится искать и в полном собрании законов, и в отдельных неопубликованных узаконениях, и в отдельных высочайших надписях на докладах министров. Работа по проверке титулов одного Министерства иностранных дел потребовала целый месяц упорной работы специалиста, хотя это наиболее простая смета и с наименьшим количеством титулов. В других сметах их число превышает тысячи. Бесправие Думы ярко выступало и в тех случаях, когда Дума вносила конкретные предложения по отдельным статьям. Так, бюджетная комиссия подняла вопрос о выплате наградных сумм чиновникам, которые раздаются по усмотрению начальства и достигают иногда у крупных чиновников свыше половины годового жалованья. Думой была сделана попытка урегулировать вопрос о наградных, зафиксировав их выплату при рассмотрении законопроекта о новых штатах главного казначейства. Госсовет усмотрел в этой фиксации посягательство на прерогативы начальства, лишение его способа отмечать наиболее старательных чиновников и восстановил, не без участия самого министра финансов, первоначальный способ выдачи наград в таком виде, как он существует и теперь, то есть по усмотрению начальства.

Среди «бронированных» расходов, которые тщетно пыталась изменить Дума, были и так называемые аренды, то есть особые выдачи из казны крупных сумм высокопоставленным сановникам. По требованию бюджетной комиссии поименный список этих «арендаторов» казенного сундука был вначале представлен комиссии по смете, но затем он был спешно взят обратно и ведомство отказалось возвратить его в бюджетную комиссию. Список был заменен лишь справкой о числе лиц и о суммах получаемых ими аренд, причем оказалось, что всех аренд выдавалось около восемьсот на общую сумму более миллиона рублей^8. Комиссия обратилась с просьбой представить ей копии высочайших повелений, на основании которых эти аренды выдавались. Ведомство не нашло возможным и нужным представить и этот материал. Следует отметить, что имелось высочайшее повеление о постепенном прекращении арендных выдач. Постепенно сумма выдаваемых аренд все же уменьшалась. Если до 1906 г. она равнялась 2 млн рублей в год, то в 1912 г. на аренду ассигновано было около 700 тысяч рублей. Вычеркнуть их Дума не могла, ибо расход этот основан на особом царском повелении. Этим и кончилась борьба Думы с «арендаторами» казенного сундука. Также безрезультатно закончилась попытка Думы внести ясность в субсидии, выдаваемые Госбанком частным коммерческим банкам на весьма льготных условиях, явно нарушающих интересы казны. Как выяснилось, незаконные «внеуставные» ссуды достигали сотни миллионов рублей. Среди получателей этих льготных кредитов мелькали фамилии очень крупных дельцов и аристократов (миллионера-сахарозаводчика Терещенко, графа Бобринского и др.). Коковцов отверг замечания депутатов, заявив, что эти ссуды полностью оправданы и законны.

Крупные недостатки были вскрыты думскими комиссиями по сметам Военного и Морского министерства. Военное министерство, и в особенности главное интендантство, сделало из заказов для армии средство поощрения союзнических организаций, при обсуждении сметы военного ведомства на 1909 г. было вскрыто, что заказы давались правым организациям, которые от себя передавали заказы дельцам, оставляя себе около 25 % «комиссионных» неизвестно за что. Иногда заказы, переданные случайным лицам, исполнялись плохо или вовсе не исполнялись. Совершенно правильно заметили депутаты, что никаким «патриотическим» организациям нельзя давать такого рода заказы, так как интендантство должно гнаться только за одним — обмундировать и обуть армию как следует. Не умея хозяйственно распоряжаться огромными суммами и привыкнув к весьма свободному передвижению кредитов, ведомство не раз одалживало крупные суммы. Многие долги ведомства пришлось потом покрывать особыми ассигнованиями. Было отмечено также израсходование капиталов войсковых частей, расформированных после войны, были обнаружены беспорядки и даже злоупотребления в артиллерийском ведомстве, а отчасти и в инженерном.

Очень часто испрашиваемые на оборону кредиты совсем не были сообразованы даже с возможностью их своевременного израсходования. Речь об этом не раз заходила в Госдуме. Военное и морское ведомства, говорил Шингарев в 1910 г., испрашивают огромные суммы и не расходуют их. В 1909 г. на оборудование и реорганизацию армии было ассигновано 50 млн, а израсходовано только 5 млн, а остальные деньги лежат и казна платит за них проценты, так как был дефицит и был заключен заем. Броненосцы не строятся, потому что заводы не оборудованы, а требовали на эти броненосцы десятки миллионов; построили крепость, на которую затратили 35 млн, а потом в бюджетной комиссии заявили, что крепость эта не нужна, и просили ассигновать на ее разрушение^9.

Но особой, беспримерной бесхозяйственностью отличалось морское ведомство и его заводы. При обсуждении сметы на 1908 г. было указано, что Обуховский завод все расширял свои учреждения, а вместе с тем и накоплял долги, сумма которых к 1908 г. равнялась 13 млн. Благодаря этим долгам завод оказывается в очень тяжелом положении, и единственный выход из этого положения — это давать заводу все новые заказы. При обсуждении сметы морского ведомства на 1909 г. М. В. Челноков (один из лидеров кадетов) привел ряд цифр, доказывающих необычайную дороговизну содержания нашего флота, не встречающуюся ни в одном государстве. Содержание флота в 1904 г. стоило дешевле, чем в 1909 г., хотя количество кораблей после Цусимы и Порт-Артура резко сократилось. Несмотря на уменьшение количества матросов более чем на 20 тысяч человек, расходы на содержание личного состава остались те же, а все другие расходы возросли.

На задолженность морских заводов и на бесхозяйственность ведения в них дел указывал Челноков и при обсуждении сметы морского ведомства 1910 г. Как выяснилось в бюджетной комиссии, сколько должно министерство заводам и сколько должны сами заводы, это никому не известно; в общем по Балтийскому и Адмиралтейскому заводам долг достигает 11 млн рублей. К этому надо добавить, что станки и машины устарели, техническое оборудование заводов находится в печальном положении, и для того, чтобы заводы могли строить большие корабли, необходимо их вновь оборудовать. Нельзя строить суда на таких заводах, счета которых запутаны так, что в финансовом положении этих заводов никто не может разобраться. Морское ведомство, которое получило помимо Госдумы 22 млн на броненосцы, роздало их заводам, а между тем Балтийский завод затратил на постройку броненосцев всего 144 тысячи рублей. Денег у завода нет. Свои заказы за оборудование смежникам завод не оплачивает. Министерство держит людей на никуда не годных судах, совершенно непроизводительно тратит деньги на них, на все расходы по содержанию и ремонту. Деньги, полученные на постройку судов, расходуются не на постройку, а на совершенно другие цели, причем половина отпущенных средств не была истребована ни в 1907 г., ни в 1908 г. На Черноморский флот ассигновано свыше 4 млн рублей, а израсходовано всего менее полумиллиона. В 1909 г. ассигновано на судостроение 24 млн, израсходовано менее 10 млн.

При обсуждении сметы Морского министерства в бюджетной комиссии в 1911 г. Шингарев указал, что расход на штаб Тихоокеанской эскадры увеличился за один год на 47 тысяч рублей, между тем весь Тихоокеанский флот состоит из двух крейсеров — «Жемчуга» и «Авроры», из которых последний чинится. Количество матросов в нашем флоте такое же, как в Германии, но Германия имеет огромный флот, а у нас лишь зря поглощаются огромные средства.

При обсуждении сметы Морского министерства на 1911 г. в Думе М. В. Челноков привел ряд разительных примеров бесхозяйственной траты денег ведомством. Он указал, что итальянский флот, равносильный нашему, тратит 35 млн рублей в год, тогда как русский флот тратит 75 млн. Россия, флот которой после Цусимы не представляет почти никакого боевого значения, тратит столько же, сколько Германия.

Заводы морского ведомства находились в рассматриваемый период в крайне печальном состоянии, и лишь благодаря настояниям Думы заводы Обуховский и Ижорский через несколько лет были приведены в более или менее приличный вид. Во флоте масса адмиралов, масса офицеров при почти полном отсутствии флота. Дума отмечала важную статистику: у немцев на весь огромный флот 4 адмирала, у нас 9, у немцев 8 вице-адмиралов, у нас 16, у немцев 84 капитана первого ранга, у нас 155, и т. д. в той же пропорции. Одним словом, деньги идут не на содержание боевых кораблей, а на содержание адмиралов^10.

Обсуждение в Думе бюджета привлекало повышенное внимание общества, широко обсуждалось в печати еще и потому, что, как правило, выходило за пределы чисто финансовых проблем. При обсуждении сметы Министерства внутренних дел обычно завязывалась общая дискуссия, резкой критике подвергалась деятельность силовых министерств, общее направление внутренней и внешней политики. Депутаты постоянно указывали на необходимость увеличения сумм на культуру, науку, просвещение.

В ходе этих обсуждений депутаты получили возможность высказаться и по вопросам обороны. Другой подобной возможности они не имели, ибо император был Верховным главнокомандующим и самолично решал все вопросы.

Несмотря на существенные замечания, порой резкую критику отдельных смет, Дума не пользовалась своим правом на отклонение правительственной финансовой программы. Лишь один раз Третья Дума задержала утверждение расходов на воссоздание флота (большая морская программа), но император своей волей, как верховный вождь, перечеркнул и эту слабую попытку вмешательства в его права.

Борьба вокруг морской программы привлекла огромное внимание общества, и не случайно она оказалась в самом центре конфронтации Думы с правительством. Перед страной, только-только оправившейся от позора Мукдена и Цусимы, стояла задача быстрейшего восстановления флота и общего перевооружения армии, которой не хватало современного вооружения, особенно сильным было отставание в тяжелой артиллерии — решающей силе армий того времени.

Третьей Думе пришлось уделить вопросам обороны повышенное внимание. Дважды, в 1908 и 1912 гг., Дума обсуждала вопрос о кредитах на строительство эскадр линейных кораблей. Думской комиссией, обсуждавшей военную и морскую программу, руководил лидер октябристов А. И. Гучков, который считался знатоком военных проблем, хотя в армии не служил. Он участвовал волонтером в Англо-бурской войне, а затем и в Русско-японской. В начале прений по военным вопросам Милюков обвинял Гучкова в монополизации обсуждения военных проблем, недопущения в заседаниях комиссии своих политических соперников под предлогом сохранения государственной тайны. 24 мая 1908 г. в Думе по вопросам обороны выступил Столыпин. Он признал, что защищать кредиты на четыре броненосца (11,5 млн рублей) в Думе дело почти безнадежное, но он верит в необходимость воссоздания морской славы России. Достаточно поговорили о Цусиме, продолжал премьер, надо поставить точку в этой позорной главе и, засучив рукава, создавать новый флот, пока же у нас есть только обломки, остатки флота.

Премьер сообщил, что 2 марта 1908 г. император повелел составить общую программу воссоздания флота и перевооружения армии, рассчитанную на 10–15 лет, выполнение которой неуклонно и последовательно должно начаться со строительства четырех броненосцев. Надо, говорил премьер, одновременно вести работу и по технической реконструкции верфей, и по созданию главного морского штаба, и по строительству флота. Но речь премьера не изменила позицию большинства депутатов^11.

А. И. Гучков подверг критике организацию вооруженных сил, принципы и структуру высших звеньев военного руководства, отметил пагубность передачи руководства вооруженными силами, отдельными родами войск в руки членов императорской фамилии; великие князья командовали флотом, артиллерией, инженерными войсками, военно-учебными заведениями, военно-санитарным делом и т. п. При этом приводились факты вопиющей бестолковости высочайших особ.

Гучков в Думе буквально терзал военного министра Сухомлинова. Обладая огромной информацией, связанной с молодыми офицерами Генштаба, он предъявлял министру обвинения в том, что кредиты, отпущенные на перевооружение армии и секретные суммы, выдаваемые на контрразведку и разведку, расходуются не по назначению, не на вылавливание иностранных агентов и создание собственных разведкадров, а на организацию жандармского сыска за офицерами армии и флота, что дело это поручается жандармам, нечистым на руку, замешанным в контрабанде и крупных хищениях. Позже, уже в годы войны, большая часть этих обвинений подтвердилась и подручные Сухомлинова попали под военный трибунал.

Выступление А. И. Гучкова получило широчайший резонанс в стране, армии, но практических результатов не дало. Царская семья сохранила в своих руках все важные командные посты в вооруженных силах. Памятное всем выступление Гучкова, как оценил его великий князь Андрей Владимирович, буквально потрясло публику. Все как-то свыклись с тем, что все военные и морские силы, вплоть до медицины и кадетских корпусов, «опекаются» членами императорской семьи, и вдруг народные избранники всю эту привычную систему ставят под сомнение. «Что вы наделали, — говорил Гучкову Столыпин, — государь возмущен вашей речью» — и, помолчав, добавил в раздумье: «По существу, я с вами совершенно согласен»12.

Выпад Гучкова против великих князей не погасил внимания к флоту, он предложил отсрочить постройку эскадры линкоров для Балтфлота, сосредоточив внимание на реконструкции судостроительных заводов, упорядочение Морского министерства, создание флота береговой обороны (канонерки, миноносцы и т. п.). Вопрос обсуждался в комиссиях (бюджетной, финансовой, оборонной) и на пленарных заседаниях Думы.

Положение дел в военно-морском флоте стало предметом особых слушаний, острых столкновений вначале в комиссиях, а затем и на общих заседаниях Думы. Гучков в своих речах вновь и вновь подвергал проект морской программы, предложенный правительством, суровой критике. Он выступал против создания в Балтийском море эскадры линкоров, полагая, что в закрытом море им просто негде развернуться и что надо строить на Балтике более мелкие маневренные корабли.

Одновременно был поднят вопрос о нецелесообразности избрания Либавы в качестве главной базы возрождающегося флота. Указывал, что предпочтительнее Мурманск, как незамерзающая гавань с выходом в открытый океан. Доводы Гучкова произвели впечатление, и большинством голосов (октябристов и кадетов) морская программа была отвергнута. Большинством голосов (октябристы плюс кадеты и другие оппозиционные фракции) Дума отказала в кредите на строительство эскадры линкоров. Эффект был потрясающим, но, как известно, любые фейерверки шутихи сгорают без следа. Не было исключения и на этот раз. Император повелел выделить необходимые суммы, и Думе в конечном счете пришлось не только утвердить эти расходы, но и вдвое увеличить их. Однако стоит отметить объединение кадетов и октябристов в споре по военно-морским кредитам, оно весьма знаменательно: крупнейшая партия оппозиции голосовала вместе с проправительственной фракцией. Гучков и Милюков преодолели даже личную неприязнь, ведь личная вражда их доводила до вызова на дуэль, с трудом друзьями предотвращенную.

Завершая просмотр парламентских слушаний по бюджету, нельзя не заметить, что в них сказалось не только отсутствие у Думы прав, но и надлежащего опыта, в особенности в области установления действенного контроля за расходной частью государственной росписи. Здесь Дума должна была работать в тесном контакте с ведомством государственного контроля, но на деле не было не только делового сотрудничества, но и элементарного взаимопонимания. Скорее, и здесь проявилось стремление к конфронтации двух ветвей власти.

Свои контрольные функции Дума в первые три года существования не осуществляла совсем. Председателем комиссии по исполнению государственной росписи (бюджета) был избран Коваленко (националист), который свои контрольные функции понял довольно своеобразно. «Под этим почтенным председательством, — говорили члены комиссии, — мы решительно ничего не в состоянии были сделать, так как каждое заседание у нас ограничивалось только выслушиванием длинной речи председателя»13.

В третью сессию Госдума переизбрала комиссию, и председателем ее был избран октябрист Годнев. Под его руководством комиссия успела закончить рассмотрение исполнения росписи на 1908 г. и представила в Думу несколько чрезвычайно ценных и крупных докладов. Надо сказать, что работа комиссии была значительно затруднена. Во-первых — ей было отказано в выдаче всеподданнейшего отчета государственного контролера. Совет министров отказался ответить на большинство предложенных вопросов, причем председатель Совета министров счел нужным указать даже на то, что некоторые вопросы выходят за пределы задач комиссии. По этому поводу в докладе Годнева говорится, что, по мнению комиссии, Совету министров не принадлежит право определения задач Госдумы и что круг обязанностей комиссии определяется самой Думой и никем иным. Ссылаясь на пункт 3 статьи 31 Учреждения Госдумы, комиссия пришла к заключению, что отчет Государственного контроля подлежит ведению Думы без всяких ограничений^14.

Доклад по исполнению росписи был поставлен на обсуждение в январе 1912 г., то есть лишь на пятый год существования Думы. Председателем комиссии И. В. Годневым был сделан обширный шестичасовой доклад. Прения по этому докладу заняли четыре заседания, причем большинство ораторов приходило к заключению, крайне невыгодному для государственного контроля. «В 1728 году, — заметил Шингарев, — ревизионная контора издала указ, в котором говорилось: „Ревизия не менее важная, как и экономия, а у нас она только именем значится, а в самом деле счету никогда не бывало“. С 1728 года скоро исполнится два столетия, а у нас государственный контроль только именем существует, а счету в нем никогда не бывало, и отчета вам давать не хотят»15.

В результате прений вопрос об утверждении отчета «По исполнению росписи» Думой был оставлен открытым до получения от ведомств необходимых разъяснений, а от Государственного контроля — сведений о результатах ревизии за 1908 г. Была принята и формула перехода, состоящая из шести пунктов, в которой указывалось на необходимость пересмотра правил 1862 г. о составлении смет. Повторялось также пожелание о реформе контроля в смысле выделения его из состава объединенного правительства, придания ему независимого и самостоятельного положения, присвоения высшим чинам контроля несменяемости и установления тесной связи между контролем и законодательными учреждениями^16.

Это постановление министр финансов решительно оспорил, заявив, что никакого вопроса о выделении Контроля из объединенного правительства не может быть, так как присутствие его в составе правительства необходимо; контроль не может служить помощником Думы в ее борьбе с правительством. Этими печальными результатами и исчерпывается осуществление Думою своих контрольных функций.

В связи с контрольными функциями Думы возник вопрос о реформе контроля за действиями правительства, который неоднократно и безуспешно возбуждался Думой в течение всех пяти лет ее существования. Еще во время общих прений по первому бюджету, внесенному в Думу 27 ноября 1907 г., П. Н. Милюков указал, что государственный контролер при нормальных отношениях должен быть первым другом и помощником народного представительства. В настоящее же время положение таково, что государственный контролер вместо того, чтобы представлять из себя лицо незаинтересованное и постороннее высшей администрации, входит в состав кабинета. Очевидно, выход из его состава кабинета должен служить первым шагом для приобретения независимого положения^17.

При обсуждении сметы Государственного контроля на 1908 г. в бюджетной комиссии графа Уварова член Союза 17 октября заявил, что Государственный контроль должен стоять вне правительственного аппарата, вне Совета министров.

Отвечая на речь графа Уварова, государственный контролер высказался против выделения его службы из состава Совета министров, так как его участие в рассмотрении сметы и составлении росписи сведется тогда к нулю. Государственный контролер признал, что вопрос о реформе контроля настолько сложен, что было бы осторожнее сейчас его не решать. Он обещал, впрочем, представить в Думу ревизионные данные, которые в течение пяти лет в Думу так и не представлялись^18.

При обсуждении в Думе сметы Государственного контроля на 1908 г. завязались обширные прения.

На пленарном заседании большинством октябристов и оппозиции была принята формула бюджетной комиссии, в которой признавалось, что для правильности своей работы Государственный контроль должен быть преобразован с присвоением ему самостоятельности и независимости и с выделением его из круга остальных ведомств, причем государственный контролер не может состоять в составе министров, что должно быть установлено необходимое сотрудничество Государственного контроля с законодательными учреждениями в предварительной разработке бюджетных и финансовых вопросов и что все изъятия из ведения контроля в деле проверки расходования государственных средств должны быть установлены. К этому последнему пункту формулы 184 голосами против 173 было принято добавление умеренно правых: «За исключением (изъятий), указанных Основными законами». В большинстве голосовала часть октябристов, подрывая этим добавлением значение всей формулы бюджетной комиссии^19.

При обсуждении сметы Государственного контроля на 1909 г. в бюджетной комиссии государственный контролер заявил, что реформа контроля в том широком объеме, в каком она намечалась Думой, не предполагается. Председателю бюджетной комиссии осталось только меланхолически заметить, что «течение контрольной деятельности будет такое же, как и теперь»20.

При обсуждении сметы контроля на 1909 г. бюджетная комиссия вновь своего пожелания не повторила. Формула, подобная той, какая была внесена бюджетной комиссией в 1908 г., была внесена депутатом Лучицким от имени фракции народной свободы. Формула эта была принята Думой большинством оппозиции и октябристов.

При рассмотрении сметы контроля на 1910 г. от имени бюджетной комиссии Дмитрюков предложил в третий раз повторить то положение, которое было принято еще в 1908 г. Вновь против этого пожелания высказался государственный контролер, и тем не менее подавляющим большинством была принята формула перехода, в которой буквально повторялась формула Лучицкого^21.

Однако даже троекратное повторение этой формулы было безрезультатно. Бюджетная комиссия в последующие годы новых предложений не вносила. Формула о независимости контроля была вновь принята в пятой сессии уже при обсуждении докладов комиссии по исполнению росписи. Несмотря на такие многократные и настойчивые пожелания Думы, принимаемые огромным большинством, положение контроля осталось без изменений, то есть Государственный контроль оставался одним из ведомств, подчиненных Совету министров, склонным больше покрывать грехи ведомств, чем их раскрывать.

Прав ильные отношения между ведомством Государственного контроля и Думой не сложились, а на базе действующих нормативных актов сложиться и не могли. Это имело свои последствия. Большую помощь могли бы оказывать бюджетной работе Думы правильно составляемые отчеты Государственного контроля, указывая на действительно произведенные расходы и на неиспользование кредитов или перерасходы. В действительности отчеты контроля лишь в весьма слабой степени помогали членам бюджетной комиссии. В них давалась лишь сухая бухгалтерская сводка формального характера. Специальные сведения о непорядках и злоупотреблениях ведомство Госдуме не сообщало, считая их канцелярской тайной. Оберегая больше интересы министерств и отдельных управлений, чем государственного казначейства, контроль так же часто отказывал думским в присылке материалов и ответов на вопросы, как и другие ведомства.

Относительно изъятия целого ряда ведомств из-под надзора и проверки Государственного контроля было не раз указано в Госдуме и в бюджетной комиссии представителями оппозиции; так, например, на своеобразное положение ведомства императрицы Марии, на которое деньги ассигнуются по общей росписи, но которое не подлежит ведению контроля.

Не подчиненным Госдуме ведомство осталось и до окончания полномочий Третьей Госдумы, хотя порядки в некоторых заведениях ведомства не раз служили предметом нареканий членов бюджетной комиссии. Такими же особыми правилами пользовались и другие учреждения, находящиеся в ведении императорского двора, под патронажем августейших лиц и т. д. Не подчиненными контролю остались расходы по многим суммам сметы Священного синода.

Каков же общий итог «парламентских слушаний» по государственной росписи доходов и расходов.

В 1907 г. бюджет составлял: расходы 2,17 млрд, а доходы 2,47. Дефицит, образовавшийся во время войны (2,5 млрд рублей), был преодолен благодаря успехам народного хозяйства. Отдельные статьи расходов составляли: проценты по займам — 380 млн рублей, оборона — 436 млн рублей, просвещение, наука, искусство — 47,5 млн рублей. На содержание госаппарата 36 млн рублей плюс тюрьмы, суд и прочие карательные заведения — 49 млн рублей. Императорский двор поглощал 16,4 млн рублей, а содержание Госдумы, Госсовета обходилось дешевле — 8,6 млн рублей. К 1913 г. доходы возросли до 3,4 млрд рублей, а расходы составили 3,3 млн рублей. (Военные расходы удвоились.) В статье доходов большое место занимали косвенные налоги. Они превышали прямые в несколько раз (5,6) и составляли 85 % бюджетных поступлений. По косвенным налогам Россия занимала в Европе первое место. Для сравнения, в Англии, замыкавшей список, доля косвенных налогов составляла около 59 %.

Невозможно отрицать общий успех финансовой политики правительства накануне войны, вспыхнувшей в 1914 г., но именно правительства. Госдума, конечно, тоже внесла свою лепту, но, как было сказано выше, ее права и возможности были весьма скромными, особенно в области контроля над расходами.

Поэтому явным преувеличением роли Думы явилось заявление Милюкова во время заграничного турне «парламентской» делегации летом 1907 г. На обеде у лорд-мэра Лондона лидер кадетов заявил, явно заимствуя английскую терминологию: «Пока в России существует законодательная палата, контролирующая бюджет, русская оппозиция останется оппозицией его величества, а не его величеству»22. Столыпинская газета «Россия» объявила слова Милюкова такой услугой родине, которая искупает все прежние прегрешения Милюкова.

Контроль за бюджетом, особенно по части расходов, Дума установить не могла, ее права, как показывает анализ всего хода обсуждения бюджета, были весьма ограничены. Все же влияние думских слушаний, особенно общественный резонанс, сбрасывать со счета нельзя.

А. ТырковаВильямс^23, освещавшая эти проблемы в критическом плане — она была членом ЦК кадетской партии, — пишет, что Дума, занимаясь бюджетом, «перепрыгивала из одной отрасли государственного хозяйства в другую. Часто интересовалась не столько цифрами, сколько общим направлением политики правительства, использовала любой повод, чтобы высказать свое недовольство. Но даже в таком галопирующем темпе рассмотрение бюджета имело огромное воспитательное и отрезвляющее значение. Оно вскрывало могучий размах народной жизни, призывало к осмотрительности, будило сознание ответственности за колоссальную государственную машину, часть которой составляло и народное представительство. Это отрезвляло. Дума самим фактом своего существования оказала огромное влияние на развитие хозяйственных и духовных сил России, на более разумное понимание, как правительством, так и оппозицией, ее насущных потребностей. Бюджетные прения невольно вели к реализму в политике».

В бюджете, вполне благополучном, выдержавшем без дополнительных налогов субсидирование «большой морской программы», строительство Транссибирской магистрали и ряд других крупных затрат, не все было безукоризненно. На этом солнце были пятна, такие, например, как выплата ежегодно до 400 млн рублей для погашения иностранных займов. Эта огромная сумма (до 10 % всего бюджета) была не сопоставима даже с такими престижными, привилегированными статьями, как сметы министерства императорского двора (около 16 млн рублей) или Госдумы и Госсовета (около 8 млн рублей).

Дума утвердила предложения правительства по погашению иностранных займов и послушно вотировала заключение новых. Третья Дума дала согласие Коковцову на заключение нового огромного займа в первый же год его пребывания на посту премьера. Завершение работы Третьей Думы и начало правления нового премьера ознаменовалось увеличением тяжести иностранного ярма на русской шее.

Примечания

1 ТырковаВильямс А. На путях к свободе. Лондон, 1990. С. 375–382.

2 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 3. С. 3563.

3 Там же. 2-я сессия. Ч. 2. С. 1686, 2027–2029.

4 Там же. 3-я сессия. Ч. 2. С. 1480.

5 Там же. 1-я сессия. Ч. 1. С. 637, 1171, 1309, 1320, а также приложение 9 к Стенограф. отчету 1-й сессии. Т. 1.

6 Там же. 4-я сессия. Ч. 3. С. 3971–3990, 41–74.

7 Там же. 2-я сессия. Т. 3. Прилож. С. 475.

8 Там же. Ч. 3. С. 132, Т. 1. Прилож. 16, 17, 23. Доклад бюджетной комиссии.

9 Там же. 3-я сессия. Ч. 3. С. 62–65, 1361.

10 Там же. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 3-я сессия. Ч. 3. С. 1472–1478; 4-я сессия. Ч. 3. С. 908–914; 4-я сессия. Т. 2. Доклады бюджетной комиссии. Прилож. 46 и др.

11 Столыпин П. А. Нам нужна великая Россия. М., 1991. С. 150–159.

12 Из воспоминаний А. И. Гучкова // Последние новости. Париж, 19 авг. 1933.

13 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. Ч. 2. С. 970–971.

14 Там же. Прилож. 439 к стенограф. отчету 3-й сессии. Т. 3. С. 7.

15 Там же. Стенограф. отчет. 5-я сессия. Ч. 2. С. 931.

16 Там же. С. 1743.

17 Там же. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1. С. 670.

18 Там же. Доклады по бюджетной комиссии. С. 22–26.

19 Там же. Ч. 2. С. 627–657.

20 Там же. 2-я сессия. Т. 1. С. 18.

21 Там же. 3-я сессия. Ч. 3. С. 1610.

22 Россия. 1909. 21 июня. См. также: История СССР. Т. 6. М., 1968. С. 357.

23 ТырковаВильямс А. Указ. соч. С. 385.

Дума, Распутин и морская программа

Обсуждение росписи на 1912 г., споры вокруг морской программы, а также по сметам Министерства внутренних дел и Священного синода тесно переплелись с распутинщиной. Личность Григория Новых (это подлинная фамилия «старца», вошедшего, однако, в историю под кличкой, более соответствующей его облику) вызывала острые споры. Для одних, в том числе императора, а еще более императрицы, это «старец», «божий человек», «наш друг», тогда как для других — это грязный прохвост, болтун, развратник и пьяница, обманным путем вторгшийся в доверие царицы и через последнюю, через ее окружение, камарилью оказывавший пагубное влияние на высшую власть (смещал, назначал министров и даже премьеров). Несомненно, что Распутин, обладая даром внушения, гипноза, мог останавливать кровотечение у наследника Алексея, больного гемофилией. Это давало ему возможность почти безграничного воздействия и на мать неизлечимо больного сына. Вокруг Распутина обвилось много всяческого отребья, искателей счастья и чинов, «старец» не страдал скромностью, был весьма болтлив, и все это, вместе взятое, давало репортерам немало жареных фактов, обрастало сплетнями, использовалось в целях дискредитации царской семьи.

Словом, часто источником грязных историй был сам Распутин, а еще больше — его окружение, его бывшие сотоварищи, ставшие заклятыми врагами. Но тут, однако, не скажешь, что задействована была только эта «бывших друзей клевета лютая». Мы затрагиваем эту тему лишь потому, что в эту историю оказалась втянута и Государственная Дума и ее председатели: А. И. Гучков (в марте 1910 г. он сменил Хомякова и через год ушел в отставку) и М. В. Родзянко (заменивший Гучкова в апреле 1911 г.). Были втянуты и премьеры.

Но перейдем непосредственно к теме «Распутин и Дума». Во время обсуждения сметы Священного синода Гучков заявил, что располагает данными о пагубном влиянии «старца» на назначения епископов, настоятелей, а также министров и других должностных лиц. В подтверждение своих обвинений он стал распространять фотокопии писем императрицы и ее дочерей к Распутину, давшие повод для самых невероятных измышлений. Император потребовал от премьера унять Думу, «обуздать печать». Коковцов встретился с Распутиным, убедился, что — «это человек, способный на все», «типичный сибирский варнак, бродяга, умный и выдрессировавший себя на известный лад простеца и юродивого и игравший свою роль по заученному рецепту». Его «рысьи глаза» буравили собеседника, взгляд был тяжелым, и в то же время мог, когда того хотел, «отвечать здраво, толково и даже остроумно»1. Коковцов потребовал от «старца» немедленного выезда из столицы; «старец» вроде подчинился, выехал, но вскоре вернулся, и вместе с ним вернулась на круги своя и так называемая «распутинщина».

Николай II в беседе с Коковцовым «высказал убеждение», «что нужно пресечь эту гадость, эту отвратительную сплетню в корне». И повелел передать все материалы о Распутине, имеющиеся в Священном синоде, в руки председателя Думы М. В. Родзянко — для рассмотрения и представления непосредственно императору его личного заключения. Николай II надеялся, что Родзянко, ознакомившись с материалами, вполне убедится в ложности всех вымыслов и найдет способ положить им конец, пресечет соучастие депутатов Думы в сплетнях. Надежды императора в отношении Родзянко не оправдались, скорее председатель Думы невольно дал импульс вымыслам. Он, право, в этом деле действовал не лучшим образом. Как вспоминает Коковцов, получив повеление царя, Родзянко растрезвонил по всему городу, что государь оказал ему высокое доверие, призвав встать на защиту чести, доброго имени государыни и т. д.

Он привлек к делу Гучкова и еще одного октябриста — Н. П. Шубинского, и втроем они составили уже как бы комиссию, начали свое расследование, опрос свидетелей, сбор дополнительных документов, словом, стали изучать дело и составлять всеподданнейший доклад. «Комиссия», созданная Родзянко, дела не поправила, а его доклад лишь усилил раздражение императора. Действия правительства были более результативны. Министру внутренних дел удалось найти и изъять подлинники августейших писем. Теперь, спустя столетие, перечитывая письма Александры Федоровны, поражаешься тому, насколько была неосторожна в выборе слов мистически увлеченная царица, поистине обезумевшая от горя, страданий, боли за неизлечимо больного сына, терявшая в изливании благодарности «спасителю» и свой ум, и свою незаурядную силу воли. Коковцов, ознакомившись с подлинниками писем, свидетельствует: «Содержание письма императрицы, в особенности некоторые выражения его, вроде врезавшейся мне в память фразы: „Мне кажется, что моя голова склоняется, слушая тебя, и я чувствую прикосновение к себе твоей руки“, конечно, могли дать повод к самым непозволительным умозаключениям <…> сказалась вся ее любовь к больному сыну, все ее стремление найти в вере в чудеса последнее средство спасти его жизнь»2. Наверное, это одно из самых выверенных определений всей этой истории. Немногие тысячи темных глаз, читавших эти «апокрифичные» копии, как определял их Коковцов, не обладали всей полнотой информации. Удар, нанесенный Гучковым публикацией писем, обладал страшной разящей силой. Через несколько лет, уже в войну, эта история пересказывалась в окопах, обсуждалась, множилась в солдатских письмах. Император, Верховный главнокомандующий, ставший Георгиевским кавалером, стал объектом насмешек: «Царь с Георгием, царица с Григорием!» — язвили солдатские языки.

Заполучив «апокрифичные» письма, Макаров испросил высочайшую аудиенцию и вручил документы Николаю II. Николай II, как рассказывает Коковцов, был в этот день в отличном настроении, но, выслушав всю историю этих писем, побледнел, вынул письма из конверта и, взглянув на почерк императрицы, сказал: «Да, это не поддельное письмо», открыл ящик стола и резким, совершенно непривычным ему жестом швырнул туда конверт.

Вскоре Макаров был смещен с поста министра внутренних дел. Не случайно Коковцов советовал ему передать письма непосредственно из рук в руки самой императрице, чтобы избежать вторжения в сферу интимных отношений. Но через год в отставку «ушли» и премьера, и он был убежден, что главная причина — это месть императрицы за «старца»3. Черная тень всей этой истории с письмами легла на последний год деятельности Третьей Думы и кабинета Коковцова.

Рассмотрение бюджета на 1912 г. в думской комиссии, вспоминает В. Н. Коковцов, шло особенно мирно и гладко, почти без разногласий; разъяснения по отдельным сметам давал лично министр (он же предсовмина), в чем комиссия не без основания усматривала знак особого уважения и внимания к ее работе. Доклад комиссии был внесен на общее пленарное заседание без всяких разногласий с правительством как по доходам, так и расходам, и поскольку активное сальдо возросло до 800 млн рублей, то выводы были более благоприятные, нежели в прошлые годы. И министр финансов в объяснительной записке к проекту росписи, и председатель бюджетной комиссии октябрист М. М. Алексеенко особое внимание уделили итогам пятилетия (1907–1912) и не скупились на чрезвычайно отрадные сопоставления. Словом, речь Коковцова в Думе прошла в совершенно благожелательной обстановке, и все обещало очень мирное обсуждение бюджета. Но на второй день, 1 марта, неожиданно кадеты атаковали не столько саму роспись, сколько ее автора. Нападение открыл Н. Н. Кутлер (бывший товарищ министра). Он, по выражению Коковцова, нагромоздил «массу несообразностей и даже прямого вздора, и министру пришлось разъяснить всю бессмыслицу его критики». Затем выступил «постоянный оппонент» министра кадет А. И. Шингарев, который в четырехчасовой речи дал «беспощадную критику» всего, что дала работа Думы и правительства за пять лет их совместной работы по бюджету. Не утруждая себя цифрами, Шингарев завершил речь прямым обвинением думского большинства в соучастии правительству, в потворстве всем его антинародным действиям; имея в виду скорые выборы в новую Думу, Шингарев патетически восклицал, что народные избранники скоро предстанут перед избирателями без всяких достижений — «как пассажиры без багажа».

Коковцов с цифрами в руках без труда опроверг обвинения Шингарева и сошел с трибуны под оглушительные аплодисменты.

До полной победы было, однако, далеко, предстояло добиться одобрения полумиллиардного кредита на строительство еще четырех линкоров для Балтфлота; это была «малая морская программа». Вновь обострились дискуссии на тему, какой флот, какие базы и где они нужны России и зачем строить линкоры для «маркизовой лужи» (так называется восточная часть Финского залива и Кронштадта). Император перед отъездом на отдых в Ливадию принял Коковцова и повелел провести морскую программу через Думу и Госсовет, добавив: «Это дело так близко моему сердцу, что я заранее одобряю все, что вы придумаете, чтобы провести его в Думе». Он сказал также, что постарается подольше побыть в Крыму, ибо здесь, в столице, он «просто задыхается в атмосфере сплетен, выдумок и злобы». Что его «глубоко возмущает поведение Думы», в особенности отвратительная речь Гучкова по смете Священного синода (то есть разоблачение распутинщины). Император просил довести «до этих господ» выражение его высочайшего недовольствия. Недовольство Думой побудило государя отказать Родзянко в аудиенции перед отъездом и на его просьбе о приеме начертать резкий отзыв о председателе Думы.

Предсовмина, прочитав отзыв царя «об отвратительных речах этих господ», был, по собственным его словам, просто ошеломлен и понял, что «конфликт с Думой принимает печальную и вредную для государя форму и что на мне лежит обязанность отвратить его всеми доступными мне способами».

Во время очередного всеподданнейшего доклада Коковцов заявил императору, что нецелесообразно конфликтовать с Родзянко накануне обсуждения вопроса о кредитах на флот, Родзянко, наоборот, следует обласкать и он проведет кредиты и примчится с докладом о своем успехе; следует обласкать и председателя комиссии по бюджету, а «рассчитаться с кем следует можно будет попозже». Император согласился с этими доводами: «Вы правы, лучше не дразнить этих господ. Я найду другой случай сказать им то, что думаю об их выходках, и мне было бы особенно обидно сыграть в руку противников морской программы». В тот же день вечером Родзянко уже сообщил Коковцову, что император дал согласие его принять, что весь инцидент уже улажен, что император очень расположен к нему и не будет портить отношения с Думой и особенно с ее председателем. 12 марта 1912 г. император уехал в Ливадию, сказав на прощанье Коковцову: «Жалею вас, что вы остаетесь в этом болоте»4.

После отъезда императора вдохновленный его доверием Коковцов занялся проведением через Думу морской программы. «Государь, по его словам, относился к этому вопросу с далеко не свойственным ему вниманием, опасаясь, как бы не провалилось это дело». Подобные же опасения высказывал и морской министр И. К. Григорович, не очень полагаясь на свои силы, и знал, насколько упорно работает против этой программы А. И. Гучков.

Техническая сторона дела была солидно подготовлена в Думе морским министром и целой плеядой молодых морских офицеров во главе с капитаном первого ранга А. В. Колчаком, но была и сильная оппозиция, нажимавшая на финансовую сторону дела, более всего зависящую от Думы. Вопрос осложнялся тем, что борьба вокруг морской программы по времени как раз совпала с ленскими событиями и с возвращением «старца» в столицу. «Снова всплыл наружу Распутин со всем своим окружением», — вспоминает Коковцов, а затем произошло столкновение Думы с министром внутренних дел Макаровым, и ошеломленная, возмущенная Дума забыла даже Распутина, «все свелось к ленскому побоищу»5.

В этой сложной обстановке Коковцов сделал упор на том, что кредиты на новые дредноуты полностью обеспечиваются за счет «финансового благополучия», солидного превышения доходов над расходами и новые корабли можно было строить, не прибегая ни к увеличению налогов, ни к займам. Это было правдой. Остаток от расходов, который оставался в казне, достигал суммы в 800 млн рублей. Линкоры стоили около половины этой суммы. Эти доводы производили сильное впечатление в Думе на депутатов (центр и правые), которые сочувствовали увеличению военно-морской силы страны. Среди тайно в душе сочувствующих оказался и председатель бюджетной комиссии Алексеенко, и министр обратился к нему за содействием в этом деле от имени императора, чем утвердил его окончательно на патриотической позиции, как свидетельствует Коковцов. Последний использовал авторитет императора и свободу действий, ему предоставленную, чтобы подействовать на Думу в целом, точнее — на ее правоцентристское большинство. Дело в том, что приближался конец пятилетнего срока полномочий Думы, и депутаты ходатайствовали о высочайшей аудиенции. Но император с «этими господами» не пожелал встречаться. Министр довел это решение до сведения Родзянко. И тогда Коковцов убедил царя дать аудиенцию под условием принятия морской программы: «Государь с удовольствием согласился и на это», — вспоминает Коковцов^6.

У морской программы оказался еще один защитник, сыгравший в деле не последнюю роль. Речь идет об известном ученом, математике, корабеле, академике А. Н. Крылове. В 1912 г. он был профессором Военно-морской академии и состоял для особых поручений при морском министре адмирале Григоровиче. Министр и обратился к нему за помощью, прося составить для выступления в Думе краткий, но убедительный доклад в пользу строительства для Балтфлота эскадры линейных кораблей. Сумма кредита составляет около полумиллиарда рублей, и министр опасался, что Дума откажет в кредите. Доклад, подготовленный морским штабом, кажется ему неубедительным и длинным. Крылов выполнил поручение, написанная им речь, озвученная в Думе адмиралом, убедила колеблющихся, и громадным перевесом голосов (против — только 100 человек) кредиты были отпущены. Суть доводов Крылова сводилась к напоминанию о падении Порт-Артура и заявлению, что без линкоров в Балтийском море та же участь постигнет столицу, так как неприятель, господствуя на море, может высадить десант в любом пункте побережья^7.

Выполнение морской программы (было построено за четыре года восемь линкоров) отодвинуло сроки перевооружения сухопутных войск; оснащение их тяжелой артиллерией и прочим новейшим вооружением — последнее могло быть развернуто лишь после выполнения морской программы и должно было завершиться только в 1918 г. К этому сроку русская армия по вооруженности, огневой мощи могла превзойти германскую. Но немцы не остались молчаливыми наблюдателями и развязали превентивную войну в выгодное для себя время. Русская армия оказалась в 1915 г. без артиллерии, без снарядов. А в это время новейшие линкоры, сожравшие ассигнования на оборону, стояли в военном порту Хельсинки под защитой минных полей и береговых батарей. Поистине трагичными были последствия думского бессилия в военных вопросах.

Морские кредиты в мае 1912 г. прошли через Думу, общество связывало успех морской программы с именем премьера. Дума вырабатывала свой пятилетний срок, оставалось устроить прием ее депутатов у императора да прощальное молебствие. Но император медлил, а затем заявил премьеру, что не может принять депутатов, так как не располагает свободным временем. Тогда Коковцов испросил внеочередной прием и получил его. Однако на все деловые доводы о необходимости прилично проститься с Думой он получил от Николая «такую реплику, которую не мог передать никому», и тогда премьер напомнил царю о его обещании принять Думу, если она одобрит морские кредиты. Она ведь это сделала, и теперь слово за ним. «Государь, — вспоминает Коковцов, — посмотрел на меня с видимым раздражением и, отчеканивая каждое слово, сказал: „Значит, я просто обману Думу, если не приму ее членов?“, на что я ответил: „Да, ваше величество, вы дали через меня категорическое обещание“. После того последовало согласие: „Я приму членов Думы послезавтра, не знаю только, что я им скажу, их речи опять были мне неприятны и даже возмутительны, и едва ли я смогу воздержаться от того, чтобы не высказать им этого“».

Коковцов связал это неудовольствие царя со «странными прениями» в Думе по смете Священного синода (опять поминали «Гришку») и со спором Думы и Госсовета о финансировании церковно-приходских школ. «Лорды» настаивали на включении расходов на эти школы в госбюджет, депутаты возражали и требовали оставить все по-старому (приходы сами содержали эти школы, а преподавание в них вели священники, в этом и была причина упорства депутатов). Император принял сторону Государственного Совета и настаивал, чтобы Дума сняла свои возражения.

К намеченному приему Коковцов набросал для государя текст обращения к депутатам, где было выражение благодарности за кредиты для флота и за понимание интересов народного образования.

12 июня 1912 г. в Александровском дворце в Царском Селе император принял членов Думы. Его приветствие было очень близко к наброску премьера, но содержало очень резкую фразу, поразившую Коковцова и всех присутствовавших. «Меня, — заявил Николай II, — чрезвычайно огорчило ваше отрицательное отношение к близкому моему сердцу делу церковно-приходских школ, завещанному мне моим незабвенным родителем»8.

Эта вставка произвела ошеломляющее впечатление на членов Думы, и в тот же день Дума подавляющим большинством голосов отклонила кредиты на церковно-приходские школы. На этом демонстративном вето и закончилась деятельность Третьей Думы.

Примечания

1 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 2. С. 96–97.

2 Там же. С. 112.

3 Там же. С. 100.

4 Там же. С. 107–110.

5 Там же. С. 111–115.

6 Там же. С 122.

7 Крылов А. Н. Как были получены 500 миллионов на флот в 1912 г. // Мои воспоминания. М., 1984. С 179. Первая публикация см.: Морской сборник, 1912.

8 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 32–133.

Дума, Государственный Совет и Совет министров

Государственный Совет с самого начала был задуман как орган, призванный подстраховывать законотворческий процесс от чрезмерно радикальных проектов «народных избранников». Общественность высказывала опасения, что верхняя палата, более консервативная по составу и полностью зависимая от императора, сможет стать тормозом, законодательной пробкой. Не случайно кадеты сразу же включили в «ковчег» своих требований упразднение Государственного Совета. Еще во время двух первых Дум, несмотря на их краткосрочность, обнаружилось противостояние двух палат, а во время работы Третьей оно раскрылось в полном объеме. Обойти по закону «вето лордов» Дума не могла. Отвергнутый законопроект можно было лишь внести повторно на следующей сессии, без всякой гарантии на успех. Это, между прочим, понимал Столыпин, предпочитавший этой процедуре повторного обсуждения законопроектов более действенную меру — прибегнуть к статье 87 и проводить нужные ему законы в чрезвычайном порядке.

Эти признания премьера всей ненормальности отношений между двумя палатами весьма характерны. В апреле 1911 г. в Государственном Совете, ставшем в оппозицию к премьеру в вопросе о западном земстве, Столыпин заявил: «Всем известен, всем памятен установившийся, почти узаконенный наш законодательный обряд; внесение правительством законопроектов в Государственную Думу, признание их здесь обычно недостаточно радикальными, перелицовка их и перенесение в Государственный Совет; в Госсовете признание радикальным правительственных законопроектов, отклонение их и провал закона. А в конце концов, в результате, царство так называемой „вермишели“, застой во всех принципиальных реформах». Характерное признание, к нему недоставало только слов, что само правительство и породило это двухголовое чудовище, пожиравшее законы.

Столыпин сделал это заявление в оправдание своих действий по статье 87. Характерно, что, выступая в том же месяце апреле 1911 г. в Государственной Думе, он благодарил депутатов за их поддержку своего закона о «западном земстве», проваленном затем «лордами», которые безжалостно растоптали всходы, взращенные «взаимодействием монарха и народного представительства». Столыпин далее прямо признал, что прорвать вето Госсовета можно двумя путями: «Первый путь — уклонение (премьера) от ответственности, переложение ее на вас путем внесения вторично в Госдуму правительственного законопроекта, зная, что у вас нет ни сил, ни средств, ни власти провести его дальше этих стен (Таврического дворца), провести его в жизнь, зная, что это блестящая, но показная демонстрация». Это признание Столыпина о прочности «законодательной пробки» не нуждается даже в пояснениях, настолько оно откровенно и точно. И премьер избрал иной, «второй путь — принятие на себя всей ответственности, всех ударов, лишь бы спасти основу русской политики, предмет нашей веры»1. Конечно, здесь не только оправдание своего злоупотребления статьей 87, но нечто большее — признание абсурдности противопоставления двух палат, созданного самой же правительственной властью в целях сохранения неприкосновенности «самодержавия». Разумеется, Государственная Дума, натыкаясь на вето Госсовета, не могла прибегнуть к методам Столыпина, ее положение было совершенно иным.

Наказ Госдумы, как известно, устанавливает, что не допускается в Думе обсуждения действий или мнений другой палаты. Наказ Думы был составлен по образцу французского парламентского регламента. Но отношения между французским сенатом и французской палатой депутатов несколько иные, чем между Думой и Советом. Когда Госсовет сделался «законодательной пробкой» и стал изменять, отвергать и коверкать все почти без исключения проекты, принятые Думой, то даже и Третьей Думе волей-неволей пришлось на это как-то реагировать. Надо, впрочем, сказать, что Дума была очень покладистой и в большинстве случаев уступала Совету.

Впервые в Третьей Думе вопрос о Госсовете был поднят в связи с проектом об изменении порядка замещения членов Совета по выборам. От имени фракции народной свободы П. Н. Милюков внес и подробно обосновал формулу перехода, выражавшую взгляд фракции на самый Совет и на те реформы, которые необходимо произвести в нем. В формуле указывалось, «что введение в состав Госсовета членов по назначению противоречит самому существу представительственных учреждений, а неправильное толкование статьи 11 Учреждения Госсовета в смысле ежегодного назначения присутствующих членов окончательно лишает их независимости и самостоятельности; что повышенный ценз и куриальная система выборов другой половины Совета разрывает связь между верхней палатой и населением и отдает судьбу всего законодательства империи в руки одного правящего класса; что начало полного равенства обеих палат в сфере законодательства и бюджета, при упомянутом составе Госсовета, делает его верхней палатой худшего, так называемого „охранительного“ типа; что, не обладая ни одним из качеств, какими должна обладать верхняя палата, не улучшая законодательства, не служа местным интересам, Госсовет в то же время является оплотом старого порядка, орудием классовых интересов и тормозом для органического законодательства; что при таком составе Госсовета не дает никаких гарантий для установления нормальных отношений между законодательными учреждениями и что только коренная реформа Госсовета, в смысле полной отмены членов по назначению, демократизации избирательной системы и ограничения компетенции, может обеспечить Совету надлежащее положение в системе законодательных учреждений»1.

Как и следовало ожидать, формула, внесенная П. Н. Милюковым, была отклонена, и Дума как бы признала существующий состав, организацию и полномочия Совета удовлетворительными. Как тут не вспомнить, что ведь совсем недавно Первая Дума требовала полной ликвидации «палаты лордов».

К середине третьей сессии, то есть к тому времени, когда под давлением П. А. Столыпина Н. А. Хомяков был заменен на председательском кресле А. И. Гучковым, роль Госсовета в смысле тормоза всем более или менее серьезным реформам выяснилась окончательно. В Думе говорили, что одним из условий смены председателя и проведения «национальных» проектов земства в шести западных губерниях и финляндской автономии, октябристами было поставлено, а Столыпиным принято условие сломить сопротивление Совета. Действительно, в своей речи по поводу избрания его председателем А. И. Гучков 12 марта, говоря о препятствиях, тормозящих работу Думы и искажающих ее конечные результаты, произнес свою знаменитую фразу: «С ними (то есть с этими препятствиями) нам приходится считаться, а может быть, придется и сосчитаться»3. Звонкая фраза эта осталась, однако, только пустой угрозой, так как у Госдумы не хватило ни духа, ни умения ни «считаться», ни тем более «сосчитаться» с «палатой лордов».

Дело ограничивалось лишь тем, что при рассмотрении согласительного доклада по законопроекту о введении защиты в обряд предания суду в декабре 1910 г. Н. П. Шубинский высмеял стремление Совета во что бы то ни стало вносить корректурные и редакционные поправки в принятые Думой проекты^4. И лишь в самом последнем заседании Госдумы октябристы вступили на путь открытой борьбы против Госсовета, не поставив на повестку ассигнования на церковно-приходские школы, после того как Госсовет выделил такую ассигновку из общего бюджета всеобщего обучения, вопреки решению Госдумы. Но этот шаг, отложенный до последней минуты, уже не имел значения серьезного политического конфликта, скорее, стал демонстрацией бессильной злобы и раздраженного самолюбия. К тому же данная конфронтация не пошла на пользу церковно-приходским школам.

Отношения Третьей Думы с правительством сложились не в пользу народных избранников. Послушная Дума, конечно, не проводила открытой политической конфронтации с правительством, не требовала его отставки, создания кабинета думского большинства. Основной формой выражения своих критических замечаний по внутренней политике правительства Дума избрала обсуждение бюджета, и прежде всего — принятие сметы Министерства внутренних дел. Впервые этот метод был задействован при обсуждении сметы на 1908 г. Ораторы от октябристов избрали оригинальный путь, они отделили Столыпина от чиновничьей бюрократии, объявив «зараженной миазмами крепостнических идей», виновницей всех погрешностей и промахов; именно она — причина невыполнения обещаний Манифеста 17 октября.

Развивая эту мысль об искажении бюрократией великих государственных начинаний премьера, барон Мейендорф от имени фракции октябристов заявил: «Идея государственного порядка не нуждается более в правотворящей плети и в правоправящем кулаке. Исходя из таких воззрений фракция полагает, что самыми опасными в настоящее время для государственности в России являются те силы, те части старого механизма, которые свою старую службу хотят оправдать и старыми приемами и средствами думают поддерживать порядок. Мы видим в них настоящих врагов. Поэтому я уполномочен заявить, что партия 17 октября будет поддерживать правительство в самых энергичных приемах очищения администрации и полиции от старых приемов и старых грехов и негодных элементов. Они компрометируют теперь Россию, они дают силу ее врагам, они, действительно, дают оправдание самым крайним отрицаниям государственных начал»5.

Другой оратор октябристов, князь Голицын, повторил слова кадета В. А. Маклакова, что «представительный строй ощущается лишь в стенах Таврического дворца, но он окончательно отсутствует на местах. Там царствует произвол и усмотрение». По мнению князя-депутата, зло это происходит от неимоверно широко проведенной децентрализации власти. «Перед глазами нашими, — говорил он, — развертывается целая сеть отдельных сатрапий, не подчиненных ни закону, ни главе власти и в пределах своей территории правящих, творящих суд и издающих особые законоположения, руководствуясь одним лишь своим усмотрением». «Я прямо заявляю, что у министра внутренних дел нет власти подчинить себе любого генерал-губернатора, имя которым в настоящее время в России легион. Фракция Союза 17 октября допускает необходимость введения чрезвычайных положений вплоть до военного в случаях исключительных. Но мы далеки от введения этих положений в систему управления, мы считаем, что эти исключительные положения вносят с собой атмосферу бесправия, атмосферу произвола и усмотрения, развращают агентов власти, развращают население и подрывают авторитет закона».

Третий оратор октябристов, С. И. Шидловский, обвинял Министерство внутренних дел в том, что полицейские функции поглотили в нем функции административные и что к тому же полиция у нас действует неудовлетворительно. Оратор заявил, что Министерство внутренних дел губит частную инициативу и самостоятельность населения, что наблюдается эпидемия неутверждения выборных должностных лиц^6.

Левый октябрист граф Уваров заявил, что нет никакого сомнения в том, что в то тревожное время, которое наступило на Руси после 17 октября, необходимо было принять самые чрезвычайные, самые строгие меры к тому, чтобы сломить это движение. «Фракция признает, что при подавлении таких чрезвычайных явлений, подавлении почти открытого мятежа, необходим и неизбежен ряд нарушений прав отдельных граждан. Но сейчас острый кризис прошел, в большинстве местностей России наступила та минута, когда чрезвычайных мер больше не нужно, и правительству надо перейти к постепенному снятию этих чрезвычайных мер».

После этих речей левых октябристов от имени руководства фракции октябристов выступил Н. П. Шубинский, который доказывал, что критика — дело необыкновенно легкое. В особенности легко критиковать деятельность Министерства внутренних дел и многих из его деятелей в такую эпоху, какую нам пришлось пережить. А затем Шубинский заявил, что манифест революционерами и даже нереволюционерами грубо искажался. Он порицал печать и доказывал, что если неправильно толкуется Манифест 17 октября, то правильное толкование ему должна дать Дума. Оратор защищал необходимость чрезвычайных мер для борьбы с теми, кто искажает начала Манифеста и суть позиции императора.

Умеренно правые оказались гораздо откровеннее. Их ораторы говорили: «Либеральные, левые речи, которые раздавались здесь в Думе, могут ослабить власти на местах в их борьбе с крамолой, нельзя все время упрекать правительство, нельзя постоянно говорить о злоупотреблениях, которые совершаются, и винить в них русское правительство». Граф Бобринский даже воскликнул, что «освободительное движение не создало ни одного великого человека, ни одного великого имени и ни одной репутации, сравнимых с главой правительства — Петром Аркадьевичем Столыпиным»7.

От имени правительства выступил министр внутренних дел Макаров, который остался очень недоволен заявлениями, что аппарат душит инициативу. По мнению Макарова, «самодеятельность самодеятельности рознь, и бывает такая самодеятельность, от которой избави нас Господи. В 1905 г. был опыт самодеятельности, и эта самодеятельность выразилась в революции». Министр перечислил ряд местностей, где военное положение было снято. По его мнению, это служит доказательством, что там, где это представляется возможным, министерство отказывается от чрезвычайных полномочий. «Теперь стало как будто тише, но, когда море разбушуется, долго волны еще по нем ходят. Признавая, что море революционной бури стало утихать, мы все-таки видим, что размах волн революции еще достаточно высок, и не можем засвидетельствовать, что она улеглась, а если она не улеглась, то не настало еще то время, когда наступит счастливый день окончательного успокоения России, и лица, находящиеся во главе управления, смогут отказаться от исключительных положений. И до тех пор, пока не наступит полное умиротворение, Министерство внутренних дел будет пользоваться всей полнотой своей власти»8.

В конце общих прений фракцией кадетов была внесена формула, в которой указывалось, что «применяемые Министерством внутренних дел приемы управления стоят в резком и ничем не оправданном противоречии с формой нового политического строя России, что представители центральной власти создают своей административной практикой атмосферу полного произвола и бесправия, развращающую население и подрывающую авторитет государственной власти и закона, и что лишь последовательное проведение в жизнь начал Манифеста 17 октября центральной властью и полная отмена исключительного положения может уничтожить в корне указанное основное зло русской жизни»9.

Формула эта, в которой намеренно повторялось и резюмировалось то, что говорили Голицын и Мейендорф, была отклонена октябристами и правыми. Своей же собственной формулы октябристы не вносили.

При обсуждении бюджета на 1909 г. барон Мейендорф вновь выступил с упреками по адресу правительства и несоблюдении Основных законов. Он говорил о том, что среди довольно высоко стоящих сановников существует какая-то глубокая ненависть к новым учреждениям, какая-то органическая неспособность подчиняться Основным законам. При обсуждении сметы Министерства внутренних дел ораторы из октябристов доказывали полную незаконность продолжения действия положения 14 августа 1881 г. об охранении государственного спокойствия и порядка. Впрочем, необходимость снятия усиленной охраны настолько сознавалась всеми фракциями, кроме крайне правых, что даже националисты внесли следующую формулу перехода: «Признавая необходимым введение в действие исключительных положений в периоды смуты, но вместе с тем считая таковое непригодным средством управления в спокойное время, Госдума выражает уверенность, что правительство, по мере возможности и неуклонно, будет стремиться к смягчению и снятию исключительных положений».

Путем очень детального юридического анализа депутат Годнев пришел к заключению, что в настоящее время нет оснований признавать положение об усиленной охране как закон, так как это положение не может иметь силы закона, как изданное и продолженное в своем действии не тем порядком, который установлен для издания законов Основными законами империи^10.

От имени октябристов с общей речью по смете вновь выступил Шидловский, который опять-таки говорил, что полицейские функции поглотили в Министерстве внутренних дел функции административные и что во всей деятельности министерства преобладала точка зрения политическо-полицейская. Что касается исключительных положений, то, по его мнению, они развращают население и развращают администрацию, так как предоставляют администраторам действовать по своему собственному усмотрению там, где, при отсутствии исключительного положения, им приходилось бы действовать по велению закона. В этих условиях население тоже перестает уважать закон и начинает действовать по собственному усмотрению. Свою речь Шидловский закончил заявлением, что, по мнению фракции Союза 17 октября, нет больше почвы для существования исключительных положений в том размере, в каком они существуют теперь.

Другой октябрист, Баратынский, заявил, что министерство относится с земскому самоуправлению с точки зрения полицейского сыска, что «пора перестать смотреть правительству на страну в щель сыска, нужно взглянуть на нее в широкое окно, нужно взглянуть взглядом благожелания и умиротворения».

На эти речи отвечал от имени правительства товарищ министра внутренних дел Курлов, который начал свою речь в тоне чрезвычайно пренебрежительном. Что касается успокоения, то Курлов находил, что, по сравнению с 1905 и 1906 гг., успокоение, конечно, наступило или, вернее сказать, наступает, но все-таки остается повышенная преступность, и для того, чтобы ее уничтожить, «нужны чрезвычайные меры, которые имеются пока только в исключительном положении». «Нет государства, — восклицал Курлов, — которое бы не пользовалось исключительными положениями». «Успокоение еще не наступило, и нам необходимо пока держаться исключительных положений, но, — говорил Курлов, — я готов согласиться с мнением о несовершенстве исключительных положений. Депутат Шидловский указывал, что исключительные положения развращают не только население, но и правительство. Да, это печальная, тяжелая, хроническая болезнь, смертельная — смута. Что же касается реформ, то правительство внесло уже в Думу законопроект об исключительном положении, о неприкосновенности личности, о свободе совести. Комиссия по полицейской реформе, под председательством сенатора Макарова, заканчивает свои работы, а закон о свободе собраний закончен и в скором времени будет внесен в Думу. При таких условиях едва ли возможно упрекать правительство в том, что оно ограничивается только красивыми фразами»11.

По окончании прений от имени кадетской фракции Караулов предложил следующую формулу: «Признавая, что направление русской внутренней политики находится в полном и непримиримом противоречии с остальными началами преобразованного государственного строя, что правительство решительно отказывается изменить это направление и продолжает под предлогом подавления смуты вести борьбу с прогрессивными стремлениями страны, что не может быть никакой надежды на отказ правительства от постоянного усиления репрессий до тех пор, пока не будет коренным образом изменено указанное направление его политики. Дума возлагает на правительство всю ответственность за роковой исход его антинациональной и антипатриотической политики и отвергает переход к постатейному чтению».

От имени прогрессистов, поляков и мусульман Ефремов прочитал почти аналогичную формулу перехода, но которая заканчивалась переходом к рассмотрению сметы по номерам, а не общим отклонением ее, как в формуле фракции народной свободы.

От имени Союза 17 октября С. И. Шидловский внес иную формулу перехода, в которой говорилось, что дальнейшее сохранение исключительных положений в большинстве местностей империи в настоящее время не имеет основания и что в целях плодотворной работы на почве обновления нашего строя на началах Манифеста 17 октября настоятельно необходимо скорейшее возвращение к нормальному порядку, что действия органов политической полиции необходимо обставить строгим контролем, в целях ограждения законных прав всякого гражданина, и что желательно скорейшее внесение в законодательные учреждения законопроекта о реформе полиции.

Все указанные формулы оказались отвергнутыми.

При обсуждении сметы Министерства внутренних дел на 1910 г. вновь раздались те же речи, так как положение не изменилось. Докладчик князь Голицын, защищая пожелание комиссии о реформе полиции, привел несколько фактов крайней произвольности арестов и обысков, производимых полицией. И. В. Годнее вновь доказывал незаконность продления усиленных охран на основании положения 14 августа 1881 г., которое считаться законом более не может. Говоривший от имени националистов Сазонов ограничился, впрочем, похвальным словом проснувшемуся национальному чувству и чувству национальной гордости^12.

От имени правительства на этот раз выступил директор Департамента полиции Зуев, который доказывал, что количество ссыльных уменьшилось, и потому едва ли можно говорить, что правительство теперь прибегает к административной ссылке чаще, чем прибегало прежде. От имени октябристов на этот раз выступил глава фракции А. И. Гучков, который прежде всего заявил, что фракция не будет вносить формулы перехода, то есть воздержится от общей оценки правительства. Фракция находит, что в стране наступило успокоение и до известной степени успокоение прочное; «успокоение это достигнуто перспективой либеральных реформ, которая открылась перед ними вследствие водворения у нас нового политического строя. Поэтому успокоение это я до известной степени мог бы характеризовать успокоением в кредит. При наступивших условиях я и мои друзья уже не видим прежних препятствий, которые оправдывали бы замедление в осуществлении гражданских свобод». «Я, — говорил Гучков, — не принадлежу к тем пессимистам, которые сидят на левых скамьях и которые рисуют нам картину состояния России в столь мрачных красках. Я должен признать, что во многих местностях России и в области управления идет улучшение, и я рад, что член Думы Маклаков, ссылаясь на свой личный опыт нарушения правопорядка у нас в России, мог по своему избирательному округу привести только одну запрещенную лекцию. Но мы не должны закрывать глаза на то, что рядом с частными разрозненными правонарушениями мы имеем целые очаги, гнезда правонарушений, мы имеем определенных профессиональных правонарушителей». Высказав два частных пожелания — об уничтожении административной ссылки и о замене по отношению к печати режима административного контроля судебными мерами, — А. И. Гучков закончил свою речь следующими словами: «Итак, я резюмирую ту позицию, которую принимает наша фракция по отношению ко всем тем вопросам, которые дебатировались по смете Министерства внутренних дел: мы ждем».

31 марта 1910 г. в Думе выступил П. А. Столыпин. Для защиты своей внутренней политики, ссылаясь на Основные законы, он отвел заявление депутатов, что его правительство исповедует принцип всемерного умаления прав Госдумы, что оно есть «правительство реакционное». Это определение, говорил премьер, дано революционерами, противниками закона.

Столыпин доказывал, что правительство, реагируя суровым образом против революционеров, в то же время приняло на себя задачу установить прочный и правомерный порядок, проводя реформы, указанные с высоты престола. «В области управления, — говорил Столыпин, — могут быть и бывают ошибки, злоупотребления и превышение власти; правительство это искореняет и, смею вас уверить, искоренит (рукоплескания в центре), но вывод, который делается из этих отдельных случаев, что вся администрация беззаконничает и что это беззаконие возведено правительством в систему, и произволен, и несправедлив. Премьер здесь явно использовал аргумент своих сторонников в Думе, которые во всех погрешностях правительства обвиняли косную, замшелую бюрократию». Столыпин указывал затем на смягчения исключительного положения в различных местностях, на уменьшение административной ссылки и на то, что монархом было указано на сокращение военной подсудности по общеуголовным преступлениям с применением смертной казни только в виде самого крайнего средства. «Россия, — говорил далее Столыпин, — сошла уже с мертвой точки, и, по мере отмирания нашей смуты, будут отпадать и стеснения в пользовании обществом предоставленными ему правами». Признав, что Россия действительно недовольна, П. А. Столыпин утверждал, что она недовольна… собой, и выразил надежду, что недовольство это пройдет, когда обрисуется и укрепится русское государственное самосознание, когда Россия опять почувствует себя Россией. И достигнуть этого возможно главным образом при одном условии — «при правильной совместной работе правительства с представительными учреждениями, работе, которая так легко нарушается искажением и целей, и задач правительства»13.

Со стороны октябристов речь эта никакого отзвука не вызвала. Все уже было сказано заявлением Гучкова: «Мы ждем!» Это была поддержка премьера на условиях продолжения курса реформ. Премьеру ответил В. А. Маклаков в заседании 28 апреля 1910 г., указав, что нормальное управление не введено нигде, что там, где снято исключительное положение, у губернаторов остались исключительные полномочия; что исключительные администраторы остались; что людей продолжают вешать за нераскаяние, за упорство характера; что местные власти по-прежнему действуют по произволу и что правительство, в сущности, не может жить без крамолы: «Оно своими действиями революционизирует целые области, превращает лояльных граждан во врагов»14.

При обсуждении сметы на 1911 г. вновь уже в четвертый раз повторились, в сущности, те же прения тех же лиц с прежними доводами.

Шидловский опять доказывал, что Министерство внутренних дел превратилось в министерство полиции и в составе объединенного правительства это министерство начинает играть ту же роль, какую охранка сыграла в пределах самого министерства. Перевес полицейской деятельности Министерства внутренних дел заключается в том значении, какое оно придает всякого рода чрезвычайным положениям. «Настоящая смута, серьезная, может быть подавляема при действии исключительных положений, но та же смута, которая в значительной степени явилась результатом склонности Министерства внутренних дел видеть смуту там, где ее нет, эта смута не может служить оправданием для действия исключительного положения». «В системе управления и в действиях административных лиц на местах, — говорил далее Шидловский, — новый строй ничего не изменил; напротив, он создал такое положение, при котором явления, которые были совершенно невозможны во времена Плеве, становятся возможными. Это единственное изменение, которое произошло при так называемом новом строе». Оратор уверял, что среди совершенно спокойных людей, стоящих далеко от политики, стало поговоркой: «Кто первый революционер в России? — Администрация», ибо администрация своими действиями возбуждает неудовольствие и злобу в тех кругах, которые никоим образом этого не заслужили. Шидловский категорически высказался затем против административной ссылки, как «против меры нецелесообразной и незаконной, нарушающей принципы законности, которые должны быть всегда соблюдены при лишении человека каких-либо прав». И тем не менее Шидловский заявил, что фракция Союза 17 октября будет и впредь работать с правительством, так как «работа с правительством необходима и неминуема. Политика правительства в области административных репрессий никакой поддержки октябристов не имеет, „но факт работы с правительством — это явление для нас обязательное, и если мы этого не сделаем, то мы не исполним нашей обязанности“».

На этот раз с отповедью Шидловскому выступил П. Н. Милюков, который сравнил его речь с речью А. И. Гучкова в предыдущем году и сделал вывод, что Шидловский принужден теперь признать все то, что отрицал лидер фракции, и отрицать то, что он утверждал. Вместо «успокоения крамолы» администрация сама создает своими действиями новую «смуту». Обвиняется уже не «местная» администрация, а та центральная, которую Гучков приглашал «воспитывать» местную. Наконец, не оправдались надежды Гучкова и на то, что высшая правительственная власть останется «беспартийной», ибо Столыпин закончил речь обращением к центру: «Четыре года, господа, вы имели возможность использовать вашу силу. Вы ее отдали даром. Умейте, по крайней мере, не цепляться за власть, которую у вас открыто теперь отнимают. Умейте хоть уйти с достоинством».

Формула перехода к очередным делам внесена не была. Фракция народной свободы вновь заявила, что она будет голосовать против всей сметы, повторив и прежнюю свою мотивировку^15.

Наконец, при обсуждении сметы Министерства внутренних дел на 1912 г. повторились те же нападки на политику правительства, что и при обсуждении предыдущих смет. Пожалуй, что-то новое в смысле фактов, но не доводов привел Максудов, жалующийся на репрессии, которым подвергаются мусульмане, на преследование мусульманских школ, литературы и т. д. В течение одного только года было произведено более 150 обысков среди мулл и учителей, закрыта масса училищ, культурно-просветительных обществ, газет и т. д. Все во имя борьбы с сочиненным казанскими миссионерами панисламизмом.

Защищал Министерство внутренних дел оратор националистов Мотовилов. Родичев от имени кадетов доказывал, что за пять лет существования Третьей Думы Россия ни на одну йоту не продвинулась в утверждении порядка на основах права. Напротив, слова «Российская империя управляется на точном основании законов» стали вывеской, в которую не верят сами хозяева здания. Россия управляется на точном основании приказов, постановлений, и вместо закона везде господствует нарушение его, называемое положением об усиленной охране. С. И. Шидловский, говоривший от имени октябристов, заявил, что за пять лет работы в Думе «мы кроме разочарования ничего не получили». Правительство не желает прислушиваться к общественному мнению, скрывает правду, покрывает беззакония местных властей. Административная практика правительства создает неуважение к закону; чрезвычайные полномочия развращают власть; произвол властей остается безнаказанным; неуважение к закону пропитало даже Думу. Пример: способ проведения финляндского проекта об общеимператорском законодательстве. Шидловский критиковал и официальный национализм большинства^16. Милюков, отвечая Шидловскому, вновь разъяснял, что сами же октябристы своей деятельностью содействовали расшатыванию понятия о законе и законности в русской деревне.

По поводу запоздалых жалоб на способ проведения финляндского проекта П. Н. Милюков заметил, что октябристам уже не смыть с себя пятна своего участия в этом деле перед выборами. Отвечая на вопрос, отчего правительство не «оперлось» на Третью Думу, а только ее «использовало», оратор напомнил мольбы Капустина о «доверии» к Думе правительства и заявление Шидловского, что октябристы «обязаны» быть «всегда с правительством». Правительство и «согласилось терпеть» Госдуму, чтобы пользоваться ее услугами. Дума оказалась бессильной в силу своей готовности сохранить все по-старому, Дума была послушна малейшим желаниям ведомства. Мало того, отдельные члены большинства связали себя с властью личным интересом: одни ждали наград и назначений, другие извлекали из своего звания личные выгоды. «Как же вы хотите, — спрашивал оратор, — чтобы такую Думу уважало правительство, чтобы оно с ней считалось? Самое большое, что оно с ней поделится…» Характеризуя в заключение речь Шидловского как «предвыборную», П. Н. Милюков обращался к его избирателям с советом: «выбирать только независимых людей» и спросить этих новых критиков: «А что же, господа, сами вы делали в Третьей Думе?»

Так подводился плачевный итог пятилетней добровольной услужливости ответственных руководителей Третьей Госдумы перед властью.

Прения о внутренней политике весьма поучительны. Правительственный девиз — успокоение ради реформ — постоянно оспаривался, ибо коренные реформы не проводились. Законопроекты застревали в Государственном Совете — что признавал и сам Столыпин, а «успокоение без реформ» — это ставка на силу, и не случайно страной управляли на основании «временных правил» Александра III, давно уже утративших свою легитимность. Строго говоря, правительство Столыпина не выполнило условий, на которых ему была гарантирована поддержка октябристов и их союзников, так емко сформулированная Гучковым («мы ждем»). Коренных реформ в развитие начал Октябрьского манифеста не было, осталось одно «успокоение», «чрезвычайщина», «временные правила» по охране. Словом, страна оставалась системой местных сатрапий (генерал-губернаторства, наместничества и пр.). Становится понятным разрыв со Столыпиным и отказ от поста двух председателей «послушной» Думы — вначале Хомякова, а затем и Гучкова.

Правительство Столыпина, заручившись поддержкой правоцентристского блока в Думе, тем не менее держало Думу на очень коротком поводке, пресекая любую попытку ее инициативы, расширительного, по мнению министров, слишком вольного истолкования прав Думы.

Столыпин и его министры постоянно ссылались на Основные законы и, толкуя их в свою пользу, ущемляли Думу, придираясь к отдельным формулировкам.

Спор произошел и по проекту о воспитательно-исправительных отделениях для малолетних преступников — между министром юстиции и комиссией по судебным реформам. Возражая министру юстиции, члены комиссии указали, что Госсовет прежнего устройства располагал правом давать министрам поручения; очевидно, Госдума, в качестве законодательного учреждения, не может обладать меньшею властью, нежели прежний законосовещательный Госсовет. На этот раз Госдума согласилась со своей комиссией и приняла второй отдел со словом «предоставить»17. Очень характерно, что в бюджетной комиссии министр финансов счел нужным протестовать против слова «указать министру финансов». «В грамматическом смысле, — заявил В. Н. Коковцов, — указать министру финансов может только государь император, а Госдума таких полномочий не имеет. Едва ли такое выражение соответствует взаимным отношениям министра финансов и Госдумы» (доклады бюджетной комиссии). В другом случае, однако, по законопроекту об ассигновании средств на продовольственные нужды населения Госдума настояла на поручениях правительству, хотя и без употребления в тексте закона слов об «указании» или «поручении». По предложению членов фракции кадетов в соединенном мнении бюджетной и продовольственной комиссий было внесено предложение, принятое Думой: о представлении Министерством внутренних дел отчета об израсходовании продовольственных сумм к 1 марта 1909 г. (ст. 2) и о представлении в Думу не позднее 25 января 1908 г. подробного расчета кредитов, потребных на удовлетворение продовольственной и семенной нужде населения. Против этих поручений не было возражений и со стороны представителя правительства^18. Конечно, во всех вышеописанных случаях спор о терминах «поручить» или «попросить представить» был отражением принципиальных расхождений в понимании прав Думы, ее отношений с правительством.

Приведем еще один характерный в этом отношении случай, получивший в кулуарах Думы определение «конституционный рубль».

При обсуждении бюджета канцелярии Министра путей сообщения на 1908 г. произошло единственное за все время существования Думы выступление представителя большинства графа В. Бобринского в защиту прав Думы. Действие временных штатов Министерства путей сообщения было продлено между Второй и Третьей Думами не в порядке статьи 87 Основного закона, а в порядке верхнего управления. Во время первой сессии Третьей Думы ее бюджетная комиссия обратила на это внимание, и в докладе по смете канцелярии Министерства путей сообщения было отмечено, что продление действия штатов в порядке верховного управления не может быть закономерным. Представитель ведомства отказался дать комиссии объяснения, но Шингаревым было подчеркнуто, что проведенные в таком порядке штаты не имеют силы закона, что и было зафиксировано в докладе бюджетной комиссии. При обсуждении сметы канцелярии министра путей сообщения на 1908 г. А. И. Шингарев поднял этот вопрос уже на пленарном заседании и указал, что продление штатов на основании высочайше утвержденного мнения Совета министров не может служить легальным титулом, так как оно проведено не в порядке, указанном Основными законами. Его поддержали депутаты. «Ст. 11 Основных законов, — прибавил А. М. Колюбакин, — совершенно определенно говорит, что высочайшее повеление следует только в удовлетворение действующих законов, а не создает новых, помимо порядка, который указан в Основных законах. Утверждение штатов испрошено с нарушением этого порядка, и Госдума не должна считать для себя предела в этих штатах. Она может их сокращать». Граф Бобринский присоединился к заявлениям фракции народной свободы и, возражая товарищу министра путей сообщения Мясоедову-Иванову, пытавшемуся доказать правильность проведения штатов в порядке верховного управления, заявил свой протест, и на этом основании фракция умеренно правых и фракция октябристов предлагают уменьшить ассигнование на штаты Министерства путей сообщения на 1 рубль^19.

Предложение это и было принято подавляющим большинством. Этот «конституционный рубль» символичен для понимания всей проблемы взаимоотношения «разделенной власти». Бесправие Думы, с одной стороны, произвол администрации — с другой, находят в нем яркое выражение.

В день закрытия второй сессии Третья Дума утвердила Наказ, внутренний распорядок работы в окончательной редакции, завершив тем самым работу двух первых Дум, использовав их и свой опыт и основательную теоретическую разработку ими вопросов внутреннего распорядка. К этому надо добавить два года опыта работы в комиссиях Третьей Думы и обсуждение Наказа на ее тринадцати общих заседаниях. Из Наказа, подготовленного еще Первой Думой, по определению Сената был устранен всякий, даже слабый намек на обязанность министров и других должностных лиц представлять словесные объяснения в заседаниях думских комиссий. Наказ Третьей Думы сформулирован так, что не остается сомнений, что речь идет только о порядке приглашений представителей правительства, но отнюдь не об их обязанности являться по вызову Госдумы (§ 54 Наказа). Словом, под нажимом власти старались убрать все, что могло быть истолковано как вторжение законодательного органа в область органов исполнительных. Приглашение должностных лиц идет в порядке приглашения экспертов. Последних Дума не могла приглашать из числа «сторонних» лиц. Письменные материалы Дума тоже могла просить только в министерствах.

Третья Дума сохранила практику своих предшественников и в том, что сам акт открытия Думы совершается в порядке определения, высочайшим указом, то есть лицом, определенным императором, но затем временное председательствование переходит к старейшему депутату, который и руководит избранием председателя Думы. Наказ Третьей Думы сохранил определенный первыми Думами порядок прекращения прений квалифицированным большинством. Режим простого большинства, несмотря на острые настроения левых, все же в Наказ введен не был. Для прекращения прений была установлена квота в 100 голосов.

Были острые споры о составе комиссий, о введении в них представителей меньшинства. На общем собрании этому принципу свободного представительства всех общественных групп, фракций и свободного выражения их мнений было противопоставлено право большинства регулировать выборы комиссий, как со стороны распределения мест между фракциями, так и со стороны личного состава комиссий. Принцип же пропорционального представительства всех фракций был общим совещанием отвергнут. Была улучшена редакция Наказа с чисто технической стороны, была подготовлена специальная объяснительная записка о порядке думского делопроизводства, уточнены полномочия редакционной комиссии. Остался нерешенным важный вопрос о закреплении и расширении права Думы на законодательную инициативу. В силу статьи 57 Учреждения Госдумы последняя вынуждена была по каждому законопроекту думской инициативы выносить особое постановление о его желательности или нежелательности. Это неизбежно вызвало острые прения по существу проектов. Поэтому внесено было предложение об образовании особой комиссии для предварительного обсуждения вносимых группами депутатов проектов. Однако и без этого думскую инициативу уже тормозит статья 56 Учреждения Госдумы, по которой нужен месячный срок для ознакомления с ее проектом органов исполнительной власти, а также необходимость два раза обсуждать законопроекты по существу. Иными словами, Третья Дума не смогла устранить или изменить механизм торможения подготовки и принятия законов, рожденных думской инициативой.

Неудивительно, что законодательная инициатива депутатов была малопродуктивной. Проекты готовились или в министерствах, или в комиссиях и обычно до слушаний на общем собрании не доходили. Так, инициативой депутатов был поставлен вопрос о желательности введения земства в Сибири. Только через восемь лет он дошел до пленарного заседания, был одобрен и надолго застрял в Госсовете.

Несомненным упущением Наказа было отсутствие точного выверенного определения о правах Совета старейшин. Наказ эти права точно не определял. Но практика показывала растущую роль этого Совета. Само бытие этого думского органа основано исключительно на признании его роли парламентской практикой. Совет старейшин имеет крупное значение как в сфере руководства работой Думы, так и в сфере взаимоотношений отдельных фракций. В нем происходит первичное ознакомление с законопроектами, определяется порядок их обсуждения, доработки, принятия. Совет старейшин и его глава — председатель Думы — представляют палату перед императором, правительством, министрами, общественностью.

С технической стороны, отвечает журнал «Право», Наказ, принятый Третьей Думой при некоторых его несовершенствах, был все же умелой и удачной сводкой всей предшествующей думской практики. С политической же стороны он отражал, нес в себе тенденцию большинства «господской Думы» и при более благоприятной конъюнктуре должен быть коренным образом переработан в направлении расширения думской компетенции, ограждения прав меньшинства и прочной поставки гласности парламентской работы^20.

Примечания

1 Столыпин П. А. Нам нужна великая Россия. С. 363.

2 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. Ч. 2. С. 3091.

3 Там же. 2-й созыв. 3-я сессия. Ч. 3. С. 45.

4 Там же. 4-я сессия. С. 1. С. 2899.

5 Там же. 3-й созыв. 1-я сессия. Ч. 2. С. 2410.

6 Там же. С. 2519.

7 Там же. С. 2506.

8 Там же. С. 2621.

9 Там же. С. 2759.

10 Там же. 2-я сессия. Ч. 2. С. 2142–2157.

11 Там же. С. 2218–2268, 2367.

12 Там же. 3-я сессия. Ч. 2. С. 1921–1961, 1974.

13 Речь П. А. Столыпина в Госдуме 31 марта 1910 г. // Ч. 3. С. 2523–2524; см. также: Столыпин П. А. Указ. соч. С. 261–267.

14 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 3-я сессия. Ч. 4. С. 204.

15 Там же. 4-я сессия. Ч. 2. С. 2942–2963, 2995.

16 Там же. 5-я сессия. Т. 3. С. 1018–1368, 1400–1413.

17 Там же. 2-я сессия. Ч. 1. С. 503–504. Доклад бюджетной комиссии.

18 Там же. 1-я сессия. Ч. 1. С. 1025, 1041.

19 Там же. 1-я сессия. Ч. 2. С. 1612, 1620.

20 Яцунский И. Наказ в Третьей Думе // Право. 1909. № 40. С. 2126.

Некоторые итоги законотворчества Третьей Думы

Каковы же итоги? Как русская общественность оценила работу Думы? За пять лет бытия своего Третья Дума рассмотрела и одобрила 2197 законопроектов. Однако среди них не оказалось важнейших, затрагивающих коренные интересы громаднейшей массы населения, простого люда: о волостном земстве, о кооперации, о самоуправлении церковных общин (приходов), о введении земства в Сибири и других местах, где оно отсутствовало. Дума не внесла поправок в аграрную реформу с целью ликвидации ее административной односторонности. В значительной мере эти прорывы, эти сбои в работе законодательного механизма объяснялись отсутствием взаимопонимания между Думой, Госсоветом и правительством, о котором с горечью говорил Столыпин. Все законопроекты подготавливались правительством, за которым, по существу, безраздельно оставалось право законодательного почина, но проекты Столыпина для Думы представлялись слишком консервативными, а для Госсовета, наоборот, чрезмерно радикальными. Прорваться между Сциллой и Харибдой, даже задействовав статью 87, не удавалось.

За конфронтацией трех высших государственных структур стояло нечто большее, чем взаимопонимание и личное недоверие должностных лиц (хотя отрицать полностью влияние личностного, субъективного фактора невозможно). Между левыми оппозиционными силами, с одной стороны, и лагерем «исторической» власти — с другой, было коренное расхождение в общей оценке ситуации в стране, а следовательно, и в оценке политических задач, определении стратегии государственного руководства.

Либерально-демократическая оппозиция, стоявшая на легитимных позициях, заявляла: в стране наступило «успокоение»; правительство Столыпина само признает этот факт как важнейшее завоевание, как итог своей политики, а раз есть успокоение — даешь реформы. Необходимость реформ признавало и правительство, ведь иначе возьмут верх радикалы, социалисты, экстремисты, вся мудрость которых сводится к призыву: «Долой самодержавие!» Только реформы могут ликвидировать корни «смуты», уничтожить «многоголовую гидру революции».

Позиция монархического лагеря, сторонников «исторической» власти, сводилась к отрицанию наличия в стране полного «успокоения», а следовательно, отсутствия условий для реформ, для отмены методов чрезвычайщины в управлении.

Не случайно именно в связи с обсуждением в Госсовете Думою одобренного проекта о введении волостного земства (ликвидация института земских начальников, существенного наращивания прав крестьянского самоуправления) Совет объединенного дворянства обратился к Столыпину со специальной запиской, в которой говорилось: с прискорбием приходится засвидетельствовать, что во многих местностях деревня и помещичья усадьба представляет в настоящее время два враждебных стана — «нападающих» и «обороняющихся», и делался общий вывод об отсутствии в стране условий для реформ. А выступая на первой сессии Третьей Думы, ораторы правых говорили, что не могут принять уверения кадетов, будто из реформ «ничего худого не произойдет, а мы боимся, что если все это сейчас ввести, то повторится то самое, что наступило после 17 октября 1905 г.». (Имелось в виду Декабрьское вооруженное восстание в Москве на Пресне.)

«Великие реформы», говорили правые, создают только дыры в правительственном лагере, через которые и прорывается анархия, разгул страстей народных, словом, реформы сеют смуты^1. Вспоминается тут знаменитая ленинская оценка связи времен: 1861 г. («великие реформы») породил 1905 г., ставший генеральной репетицией Великого Октября 1917 г.

Думе не удалось предотвратить сползание страны к новому революционному потрясению. В юридическом плане можно, очевидно, говорить о неудачах, срывах в строительстве правового государства, о том, что Думе не удалось пресечь процесс размывания законов — этот бич российской государственности, о котором с горечью говорили крупнейшие научные авторитеты страны.

Анализируя размывание законов, С. А. Муромцев писал в 1907 г.2: «Стопка печатной бумаги, озаглавленная: „Собрание узаконений и распоряжений правительства“. 400 актов различного содержания, наименованных „законами“ под именем законов», следуют разнообразные акты государственного управления. Свыше 340 актов содержат в себе ассигнования, которые при ином порядке могли бы пройти через законодательные учреждения просто как статьи государственного бюджета. Среди них лишь некоторые заслуживают внимания, как: ассигнования на нужды народного просвещения, учреждение университета в Саратове и Донского политехнического института в Новочеркасске.

Это приятные исключения, но не они делали погоду в законотворчестве. Заедала административная мелочовка, «вермишель», тогда как «крупнейшие вопросы государственной и народной жизни по-прежнему ждут своего разрешения». Далее Муромцев пишет, что официальное издание, именуемое Собранием узаконений и распоряжений правительства, в номерах 1908 г., вышедших по 1 декабря, содержит более двухсот актов, из числа которых каждый озаглавлен: «Одобренный Государственным Советом и Государственной Думой и высочайше утвержденный закон». Но если разуметь под законами лишь такие положения, которые вводят в жизнь народа новые юридические нормы, преобразующие собой самый уклад государственных и гражданских отношений, то в числе означенных актов почти не окажется законов в таком смысле. Акты, названные законами, представляют собой в большинстве случаев не более как акты государственного управления, которые, согласно конституции, издаются в законодательном порядке, не составляя закона в истинном смысле этого слова. Не менее половины их, до 120–130 по счету, имеют своим предметом ассигнование денежных средств на различные нужды учебного дела. Относительная многочисленность актов объясняется раздробленностью их содержания.

Здесь мы находим назначения на усиление средств существующих и на учреждение новых учебных заведений, в частности — на удовлетворение их строительных надобностей. Строительные надобности всякого рода правительственных учреждений, железнодорожные предприятия (переустройство станций, второй Сибирский путь, Амурская железная дорога), устройство срочных рейсов морского и речного пароходства, различные нужды Морского и военного ведомств — вот предмет забот другого ряда «законодательных» актов. Рядом с этим идут нужды Министерства земледелия, Министерства иностранных дел и других. Далее в законодательном порядке пересмотрены штаты некоторых правительственных учреждений, умножен местами личный состав полиции, организована сыскная часть по делам общеуголовного характера, увеличено содержание городского и сельского духовенства, установлен порядок управления храмов Воскресения в Санкт-Петербурге, усилен отпуск средств на некоторые из нужд медицинского дела и т. п. Все это — акты, имеющие прямое отношение к государственному бюджету; самый бюджет публикуется особо.

В законе об увеличении содержания чинам судебного ведомства вместе с установлением повышенных окладов, жалованья, постановлено, что члены суда и следователи получают прибавки к своему содержанию. Точно так же в законе об установлении штата канцелярии Государственной Думы и состоящих при Государственной Думе должностных лиц установлена десятипроцентная прибавка к постоянному размеру содержания — по пятилетиям. Надо отметить этот успех принципа периодических прибавок в системе вознаграждения лиц, состоящих на службе в государственных и правительственных учреждениях, как принцип, ставящий систему вознаграждения на наиболее правильную основу. Заслуживает также внимания точное определение размера праздничных пособий служащим лицам к Новому году и к празднику Святой Пасхи — в размере полного оклада. При такой нормировке праздничное пособие перестает быть «наградой», выдаваемой по усмотрению начальства, и вводится в нормальный состав годового оклада. Это, пожалуй, и весь успех, достигнутый законодательством в 1908 г. в вопросе об организации государственной службы, если не считать еще отмены 335-й статьи Устава о службе (т. III Свода законов), по которой для отставных офицеров, состоящих на гражданской службе, была установлена выдача годовых окладов взамен постепенного производства в гражданские чины.

Лишь немногие из «законов» содержат в себе настоящие юридические нормы. Значение юридической нормы, и притом относящейся к гражданскому праву, имеет закон о производстве дел о расторжении браков военнослужащих, пропавших без вести в минувшую Русско-японскую войну. По сравнению с общим законом о расторжении браков лиц означенной категории (ст. 56 Законов гражданских) значение нового закона сводится к тому, что в нем расширяется круг лиц, к бракам которых применяются упрощенные условия расторжения, и общий пятилетний срок сокращается до двух лет.

В области государственного права, кроме вышеуказанных частичных мер, имеющих отношение к постановке государственной службы, принадлежит еще закон об ежегодном довольствии членов Государственной Думы, не вводящий, впрочем, никаких оригинальных черт в действующее законодательство. Историческая справка напрашивается по поводу закона об отпуске 15 млн рублей для оказания помощи населению, пострадавшему от неурожая 1907 г., который обязывает министра внутренних дел представить к марту 1909 г. подробный отчет об израсходовании означенной суммы. Государственной Думе должны быть представлены не позднее 25 января 1908 г. дальнейшие необходимые сведения о размерах продовольственной и семенной нужды — на предмет разрешения потребных дополнительных кредитов. Постановления этого рода ведут свое начало из подобного же закона, изданного во время Первой Государственной Думы, и, таким образом, законодательная практика все более и более закрепляет собой обычай устанавливать в законодательном порядке сроки как министерской отчетности, так и проявления министрами законодательной инициативы правительства.

Таковы скудные и разрозненные результаты законодательной деятельности высших государственных учреждений за 1908 г. Скудость содержания не искупается и какими-либо техническими совершенствами законодательных актов.

Подводя итог своему анализу законодательства, С. А. Муромцев ставил вопрос о тяжких последствиях засилья «вермишели» и размывания закона.

В замкнутой сфере самого режима не происходит превращения его в подлинно правовое государство, господствует «указное право». Неистовство его отдельных представителей, по словам Муромцева, может быть основано еще на «принципиальных» соображениях; но в среднем его служителе исчезло первоначальное возбужденное напряжение. Исключительный режим обратился в простой обиход местного начальства. И деятели режима все больше и больше начинают думать о том, чтобы на служении ему устроить свою личную жизнь и основать свое личное благополучие. Режим, на который возлагалось столько упований, в общем механизме самого правительства становится каким-то грузным осложнением, близким к тому, чтобы омертвить и те «принципы», и те «исторические» силы, которые думали найти в нем себе опору.

Никто не скажет с точностью, в какую именно сторону народное сознание направит свое творчество в области государственности.

Правительство внимательно следило за деятельностью Думы и пресекало всякую попытку расширительно истолковывать свои права. Верховная власть, отмечала оппозиционная печать, «стремится превратить Думу в департамент народного представительства при правительстве», и Третья Дума не дает должного отпора, «она отличается большой послушностью и скромностью»3.

В летнюю сессию 1908 г. Третья Дума вошла в конфронтацию с Министерством финансов при обсуждении вопроса об ограничении продажи спиртных напитков. Не согласившись с предложениями Минфина, она поручила собственной комиссии выработать свой проект. Но Сенат счел этот шаг Думы незаконным.

Сенат опубликовал нормативные акты в «Собрании узаконений и распоряжений правительства», разумеется, они публиковались в периодической печати по мере появления, а позже сводились в очередной том полного Свода законов Российской империи «вместе с законами, принятыми Думой и Государственным Советом».

В публикациях именных высочайших указов, данных Правительствующему сенату, не давалось никаких ссылок на законы, принятые Думой и Госсоветом, даже в том случае, если таковые имелись. Иными словами, легитимность правового акта исходит всецело из высочайшей воли. Так, например, именным указом были введены в действие «Правила о выделах надельной земли к одним местам». Закон, проведенный по статье 87, получил одобрение обеих палат, но об этом при включении в Свод законов упоминаний не делалось. А ведь речь-то идет об архиважном деле, о земле, о ломке привычного традиционного землепользования, больше того, о ломке образа жизни и мысли. Нельзя не отметить, что указанное выше понимание легитимности уже в то время разделялось далеко не всеми гражданами, да и в монархической традиции не все испытанное временем было сохранено и приумножено.

Даже в форме подачи именных указов, повелений государевых не сохранили приемы оглашения, испытанные временем еще при первых Романовых, когда указ (повеление) государя всея Руси освящался церковью: «по патриаршему благословению» опирался «на авторитет Земского собора и Думы: бояре приговорили». Позже, во времена Александра I, отмеченного известными конституционными исканиями, сенатская публикация царских указов начиналась с торжественной вводной: «Вняв мнению Государственного Совета». Все эти формы, приемы придавали оглашению высочайшего повеления особую торжественность, усиливая его монархическую легитимность.

Осведомленные вдумчивые современники отмечали, что на практике правительство стирает грани между указом и законом, и верховное управление, как и в старой России, в любой нужный момент может пресечь законодателей. Русская конституция будет окончательно и решительно «разъяснена» — иронизировал журнал «Право». Власть исполнительная стремится тихо и незаметно воскресить в «обновленной» России старую традицию самодержавия, новое растворить в старом^4.

Русские юристы давно, еще в конце прошлого — начале нынешнего века, указывали на размывание законов. Профессор Коркунов в свое время заметил, что Свод законов представляет картину медленного неуклонного внутреннего распадения. Он указывал, в частности, на тенденцию отождествления закона и указа (правительственного постановления), растворяя первое во втором^5.

И. В. Гессен отметил, что указанная опасность сохранилась и в 1909 г. При конституционном строе у нас имеется статья, которая говорит о том, что «где законы и учреждения недостаточны, там представляются дела на высочайшее усмотрение», иначе говоря, устанавливается дискреционное^6 право монарха, и мы знаем, что этим правом и теперь пользуются широко. При кодификации законов, предлагал редактор «Права», надо согласовать правила, оставшиеся от дореформенного строя, с положениями, которые установлены Основными законами (новой редакции), исключить и закон 5 ноября 1885 г., который гласит, что в Свод законов можно включать и Акты (указы) верховного управления.

С. А. Муромцев в 1907 г. в «Праве» высказался за прекращение кодификации после введения конституции (царского манифеста и учреждения Думы). Но как показала жизнь, это предложение было преждевременным. Бесправная Дума обновить законодательство не могла. «Если бы осуществились наши мечты, — указывал И. В. Гессен, — если бы Госдума пошла широкой дорогой законодательного творчества и постепенно отмирали бы, то есть атрофировавшиеся уже части устарелого свода законов, то тогда через несколько лет вопрос о кодификации сам собою упразднился бы. Мы имели бы ряд отдельных кодексов, связанных между собою, проникнутых общей идеей, и эти отдельные кодексы не нуждались бы в дальнейшей кодификации. Но при том состоянии законодательства, в котором оно находится у нас, когда Сенату приходится ежегодно регистрировать до 4 тысяч узаконений, когда дело доходит до того, что в собрании узаконений одни и те же документы помещаются по два раза, когда в действительности Государственная Дума идет не тем широким путем законодательного творчества, а извилистыми тропинками казуистических поправок, при таких условиях лишить судей и применительных законов кодифицированного сборника было бы делом опасным».

«Государственная Дума, — писал в заключение И. В. Гессен, — имеет неотложной своей задачей обратить внимание на хаотическое состояние, в котором наше законодательство находится, и принять решительные меры»7. Но какие меры могла принять бесправная Дума (и Гессен, как ее депутат, хорошо об этом знал), а ведь что пишет: «У нас как-то согласились считать неоспоримым, что фактически у нас конституция действительно не существует, но юридически она бесспорна. Рассмотрение продолжения свода законов (кодификация) заставляет произвести переоценку такого утверждения… подобно тому, как природа не терпит пустоты, она не терпит и противоречий, она их постепенно перемалывает на своих жерновах и приводит все к одному знаменателю. То противоречие, которое создано было Манифестом 17 октября между юридическим состоянием и фактическим положением вещей, неизбежно должно все больше и больше стираться, и несомненно, что этот процесс еще не завершился. Одно из двух: или юридическое состояние будет сравнено формально с фактическим положением дел (то есть упразднен конституционный строй полностью. — А. С.), или у нас фактически водворится конституция».

Характерно, что не только такие видные общественные, научные деятели, как председатель Первой Думы, известный противник режима, но и виднейшие сановники-«докладчики», как звал своих министров император, признавали нарастание авторитарных тенденций и всяческое умаление Думы со стороны «исторической» власти.

Отмечая нарастание авторитарных методов управления, систематического умаления прав не только Государственной Думы, но и Совета министров, председатель последнего В. Н. Коковцов пишет: «В ближайшем окружении государя значение правительства как-то стушевалось и все резче и рельефнее выступал личный характер управления государем. Недавний ореол „главы правительства“ в лице Столыпина в минуту революционной опасности совершенно поблек, и упрощенные взгляды чисто военной среды, всего ближе стоящей к государю, развивавшей в нем культ „самодержавности, понимаемой как чистый абсолютизм“, забирал все большую силу… в ближайшее окружение царя все более и более внедрялось сознание, что государь может сделать все один. Министры, не проникнутые идеей самодержавия, а тем более Государственная Дума, вечно докучающая правительству своей критикой, запросами, придирками и желанием властвовать, — все это должно быть ограничено возможно меньшими пределами, и чем дальше держать этот аппарат от государя, чем меньше приобщать его к жизни, тем лучше»8.

К концу Третьей Думы император возродил старую практику управления путем заслушивания всеподданнейших докладов отдельных министров, по которым он принимал решения единолично. Он рассматривал министров как своих «докладчиков», готовивших материал для его решений. Каждый «докладчик» вел свою политику, отстаивал интересы своего ведомства. Придворная камарилья, устами князя Мещерского, личного друга царя, вещала со страниц пресловутого «Гражданина», что Дума и предсовмина Коковцов подрывают престиж императора, что надо поскорее покончить с парламентаризмом, с этим «западноевропейским новшеством», что если кому нужны «думские аплодисменты», то уж никак не народу, что надо наконец разобраться, кто служит государю и Отечеству, а кто является «слугой Родзянко и Гучковых»9. В этой атмосфере в голове императора и рождается план лишения Думы законодательных прав, превращения ее в законосовещательный орган.

Еще одно свидетельство осведомленного лица — министра просвещения в кабинете Столыпина, профессора А. Н. Шварца, который отмечает, что увлеченный идеей восстановления всевластия самодержца, «как это было встарь», Николай II не очень стеснялся в отзывах и о Думе, и о Совете министров, и не раз говорил лицам, которые советовали ему считаться с Советом министров и Госдумой: «Это мне, простите, наплевать»10. Не только Думу, но и Совет министров император терпел с большим трудом.

Очевидно, Николай II был убежден, что такие крупные государственные деятели, как П. А. Столыпин, попросту говоря, оставляют императора в тени, подрывают устои его власти. Не случайно же при назначении В. Н. Коковцова председателем Совета министров, последовавшего в день смерти Петра Аркадьевича, император произнес: «Надеюсь, что вы не будете заслонять меня, как Столыпин». Характерно и заявление императрицы новому премьеру: «Вы очень чтите память Столыпина и придаете слишком много значения его деятельности, его личности. Не надо жалеть так тех, кого не стало… Он уже окончил свою роль, и ему нечего уже было более исполнять. Опирайтесь на доверие государя… Столыпин умер, чтобы уступить место вам, и это — для блага России»11.

Умаление роли, значимости Совета министров, его председателя со стороны «ограниченного самодержца» заставляет вспомнить 1906 г., обсуждение конституционных реформ. Учреждение Думы и одновременное преобразование бесправного кабинета министров в полномочный Совет министров, учреждавшийся как противовес Думе, как орган, призванный сосредоточить в своих руках все дела по подготовке законопроектов, на долю же Думы оставалось «давать на них согласие». Так оно и шло, особенно во времена П. А. Столыпина, буквально завалившего Думу проектами реформ. Из-под этой груды материала, на нее обрушившегося, Дума так и не вырвалась вплоть до падения монархии.

За время работы Третьей Думы созданный «исторической» властью в 1905–1907 гг. законотворческий механизм показал свою недееспособность. Дума отрегулировать, изменить этот механизм, выбить «законодательные пробки» не могла, да и не очень к тому «лакейская» Дума и стремилась. В результате наиболее важные законы в действие не были введены. Надлежащую правовую основу жизни обновлявшаяся страна не получила. Новый революционный натиск Дума предотвратить не смогла, преград восстановлению самодержавия «как встарь» она также не воздвигла. Страной управляли на основе «временных» исключительных правил. В Думе выдвинулась плеяда видных ораторов (Родичев, Пуришкевич, Маклаков, Керенский), но ни одного крупного политического деятеля, обладавшего подлинно государственной мудростью, надлежащей силой воли, понимающего народ. Им мог стать в сотрудничестве с Думой, в борьбе с ней П. А. Столыпин. Мог, но не дали. А впереди была война и революция!

Примечания

1 См.: Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. 1908. Ч. 2. С. 2455; Герье В. Второе раскрепощение. М., 1911. С. 126–136, 159–160; см. также: История СССР. М., 1968. Т. 6. С. 353–354.

2 Муромцев С. А. Законодательство 1909 г. // Русские ведомости. 1910. № 1.

3 Право. 1910. № 1. С. 14.

4 Там же. 1909. № 16. С. 1316.

5 Там же. № 44. С. 2350.

6 Власть, зависящая от личного усмотрения (от фр. discretionnaire).

7 Право. 1909. № 45. С. 2421.

8 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 2. С. 215.

9 Там же. С. 259.

10 Шварц А. Н. Моя переписка со Столыпиным. Мои воспоминания о государе. М., 1994. С. 67. По мнению бывшего министра просвещения, его ведомство вообще ему (императору) чуждо, интересовался больше беспорядками, подписывал, что подавал ему министр.

11 Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 66.

Четвертая Дума

Декларация правительства

Свою работу Четвертая Дума начала с «левения». В отличие от Третьей Думы, где председатель М. В. Родзянко был избран правооктябристским большинством, тот же Родзянко, один из самых благонамеренных октябристов, человек, имевший придворный мундир (камергер), считавшийся правым даже в собственной октябристской среде, был избран на председательскую должность октябристско-кадетским большинством против голосов правых и националистов, демонстративно покинувших зал заседания сразу же по объявлении результатов голосования (за — 251 голос, против — 150). Сразу же по избрании, в первом заседании 15 ноября 1912 г., Родзянко торжественно объявил себя убежденным сторонником конституционного строя. «Я всегда был и буду, — заявил он под аплодисменты и крики „браво“, — убежденным сторонником представительного строя на конституционных началах, который дарован России великим Манифестом 17 октября 1905 г., укрепление основ которого должно составить первую и непреложную заботу русского народного представительства»1.

Заявление председателя об укреплении конституционного строя и устранении произвола вызвало протест правых, покинувших зал заседаний.

В лагере прогрессистов речь Родзянко была расценена как выдающееся событие. «Речь М. В. Родзянко — крупное политическое явление, — восторженно писала газета „Голос Москвы“ — орган П. Рябушинского, еще недавно поносившая октябристов. — Она служит ярким показателем того, что современные условия русской жизни таковы, что даже умеренные общественные элементы страны становятся явными приверженцами конституционно-монархического строя».

В статье «Новая Дума» Родзянко был объявлен кандидатом «объединившейся оппозиции». «Октябристы, — уверяет газета, — категорически отказались от блока с националистами и вступили в соглашение с оппозицией», пойдя на этот шаг «не случайно», а «взвесив последствия, которые из него вытекают». «При таких условиях всякое соглашение октябристов с националистами… становится невозможным». Рекорд энтузиазма был установлен Т. Ардовым: «Слава богу, хочется мне сказать, у нас наконец есть парламент!.. Первая наша героическая Дума была „Думой народного гнева“. Вторая — „Думой народной скорби“… Третья Дума была… „Думой народного хамства“. А вот эта четвертая, наконец, собирается быть Государственной Думой».

Кадетская «Речь» отреагировала на речь Родзянко сдержанно и с оговорками. «Четвертая Дума показала, — отмечалось в передовой, — что есть вопросы, по которым в ней может составляться внушительное большинство… Вчера конституционное большинство сложилось около конституционной декларации председателя», что означало «крутой разрыв» октябристов с правыми. Но прочен ли он, вот в чем вопрос. Пока надо проявить осторожность. Боясь вспугнуть севшего на «конституционную» ветку октябристского орла, кадеты опасались сделать неосторожный шаг. «Пусть октябристы остаются свободны, — успокаивали в „Речи“, — пусть только при этом они остаются верны словам и обещаниям своего председателя. В таком случае пути оппозиции и октябристов будут часто совпадать и без предварительного уговора».

Чрезвычайно любопытную позицию по отношению к «конституционной» речи Родзянко и возможности левого центра, то есть блока октябристов и кадетов, заняло «Новое время». В редакционной статье «К открытию Думы» выступлению Родзянко была воздана такая хвала, на которую не отважились даже кадеты. «Сегодня мы выслушали прекрасное, строго продуманное вступительное слово М. В. Родзянко… Как русские люди… мы не можем не приветствовать этой прекрасной речи председателя Г. Думы от первого до последнего слова».

Талантливый ведущий публицист «Нового времени» Меньшиков выступил со специальной статьей под названием «Опыт с левой Думой», в которой прямо высказался за целесообразность создания в Думе «левого центра», приведя в защиту своего тезиса очень характерные и симптоматичные аргументы. «Чего, собственно, волнуются официозы? — вопрошал автор, имея в виду правительственную „Россию“. — Октябристы пошли на блок с кадетами и Госдума получит таким образом левое большинство? Но, во-первых, надо еще посмотреть на реальную степень этой левизны. Если октябристы блокируются с кадетами, то это ведь доказывает, что, наоборот, кадеты блокируются с октябристами». Концовка гласила: «Пять лет работы правого центра испытаны. Может быть, поучительно испытать работу и левого центра не в революционное, а в законопослушное время. Когда судно село на мель, его накренивают поочередно направо и налево, и, глядишь, оно начинает двигаться»2. В политическом чутье Меньшикову не откажешь, ведь возник же такой блок через год. Так что избрание Родзянко не было случайным.

Выборы Родзянко подводили какой-то предварительный итог в отношениях фракций как между собой, так и с правительством. Коковцов вспоминает, что были и другие претенденты на пост председателя Думы. Лидер фракции националистов П. Н. Балашов «мечтает быть председателем Думы и ждет авансов с моей стороны». Соперничество между претендентами на руководство Думой сказалось и на отношении претендентов к правительству — боялись «скомпрометировать себя, ставши открыто в близкие отношения» к председателю Совета министров. «Не только оппозиция, кадеты и левые, но и группировки правее кадетов, отмечает Коковцов, не знали, на какой ноге танцевать». Но странные отношения были не только с правительством. Сказывалась также внутренняя неустойчивость, борьба внутри каждой из фракций, «в их собственной среде происходила большая неразбериха <…> Во взаимных отношениях партий между собою и во всем внутреннем составе каждой из них сразу была заметна большая неустойчивость и стремление ставить свое преобладание над другими и к присвоению себе руководящей роли в новой Думе — выше общей, органически основанной на взаимном согласии»3.

Почти все фракции раскалывались, имели левых и умеренных, депутаты меняли свои симпатии. В. Н. Коковцов даже говорит в связи с этим о кризисе, который не позволял Думе «сразу устроиться», и, только «предварив тяжелый председательский кризис», она смогла функционировать^4.

Депутат-националист А. Д. Зарин писал в день открытия Думы: «Октябристы продали, войдя в блок с кадетами и леваками… Чрезвычайно интересна дальнейшая тактика октябристов. Сегодня выбрали Родзянко председателем. В сборе весь кабинет — вид у них кисло-растерянный — надежды не оправдались»5.

Разочарование кабинета и негодование правых объясняются провалом расчетов последних на то, что будет их преобладание в Думе и они будут диктовать свои условия, формировать думский президиум. Коковцов в своих показаниях чрезвычайной комиссии в 1917 г. свидетельствует, что националисты были уверены в избрании председателем Думы их лидера П. Н. Балашова, который в те дни заявлял: «Я буду председатель Государственной Думы». Положение изменилось, когда обнаружилось, что правые не имеют большинства и собрать большинство может лишь октябристский кандидат. В таком случае, писал думский обозреватель «Речи» С. Литовцев, «естественным их кандидатом, конечно, явился бы М. В. Родзянко»6.

Сразу же после избрания Родзянко правительственный официоз разразился серией передовых, в которых убеждал октябристов, перемежая угрозы с уговорами, не дать обмануть себя бесчестным кадетам и вернуться в правое лоно. Октябристский центр, писала «Россия», способен дать перевес левым домогательствам и, таким образом, «поставить Думу в невозможность вести… реальную государственную работу…». Имелось в виду оторвать «центр» от правых, и тогда, конечно, он «оказался бы игрушкой в руках левых (то есть кадетов. — А. С.)». К этой «явно невыгодной для центра роли… его и готовят». Мягкий тон не скрыл плохо скрытые угрозы роспуска Думы, если октябристы будут продолжать упорствовать^7.

Две последующие недели после открытия Думы ушли на формирование президиума. Октябристы требовали, чтобы старшим товарищем председателя Думы был бы избран князь В. М. Волконский, исполнявший эту роль в Третьей Думе. Но националисты, желая взять реванш за потерю кресла председателя, заявили, что они будут голосовать против Волконского (который формально был в это время беспартийным), что заставило князя снять свою кандидатуру, поскольку получить мандат от октябристско-кадетского большинства он считал для себя принципиально недопустимым. Лишь после того как националисты получили посты председателей в нескольких ключевых думских комиссиях, Волконский был избран. Остальные члены президиума, второй товарищ председателя и секретариат были выбраны из октябристов и прогрессистов. В президиум входили по Наказу: председатель, оба его товарища, секретарь и его первый зам, остальные пять товарищей секретаря не являлись его членами. Вторым товарищем председателя был избран князь С. Д. Урусов (позже стал Н. Н. Львов) — от прогрессистов; секретарем — октябрист И. И. Дмитрюков, а его замом — прогрессист В. А. Ржевский^8.

Курс октябристов на «левение» продолжался, многие националисты расценили достигнутый при избрании президиума компромисс как свою победу. «В Думе дело, кажется, идет на поправку, — писал 25 ноября 1912 г. один из новоиспеченных лидеров националистов А. И. Савенко. — Октябристы сильно струсили. Правительственная „Россия“ каждый день громит их, говорит, что Дума не может существовать при условии блока октябристов с левыми. Октябристы чувствуют себя подавленными и идут на все уступки. Мы решили: в левый президиум не идти и взять реванш на комиссиях (этот реванш предложили нам сами октябристы). Места председателей комиссий мы поделим между нами и октябристами… Вот что значит дали два раза в морду». Аналогичную оценку непоследовательности октябристского «левения» давал «Громобой» Бобрищев-Пушкин в статье «Бессильная Дума»: «Октябристы было начали блестяще, но в конечном итоге „из внушительной манифестации“ получилась лишь манифестация собственного бессилия»9.

Кадеты решили свои первые шаги в Четвертой Думе начать с «левых» демонстраций. Они внесли несколько законопроектов о «свободах» (союзов, собраний), и в том числе законопроект о всеобщем избирательном праве. На этих законопроектах решительно настаивал Милюков. Партии народной свободы грозило забвение в народе, если она не продемонстрирует свой сдвиг влево.

Первые выступления октябристско-кадетского «конституционного» большинства вызвали резко негативную реакцию правой части Думы. Точно так же отреагировал на него и носитель верховной власти, сделав это в намеренно грубой для Думы и ее председателя форме. Один из осведомленных и близких к Родзянко чиновников думской канцелярии в письме от 18 ноября 1912 г. к своему постоянному корреспонденту («его превосходительству») подробно, со слов самого Родзянки, описывал, как проходил первый доклад председателя Четвертой Думы императору. «Вчера Родзянко был у государя, и сейчас же после приема вызвал Глинку (начальника думской канцелярии. — А. С.) и меня, чтобы поделиться своими впечатлениями. Каковы же оные. Царь не предложил Родзянко сесть и сам не сел — „небывалый прецедент“. Вся беседа, длившаяся 25 минут, прошла стоя. Когда Родзянко пожаловался царю на то, что выборы в Думу прошли под сильным давлением правительства и при вмешательстве в политику духовенства, в ответ ему было заявлено, что „даже в республиках правительство влияет на ход выборов“. Возражение Родзянки, что там это делается „в рамках законности, а у нас все законы были отброшены“, было встречено весьма холодно, и Родзянко, „заметив… что эта тема не встречает сочувствия государя… поспешил перевести речь на здоровье наследника“»10.

Оппозиционный дебют Думы был встречен резким недовольством правого лагеря, умеренным и противоречивым. Перспектива единой оппозиции стала еще более зыбкой, когда Дума перешла к центральному вопросу своей дебютной стадии — обсуждению правительственной декларации, зачитанной премьером В. Н. Коковцовым 5 декабря 1912 г.

При наличии в Думе «большой неразберихи» нет ничего удивительного, что отношения премьера с Думой складывались не лучшим образом. Как вспоминал Коковцов, «конец 1912 года весь ушел на весьма утомительные и не принесшие реальной пользы сношения с новой Думой… Ни на кого в Думе полагаться было невозможно… Всем хотелось власти, влияния, авансов со стороны правительства, и никто хорошенько не знал, чего же он хочет. О левых говорить не приходится. Рядом с кадетами народились прогрессисты, возглавляемые Коноваловым и Ефремовым. Те и другие считали ниже своего достоинства разговаривать с правительством вне чисто официальных отношений. Националисты заняли сразу же отрицательное положение. Октябристы побаивались усиления националистов и будировали (сердились. — Ред.) за понесенные ими утраты в лице Гучкова и др. Правые совсем забыли дорогу ко мне.

Я не сумел взять Думу в свои руки, как это сделал бы, вероятно, покойный Столыпин, занял действительно выжидательную позицию, никого к себе не звал, ни в какие интриги не входил, а просто ждал, пока Дума перебродит свои неустойчивые вожделения и сумеет сорганизоваться^11.

Таким образом, отношение между мною и Думой, — заключает премьер, — сразу установились действительно очень странные — наружно приветливые и корректные, внутренне и по существу — весьма холодные и безразличные, а часто просто беспричинно враждебные. Это резко проявилось на первых же порах в обсуждении правительственной декларации. Я готовил ее с большим вниманием, немалого труда стоило мне согласить всех министров между собою. Не так просто было и с государем, которому просто не нравилось само понятие о декларации, напоминающей западноевропейские парламенты и носящей, по его словам, как бы характер отчета правительства перед Думой»12.

Премьер выдержал декларацию в самых, по возможности, умеренных нотах, не ставил острых принципиальных вопросов, больше говорил о необходимости внутреннего мира, как, впрочем, и внешнего, во имя преуспевания России, и особо подчеркивал, согласно его собственным словам, необходимость широкого и дружеского сотрудничества Думы и правительства. На память об этом событии премьер даже хранил в семейном архиве фото этого заседания Думы, где он виден на трибуне Таврического дворца.

Коковцов был убежден, что имел «большой успех в Думе, ему аплодировало большинство депутатов, и не только правых и центра: вся левая половина вела себя сдержанно и прилично», — отмечает Коковцов^13. Но затем, по словам премьера, произошло нечто неприличное. «Когда начались прения, то самые большие резкости полились со стороны националистов, дошедших до прямых нападений на меня за недостаточную поддержку мною национальных требований и за полное забвение заветов Столыпина. Не отставали от них и некоторые правые». Причем последние демонстративно противопоставляли премьеру членов его кабинета. Кривошеина — министра земледелия, Рухлова — министра транспорта, министра внутренних дел Н. Маклакова, которые в обществе считались ставленниками придворной камарильи.

Речь председателя Совета министров свидетельствовала, что правительство утратило политическую инициативу и управляло страной по инерции, без творческого начала. Тактически декларация являлась попыткой учесть сложившееся в Думе соотношение сил, которое оказалось не таким, как ожидалось. Деятельность Четвертой Думы, говорил премьер, должна состоять в отыскании путей по осуществлению Манифеста 17 октября, должна охранять освещенные историей основы русской государственности и защищать интересы русской нации. Осуществление благодаря наступившему «успокоению» окажется достижимым и для правительства и для законодательных учреждений.

«Большая пресса» встретила настороженно декларацию премьера, уловив сразу же отсутствие в ней четкой программы, конкретных действий. «Рекорд речистости», озаглавил статью Суворин, иронично отметивший в ней «выходящее из границ многоглаголение» премьер-министра^14. «Слова, слова, слова», — в унисон суворинской газете сетовал «Голос Москвы». «На что же надеяться?» — вопрошала передовая октябристского органа, но конкретного ничего не предлагали, ограничиваясь общим возмущением. «Будем надеяться на неизбывные силы русского народа, которые помогали ему не раз переносить тяжелые испытания»15.

В статье «Море оптимизма» «Утро России»16 сравнило декларацию с «очередным выпуском кредитных билетов, розданных направо и налево», но не имеющих никакого обеспечения. Оппозиции обещаны законопроекты об исключительных положениях и правовые реформы. «Обеспечение» это — практика усиленных охран, прямой обман по части обещанных реформ. «Министр сказал все, что можно было сказать, ничего не говоря». Передовая «Речи», органа кадетов, констатировала: декларация Коковцова встретила в Думе «холодный прием и никого не удовлетворила»17.

Обсуждение декларации в Думе наряду с общей критикой ее неопределенности и двойственности выявляло различие позиций, показывало расстановку сил в Думе. Представители правого лагеря настаивали на ужесточении курса. Энергично и образно выразил эти взгляды Пуришкевич. Выслушав внимательно речь председателя Совета министров, заявил он, правые не могут «отнестись иначе как отрицательно к большей части того, что было сказано им в Думе». Тщетно было бы обнаружить «идейную и политическую последовательность в том… законодательном потопе, который изливался перед нами здесь третьего дня». «Мы были свидетелями удивительной ловкости», с какой премьер, «качаясь справа налево, слева направо, изображал собой… политические качели…». Пуришкевича и его соратников решительно не устраивало, что Коковцов, упомянув о правых «девизах», заговорил здесь и о девизах, «которыми руководствуются левые фракции», что лишило правых «уверенности в твердости правительственной политики». «Мы требуем… — решительно заявил Пуришкевич, — ярко очерченной программы, которая подкрепляла бы значение наших девизов и упрочивала бы ту самодержавную власть, под которую подкапываются левые фракции… Надоела, нам претит… эта шаткость правительственной власти, эта неспособность ее твердо и прямо сказать, что она хочет». Программа Коковцова — это «не путеводная звезда русской государственности, а млечный путь, туманность»18.

Далее Пуришкевич подошел к изложению программы правых, которой должно, по его мнению, руководствоваться правительство. Первым делом он потребовал принятия закона о введении телесного наказания — розог для борьбы с «хулиганством» в деревне. Затем шли требования обуздания печати, «инородцев», внимания к церковно-приходским школам, борьбы с «крамолой» и т. д.

Содержание и тон речи Пуришкевича — и это подчеркивал сам оратор — в том, чтобы свалить премьера и посадить на его место человека монархических убеждений, типа П. Н. Дурново, который избрал бы открыто консервативный курс. Пуришкевич достаточно ясно давал понять, что он говорит также и от имени большей части коллег Коковцова по кабинету. «Мы не можем признавать правильной точку зрения г. Коковцова» — узкую точку зрения министра финансов, а не премьер-министра, полагающего, что главное — это финансы и биржа, а для их устойчивости «центр тяжести работ Думы» должен «находиться не в правых руках, а в руках центра с теми господами, которые по техническим соображениям с этим центром соединяются», то есть с кадетами. Иными словами, правых не устраивал курс премьера на реформы, поиск опоры в центре, а не на правых в Думе.

В таком же духе выступил соратник Пуришкевича, Марков-второй. Он одобрил намерение председателя Совета министров внести новый полицейский устав, но желал бы «услышать также о пересмотре уголовного положения с повышением всех наказаний на несколько ступеней». Это необходимо потому, что «суды развратили русский народ снизу доверху, в особенности развратили нашу безбожную, безнародную интеллигенцию». Необходимо также ввести «для целого ряда преступлений хулиганского типа телесные наказания… В особенности необходимы телесные наказания для хулиганов-интеллигентов, для хулиганов из высшего класса населения». Отвечая на заявление либералов о необходимости утверждения «правовых начал», оратор в образной форме объяснил, почему это требование неприемлемо для монархистов. По словам оратора, Коковцов с Милюковым привезут нас вначале на станцию с названием конституции, а затем высадят на конечной станции — «демократическая республика»19.

Националисты критиковали правительственную декларацию за неопределенность, требуя твердого курса и сильного лидера при сохранении законодательной Думы. Первым оратором националистов был А. И. Савенко, депутат от Киевской губернии, сотрудник «Киевлянина» (органа В. В. Шульгина), новая звезда, взошедшая на небосклоне националистов. От имени своей фракции он выразил крайнее недовольство декларацией правительства. «Ни в декларации… ни в действиях правительства, — заявил Савенко, — нет определенности, нет никакого движения ни вперед, ни назад, есть топтание на месте». А из всех политических курсов «самым опасным является отсутствие всякого политического курса». Солидаризируясь в критике премьера с правыми, Савенко энергично подчеркнул разницу между ними и националистами в вопросе о Думе. «Мы, националисты, — заявил он, — являемся глубокими, убежденными сторонниками народного представительства, и в этом отношении мы пойдем рука об руку со всеми разумными патриотическими элементами Государственной Думы»20. Савенко защищал законодательную Думу — «народное представительство» и протягивал руку «разумным патриотическим элементам» — прежде всего октябристам и кадетам.

Тройной коллега Савенко (по партии, фракции и «Киевлянину») В. В. Шульгин развивал ту же тему гораздо интереснее и острее. Обратив внимание депутатов, «что с совершенно разных скамей совершенно одинаково нападают на правительство», Шульгин дал этому следующее «простое», как он сказал, объяснение: «Правительство у нас сейчас, господа, не одно. У нас два или три правительства». Поэтому он будет «брюзжать не по адресу правительства вообще, а по адресу главы правительства». Премьер — «вот кто моя мишень».

Далее оратор уточнил, что причина «резко изменившегося отношения» к Коковцову со стороны националистов лежит не в декларации, в которой есть «очень много хороших и разумных вещей», а гораздо глубже: страна переживает глубокий кризис, который более всего поразил великорусские губернии: «Плохо с русским народом». «Мы не только безнадежно отстали от наших западных соседей», но и внутри самой империи «происходит страшная трагедия: мы отстаем от поляков, евреев, финнов, немцев и чехов… При этих условиях нужны героические усилия, чтобы вывести русское племя на путь. И вот этих героических усилий, этого творчества, этой вдохновенной личности, этого человека, который будет день и ночь сидеть и думать, что бы сделать в этом отношении, человека, которого я бы назвал, с вашего разрешения, политическим Эдиссоном, такового у нас нет… Вот, собственно говоря, что мы ставим в вину главе правительства, не отдельному министру, а именно главе, нет широты плана, нет размаха, нет смелости, а по условиям времени они нужны, сказали бы мы»21.

В какой раз встает перед Россией этот вопрос, как покончить с прогрессирующей отсталостью и нищетой «русского племени», то есть решить главную историческую задачу. Мало здесь рассуждений на тему, кто виноват. Нужно ответить на вопрос, что делать. С чего начать! По сути, Шульгин признал, что не только режим, но и элита не может предложить конструктивную программу. В таких условиях всегда возникает тоска по великой личности — будь то пророк, или великий монарх, или волевой президент — всегда упование на Великого, ожидания Мессии служат выражением бессилия, возлагать все надежды на великого человека — значит надеяться на чудо.

Но почему великая держава не имела «политических Эдиссонов», когда потребность в них так велика и остра? Шульгин дал понять, что таковым Эдиссоном был Столыпин. Многие вопросы, поставленные великим премьером, оставались нерешенными, а внесенные им законопроекты еще не были в полном объеме рассмотрены Думой. Почему? Эти вопросы Шульгин оставил без ответа. Позже, в книге «Дни», Шульгин признавал, что дворянство, к которому он принадлежал, изжило себя и порождать великих людей было уже не способно.

Единственной фракцией, продемонстрировавшей лояльность к Коковцову, была фракция П. Н. Крупенского. В письме от 3 декабря октябрист Н. А. Хомяков сообщал своему корреспонденту: «Дан наказ Крупенскому составить центр, ибо государь недоволен выборами, а роспуска Госдумы не хочет»22. Вместо октябристов правительством был намечен новый «центр», «демонстративно принявший вместе с этим именем также и поручение сорганизовать проправительственное большинство. Оправдывая свое название фракции „консервативных конституционалистов“, они выставили требование реформ на началах Манифеста 17 октября и дальнейших указов верховной власти». Излагая политическое и тактическое кредо «подлинного» консерватизма, Н. Львов говорил, что не считает консерватизм синонимом застоя: «Мы, консервативная партия, партия центра, исповедуем, что тогда, когда общество выражается решительно за реформы, когда мы с нашей государственной точки зрения считаем, что реформы необходимы, то их нужно дать, чтобы они не были взяты… не были вырваны радикальными течениями…»

П. Н. Крупенский, Н. Львов попытались объяснить своим коллегам, что они разумеют под «государственной точкой зрения», когда речь идет о реформах. «Все реформы, которые должны быть даны русскому государству, по нашему мнению, — разъяснял позицию своей фракции Н. Львов, — должны быть основаны на принципах народности, православия, монархизма, которые являются основами русского государства. Веротерпимость и свобода совести не должны клониться к нарушению прав православной церкви; затем реформа, клонящаяся к расширению прав инородцев… не должна клониться к уничтожению прав русской народности, которая всегда была первенствующей в русском государстве… Также, наконец, реформы правовые не должны поколебать тот монархический строй, на котором незыблемо покоится русское государство»23.

Что же противопоставили правым сторонники «конституции», и прежде всего октябристы, от которых зависел ход думского законодательства? Фактически они не выдвинули никакой позитивной программы, что явилось свидетельством их полной демократизации и растерянности.

Октябрист барон А. Ф. Мейендорф оспорил заявление Н. Е. Маркова-второго, что Союз русского народа — это массовая народная партия. Это крайне опасная демагогия, игра с огнем, предостерегал барон, заигрывание с «народной стихией», является одним из опаснейших политических аргументов… «Та стихия, которую вы желаете разнуздать, в короткое время обратится против вас» и вы будете «пожинать тот урожай, который вам сулили левые…».

Какова же конструктивная программа октябристов? «То, что мы противопоставим, — говорил барон, — будет чрезвычайно скромно». «Единственную задачу, которую мы считаем выполнимой в теперешних условиях нашего государственного быта и которую мы считаем настоятельной, это обоснование авторитета власти на нравственных началах. Нам необходима власть, пользующаяся действительным уважением, а не строящая свою политику и свои меры на страхе… Вот это простое требование нам представляется осуществимым»24. Каким образом октябристы намеревались выполнить свое требование нравственного очищения власти?

На этот вопрос, похоже, хотели ответить прогрессисты. Главный путь обновления страны они видели в образовании в Думе «левого центра», который проведет нужные для обновления страны законопроекты. Вопреки стараниям определенных лиц во время выборной кампании создать из Таврического дворца учреждение с надписями: «Чего изволите!», «Рады стараться» — Четвертая Дума такова, что в ней «совершенно возможен конституционный умеренный левый центр…» — заявил пермский депутат, новый деятель прогрессистов А. А. Бубликов. Его имя еще сверкнет в февральские дни 1917 г. и сгорит, не оставив следа. Правящая бюрократия давно уже потеряла всякое творческое начало, продолжал он, поэтому в условиях крайне обостренной обстановки «самое лучшее, чего мы могли сейчас пожелать, это типично чиновничьего делового министерства». Тогда есть надежда, что «Дума с тем образующимся и, мне кажется, неизбежно долженствующим образоваться конституционным центром могла бы работать, могла бы осуществить значительное количество тех весьма благих законопроектов, которые были перечислены… Сейчас великих реформ ждать нечего, но при известной готовности… идти на соглашения мы можем дать стране многое из того, что перечислено в декларации…»25.

Старый, многократно травленный прогрессистский волк Н. Н. Львов-первый был настроен более пессимистично и уповал не на «конституционный центр», а на силу — общественное мнение. «У нас, — заявил он, — возникает невольное сомнение» относительно возможности осуществления «начал» Манифеста 17 октября, обещанного в декларации. «Никогда раньше не было такой разнузданности правительственной власти, как в настоящее время, не было никогда такого самовластья министров, как мы видим теперь. Вместо сдерживания, вместо того, чтобы общественное мнение в лице Государственной Думы сдерживало правительство, мы видим здесь разгул страстей… и сам закон стал игрушкой этих страстей». «Вот мы явились сюда, — грозил правительству Львов в завершение речи, — чтобы заявить вам, что в России есть общественное мнение, которое не потерпит, чтобы над ним издевались так, как издевались до сих пор, и что это общественное мнение есть сила, которая требует своего признания и уважения к себе»26.

Л. И. Коновалов указывал на опасность экономического и технического отставания от передовых, развитых стран, вызванного отсталостью политического строя страны. «Но я спрашиваю вас, — восклицал он, — можно ли нам продолжать идти черепашьим шагом в то время, когда наши мировые конкуренты гигантскими шагами идут вперед по пути национального развития. Мы страшно отстали, мы страшно бедны… Далее медлить нельзя. Только усвоив себе наиболее совершенные формы гражданского общежития, присущие другим культурным народам, мы будем в состоянии двигать страну по пути ее духовного и материального развития, созидая народу богатство и счастье»27.

Выступления двух наиболее видных кадетских депутатов — В. А. Маклакова и П. Н. Милюкова — лидера правого крыла и кормчего генерального курса, свидетельствовали о весьма значительных политических и тактических расхождениях в недрах партии «Народной свободы».

В. М. Пуришкевич прав, начал свою речь Маклаков, — «и справа и слева» все согласны в одном: «Так, как мы до сих пор шли, дальше идти невозможно… этой дорогой мы придем к одному — к катастрофе». Где же выход? Пуришкевич полагает, что выход — в принятии триединой уваровской формулы. Если бы было так! Но, к сожалению, «последние пять лет успокоения» показали, что «обаяние и авторитет этой формулы не возросли», правые сделали все, чтобы эта формула стала ненавистной. Встаньте, заклинал правительство кадетский лидер, на «путь прямой и простой; это путь честности, честного исполнения Манифеста». И не пугайтесь такой перспективы: «Россией управлять вовсе не трудно; управлять Россией в данный момент — благородная задача». Почему? «Мы не избалованы, мы ценим всякую попытку власти быть честной… мы очень ценим малейший шаг вперед, который делается навстречу желаниям нашим». «Малейший шаг в хорошем направлении не встретит в оппозиции палок в колеса». Власти должны опереться не на оппозицию, не говоря уже о крайних левых партиях. «Не это опора власти; власть, себя уважающая… знает, где ее настоящая опора». Это так называемый обыватель, «класс людей, глубоко консервативный, жаждущий покоя и порядка, верящий власти. Вот этот класс, по существу, союзник ее и опора. И вся беда в том, что даже этот класс власть сумела оттолкнуть от себя и бросить в объятия оппозиции». Пусть власть, закончил свою речь Маклаков, «сделается верной слугой Манифеста (17 октября)… и на этом пути… возможно, наконец, ее примирение со страной»28.

П. Н. Милюков заявил, что речь Коковцова не декларация, а «законодательный потоп», в котором перемешаны несовместимые цели и проекты. Милюков попытался объяснить, что породило столь странный и противоречивый документ. Ответ его сводился к тому, что декларация составлялась до открытия Думы, когда существовала уверенность, будто выборы обеспечили в ней правое большинство. Когда — с открытием Думы — правительство убедилось в своей ошибке, декларацию начали срочно начинять либеральными вставками, с тем чтобы «нащупать» работоспособный «центр», то есть восстановить механизм, существовавший в Третьей Думе. Чтобы осуществить требования избирателей, необходимо сбить три замка: «Мы категорически утверждаем, что Россия не выйдет из тупика, в который ее завели, до тех пор, пока не будет изменен избирательный закон, пока не будет предпринята коренная реформа Государственного Совета и пока, наконец, министерство не поймет, что оно ответственно перед палатой и должно выполнять ее волю, а не свою»29.

По правительственной декларации выступали также и социал-демократы, меньшевик Н. С. Чхеидзе и большевик Г. И. Петровский. Первый говорил больше о грузинских проблемах (Кавказ давно ждет земское самоуправление); Петровский закончил свою речь возгласом о красном знамени с девизом: «Пролетарии всех стран — соединяйтесь!», добавив, что они непременно соединятся в борьбе за осуществление на земле братства, равенства, социализма. Своей формулы перехода фракция не вносила и проголосовала за формулу прогрессистов. На эту ее ошибку указало Краковское совещание большевиков, специально обсуждавшее в январе 1912 г. вопрос «О думской фракции социал-демократов». Решение совещания устанавливало контроль ЦК партии над фракцией. В. И. Ленин не только внимательно следил за ее работой, но сам лично писал тексты многих выступлений, которые озвучивал с трибуны депутат Малиновский (оказавшийся, как известно, агентом охранки). Ленин по этому поводу сказал, что провокатор был вынужден, спасаясь от разоблачения, охранять «правду» и фракцию и тем самым помогал партии воздействовать на массы.

Что же показали прения по правительственной декларации? Главное впечатление состоит в том, что ни одна фракция не была способна ни на какое дело, а их многообещающие фразы не были способны прикрыть пустоту. «Доморощенный» поэт кадет Л. А. Велихов в стихотворении «Здравый смысл в Государственной Думе» так описал ситуацию (из заголовка видно, что поводом для стихотворения послужили «крылатые» слова из речи барона Мейендорфа о здравом смысле):

Куда же смысл девался здравый?

Всегда не прав бывает правый.

Враг наций всех — националист,

Живет июнем октябрист.

Центр поселился на окрайне.

(Намек на Крупенского — Бессарабия.)

Кадет стал генералом втайне.

К обидам гордый лях привык.

(Намек на провал законопроекта о городском положении в Царстве Польском.)

Трудов не любит трудовик.

А «пролетарии всех стран»

Слились в один кавказский стан.

(Чхеидзе, Чхенкели, Скобелев — кавказские депутаты.)

Лишь прогрессист не знает критик:

Он — прогрессивный… паралитик^30.

Ответ В. Н. Коковцова на критику был полон язвительности. «Когда будут завершены ваши дебаты, этого, конечно, я не знаю, — иронизировал Коковцов, — но не могу не обратить внимание на то, что находимся сегодня почти накануне вашего роспуска на рождественский вакат». Возможно, депутаты, вернувшись с каникул, и, подобно Антею, прикоснувшемуся к своей родной земле, захотят с новыми силами «начать бесконечную серию критических отзывов по программе правительства и нападок отчасти даже личного свойства на председателя Совета министров». Поэтому он, Коковцов, предпочитает выступить с ответом сегодня, а у депутатов впереди еще два дня, и у них, следовательно, есть полная возможность «направить в мое сердце новую тучу стрел в добавление к тем, которые были пущены с разных сторон в течение этих четырех дней». Ему, конечно, понятны и мотивы, которыми руководствуются его критики, и по-человечески он их понимает и не сердится: «старые бойцы» Третьей Государственной Думы стали во главе «новых дружин», которые надо «закалить… к будущим боям», пропустив через критический «шрапнельный огонь», и завоевать себе авторитет вождей. Со своей стороны «новые деятели» спешат перейти с «домашней сцены», где их выбирали в Думу, на широкую арену Таврического дворца. На хорах много публики. С думской трибуны выступает хотя и не «государственный Эдиссон», но все же глава правительства. «Как же этим случаем не воспользоваться… не подняться до верхнего регистра и не унестись в небесную высоту и с этой новой высоты вещать новые политические истины» и т. д. Затем, пройдя мимо требований общеполитической программы, премьер длинно стал отвечать на конкретные вопросы, поднятые в речах думских ораторов. По общим же вопросам, заявил Коковцов, «я отвечать вовсе не буду»31.

По декларации Коковцова были внесены 15 декабря 1912 г. четыре формулы перехода кадетов, прогрессистов, трудовиков и националистов. Формула трудовиков была в принципе неприемлема для фракций думского большинства. Формула националистов гласила, что Государственная Дума «не теряет надежды на то, что правительство вновь станет на путь твердой и ясной русской национальной политики», и тоже не могла рассчитывать на принятие. Кадеты постарались сделать свою формулу максимально приемлемой для партнеров справа, прежде всего октябристов, и включили в формулу фразы о началах Октябрьского манифеста, вовсе сняли лозунг ответственного министерства, довольствуясь расплывчатым пожеланием о «согласовании предположения правительства с ясно выраженной волей страны»32.

Октябристы проголосовали за формулу прогрессистов, где говорилось только о «началах» Манифеста 17 октября, без всяких «замков». Отказ от своей формулы председатель октябристской фракции Н. И. Антонов аргументировал с потрясающей непринужденностью: «Мы никакой собственной формулы не вносим, потому что мы находим, что те критические замечания по отдельным вопросам декларации правительства, которые мы хотели выразить, уже были разъяснены ораторами нашими — бароном Мейендорфом, Шидловским и Ковалевским». За формулу же прогрессистов октябристы голосуют потому, что там речь идет о Манифесте 17 октября и строгой законности, о чем говорится и в их программе^33.

На «рождественский вакат» думцы разъезжались, недовольные всем: Думой и собой, правительством и партнерами, собственными фракциями и партиями. «К сожалению, приходится отметить, — делал признание октябристский орган, — что на фоне вообще очень тусклой деятельности Четвертой Думы деятельность октябристской фракции была наиболее бледной». Ни в одном важном вопросе «со стороны октябристов не было ни одного яркого выступления»34.

За две недели до этой констатации, 29 ноября, председатель октябристской фракции Антонов послал редактору «Голоса Москвы» письмо с протестом против опубликования на его страницах статьи «Бессильная Дума», в которой, по его мнению, содержалось «неосновательное осуждение 4-й Думы» за неработоспособность. «Никаких указаний на отсутствие работоспособности 4-й Думы не вижу, — возражал Антонов. — …Мы, октябристы, сожалеем о численном сокращении нашей фракции, но работники в нашей среде имеются, желание работать налицо, и 4-я Дума будет работать, как работала 3-я. Ввиду этого убедительно прошу Вас, чтобы подобные статьи не печатались в „Голосе Москвы“, ибо они только затрудняют соглашения, которые у нас налаживаются».

9 декабря Гучков писал А. В. Бобрищеву-Пушкину — «Громобою», автору статьи «Бессильная Дума», что нужно «и далее помещать в „Голосе Москвы“ статьи в духе и тоне вашей „Бессильной Думы“ — характерное и необыкновенно удачное название — и не только для Думы, но и для правительства: всюду полное бессилие»35.

Примечания

1 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1. С. 20.

2 Аврех А. Я. Царизм и IV Дума. М., 1981. С. 31.

3 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 2. С. 190–191.

4 Там же. С. 198.

5 Аврех А. Я. Указ. соч. С. 32.

6 Речь. 1912. 11 ноября.

7 Россия. 1912. 17, 21, 24 ноября.

8 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1. С. 128–132.

9 Голос Москвы. 1912. 27 ноября, 4 декабря.

10 Письмо опубликовано в: Аврех А. Я. Указ. соч. С. 34.

11 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 192–193.

12 Там же.

13 Там же. С. 193.

14 Новое время. 1912. 15 декабря.

15 Голос Москвы. 1912. 7 декабря; 1913. 1 января.

16 Утро России. 1912. 7 декабря.

17 Речь. 1912. 6 декабря.

18 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1. С. 287–290.

19 Там же. С. 394–402.

20 Там же. С. 407.

21 Там же. С. 552.

22 См.: Аврех А. Я. Указ. соч. С. 39.

23 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1. С. 356.

24 Там же. С. 470.

25 Там же. С. 515.

26 Там же. С. 643.

27 Там же. С. 660.

28 Там же. С. 327.

29 Там же. С. 606.

30 Мансырев С. П. Мои воспоминания о Государственной Думе (1912–1917) // Историк и современность. Берлин, 1922. Т. 2. С. 20. Автор — князь, депутат Думы, член фракции прогрессистов.

31 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1. С. 661.

32 Там же. С. 804.

33 Там же. С. 897.

34 Голос Москвы. 1912. 16 декабря.

35 Аврех А. Я. Указ. соч. С. 46.

Обсуждение государственного бюджета

Трудно найти нить, связывающую воедино разрозненную деятельность Четвертой Думы с 21 января (после рождественских каникул) до 25 июня 1913 г., когда закончилась ее первая сессия. Кто-то из депутатов бросил хлесткое слово «скука». Его подхватили, им определяли работу в Думе. «Тема о скуке, — констатировала передовая „Речи“, — грозит превратиться из модной, злободневной в хроническую». «Как в древности все дороги в Рим вели, — отмечает спустя три дня другая передовая, — так теперь все разговоры сводятся к мертвящей скуке»1.

Пресса обратила внимание на слова одного «из самых видных кадетов», А. И. Шингарева, в лекции на тему «Новая Дума и старые задачи»: «Скука в IV Думе напоминает состояние пассажиров поезда, застрявшего на глухой станции». Публицисты, писавшие о Думе, в том числе В. И. Ленин, заговорили о «растерянности и скуке», овладевших Думой и либеральным обществом, «вяло жующим призывы к реформам и в то же время признающим невозможность даже подобия реформ»2. Слово «скука» стало синонимом бесперспективности, тупика.

Скука породила соответствующее отношение депутатов как к Думе, так и к своим обязанностям. «Мы охарактеризовали недавно настроение депутатов, — писала в этой связи „Речь“, — как состояние какого-то маразма, апатии, вялости, отсутствия всякого интереса к делу, которое они призваны делать». Господствующее настроение — «равнодушие к работе», отсутствие интереса даже при защите собственного мнения, массовый абсентеизм — «словом, состояние полного развала и распада организованной деятельности в Госдуме»3. Воистину сильнее не скажешь.

18 февраля на обсуждение был вынесен фракцией кадетов вопрос о желательности разработки двух законопроектов: о печати и неприкосновенности личности. Обосновывая действия фракции, ее оратор Ф. И. Родичев (его называли правой рукой Милюкова) напомнил, что давно правительство связывало реформы с установлением «успокоения». Последнее наступило, а реформ все нет, и нет места для разумной работы по реализации великих начал Октябрьского манифеста. К несчастью, революционеры правы — восклицал оратор: «Мы, то есть сторонники реформ, „остаемся в дураках“ перед теми, кто утверждал и утверждает, что с этой властью иначе как насилием не сладишь, ничего не поделаешь». При этих словах депутаты разразились криками: «Браво! Правильно!» Родичев закончил обращением к депутатам помнить о долге перед Россией и показать готовность на подвиг во имя народа русского^4.

Другой оратор-кадет признал с горечью, что у нас самих, как и во всей стране, нет веры в возможность конституционных реформ. Защищая проекты, лидер партии Милюков произнес (на двух заседаниях) одну из самых длинных речей и сделал упор на то, что даже министр внутренних дел Маклаков («второй Николай»), известный своей неприязнью к Думе, «согласен с нашими основными положениями»5.

Один из оппонентов Милюкова не без иронии заметил, что напрасно он так доказывал и убеждал в необходимости самоочевидных истин, тратя драгоценное время, ведь каждая минута думского красноречия обходится в сотню рублей^6. Обе заявки были признаны желательными и переданы для разработки проектов законов в думские комиссии, что означало их торжественное погребение.

27 февраля была признана желательной разработка весьма актуального законопроекта о свободе совести, предложенная кадетами. Решение о передаче дела в думскую комиссию для разработки проекта закона прошло практически беспрепятственно; затем Дума занялась обсуждением кадетского «законодательного предположения 32 членов Государственной Думы об изменении положения о выборах в Государственную Думу». Речь шла о введении всеобщего избирательного права — признать желательным это предположение означало осуждение избирательного закона от 3 июня 1907 г., по которому избиралась сама Четвертая Дума. Естественно, что пойти на самоупразднение Дума не могла. Выступая в прениях, Милюков, собственно, не защищал заявку своей фракции, а говорил о вмешательстве власти в выборы и о желательности создания специальной думской комиссии для изучения Положения о выборах и его совершенствовании, предлагая всем фракциям принять участие в этой комиссии^7. Но когда оратор заговорил о насилии для «успокоения страны» и «спасении короны», он был лишен слова за выпады против верховной власти.

Октябристы предложили отклонить кадетский проект целиком без передачи в комиссию, их поддержали правые, но в ходе прений вмешались крестьяне-депутаты и дружно стали осуждать Закон 3 июня, называя его «не выбором в Думу, а убийством крестьянских прав»8.

Несмотря на повторное выступление Милюкова, Дума не приняла решение о желательности кадетского законопроекта, но в формуле перехода, предложенной от имени всех крестьян-депутатов, признавался «желательным пересмотр положения 3 июня в смысле расширения избирательного права и обеспечения свободы выборов от административных воздействий». Формула получила 166 голосов против 130^9.

В отчете фракции кадетов это голосование оценено как крупная победа, ибо признана необходимость демократизации действующего избирательного права, говорилось о «сдвиге с мертвой точки» проблемы выборов и пересмотре закона 3 июня^10.

Но реального сдвига ведь не произошло. И ближе к правде было решение октябристской фракции, считавшей необходимым до изменения закона «подготовить почву, поднять культуру населения, воспитать уважение к закону, создать сильную законную центральную и местную власти и т. п.» Исходя из этого фракция 17 октября «находила бесцельным разрабатывать теперь основные законопроекты о свободах, данных манифестом». Вставал вопрос о возможности создать авторитетную законную власть в центре и на местах, ликвидировать отстранение от управления, от участия в выборах основной массы граждан. Не правы ли были критики закона 3 июня, заявляя, что ста тысячам дворян дано право решать судьбу полутораста миллионов?11

Большой общественный резонанс получило обсуждение думского запроса министрам внутренних дел и просвещения о фактах полицейского произвола в гимназиях. Запрос был сделан от имени «объединенного фронта оппозиции» по инициативе прогрессистов и подписан 44 депутатами. Его огласили 14 декабря 1912 г. (12-е заседание Думы). Для участия в прениях записалось 35 ораторов. Началось с выступления министра просвещения Кассо. Он получил шумную известность за разгром Московского университета. Министр слыл циником, острословом, по-видимому, был лишен каких-либо национальных чувств (полумолдаванин-полугрек с блестящим космополитическим образованием). Будучи очень богатым, а следовательно, независимым, мог позволить себе вольность в речи, граничащую с хамством. На вопросы, почему он громит высшую и среднюю школу, игнорируя протесты, и ведет себя столь цинично, министр с вызовом заявил: «Это меня забавляет». В четырех пленарных заседаниях Дума обсуждала этот запрос (с 17 января по 6 февраля).

Министр мастерски использовал промахи, неосведомленность авторов запроса, утверждавших, что в гимназии, подвергшейся полицейскому набегу, гимназисты занимались не политикой, а проводили литературный вечер, читали стихи Надсона и других популярных поэтов. Имея в руках собранные полицией вещественные доказательства, протоколы допросов, министр доказал, что вечер имел характер политической сходки, что распространялись прокламации, содержащие призыв к свержению самодержавия, установлению республики, было не только осуждение правительства, но и деятельности Думы, и после этого пассажа министр завершил: «Вы видите, господа депутаты, как мы далеки от Надсона»12.

В полемику с циником первым бросился А. И. Шингарев. Он напомнил, что Кассо в Третьей Думе было адресовано девять запросов и по вине таких министров дети вовлекаются в смуту. Выступавшие депутаты дружно заявляли министру — уходите вон! Но сместить его Дума не имела права, и дальше морального осуждения дело пойти не могло.

Было внесено восемь формул перехода. Была принята формула, внесенная кадетами, она признавала объяснения Кассо неудовлетворительными, но без мотивации^13. Сплочению оппозиции обсуждение этого запроса все же, несомненно, содействовало.

Совместным действием оппозиции кадетов, трудовиков и прогрессистов были запросы военному министру Сухомлинову, который ввел 12 марта 1913 г. новое Положение о Военно-хирургической академии, резко изменявшее профиль одного из старейших институтов страны, богатого славными традициями. Новое положение вводилось через Военный совет, что явно нарушало Основные законы, согласно которым оно должно было получить одобрение Думы и Госсовета. Академия финансировалась по общему бюджету, изменение ее профиля вело к изменению сметы на ее содержание. Но главное было в другом. Академию ставили на чисто военную ногу, вводили строевую подготовку, маршировку, чинопочитание, что вызвало протест слушателей и привело к столкновениям. Один из слушателей, не отдавший честь офицеру, получил удар саблей по голове и, не вынеся оскорбления, покушался на самоубийство. Более четырехсот его коллег в знак протеста против мордобоя подали прошение об уходе из академии. Обсуждение запроса было прервано шумным столкновением нескольких депутатов. Начало положил правый «златоуст» Марков, заявивший под аплодисменты своих партийных коллег, что он приветствует удар офицерской саблей по морде, забывшей воинскую честь. Прерывая оратора, левый кадет Некрасов (друг Керенского) завопил: «Хулиган!», на что последовал новый выпад — правые потребовали удаления из зала «этого мерзавца» (то есть Некрасова). Чтобы выразить свое неодобрение действиями военного министра, пленум Думы демонстративно отказал в кредитах на содержание новых клиник в Военно-хирургической академии, причем эти кредиты уже получили одобрение двух комиссий Думы — по бюджету и по военным делам. Кадеты очень гордились этой демонстрацией, спайкой объединенной оппозиции, которая наконец-то применила активные методы парламентской борьбы. Внешне это выглядело так, а по существу, отказ в кредитах ударил по медицине (пострадали сметы на рентгеновский кабинет)14.

Большее внимание Четвертая Дума уделила обсуждению бюджета, его сценарий был выработан еще в Третьей Думе, и главные герои были те же: Коковцов, Шингарев, Алексеенко. Обсуждение бюджета помимо чисто финансовых дел имело еще один аспект, а именно — давало возможность всем фракциям выступить с оценкой как общей политики кабинета, так и действий отдельных ведомств, а отказом в смете последних подкрепить рублем свое осуждение. Кадеты, октябристы, прогрессисты придавали обсуждению особое значение еще потому, что это сближало Думу с парламентом. У нас было почти как на Западе, Дума контролирует бюджет, заявлял гордо Милюков, выступая перед западноевропейскими парламентариями.

В 1913 г. обсуждение бюджета вышло из накатанной колеи.

Министр финансов и одновременно премьер Коковцов вспоминает: «Подготовительная работа комиссии по рассмотрению сметы и росписи в этом году особенно затянулась, и общие прения начались только 10 мая 1913 года. Роспись — мною составленная и лишь в очень немногом измененная думской комиссией <…>, была в действительности блестящей. Все расходы были сбалансированы, исключительно за счет одних обыкновенных доходов, которые оказались достаточными и для покрытия всех чрезвычайных расходов, занесенных в роспись в крупной сумме в 235 млн рублей, так как избыток обыкновенных доходов над обыкновенными расходами составил свыше этой суммы»15.

На указанных премьером чрезвычайных расходах, на причинах задержки с утверждением бюджета надо остановиться, ибо это напрямую связано с Думой, ее правами и ролью.

Указанные чрезвычайные расходы потребовались на финансирование военной программы, то есть перевооружения армии, ликвидации ее отставания от немцев в области тяжелой артиллерии, предполагалось, что это поможет завершить эту программу к 1918 г. и ликвидировать полностью превосходство кайзеровской Германии. Военный министр Сухомлинов по всеподданнейшему докладу затребовал и получил высочайшее одобрение на единовременный кредит в 350 млн рублей и, кроме этого, ежегодное увеличение расходов его ведомства еще на 100 млн рублей, чтобы «спешно усилить нашу армию»15. Решение было принято без обсуждения не только в Думе, но и в Совете министров. Премьер узнал об этих суммах только на совещании военных чинов у царя и был просто сражен грубым нарушением закона. Но этим дело не ограничивалось. Военный министр Сухомлинов согласовал с французским генштабом и получил согласие царя на спешное строительство стратегических дорог. Для финансирования строительства этих дорог французы давали огромный заем, свыше миллиарда рублей, и опять премьер узнает об этом плане от императора, как о деле уже решенном. Но и этим дело не ограничилось. Военный министр опять же по всеподданнейшему докладу и даже без уведомления премьера испрашивает увеличение призыва новобранцев на 120 тысяч, доводя весь призыв до 570 тысяч человек. Это ложилось огромной тяжестью на население, но согласия его избранников не спрашивали. В это же время император тем же путем, не ставя в известность премьера, принимает решение о создании главного управления по делам спорта и назначении на пост главноуправляющего (фактически министра) одного из царских фаворитов генерала Воейкова (зятя министра императорского двора графа Фредерикса). Это опять требовало новых бюджетных сумм, но с Думой и эти вопросы не согласовывались, и дела военные, и дела спортивные стали объектом закулисных интриг, борьбы за власть^17.

Премьер не мог безмолвно согласиться с грубым нарушением закона, с умалением Совета министров и Государственной Думы. Ему удалось убедить царя отложить назначение Воейкова, передать вопрос о военных расходах на рассмотрение Думы, но в каждом случае он встречал упорное сопротивление Николая II, заявлявшего, что он усматривает в этом попрание своих державных прав. Коковцов свидетельствует: «Он дважды повторил мне: я (царь. — А. С.) не имею больше права делать то, что я нахожу полезным, и это начинает мне надоедать». И еще: «Пусть в Думе настаивают на всяких культурных расходах, а я не хочу даже обсуждать вашего предложения, представьте мне завтра проект моего повеления об этом всем министрам, и я подпишу его с большой радостью… Я ясно вижу, что мы ненадолго сохраним мир. Что же будет, если мы опять будем не готовы к войне»18.

В этих крупных вопросах и крупных расхождениях есть два аспекта, один — необходимость ускоренного довооружения армии, и в этом император был прав, но ведь и Коковцов и Дума не возражали; но был и другой аспект, а именно необходимость согласованных действий императора, его военного министра с Думой и премьером. Именно в этой плоскости и обнаружилось попрание прав законодательных институтов со стороны царя. Конечно, здесь пагубную роль сыграл Сухомлинов. Его действия шокировали не только премьера, но и великого князя Николая Николаевича, ставшего во главе Военного совета, который оценил действия фаворита как просто нахальные^19.

Коковцову удалось обойти все эти рифы, разъясняя императору, что финансирование чрезвычайных военных расходов можно покрыть за счет полумиллиардного превышения доходов над расходами и не прибегать ни к новым налогам, ни к займам, что можно и нужно открыто сказать об этом в Думе и получить ее согласие. Так и было сделано. Император уступил, но упорство Коковцова дорого ему обошлось. Монархическая печать («Гражданин» Мещерского, «Новое время» Суворина) подняла шум, что премьер покушается на державные права монарха, «расшаркивается перед Думой». Во всей этой истории с военными кредитами был трагический финал. Сухомлинов не распорядился как следует полученными кредитами, армия не получила тяжелую артиллерию, не имела и надлежащего запаса снарядов, а между тем осталось неиспользованным около двух миллиардов рублей, которых, конечно же, было достаточно для своевременного перевооружения армии^20. Но Дума не имела права контролировать деятельность военных ведомств, и все эти вопиющие провалы обнаружились только в ходе войны.

Новые чрезвычайные военные расходы включили в государственную роспись. Премьер, и одновременно министр финансов, взошел на трибуну Думы с докладом о бюджете на 1913 г. «Моя речь, — вспоминал Коковцов, — закончилась продолжительными и бурными рукоплесканиями. На этот раз общие прения носили несколько иной характер, чем прежде. Конечно, запевалой явился, как всегда, Шингарев. К нему на помощь пришел Коновалов, повторявший все те же избитые либеральные мысли, но зато в резкой оппозиции ко мне встала правая половина Думы, в лице националиста Савенко и крайне правого Маркова 2-го»21.

Это в общем верная, но не совсем полная, сглаженная оценка прений по бюджету. Они были начаты выступлением или, точнее, содокладом председателя бюджетной комиссии М. М. Алексеенко (октябрист), который резюмировал свои критические замечания обращением к премьеру: «Вам даны хорошие финансы — дайте же хорошую политику»22. В общем, это было перефразированием старого требования: если наступило «успокоение», давайте реформы.

Шингарев развил это требование, заявив, что правительство проводит итальянскую забастовку, не внося в Думу своих законопроектов и блокируя законодательную инициативу депутатов, словом, «ни одного серьезного проекта, ни одной реформы». Думой открыто пренебрегают, власть роет пропасть между собой и Думой, в которую сама же и свалится, на всю державу дудит полицейская труба^23. Коновалов назвал правительство «защитником отживших форм политической жизни», «тормозом возрождения родины».

У нас, восклицал прогрессист А. С. Постников, нет парламента, но есть парламентаризм наизнанку, ибо налицо полная зависимость власти от таких общественных организаций, как Совет объединенного дворянства^24.

Что действительно было неожиданным для премьера и надолго врезалось ему в память, так это удар справа от Маркова. Обращаясь к Коковцову, он заявил: «Вы достигли дружной работы не за правительство, а дружной работы против правительства. Против вас дружно и единогласно выступает вся Дума. И напомнил старый девиз Сципиона Африканского — Карфаген должен быть разрушен»25.

Были другие выступления. Так от имени трудового народа лидер трудовиков В. И. Дзюбинский заявил, что правильное расходование народных денег нельзя обеспечить без замены самодержавно-бюрократического строя настоящим народным представительством и потому трудовики будут голосовать против бюджета^26. От имени социал-демократов Малиновский призывал к борьбе за демократию, за социалистические переустройство. Бюджет он назвал царским и господским, за который его фракция голосовать не будет^27.

В ответном слове премьер обращался более всего к Шингареву и Маркову, он сказал, что бюджетные права Думы чрезвычайно широки, ими надобно уметь пользоваться^28.

«Возразил мне Марков, — вспоминал Коковцов, — уже две недели спустя бессмысленным окриком: „А я скажу министру финансов просто — красть нельзя!“» Товарищ председателя Думы князь

В. М. Волконский, который вел заседание, растерялся и не оборвал оратора, и возник инцидент, имевший бурные последствия. Поскольку Дума не принесла извинений, премьер и министры в знак протеста отказались посещать Таврический дворец. Характерна реакция царя, заявившего оскорбленному премьеру, что надобно пореже посещать Думу. До конца второй сессии, 15 июня, конфликт так и не был разрешен. Печать резко осудила «обструкцию» правительства^29.

Острые требования, как всегда, возникали по смете Министерства внутренних дел. Высокий тон был задан М. А. Карауловым. В образной яркой форме трудовик-казак призвал коллег отказать в кредитах полицейскому ведомству.

От имени фракции октябристов выступал С. И. Шидловский — этот рупор лидера партии А. И. Гучкова. Он бичевал ведомство, пронизанное насквозь полицейщиной, ставшей угрозой общественной безопасности, чтобы покончить с «культом административного произвола». Оратор призвал пойти на крайнюю меру — не утверждать смету министерства. Стране действительно нужна сильная авторитетная власть, опирающаяся на закон, на общественное доверие, а не на произвол^30. Трудовик Н. О. Янушкевич говорил от имени «угнетенного властью» литовского народа, а А. Ф. Керенский призвал «общим натиском» смести «темные силы»31.

От имени большевиков выступил Г. И. Петровский, призвавший отвергнуть смету министерства и тем самым выразить «недоверие всякому хозяйничанью господствующих классов»32.

Завершило прения предложение кадетов: по форме перехода и очередному вопросу признать политику правительства антипатриотичной, антигосударственной и отвергнуть смету Министерства внутренних дел^33. Октябристы и прогрессисты внесли весьма близкие формулы, они, в отличие от кадетов, не содержали отказа в смете, но настаивали на скорейшем осуществлении реформ.

Националисты внесли в свою формулу пожелание реформы полиции, принятия действенных мер «борьбы с хулиганством, обеспечения общественной безопасности», с тем чтобы «сделать излишними применение исключительных положений» и продолжение реформ^34.

Голосование дало перевес формуле октябристов (за — 160, против — 109)35.

В оппозиционной, либеральной печати итоги обсуждения бюджета вызвали прилив оптимизма, кадетская «Речь» писала об «исторической дате», ибо Дума вскрыла изоляцию правительства, и Дума не бессильна, как утверждают, а, наоборот, она обрела силу, являясь выражением общественного требования реформ, утверждения конституционного строя^36. В. И. Ленин посвятил этому вопросу специальную статью «Значения исторической формулы», признав, что «вопросы тут подняты действительно принципиальные». Он считал историческую формулу выражением соглашения кадетов, октябристов и прогрессистов, поддержку ими курса реформ ценой утверждения бюджета^37.

Во время обсуждения сметы Минюста лидер кадетов Милюков заявил, что ярких речей недостаточно и нужно перейти от слов к делу, и предложил отклонить смету на содержание тюрем, но большинство Думы не пошло на это и приняло более умеренную формулу прогрессистов, содержащую «возмущение по поводу вредной деятельности» Минюста^38.

После продолжительных прений по смете Минпроса, в которых вновь выступил Милюков, были приняты формулы октябристов, националистов и группы крестьян-трудовиков, содержащие пожелание, чтобы школе был придан «более национально-русский характер»39.

Подводя итоги первой сессии, завершившейся в середине июня, пресса заговорила о ее бесплодности, подчеркивая, что ни одного сколь-либо крупного закона не было внесено и одобрено, более того, министр внутренних дел Маклаков взял обратно законопроекты вероисповедальные и проект введения поселкового управления. Ни одного доброго слова о Думе не услышишь, писала «Речь», Дума — это пародия на народное представительство. «Все ею недовольны»40.

Редакционная статья органа октябристов носила характерное название «Тупик»41. М. О. Меньшиков в «Новом времени» публикует статьи «Мертвая толчея» и «Потерянный год», где называет Думу «зачаточным парламентом» и заявляет, что Россия теряет годы в пустозвонстве, когда «все державы мира», чувствуя «погоню времени», идут вперед в культуре, технике, экономике, в военном деле^42.

Подводя итоги сессии, партия прогрессистов призывала к созданию нового блока в Думе, называемого прогрессивный центр, и приглашая к вступлению в него кадетов и октябристов, для чего надо отказаться от «декларативных выступлений», от «политической маниловщины» и встать на путь реальной политики, реальной тактики. Пора политические символы веры, то есть курс конституционных реформ, превратить в дело^43. Предложения шли к умеренным кадетам (Маклаков, Челноков), а под маниловщиной имелся в виду Милюков.

Октябристы тоже упрекали Милюкова, заявляли, что думский центр не может принять его позицию, что в Думе явного большинства нет и нужна перегруппировка сил^44.

Основным выводом обсуждения итогов сессии в органах кадетов, прогрессистов, октябристов было признание необходимости объединения этих трех фракций в качестве ядра нового блока — «прогрессивного центра», и тогда Дума сможет приступить к законодательству, преодолеть вето Госсовета, который пока «крушит реформы Думы», и только на этом пути Дума возродит веру общества, вызовет новый общественный подъем и убедит общество в своей силе. Но было отмечено, что пока и в Думе, и в стране «нет той центральной фигуры, вокруг которой могли бы объединиться и правительство, и Госдума», словом, нет Столыпина^45.

Примечания

1 Речь. 1913. 3, 6 февраля.

2 Ленин В. И. ПСС. Т. 23. С. 36–37.

3 Речь. 1913. 27 января.

4 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 1.

С. 1514.

5 Там же. С. 1524.

6 Речь октябриста П. Н. Крупенского // Там же. С. 1610.

7 Там же. С. 1799–1815.

8 Речь крестьянина Афанасьева // Там же. С. 2214.

9 Там же. С. 2218, 2224.

10 Там же. С. 15.

11 Там же. С. 77.

12 Там же. С. 1064–1067.

13 Там же. С. 1381.

14 Там же. С. 2393–2395.

15 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. С. 222.

16 Там же. С. 217.

17 Там же. С. 220.

18 Там же. С. 221.

19 Там же. С. 219.

20 Там же. С. 240.

21 Там же. С. 223.

22 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 2. С. 910.

23 Там же. С. 1000.

24 Там же. С. 1163.

25 Там же. С. 1049.

26 Там же. С. 1147.

27 Там же. С. 1186.

28 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 224.

29 Там же. С. 224–226.

30 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 2. С. 1519.

31 Там же. С. 1691, 1779.

32 Там же. С. 1790.

33 Там же. С. 1869.

34 Там же. С. 1941.

35 Там же. С. 1996.

36 Речь. 1913. 22, 24 мая.

37 Ленин В. И. ПСС. Т. 23. С. 217–219.

38 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 1-я сессия. Ч. 3. С. 253–285, 318.

39 Там же. С. 930.

40 Речь. 1913. 23, 26, 27 июля.

41 Голос Москвы. 1913. 25 апреля.

42 Новое время. 1913. 27 апреля, 30 июня.

43 Утро России. 1913. 17 марта.

44 Голос Москвы. 1913. 6 февраля.

45 Новое время. 1913. 24 мая. Статья депутата А. И. Савенко «Почему в Думе нет большинства».

Конфликты в Думе

Первая сессия Четвертой Думы завершилась 25 июня, открытие второй было намечено на 15 октября (ст. ст.) 1913 г.

В междумский период печать отметила бесплодие Думы: «Мы без Думы, без надежды, все знамена полиняли, нет плана, что делать, как вывести Россию из тупика, жгучее чувство безнадежности»1.

Общественное мнение, политические лидеры на страницах газет и журналов оживленно обсуждали вопрос о возрождении Думы, веры в нее. Если в первую сессию Думу окатили мертвой водой, то где достать, откуда зачерпнуть живую воду? В дискуссии, развернувшейся на страницах официозов крупнейших партий, приняли активное участие лидеры последних А. И. Гучков, П. Н. Милюков, В. А. Маклаков, П. П. Рябушинский, А. И. Шингарев. Речь шла о плане работы Думы, о перспективах создания устойчивого большинства. Причем вначале речь шла о сотрудничестве с правительством правооктябристского блока, но затем в центре обсуждения оказался вопрос о создании нового прогрессивного центра, ядром которого должны стать фракции прогрессистов, кадетов и октябристов (левых). «В Думе, — заявлял „Голос Москвы“, — есть данные для сформирования большинства левых»2.

В. А. Маклаков, поддерживая идею левоцентристского блока, уточнил, что его программа будет предельно проста и реалистична, всего один пункт, а именно — реформа земств и городского самоуправления. Тут был резон — превратить органы самоуправления в подлинно народные, всероссийские, развернутые по вертикали вплоть до волостей и по горизонтали — по всей стране.

Октябристы готовы были принять протянутую руку. «Я считаю безусловно необходимым, — заявлял Гучков, — чтобы октябристская фракция в Думе перешла к резкой оппозиции и соединилась для отрицательной работы с оппозиционными фракциями, включая кадетов»3. Это было произнесено накануне созыва второй сессии Четвертой Думы.

Вышесказанное свидетельствует, что в междумский период окрепло стремление создать в Думе новое левое большинство, путем соглашения между тремя фракциями, а именно: прогрессистов, кадетов, октябристов, вокруг которых могли бы объединяться и другие оппозиционные депутаты, сторонники реформ, стоящие на почве легитимности. Дума открыто грозила оппозиционностью. А что происходило в правительственном стане? Как реагировал на этот вызов кабинет Коковцова, какую позицию занял император? От этого в конечном счете зависела судьба «прогрессивного центра».

За месяц до начала второй сессии правительство В. Н. Коковцова опубликовало список одобренных, желаемых им 385 законопроектов, часть из которых уже была внесена им в Думу, а другие подготовлены для внесения на ожидаемую сессию^4. Важнейшим из них, привлекшим всеобщее внимание прессы, был закон о печати, которому Н. А. Маклаков (брат В. А. Маклакова — депутата, лидера кадетов) придавал особое значение. Излагая свою программу в интервью известной французской газете «Тан», перепечатанной и русскими органами^5, министр заявил, что его программа сводится к «децентрализации» и общественной безопасности, надобно усилить власть губернаторов (что и есть министерская «децентрализация»), навести порядок с паспортами, усилить контроль, чтобы лишить «нелегалов»-экстремистов возможности жить по подложным документам, и обуздать «хулиганов» (они же «нелегалы», «смутьяны», «террористы» и пр.). И наконец, самое главное — это пересмотр Устава о печати. Речь шла по существу о восстановлении предварительной цензуры, уничтоженной в 1905 г. Естественно, что журнальный мир охватило негодование. Оппозиция зашумела о покушении на конституционный строй. «Новое время», слывшее правым и даже реакционным органом, устами талантливого Меньшикова заявило, что проект министра «не дышит ни государственным, ни здравым смыслом», это «закон не о печати, а против печати»6.

Возмущение общественности сделало свое дело. Совет министров, рассмотрев проект Н. А. Маклакова, не утвердил его и постановил документ доработать перед внесением в Думу. И на первую сессию он уже не попал. Министр внес его на вторую сессию осенью, но он уже не был единственным. Четыре фракции не теряли времени и заранее подготовили свои законопроекты. Из пяти проектов особая комиссия о печати подготовила свой, но на пленарные обсуждения не попал и он, так как грянула война.

Попытка правительства восстановить предварительную цензуру показательна. И хотя законодательное творчество Н. А. Маклакова не увенчалось успехом, в практике его министерства тенденция набрасывания намордника на оппозиционную печать — а ее любимыми темами были: распутинщина, скандалы в Думе и законодательные пробки и пр. — просматривается совершенно отчетливо^7.

Фракция октябристов отмечала в своем отчете: «Правительство действует так, как будто видит в печати непримиримого врага»8.

Наиболее полно, ясно и четко позиция «исторической» власти по отношению к Думе изложена в конфиденциальной переписке двух Николаев — министра и государя. Буквально за день до второй думской сессии Н. А. Маклаков подает всеподданнейшую записку^9, где излагается следующий план успокоения Думы: «Сперва попробовать ввести Думу в ее обычное русло прочной рукой и с кафедры Думы сделать ее членам спокойное, ясное, но решительное предупреждение». Но если последнее не подействует и протесты депутатов продолжатся и перекинутся за стены Таврического дворца, то в этом случае необходимо осуществить «роспуск Думы и немедленное объявление столиц на положении чрезвычайной охраны». Министр не только писал и советовал, он начал действовать и внес в Совет министров предложение о введении режима чрезвычайной охраны в столице сроком на полгода. Эта мера специально приурочивалась к началу думской сессии. Совет министров в принципе одобрил действия Н. А. Маклакова, но решил вынести этот острый вопрос на утверждение императора, ибо введение в Санкт-Петербурге «чрезвычайки» «может дать повод к столь резким выступлениям против правительства в среде Думы, что дальнейшее продолжение ее занятий станет совершенно нетерпимым». Поэтому Совмин представил на подпись Николая II указы о роспуске Думы и введении «чрезвычайной охраны», оговорив, что эти, утвержденные царем, меры будут введены по решению Совмина в сроки, им самим определенные по согласованию с царем^10.

Так «историческая» власть готовилась встретить новую сессию Думы. Таковы, однако, традиции. Депутаты съезжаются в парламент, орудия к бою. Испрашиваемое монаршее согласие было получено. Но к чрезвычайным мерам, к счастью, в тот раз не прибегли. 18 ноября — это третий день работы Думы — Николай II отвечает из Ливадии без промедления: «Получил ваше письмо от 14 октября, я был приятно поражен его содержанием. С теми мыслями, которые Вы желаете высказать в Государственной Думе, я вполне согласен. Это именно то, что следовало слышать от имени моего правительства. Лично думаю, что такая речь министра внутренних дел разрядит атмосферу и заставит господ Родзянко и его присных закусить языки. Если же, паче чаяния, поднимется буря и боевое настроение перекинется за стены Таврического дворца, тогда нужно будет привести предполагаемые Вами меры в исполнение… Также считаю необходимым и благовременным немедленно обсудить в Совете министров мою давнюю мысль об изменении (подчеркнуто царем. — А. С.) статьи Уложения Государственной Думы, в силу которой, если Дума не согласится с изменениями Государственного Совета и не утвердит проекта, законопроект уничтожается. Это, при отсутствии у нас Конституции, есть полная бессмыслица. Представление на выбор и утверждение государя мнения большинства и меньшинства будет хорошим возвращением к прежнему спокойному течению законодательной деятельности, и притом в русском духе»11.

Как оперативно быстро решились вопросы, как, преодолевая расстояния, синхронно пульсировала мысль двух Николаев, каков уровень взаимопонимания; приятно изумленный, император развивает и дополняет меры, предложенные его вниманию «докладчиком». Лишить Думу права законодательного вето император предлагал еще Столыпину, ведь это была его давнишняя мысль, он высказывал ее еще на Особых совещаниях в 1906 г. Тогда ее осуществить не удалось. Не удалось и вновь. Маклаков, несмотря на категорическое требование о внесении своих предложений в Совмин, этого решающего шага к их немедленному осуществлению все же не сделал. Что помешало ему? Это ведь и приказ монарха, и его собственная позиция, что уберегло Думу? Как и в случае со Столыпиным, вновь на защиту прав Думы встал премьер. Не говорит ли это в пользу давнего наблюдения, что сильное, авторитетное правительство возможно только при наличии сильного полноправного парламента? Что коллективный разум власти исполнительной может обрести жизнь только при наличии авторитетного соборного законодательного органа, и оба эти органа могут стать гарантом права, закона, преградой для самовластия.

Министр сообщает императору, что предложенные меры не осуществлены, ибо Совет министров не одобрил их^12. Как вспоминает В. Н. Коковцов, он отсоветовал императору пойти на крайне опасные действия и в таком же духе высказал свое решение министрам. Одной из причин своих действий Коковцов называет необходимость считаться с возможной резко негативной реакцией западноевропейской, особенно французской, общественности. В странах с прочными конституционными, парламентарными традициями антидумские маневры, конечно же, были бы осуждены. А в те дни Коковцов вел переговоры с банкирами Парижа о заключении нового, как он говорит, небывалого займа (3 млрд рублей в течение 6 лет)13. Но дело было не только в финансах, не только в учете европейского общественного мнения, но и в реакции мнения российского, русского возмущения. План роспуска Думы, ставший известным в кругах журналистов, которые всегда имеют свои «авторитетные и компетентные» источники информации, был решительно осужден на страницах «Нового времени» — одной из самых распространенных газет. В редакционной статье «В чем выход?» говорилось, что идея роспуска Думы или превращения ее в совещательное единомысленное с правительством учреждение — это безнадежная глупость, которая могла возникнуть у рептилий, «в бесшабашных мозгах». Думу надо беречь, равно как нельзя позволять рептилиям упразднять Совет министров. Понимание органичной взаимосвязи между сильной Думой и авторитетным Совмином, право же, самое ценное в позиции газеты^14.

Может показаться удивительным, но оппозиционная кадетская «Речь» в оценке действий Н. А. Маклакова заняла позицию, во многом совпадающую с «Новым временем» — правым, монархическим, а то и «реакционным», «шовинистическим органом», по оценкам тех же кадетов. «Речь» ставила вопрос, а почему сторонники нового государственного переворота, замысленного Маклаковым, полагают, что Четвертую Думу будет разогнать легче, чем Первую и Вторую. И отвечала: они исходят из убеждения о бесславии, бесплодности Третьей Думы. И все же, заявляет «Речь», Дума не исчерпала своих возможностей, она перестраивается, переходит в открытую оппозицию власти и на этом пути обретет силу, вернет доверие и поддержку избирателей. Отчаянные усилия фигляров, задумавших повторить переворот 3 июня, не будут иметь успеха^15.

Позже Маклаков-депутат вспоминал, что правительство перед войной перешло в прямое наступление на законодательные права Думы…16 Это близко к правде. Но ведь и Дума прежде всего заботилась о том, как бы поскорее и половчее обуздать императора. Обе стороны были поглощены борьбой за власть, на иное уже и времени недоставало.

Вторая сессия, как и было намечено, началась 25 октября 1913 г. Ее основное назначение — обсудить и принять бюджет. По закону страна должна начинать новый год с утвержденным законом. Бюджет, или, как его официально именовали тогда, Государственная роспись доходов и расходов, был своевременно, как гласил закон, к октябрю подготовлен министром финансов Коковцовым, который вспоминает: «Конец лета и начало осени 1913 г. ушли у меня на сметную работу. Мне надо было закончить раньше обычного времени, так как я решил немного отдохнуть. Я старался всячески подгонять сметную работу, да она и шла как-то более спокойно, на этот раз. Пришлось идти шире в расходах почти по всем ведомствам. Споров было значительно меньше, финансовое положение выглядело вполне устойчивым, доходы поступали очень хорошо, урожай ожидался очень благоприятный, самые спорные сметы, таковы военные, были почти предрешены прежними постановлениями (императора. — А. С.). Я смог свести сметные итоги задолго до законного срока и уже 12 сентября выехал в Крым (в Ливадию) с моим очередным докладом».

В Ливадийском дворце премьера ожидал приветливый и даже ласковый прием, доклад по бюджету вызвал даже «больше интереса, чем раньше, государь входил во все частности» и говорил не раз: не бойтесь задержать, утомить меня, я здесь свободен. Это не то, что в Петербурге, и даже рад больше уделить внимания делам^17.

Итак, бюджет был готов, получил одобрение императора, Дума начала работу, но не с обсуждения государственной росписи. Правительство решило в соответствии с планом Н. А. Маклакова в начале «прочной рукой» решительно направить работу в послушное русло, сбить ее оппозиционный задор, прежде всего подавить стремление к самостоятельной законотворческой работе, свести на нет ее право на законодательный почин, то есть не сразу, не вдруг, а постепенно придать ей совещательный характер, всецело заняв ее обсуждением внесенных правительством законопроектов. Это был, как выше отмечалось, проект о печати, сразу же переданный в комиссию вместе с проектами думских фракций. Но в основном Думу загрузили «вермишелью», «прочной руке» так было более удобно действовать, не привлекая повышенного внимания публики.

Нападения были, свидетельствует Милюков, большей частью мелкие, технические, мало понятные для страны, и сессия казалась бесцветной. Но в общем ходе событий эта борьба уже была повышенного тока^18.

Эти замечания дают ключ к пониманию всей внешне бесцветной, мелочной, но содержащей глубокий внутренний смысл полемики на второй думской сессии.

Попробуем взглянуть на эти мелкие, технические нападения «исторической» власти на Думу, идущие по линии умаления ее законодательных прав. Нельзя полностью согласиться с заявлениями тех депутатов и журналистов, которые считали вторую сессию самой бесплодной, бессодержательной за всю десятилетнюю историю русского парламента. Но они правы в главном. Портфель Думы был почти пуст, заседаний было мало, потому что нечего было ставить на обсуждение, так утверждала милюковская «Речь»19.

«Настроение в Думе самое безнадежное, — пишет в январе 1914 г. один из чиновников думской канцелярии, — полный маразм во всех партиях. О каком-либо плане работ, об общем направлении думской деятельности нет и помина. Ни один из депутатов не высказал (в личной беседе) оптимизма»20. В письмах самих депутатов действительно оптимизма нет. «В Думе ерунда, — пишет национал-патриот А. И. Савенко. — Дума разделилась как раз пополам, ни тпру ни ну. Левое крыло будет проваливать то, что нам нужно, а мы будем проваливать то, что им нужно»21.

Другой депутат эти же мысли выразил в более крепких выражениях: «В Думе кабак, в комиссиях нет кворума, в общем собрании болтают вздор и настроение балаганное. Вера распалась — борьбы нет. В речах нет огня, нет задора, нет убежденности. Все старые слова надоели, все орудия притупились, надежда поблекла, и исхода не видно. Логики в событиях нет, идет какая-то каша. Вообще — болото, гниль, неразбериха какая-то, общее бессилие». И еще: «Дума, как дохлая муха, сплетничает, раскалывается, никто не верит в будущее, паралич правительства, паралич в Думе, паралич в земстве, все валится из рук. И ни одного светлого луча. Таково сейчас всеобщее настроение. Это вовсе не реакция, реакция — все же сила, а теперь туман, болото, всеобщее недоумение. Все проваливается, и даже пресловутое „недовольство“ — беспартийно, безлично, бестолково. Это не святое возмущение»22.

Среди общего разочарования, отмечал известный журналист, осталось два деятеля, которые зовут к объединению оппозиционные силы, но оба — и Гучков, и Милюков — это генералы без армии^23.

М. О. Меньшиков тоже считает: «Мы близки к параличу», — это не статья известного публициста, а его письмо в январе 1914 г. к другу-конфиденту. Можно говорить свободно, по душам, как принято во время дружеских излияний. Наблюдения талантливого публициста заслуживают внимания, это оценка работы Думы, но она сделана в контексте с общим положением страны. «Законодательство, вырабатывающее „реформы“ по 30, 50, по 100 лет, чтобы принятый таким образом закон тотчас же признать неудачным, — разве такое законодательство не близко к параличу? А суд, раздавленный обилием всяческой уголовщины и допотопностью судопроизводства? А финансы, основанные на необходимости ежегодно делать за границей долги? А флот и армия, которые еще не вооружены и не устроены? А церковь без верующих и школа без желающих учиться? Словом, наша государственность трещит по всем швам»24.

Вывод беспощаден, но он подтверждается другими свидетельствами. «Никаких сколь-либо серьезных законопроектов о печати министерствами внесено не было, — констатирует отчет фракции кадетов. — Вторая сессия вновь с полной очевидностью подтвердила, что никаких надежд на действительные реформы на эту Думу не может быть возложено»25.

Стенограммы заседаний Думы раскрывают картину беспрестанных покушений правительства на законодательные права, на законодательную инициативу нижней палаты. Наиболее характерно в этом отношении заявление товарища министра просвещения М. А. Таубе во время обсуждения одного мелкого «вермишельного» проекта, который был подготовлен по инициативе Думы и в ее комиссии. Министр заявил, что аналогичный проект готовится министерством и на основании закона думская инициатива должна быть отклонена. Дума имеет право готовить закон по собственной инициативе лишь в случае отказа министерства это сделать. Но в данном случае отказа не было, и надо ждать документ от правительства^26.

Выступление Таубе депутат Милюков громко, под аплодисменты и возгласы: «Браво! Браво!» назвал «подготовкой государственного переворота во имя уничтожения законодательных прав Думы». Его дружно поддержали не только кадеты, но и ораторы от октябристов и националистов. И оспоренный Таубе законопроект был немедленно в трех чтениях обсужден и принят Думой^27. Это голосование симптоматично, оно свидетельствует о тенденции к единению крупнейших фракций от центра, от центра вправо, от кадетов к националистам, которые ранее поддерживали правительство. Еще более характерным в наступлении на Думу было заявление нового премьера Горемыкина (с января 1914 г., об этом ниже), что Дума не имеет права направлять депутатские запросы Совету министров и он отвечать на них не будет, ибо Думе дано право запрашивать лишь отдельные министерства. Формально премьер был прав, но практика работы Думы уже имела прецеденты выступления премьеров Столыпина и Коковцова с ответами на депутатские запросы, Горемыкин ломал эту традицию^28.

«Разъяснение» Горемыкина и антидумский выпад Таубе встревожили депутатов, и не только оппозиционные фракции. Правительство наносило выверенные, «точечные» удары по самым важным правам Думы, своего рода ее жизненным центрам: по праву запроса — самой действенной форме надзора за властными структурами, и по праву на законодательную инициативу, без которой Дума, по существу, превращалась в совещательный орган.

Но был еще один важный аспект в этом демонстративном разъяснении премьера, он показывал истинное лицо последнего и сводил на нет его обещания, рушил надежды думских деятелей, что отставка Коковцова откроет новые возможности для законодательства. Эти надежды сеял сам премьер.

Оппозиция в Думе и ее печать открыто обвинили правительство в подготовке нового государственного переворота. Власти официально опровергли эти обвинения. В феврале 1914 г. официоз правительства разъяснял: «От воли монарха приемлют свое бытие законодательные учреждения империи, каждое из которых обладает одной третью государственной власти». Эта же мысль была изложена 6 марта 1914 г. в рескрипте Горемыкину, где утверждалось, что нужно беречь согласие между «правительством, облеченным полным доверием монарха» и «законодательными учреждениями, круг ведомств коих строго очерчен в законе». Итак, с одной стороны, полное доверие, а с другой стороны — ограничения. Этим сказано все^29.

И. Л. Горемыкин по назначении его премьером сообщил Родзянко, что желает сдвинуть законодательство с мертвой точки. 1 марта он провел под своим председательством совещание представителей всех (кроме крайних левых) думских фракций — по вопросам, связанным с обсуждением в Думе бюджета и особенно кредитов на осуществление военных программ. Общественность тревожило быстрое наращивание военной мощи Германии, открыто бряцавшей оружием, при одновременном явном отставании России в перевооружении армии. Разительных сдвигов совещание не принесло. Военный министр Сухомлинов заверял, что армия стоит на должной высоте, что ассигнований на оборону вполне достаточно. Оно так и было, но далеко не все отпущенные средства использовались эффективно. Совсем другое впечатление на общественность произвела другая инициатива премьера, заявившего, что Дума может предъявлять запросы только к отдельным министрам, а не к председателю, не к кабинету в целом.

Открытая конфронтация правительства и Думы нарастала. «Особенно взволновало нас, — вспоминает П. Н. Милюков, — покушение на свободу депутатской речи по поводу преследования Чхеидзе по статье 129 (за оскорбление верховной власти)»30. Обвинение депутата, противопоставившего республику монархии, не было безупречным, ибо прямого призыва к изменению государственного строя не отражало. Просто власти использовали еще один предлог, продолжая свою политику «крепкой руки». Реакция Думы была адекватна этой угрозе. Оппозиция — прогрессисты, поддержанные кадетами, — немедленно ставит вопрос о желательности принятия специального закона о депутатском иммунитете: «Об установлении безответственности членов Государственной Думы и Государственного Совета по выборам и об изменении статьи 14 Учреждения Госдумы». Обосновывая свою законодательную инициативу, прогрессисты разъяснили, что впредь депутаты не должны привлекаться к ответственности за словесные правонарушения, «которые они могут совершить при исполнении своих обязанностей». Милюков поддержал эти инициативы и сделал энергичный выпад, заявив, что до принятия этого закона Дума не должна переходить к рассмотрению очередного пункта по повестке дня, а это было принятие бюджета.

Это уже было серьезно. Под угрозой стоял бюджет, и, кроме того, вновь, как в Первой Думе, встал открыто вопрос о пересмотре императорского Учреждения в правах Думы.

От имени Министерства внутренних дел выступил товарищ министра и заявил, что эту думскую законодательную инициативу правительство осуждает и, естественно, брать на себя разработку законопроекта не станет. Тем самым Дума получала возможность поручить подготовку проекта своей думской комиссии. Это было ее законное право. Немедленно оно было использовано. Дума 8 ноября 1913 г. большинством голосов принимает решение о разработке закона об иммунитете депутатов^31. Правда, в дальнейшем предложение Милюкова не получило поддержки большинства. Но к обсуждению бюджета Дума еще долго не приступила. Николай II повелел прекратить конфликт, закрыв дело Чхеидзе, начертав на докладе: «Надеюсь, что впредь председатель Госдумы не допустит суждений, противных закону и порядку». Это было согласие на «консенсус», но левые депутаты перечеркнули эту надежду Николая II^32. В Думе продолжали бушевать бури. В том же апреле депутаты потребовали от правительства ответа о причинах отравлений рабочих на ряде химических заводов столицы, вызвавших рабочие волнения. На эти события наложилось и другое.

Приближалось двухлетие большевистской «Правды» (22 апреля), в короткий срок ставшей весьма популярной газетой, и трудящиеся производили денежные сборы в Фонд рабочей печати. Поскольку «Правду» правительство преследовало, закрывало, конфисковывало, а депутаты по этому поводу выступали с резкими протестами, то юбилей газеты грозил приобрести антиправительственную направленность.

Одним словом, вопрос о покушении на свободу депутатской речи, остро вставший по поводу преследования Чхеидзе, оказался переплетенным с другими важными вопросами более широкого звучания. Защита свободы депутатского слова способствовала укреплению блока прогрессистов с кадетами и октябристами. «Мы впервые, — вспоминает П. Н. Милюков^33, — нашли большинство, которое готово было идти на неутверждение бюджета, октябристы заговорили необычным для них тоном. Правда, эта готовность не нашла практического воплощения. Дума всегда одобряла государственную роспись доходов и расходов, внося поправки лишь по сметам отдельных министерств».

Второй аспект в этих баталиях имел уже идеологическую подоплеку. Дело в том, что ставленник камарильи, любимец императора Николай Маклаков имел на вооружении любимую хитроумную теорию, согласно которой Дума и Совет министров были двумя координационными организмами, над которыми стоит царь, обладающий полнотой законодательных прав. 2 мая против этой «хитроумной» комбинации специально выступил Милюков, с доказательствами, что ряд его заявлений совпадает с актом Булыгинской Думы 6 августа 1905 г., то есть с законом о законосовещательной Думе, предшествовавшим Октябрьскому манифесту. Милюков тогда не знал, что «хитроумная теория» «второго Николая» (Маклакова) не является, строго говоря, его собственной, а выражает затаенное сильное желание самого Николая II о лишении Думы права вето, то есть введения в силу законов. Как уже отмечалось, два Николая подготовили соответствующий проект и лишь вмешательство Коковцова (это было уже в конце его премьерства) приостановило немедленное осуществление этого замысла; но только приостановило, не более.

В феврале — марте 1914 г. правительство оказалось под обстрелом Думы. За обсуждением вопроса о депутатском иммунитете последовали один за другим депутатские запросы по рабочему вопросу (отравления на химзаводах) и запрос кадетов о запрещении властями празднования юбилея Т. Г. Шевченко. Милюков произносит 19 февраля речь в защиту украинской культуры и языка, поддерживая требования об украинской школе и правах украинского языка в правительственных и судебных учреждениях^34.

Пытаясь отвести от Совета министров все эти обвинения, премьер Горемыкин дает свое разъяснение, переадресовывая запросы к отдельным ведомствам. Тут был свой резон, виновата не власть как система, как принцип, а лишь отдельные ее представители, ошибаются лица, система же безупречна.

Весеннее противостояние достигло зенита в день заседания 22 апреля. Согласно повестке дня надлежало начать обсуждение бюджета. Но оппозиция, использовав свое право по Наказу, делает заявление (от имени депутатов — Милюков, Керенский, Чхеидзе и др.), вновь предлагая отложить обсуждение и принятие бюджета до принятия закона о депутатском иммунитете. Это предложение было отвергнуто 14 голосами против 76.

На трибуну поднялся докладчик бюджетной комиссии, за его докладом должен был, согласно процедуре, выступать министр финансов, но на трибуну взошел сам премьер, пожелавший сделать свое «разъяснение». «Положение мое простое, — говорил премьер, излагая свой курс, — оно заключается в совместной и дружной с вами работе <…>, чтобы каждый из нас мог в пределах начертанных ему законами обязанностей посвятить свои силы служению родине». Призыв не был услышан, Дума отнеслась к новому премьеру более чем сдержанно. Особенно депутатов возмутило несколько фамильярное предложение премьера заходить к нему запросто со своими предложениями, дверь для всех открыта, каждый будет выслушан, если ему есть что сказать.

Левые депутаты устроили премьеру обструкцию и не дали ему говорить. Председатель предложил на пятнадцать заседаний удалить смутьянов. Но по Наказу провинившиеся перед голосованием имели право на краткую (до 5 минут) защитительную речь. Они использовали это право. Подымаясь один за другим, они демонстративно бросали тяжкие обвинения правительству «кровавых капризов», преднамеренно вновь и вновь повторяя: «демократическая республика», «кровавая власть». На этом председатель оратора прерывал, но следующая пятиминутка начиналась с повторения прерванного. Председатель делал перерывы в заседаниях, чтобы пристав мог удалить из зала наказуемых им лиц, но после возобновления заседания обструкция продолжалась. Только после удаления всех обструкционистов, то есть левых фракций: социалистов и трудовиков, порядок кое-как восстановили и Горемыкин смог сделать свои разъяснения^35.

Среди депутатов, исключенных за обструкцию, был социал-демократ большевик Малиновский, состоявший с 1910 г. на службе в тайной полиции. Он пользовался полным доверием Ленина, который писал для него тексты речей, и был членом Центрального комитета партии; через него Министерство внутренних дел было хорошо осведомлено о планах большевиков. Но его резкие агитационные речи в Госдуме возмутили нового товарища министра внутренних дел Джунковского, ведавшего охранкой, который решил прервать с ним отношения и сообщил М. В. Родзянко об истинной роли Малиновского, которому, разумеется, пришлось сложить депутатские полномочия и уехать за границу.

Ленин долго отказывался признать, что Малиновский был агентом полиции; «Правда» объясняла его уход нервным переутомлением и порицала его за недостаток выдержки. Меньшевики, наоборот, злорадствовали. С этого момента правительство утратило свой главный источник осведомления о внутренних делах партии большевиков.

Однозначную оценку шумной демонстрации 22 апреля дать невозможно. В самой Думе среди депутатов слышались голоса, в том числе из лагеря оппозиции, что обструкция еще раз показала бессилие Думы и неразбериху. «Все наши потуги — и речи, и отказы в кредитах, и обструкции — детская игра», — писал депутат-либерал Велихов своему другу 28 февраля. Были и другие суждения, вплоть до «кошачьего концерта»36. Заместитель правителя канцелярии Думы в письме 23 апреля одному из друзей называет «вчерашнее заседание знаменательным». Тактика левых в конечном счете вызывала уже не улыбки, а порождала озабоченность, а действия председателя, прибегнувшего к насильственному выдворению депутатов от оппозиции, произвела тяжелое впечатление даже на самых толстокожих депутатов^37.

Практически обструкция имела своим последствием отсутствие левых в зале заседаний при обсуждении бюджета, они не имели возможности по собственной инициативе сделать общие политические заявления, как это обычно делалось в начале бюджетных обсуждений.

Вне Думы обструкция вызвала повышенный интерес. Левые, большевики ее приветствовали. В. И. Ленин назвал поведение социалистических фракций выражением пролетарской правдистской тактики, осудив одновременно либералов (кадетов, прогрессистов), занявших позицию воздержания. Большевики призвали рабочих к забастовкам протеста против расправы над социалистическими фракциями^38. В столице 23–25 апреля в стачечных протестах приняло участие до 8 тысяч рабочих^39.

Кадетская «Речь» оправдала поведение своей фракции, отказавшейся поддержать левых, но одновременно признала обструкцию парламентским методом борьбы и осудила наказание левых фракций. Орган прогрессистов «Утро России» квалифицировал протест левых как резкий, некультурный, но умеренная оппозиция должна была не выжидать, а поддержать левых, покинув зал заседаний^40.

Практически обструкция оказалась бесплодной. Законопроект об иммунитете депутатов, демонстративно одобренный Думой, не был введен в действие. Дума, хотя и с некоторым опозданием, перешла к обсуждению бюджета, выслушала доклад нового министра финансов П. Л. Барка (заменившего с конца апреля Коковцова). Как обычно, прения по бюджету начал А. И. Шингарев, повторив свои традиционные оценки правительственной политики. Как уже повелось, оппозиционная пресса назвала выступление Шингарева блестящим. Но у популярного оратора появились новые, более высокие ноты, он призвал Думу не утверждать бюджет, лишить правительство средств, ибо оно лишилось доверия общества, оттолкнуло от себя всех — верующих, ученых, молодежь — словом, все общество.

Лидер левых кадетов Н. В. Некрасов вначале напомнил «разъяснение» Горемыкина, приглашавшего депутатов с предложениями к себе («двери всегда открыты»), оценив действия премьера как унизительный для депутатов разговор барина с лакеем, он говорил далее, что правительство находится на вулкане, но не понимает этой опасности, и закончил страстной филиппикой: «Настанет день, когда русский народ стряхнет с себя всю эту нечисть, которая на него насела, и в братском союзе со всеми народами и племенами даст полную свободу и полные права всем без изъяна»41.

П. Н. Милюков поддержал обвинения Некрасовым премьера в преднамеренном унижении депутатов, заявив, что барский тон в Думе неуместен. Он бросил власти обвинение в том, что она опирается на самых черносотенных главарей и выступает в союзе с хулиганами, головорезами, организованными ворами, грабителями и поджигателями, и поэтому Дума не должна утвердить бюджет. В заключение Милюков от имени фракции внес формулу перехода, в ней говорится, что правительство открыто покусилось на основные права Думы, как то право запросов, права законодательной инициативы, право депутатов на свободу слова, что подобная политика грозит государству величайшими потрясениями и Госдума «отклоняет переход к рассмотрению отдельных номеров и параграфов государственной росписи и переходит к очередным делам»42.

Итак, кадеты высказались за отклонение бюджета даже без его постатейного обсуждения.

Это было объявление открытой финансовой войны правительству со стороны кадетов. Подобного в истории Думы доселе не наблюдалось.

Призыв кадетов был поддержан прогрессистами, лидер их фракции И. Н. Ефремов констатировал разложение и анархию власти и заявил, что только введение политической ответственности правительства перед Думой может вернуть власти авторитет, доверие и положить конец закулисным влияниям и интригам безответственных советников, поэтому его фракция «не может дать своего согласия на отпуск народных средств такому правительству»43.

Фракция октябристов, включая левое крыло, не поддержала кадетов; националисты, или, точнее, их большинство, заявили, что будут голосовать за бюджет, представленный правительством. От лица правых Марков-второй заявил, что они всегда поддержат правительство, идущее по пути, указанному императором, и готовы всегда бросить клич в минуту сомнения и колебаний — «вперед, равнение направо»44. Голосами октябристов и правых большинство Думы приняло «переход к постатейному рассмотрению закона о государственной росписи»45 (166 против 72), палата начала обсуждение смет министров и ведомств. Предложенная Милюковым формула неодобрения бюджета не прошла, и представляется явным преувеличением его позднейшее суждение: «Мы впервые нашли большинство, которое готово было идти на неутверждение бюджета, октябристы заговорили необычным для них тоном»46. Вот готовности как раз и не было со стороны прежде всего октябристов.

Во время обсуждения министерских смет произошел скандал, следствием которого было изменение состава президиума Думы. Он был спровоцирован одним из лидеров октябристов С. И. Шидловским, бросившим обвинение кадетам в том, что их «Речь» издается на деньги, получаемые из Финляндии, явно намекая на темные источники огромных сумм. Оратора шумно приветствовали правые, аплодируя и крича «браво», но Милюков прервал речь «златоуста» громким возгласом: «Мерзавец!» Шубинский парировал: «Плюю на мерзавца!» Пуришкевич бросил лидеру кадетов, что «он — скотина, сволочь, битая по морде».

В свару включается Керенский и обзывает Шубинского: «Наглый лгун». Милюков вторит: «Негодяй», тут следует новая реплика Пуришкевича: «Браво, Шубинский!»47

Первый товарищ председателя Думы А. И. Коновалов, который вел заседание, предложил всех четырех ссорившихся с употреблением непарламентских выражений исключить на одно заседание. Предложение проголосовали и троих: Милюкова, Керенского и Пуришкевича — исключили, а Шубинского нет (предложение было отвергнуто 108 голосами против 90). При повторном голосовании за принятие предложения Коновалова проголосовало 108 человек, а 111 — всего на 3 голоса больше (при 1 воздержавшемся) не поддержали Коновалова. Он был оскорблен и в знак протеста отказался от поста товарища председателя. На предложение взять свою отставку обратно Коновалов, согласовав свое решение со своей фракцией прогрессистов, заявил, что сделает это, если Дума немедленно одобрит законопроект об иммунитете депутатов. Кадеты поддержали это решение, октябристы нет. Это означало, что соглашение трех фракций, а именно кадетов, прогрессистов и октябристов, которое обеспечило избрание президиума, перестало действовать. Пришлось ставить вопрос о доверии уже и Родзянко, и второму его товарищу. Они получили доверие, но вместо Коновалова был избран октябрист А. Д. Протопопов (будущий незадачливый министр МВД). Это была победа правооктябристского большинства^48.

По-видимому, это была пиррова победа, ибо в Думе не было прочного большинства — ни левоцентристского, ни правооктябристского. Отправив в отставку лидера прогрессистов, Дума тут же, 27 мая, приняла решение одобрить законопроект прогрессистов о депутатском иммунитете, отклоняя все поправки правых^49. Значит, жив курилка! Левоцентристское большинство еще давало о себе знать.

Обсуждение сметы Министерства внутренних дел всегда в Думе приобретало характер дебатов по внутренней политике правительства, сопровождалось весьма нелестными его оценками со стороны оппозиции, но на этот раз оно приобрело бурный характер прямой атаки на кабинет и на Минвнудел.

Последний сам первым полез в драку. Он был безудержно храбр, имея за собой полнейшую поддержку государя, и потому развязен и циничен. Он был на грани открытых издевательств над законодательным творчеством Думы, заявив с трибуны, что его ведомство уже внесло в Думу проекты многих реформ, другие же готовятся и скоро будут внесены, назвав проекты введения земств в Белоруссии, Литве, в Архангельской губернии, реформу судебных учреждений в Киргизии и Калмыкии и проект о гужевом транспорте.

Министр отвел упреки в преследовании печати, ибо, мол, наказуется только проповедь классовой вражды, политических страстей, словом, тот, кто толкает народ в омут ожесточения и безначалия; нельзя давать свободу тем, кто подтачивает устои государства. Дума и правительство, заключал министр, имеют единую опору — это присяга, которую дают и те, кто вступает в Таврический дворец, — «нести государю дело совместно с царским правительством»50.

Министру возразил Милюков, заявив, что смысл его речи — это обоснование права власти превратить Думу в законосовещательное учреждение, сделать ее «Булыгинской», по образцу 6 августа 1906 г., по-видимому, иронизировал профессор, министр угадывает тайные помыслы своих господ, но в усердии услужить забегает неискусно вперед^51.

Видный кадет М. В. Челноков, пользующийся большой популярностью в либеральных земских кругах Москвы, обвинил министра в преследовании московских органов городского и земского самоуправления, в неутверждении избранных москвичами городских голов в назначении на этот пост такой личности, как гофмейстер Б. Штюрмер, одним словом, министр делает врагами власти даже умеренных, отстоящих на позициях легитимизма лиц^52.

Эту мысль еще более развили ораторы от прогрессивной фракции. Разложив дисциплину в собственных рядах, говорил Н. Н. Львов, правительство расшатало власть, оттолкнуло от себя все те слои, которые могли бы стать надежной опорой власти. Правительство называют реакционным, но реакция бывает разной. В годы реакции Александра III с императором рядом были Катков, Победоносцев, граф Толстой. Ныне же к кому бросилась в объятия власть? Она во власти демагогов и слышит из уст министров не доводы разума, а лишь брань, ругань и сквернословие^53.

«Министру, поднявшему руку на Думу народных представителей, не дадут ни копейки, — восклицал М. Д. Калугин. — Выведет Россию из тупика, куда загнала ее бюрократия, только правительство, созданное Думой».

Правый октябрист С. И. Шидловский заявил, обращаясь к правительству, что страна восклицает в ужасе: «Опомнитесь, что вы делаете!» Октябрист граф Капнист тоже критиковал правительство с позиций оппозиции, ибо в действиях властей нет ни силы власти, ни реформ.

Вообще прения по бюджету в предвоенный год — это самая резкая критика правительственных кредитов, когда даже проправительственные фракции правооктябристского большинства резко критиковали Министерство внутренних дел, били по силовым структурам, причем многие имели в виду «историческую» власть в целом.

Дума не должна подчиняться слепо исполнительной власти, говорил националист Савенко, правительство заявляет, что бьет по революции, но фактически оно бьет по мирному обществу. Эти речи уже были в Первой и Второй Думах, где эта тема успешно развивалась кадетами. Савенко закончил речь восклицанием, что правящие круги, их советники вроде князя Мещерского, вообразившие себя кладезем государственной мудрости, — в этом месте оратора заглушили реплика Маркова — лидера крайне правых: «Князь Мещерский — проходимец», — реплика еще более усилила заключение оратора… «Они (правители и советники) сеют ветры, а бурю пожинать придется нашей многострадальной стране». В частных, конфиденциальных письмах Савенко был еще более резок: «Яреволюции не боюсь, она даже гораздо патриотичнее, чем гнусное правительство, чем вся эта паршивая бюрократия, совершенно равнодушная к России»54.

Даже Пуришкевич не удержался от критики власти, которая не может прекратить «спайку революционных и оппозиционных сил» на нелегальных съездах, в легальной печати, поэтому надо изменить избирательный закон, чтобы получить «соответствующую Думу», обуздать левую печать, поддержать субсидиями правые газеты и «произвести коренную чистку губернаторов».

Его коллега Марков заявил, что в стране нет недовольства правительством, ибо его выражают от имени народа ораторы от оппозиционных фракций. Сам же «народ доволен, недовольны крамола и смута». Обращаясь к кадетам и октябристам, фактически блокирующимся в прениях по бюджету с левыми, оратор призвал их одуматься, ибо эти новые друзья скоро начнут «вешать вас на воротах ваших усадеб». Это была невольная глубокая проницательность. Ведь так и произошло^55.

Резюмируя ход прений по смете Министерства внутренних дел, докладчик бюджетной комиссии заявил, что отношение депутатов к министерству и его руководителю «было в высшей степени отрицательным»56. Тем не менее предложение кадетов отвергнуть смету министерства в целом не получило поддержки. Октябристы на этот шаг не решились, заявив, что будут отклонять лишь те кредиты тем силовым структурам, которые могут нанести вред земству и городскому самоуправлению. На этот путь выверенных ударов и встала Дума.

Как заявил официоз октябристов, газета «Голос Москвы», Дума вступила на путь бюджетной борьбы и сокращением ряда кредитов выразила осуждение политики Министерства внутренних дел. Мы впервые были свидетелями образования того левоцентристского большинства, о котором не перестают говорить с момента открытия Четвертой Думы. Решающую роль сыграли октябристы — левица^57. Вернее всего было бы говорить все же не об образовании устойчивого левоцентристского большинства в Думе, а о тенденции, о возможности его создания. Реализовался он только через год, уже в военное лихолетье, но похоже, что условия его создания исподволь складывались в предвоенный год. Об этом красноречиво напомнила шумная демонстрация, устроенная левыми депутатами, вернувшимися в мае в зал заседаний (после пятнадцати пропущенных ими заседаний). Три левые фракции (обе соцдемократические плюс трудовики) выработали текст общей декларации, выдержанной в преднамеренно сильных резких выражениях, с частым повторением слов о Распутине, демократии и проч. В прениях записалось несколько левых ораторов, чтобы в случае председательского запрета первого оратора оглашение декларации продолжал бы другой. Так и произошло. Когда председатель лишил Керенского слова, на трибуну один за другим поднимались его коллеги. В стенограмме заседания их речи зияют отточенными, не допущенными к оглашению, а следовательно, и публикации текстами. Таков был шумный финал бурных прений по бюджету на 1914 г. Эта буря в стакане воды предшествовала весеннему урагану, разразившемуся через три месяца.

Поскольку Дума не согласилась с некоторыми строками Государственной росписи, последняя была введена в действие без обычной формы публикации закона, как одобренного Государственной Думой и Госсоветом. При введении в действие бюджета на 1914 г. указывалось, что он составлен правительством «согласно постановлениям» Госдумы и Госсовета и утвержден государем императором.

Вторая сессия свидетельствует, что Госдума отнеслась к новому премьеру Горемыкину более чем сдержанно, а министра внутренних дел Маклакова встретила откровенно враждебно. При обсуждении сметы его ведомства думское большинство впервые прибегло к демонстративному отклонению кредитов.

Зная, что по закону в случае отклонения кредитов остается в силе цифра прошлой сметы, думские партии решили отвергнуть все повышения кредитов по смете Министерства внутренних дел. В их числе были кредиты «на наем и содержание помещений в губернских городах». Правый октябрист Танцов указал, что это невыгодно отразится на земских сметах; земец-октябрист Стемпковский, признавая этот факт, возразил, что зато это «заставит министра призадуматься». Кредит был отклонен большинством 159 против 147 голосов. Таким образом, заявление октябристов, что они будут защищать интересы земств, было нарушено. Когда было предложено отклонить кредит на землеустройство в польских губерниях, — поляки голосовали с правым крылом, и кредит был спасен. Так и в Четвертой Думе могло случиться, что решение зависело от польских голосов…58 А ведь одной из причин роспуска Второй Думы и пересмотра избирательного закона было желание императора исключить впредь подобную ситуацию, когда «польское коло» решило исход голосования по важнейшим вопросам. Но, конечно же, суть конфликта была не в позиции польской фракции и других национальных групп, а в составе Думы в целом.

Соотношение партий в Думе оставалось неопределенным, прочного большинства не было. Как уже указывалось, при резком столкновении октябриста Н. П. Шубинского с П. Н. Милюковым думское большинство исключило лидера кадетов, но против исключения Шубинского получилось большинство в три голоса.

В одном из своих последних заседаний (10 июня) Дума при закрытых дверях полностью одобрила смету Военного министерства и, таким образом, перевооружения армии. Государь император поручил М. В. Родзянко передать Госдуме изъявление «моего искреннего удовольствия по поводу принятого Думой патриотического постановления об отпуске кредитов на усовершенствование обороны государства». Но военный министр Сухомлинов эти кредиты не использовал надлежащим образом, и русская армия осталась без тяжелой артиллерии и без снарядов. Здесь еще раз проявилось бесправие Думы, ибо организация вооруженных сил входила в исключительную компетенцию императора — «державного вождя», Верховного главнокомандующего армии и флота.

Сессия Госдумы закрылась 14 июня. «Под занавес» она приняла так называемую «поправку Годнева» к Государственной росписи, запрещающую министрам использовать по своему усмотрению неупотребленные остатки кредитов по их сметам. Госсовет эту поправку отверг, и левая печать утверждала, что, следовательно, отвергнут и весь бюджет; но дело ограничилось тем, что роспись была опубликована и введена в действие без вступительной части. 30 июня на каникулы разошелся и Госсовет^59.

Примечания

1 Голос Москвы. 1913. 9 февраля.

2 Там же. 28 сентября.

3 Там же. 1 октября.

4 Речь. 1913. 31 октября.

5 Там же. 3 мая.

6 Новое время. 1913. 5, 7 мая.

7 Речь. 1913. 17 июня.

8 Фракция Союза 17 октября в IV Госдуме. 15 ноября 1912 — 25 июня 1913. СПб., 1914. С. 41.

9 Падение царского режима. М.; Л., 1926. Т. 5. С. 191.

10 Черменский Е. Д. Царизм и Дума // Вопросы истории. 1973. № 1. С. 37.

11 Падение царского режима. Т. 5. С. 196.

12 Там же. С. 196–199.

13 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 2. С. 263. Для сопоставления: годовой доход по Государственной росписи был около 4 млрд рублей.

14 Новое время. 1913. 21 июля.

15 Речь. 1913. 5 марта.

16 Маклаков В. А. Воспоминания. Т. 2. С. 143.

17 Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 255.

18 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 143.

19 Речь. 1913. 9 декабря.

20 Аврех А. Я. Царизм и IV Дума. М., 1981. С. 94. Письмо Савенко датировано январем 1914 г.

21 Там же.

22 Там же. С. 93.

23 Голос Москвы. 1914. 11 апреля.

24 Аврех А. Я. Указ. соч. С. 94.

25 Фракция народной свободы. 2-я сессия. Ч. 1–3. С. 5–13, 67–75.

26 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. Ч. 3. С. 368.

27 Там же. С. 371–384.

28 Отчет фракции народной свободы по второй сессии. С. 1–3, 42.

29 См.: Отчет фракции кадетов. 2-я сессия. Ч. 1–3. С. 18.

30 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 143.

31 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. Ч. 1. С. 684–689, 818.

32 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Т. 2. С. 135.

33 Милюков П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 146–147.

34 Там же. С. 144.

35 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. Ч. 1. С. 765–806.

36 Аврех А. Я. Указ. соч. С. 93.

37 Там же. С. 132.

38 Ленин В. И. ПСС. Т. 25. С. 129, 148.

39 Бадаев А. Большевики в Государственной Думе. Воспоминания. М., 1954. С. 251.

40 Утро России. 1914. 24 апреля; Речь. 1914. 29 апреля.

41 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. Ч. 1. С. 871, 935, 948.

42 Там же. С. 1179–1197.

43 Там же. С. 1219–1221.

44 Там же. С. 923.

45 Там же. Ч. 3. С. 1224.

46 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 143.

47 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. Ч. 4. С. 609–610.

48 Там же. С. 1169, 1208.

49 Там же. С. 1735.

50 Там же. С. 1435–1442.

51 Там же. С. 1669.

52 Там же. С. 1777.

53 Там же. С. 1527.

54 Там же. С. 1444–1456.

55 Там же. С. 1792. Усадьбы многих оппозиционеров-думцев (Родичева, Набокова и др.) были разгромлены вскоре после падения монархии.

56 Там же. С. 1736.

57 Голос Москвы. 1914. 6 мая.

58 Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 136.

«Законодательная пробка»

Законопроекты, принятые Думой, подлежали утверждению Государственным Советом, а затем царем. Во время работы Четвертой Думы сохранилась та же ситуация, что и в предшествующие годы, то есть правительство вносило законопроекты, Дума считала их недостаточными, вносила свои поправки, а Госсовет неизменно отвергал не только поправки Думы, но и правительственные предложения, и до императора они не доходили.

Государственный Совет оставался на прежних позициях и, как во времена Столыпина, был правее правительства. Правое большинство «пэров» отвергало почти все законопроекты, принятые Думой: о введении земства в Сибири, на Дону, Архангельской губернии; о волостном земстве, реформе местных судов, о кооперации, о реформе церковных приходов, или вносило своими поправками сильные изменения в законопроекты. Так, Госсовет, вопреки Думе и премьеру, внес в проект городского самоуправления в Царстве Польском статью, требующую, чтобы в городских думах и управах делопроизводство велось на русском языке. Естественно, что в таком виде закон не мог быть введен в жизнь и пошел на доработку по новому кругу.

По вине своих «членов по назначению императора» Госсовет шел вправо, а общественность явно склонялась все более влево. Даже октябристы в Четвертой Думе стали со временем партией оппозиции.

Хотя И. Л. Горемыкин, вслед за В. Н. Коковцовым, отстаивал в Госсовете допущение польского языка в городских самоуправлениях Царства Польского, Совет вторично отверг этот проект. Он также отклонил проект введения волостного земства, а затем и важный закон о кооперативах. При различии настроений обеих палат проводить новые законы становилось все более затруднительно.

«В наше, действительно переходное время, — говорил в Госдуме товарищ министра народного просвещения, барон М. А. Таубе, — писать органические уставы чрезвычайно нецелесообразно… Какое бы ни было правительство… при настоящей комбинации и консолидации сил и в Госдуме, и в Госсовете закон этот пройти не может». («Спасибо за признание, это верно!» — отозвались голоса депутатов слева.) «Новое время» вспоминало последние речи Столыпина о «волшебном круге», создающемся в законодательстве^1.

Весьма характерной для законопроектов, имеющих существенное значение для простого трудового люда, вначале изгаженных, а затем загубленных верхней палатой, является история с возникновением и обсуждением закона о волостном земстве. Он призван был, по замыслу Столыпина, стать фундаментом, массовой опорой земства, придать последнему единство по вертикали, то есть от волости до столицы. Если верхи, образованное общество, интеллигенция требовали увенчать здание великих реформ Александра II созданием центральных выборных органов народного представительства, то волостное земство должно было стать фундаментом этого увенчанного парламентом государственного здания.

Закон этот был внесен Столыпиным и стал самым важным из законопроектов, подготовленных и одобренных Третьей Думой^2, но, застрявший в Госсовете, он был введен только Временным правительством и своей роли сыграть уже не мог, время было безвозвратно потеряно. Для понимания механизма законодательства думской монархии история проекта этого закона весьма поучительна и наглядна.

Предстояло коренным образом преобразовать крестьянское самоуправление и органически включить его в существующее земство, для чего, естественно, нужно было потеснить дворян и лишить их права «надзора» за крестьянским миром (волость, община, приход).

Местное, волостное управление было сословно крестьянским, в волости вся власть была в руках мирской (волостной) сходки и ее выборных старост, сотских, десятских, но она находилась под жестким контролем уездной администрации, становых приставов, земских начальников и т. д. Уездная администрация была в руках дворянской корпорации во главе с предводителем дворянства. Получалось, что одно сословие накладывалось на другое и не столько руководило, сколько помыкало им и жило за счет этих управляемых.

Центральным пунктом здесь являлся вопрос о снятии надзора, контроля земских начальников, обладавших не только административной, но и судебной властью над крестьянским миром.

К этому надобно добавить, что крестьяне не были должным образом представлены в уездном земстве, где всем заправляло дворянство (оно и численно преобладало в земстве). Крестьянские представители чувствовали в земстве себя весьма неуютно.

Введение волостного земства затрагивало коренные интересы дворян не в меньшей мере, чем вопрос о земле. И естественно, этот проект вызвал резкую оппозицию правых сил.

«Для чего нужна земская волость? — в упор ставил вопрос „Гражданин“ князя Мещерского. — Для того, чтобы образовать, будто бы для блага народа, в России 12 тысяч маленьких штатов, где будут главными деятелями бойкие представители третьего элемента (земских служащих, разночинцев. — А. С.), вроде тех молодцов, из-за которых пришлось разогнать первую Госдуму. Это будет 12 тысяч цитаделей независимых и безответственных, вроде питерского совета рабочих депутатов в 1905 г., где всем заправляли демагоги, вроде Хрусталева да Троцкого»3.

С другой стороны, в оппозиционной печати, либерально-земских кругах указывалось, что вопрос о реформе волостного управления подымался многократно еще со времен Лорис-Меликова, что губернаторы и помещики всегда настаивали на совершенной ликвидации крестьянского волостного самоуправления, тогда как либеральная земская общественность, наоборот, требовала освобождения крестьянского самоуправления от административно-полицейской узды. Самоуправление, предоставленное крестьянам, говорили левые земцы, обратилось в пародию самоуправления. Вся хозяйственная деятельность волости, волостные школы, общественное призрение — все, о чем мечтали отцы Великих реформ, все «поглощено полицейским и фискальным элементом», и волостное правление обращено в полицейский участок, в контору по выколачиванию всевозможных налогов и поборов, которые идут на содержание бюрократии.

Указывалось также, что окрепшая крестьянская кооперация во многих районах страны с каждым годом стремится уделить больше внимания обустройству волости и что надобно поддержать эти крестьянские стремления.

Внесенный в Думу в 1908 г. проект о волостном правлении был непоследовательным, он сохранил волостное управление администрации и недостаточно расширял деятельность и права волости. Он встретил в Думе оппозицию даже со стороны центра, выражавшего мнения земских кругов.

После переработки министерского законопроекта в Комиссии Госдумы, а затем и в общих заседаниях Думы в проекте яснее формулировалась мысль, что основной задачей волости является ее хозяйственная деятельность. Собственно по этому думскому проекту устройство волости приближалось к земскому. Между волостью и земством (уездным) устанавливалась тесная связь; в присутствии уездного суда численно преобладали выборные члены. К сожалению, гораздо меньше была изменена система выборов, как и в министерском проекте, в думской редакции сохранялось цензовое начало.

Одобренный Думой законопроект поступил в Государственный Совет и был передан последним 27 мая 1911 г. в особую комиссию (30 членов), где встретил решительную оппозицию со стороны меньшинства комиссии.

Зимою 1911/12 г. в течение десяти заседаний шли в этой комиссии общие прения по думскому законопроекту, в ходе которых часть комиссии (меньшая, но шумная) отрицала необходимость учреждения волостного земства и настаивала на отклонении проекта без перехода к его постатейному обсуждению. Только в феврале 1912 г. большинству комиссии удалось настоять на окончании прений и переходе к постатейному обсуждению, избрав особую подкомиссию для пересмотра думского проекта закона. Эта подкомиссия подвергла серьезным изменениям думский проект, восстанавливая Думой уже отклоненную министерскую редакцию, а в решающем пункте — о цензовом начале при выборах — пошла даже дальше министерского проекта, еще более сужая круг лиц, обладающих избирательным правом. Эти уступки, совершенно изменяя, точнее сказать, искажая думскую редакцию, не удовлетворили его критиков. Вновь возобновились и в течение двух зим (1912–1914 гг.) продолжались утомительные прения, вновь и вновь вносились поправки, еще более искажавшие проект. Наконец был поставлен вопрос о переходе к постатейному голосованию. За это подало голос 14 членов комиссии (из 27 голосовавших). Решение, как видим, было принято с большим трудом.

Левые, настаивавшие на переходе к постатейному голосованию, сделали заявление о своем несогласии с новой редакцией закона, что предвещало возобновление острой борьбы на общих заседаниях Государственного Совета при постатейном обсуждении законопроекта.

Действительно, на общих заседаниях Госсовета (16–19 мая 1914 г.) представители левых настаивали на возвращении к тексту проекта, одобренного Думой, и на отклонении поправок, внесенных в текст подкомиссией Госсовета, раздавались голоса, что надобно еще более расширить участие населения волости в избрании, но еще более подавалось голосов в пользу отклонения проекта.

В заседании 19 мая 1914 г. Государственный Совет большинством 77 голосов против 72 отклонил законопроект о волостном земстве, не переходя к его постатейному обсуждению. Правые торжествовали, им удалось похоронить столь ненавистную идею бессословного управления волостью.

Вопрос, давно поставленный жизнью, не нашел в дореволюционном парламенте удовлетворительного решения.

Одиссея законопроекта о волостном земстве поучительна. Во время долгого обсуждения в Думе и Совете правые настаивали на его отклонении, говорили, что волостное земство подорвет основы государственной власти, приведет к анархии. Оппозиция (кадеты, трудовики в Думе, земцы в Совете) настаивала на снижении имущественного ценза, на предоставлении женщинам равных прав, то есть права занимать в земстве выборные должности, о ликвидации аналогичных ограничений для евреев, живущих в сельской местности. Но правые заявляли, что этого делать не следует, ибо последние представлены не «трудовым, а паразитическим элементом» (лавочники, трактирщики и пр.). Левые настаивали на совершенном умалении или полной ликвидации института земских начальников, правые же, наоборот, на его сохранении. Характерно, что во время думских обсуждений крестьяне-депутаты поддерживали оппозицию, но и этой поддержки оказалось недостаточно. В Госсовете голоса крестьян, естественно, совершенно не было слышно, там крестьянских представителей не было вовсе, и это сказалось на судьбе проекта. Законопроект о волостном земстве так и не был принят. Только весной 1917 г. Временное правительство решило ввести его в жизнь, но было уже поздно.

Первую, а еще более — вторую сессию Четвертой Думы оппозиционная печать называла бессодержательными, самыми никчемными за всю историю русского парламентаризма. Законопроектов было мало, и преимущественно шла «вермишель», заседаний Думы тоже было мало, ибо портфель был пуст и нечего было ставить на обсуждение. Правительство Коковцова грозило завалить Думу проектами и даже опубликовало список почти пятьсот проектов, из них часть уже была внесена, другая готовилась к внесению, но ничего существенного не было. Возможно, сказалась здесь отставка Коковцова 29 января 1914 г. и приход к власти Горемыкина, который уже пробовал держать Первую Думу на голодном пайке, демонстративно игнорируя ее теперь, ситуация как бы повторилась, раскручиваясь по спирали. В мае 1914 г., к исходу второй думской сессии и в прямой связи с отклонением Государственным Советом законопроекта о волостном земстве, оппозиционная, кадетская печать забила тревогу.

В мае «Речь», напомнив читателям о загубленном законе о волостном земстве, опубликовала специальную статью под выразительным названием «Погибшее наследство Государственной Думы». Это своего рода синодик, мартиролог загубленных или застрявших в Госсовете законопроектов, с большим трудом прорвавшихся через думское решето. Статья была, по существу, редакционная, хотя и подписана инициалами С. О. Автор дает перечисление в хронологическом порядке погубленных, полузадушенных законов, и еще до отклонения проекта о волости Госсовет снял, даже без постатейного обсуждения, проект об условном осуждении. Проект о старообрядческих общинах, принятый Думой, но отвергнутый Советом (несмотря на поддержку премьера), находился на рассмотрении согласительной комиссии четыре года, и споры, разногласия так и не были устранены, та же участь постигла и законопроект о переходе из одного вероисповедания в другое. Закон об отмене гражданских и политических ограничений, связанных с лишением (или отказом) от духовного звания, принятый обеими палатами, был не утвержден императором.

Закон о всеобщем начальном образовании был возвращен Госсоветом в Думу для нового рассмотрения. Законопроект о Сибирском земстве (возник по думской инициативе) отклонен Советом без перехода к постатейному рассмотрению. Такая же судьба у проектов отмены генерал-губернаторства в Киеве и Степном крае (г. Омск). Признаны непринятыми два важнейших проекта: о всеобщем образовании и об изменении бюджетных правил (расширении прав Думы) — из-за непреодоленных разногласий между палатами. Возвращены Советом в Думу проекты о частных учебных заведениях, об ответственности должностных лиц, об отдыхе торговых служащих. Отклонены без перехода к постатейному обсуждению проекты законов о допущении женщин в адвокатуру и о введении земства в Архангельской губернии. (Камнем преткновения стало отсутствие дворянства в этом вольнопоморском крае.) Не прошел проект о повышении акциза на сахар из-за разногласий между палатами. Отклонен Госсоветом в третьем чтении проект о расширении доступа в университеты.

Возвращены в Думу на новое рассмотрение проекты законов о расширении прав учредителей средних учебных заведений (частных), о попечительских советах, об изменении узаконений о гимназиях и реальных училищах. Отклонен без перехода к постатейному обсуждению проект о Донском земстве. Законопроект о борьбе с пьянством (возник по думской инициативе) возвращен в Думу на новое рассмотрение. Провалился правительством внесенный и энергично им поддержанный проект закона о городском положении в Царстве Польском. Отклонен без перехода к постатейному обсуждению проект о найме торговых служащих. «В указанный перечень, — замечает с горечью автор, — не включен целый ряд отклоненных Советом или признанных павшими законопроектов, имевших менее значительное принципиальное значение»4.

Отклоняя один за одним законопроекты, затрагивающие жизненные интересы простого люда, крестьянства (о кооперативах, о волостном земстве и т. п.), члены Государственного Совета заявляли, что нельзя проводить реформы, ибо в стране не наступило полное успокоение.

Однако подобные доводы, сколь бы образными и неопровержимыми они ни казались, при более вдумчивом рассмотрении оборачиваются против их авторов. Здесь встает вопрос о соотношении революции и реформы, а в более широком плане — признание эволюционного развития общества. Революционное насилие является наказанием народа, промедлившего с реформированием, обновлением своего отечества.

За две сессии Четвертая Дума рассмотрела около двух тысяч законопроектов, в подавляющей части «вермишельных», многие были погребены в комиссиях. По предложению фракции прогрессистов Дума обсуждала лишь те законопроекты, которые признавались «осуществимыми» (например, об ответственности должностных лиц, о реформе Сената и пр.). На рассмотрение общего собрания они попали к концу второй сессии — к марту 1914 г. Ход прений по ним, говорится в отчете кадетской фракции, доказал окончательно, что даже в таких законопроектах «то, что существенно — неосуществимо, и то, что осуществимо — несущественно». К этому можно лишь добавить, что Государственный Совет отвергал законы, одобренные правоцентристским большинством Думы, а это была правительственная партия. Иными словами, Четвертая Дума еще в большей степени, чем Третья, показала, что весь законодательный механизм, созданный думской монархией (самодержавие с Думой), оказался неработоспособным, он гробил даже правительственные проекты.

Одновременно ширилась, набирала силу практика внедумского правотворчества, множились указы императора, постановления Совета министров и отдельных министров, они все более заменяли законы, одобренные законодательными палатами. Даже бюджет на 1914 г. был утвержден и опубликован не как закон, «одобренный Государственной Думой и Государственным Советом» (это обычная формула при публикации закона), Сенатом здесь была употреблена другая формула: речь шла о документе, составленном правительством «согласно постановлениям» Думы и Совета и утвержденном царем^5. Административные решения, принятые в указном порядке, подменяли, вытесняли законы.

Продолжалась и даже крепла практика чрезвычайно-указного законодательства.

Для позиции Думы четвертого созыва с ее интеллигентским большинством характерна сдержанность к «трезвенному движению». Еще в Первой Думе по инициативе самарского миллионера «из народа», фанатичного убежденного трезвенника Челышева, был принят законопроект об усилении борьбы с пьянством, по которому городским Думам и земским собраниям представлялось право закрывать винные лавки. Проект до Государственного Совета дошел только в исходе 1913 г. и вызвал бурные прения. Премьер Коковцов мало верил в действенность запретительных мер и был сильно озабочен, чтобы не пострадали финансы. В Госсовете развернулись прения, вызвавшие резонанс в стране. Император стал склоняться к мысли о необходимости ввести сухой закон, сделав Коковцова всецело ответственным за «пьяный бюджет», и «расстаться» с министром финансов. Он писал Коковцову, что положение в стране требует «свежего человека» к государственным финансам, что «нельзя ставить в зависимость благосостояние казны от разорения моих верноподданных».

Правительство явно взяло курс на поощрение трезвости. Дядя императора, президент Академии наук, поэт и драматург великий князь Константин Константинович, согласился встать во главе «трезвенного движения». С легкой руки популярного публициста Меньшикова, посвятившего борьбе с пьянством серию статей, Государственную роспись доходов стали именовать «пьяным бюджетом». Для этого были весомые основания: из трех с половиной миллиардов госдоходов около миллиарда давала государственная водочная монополия.

Так как правительство взяло курс в сторону трезвости, оппозиционное либеральное общество стало относиться к этой проблеме с иронией. Это нашло отражение и в Думе, которая демонстративно, в пику царю, отвергла кредит в 300 тысяч на субсидии обществам трезвости. «Если хотите трезвости, — провозглашал Ф. И. Родичев, — добывайте свободу!» Это была старая знакомая песня: без Конституции не построить ни школ, ни дорог… Радикальная интеллигенция утверждала, что правительство, император пытаются выдать пьянство за основную причину народной бедности, всех невзгод и страданий и отвести народный гнев от истинных виновников его бедствий — эксплуататоров. Ситуация, однако, была куда как более сложной. Когда в виде опыта винные лавки в Петербурге были закрыты на второй и третий день Пасхи — рабочие на многих заводах объявили забастовку, заявляя: «Так как вследствие закрытия мест продажи спиртных напитков в предшествующие два дня они лишены были возможности привычным образом провести праздничные дни».

Тем не менее министр финансов Барк уже в апреле мог сообщить, что за последние месяцы вынесено 416 приговоров сельских сходов о закрытии винных лавок. Деревня отозвалась на кампанию в пользу трезвости иначе, нежели город^6.

«Трезвенное движение» в России имеет свою историю, к сожалению недостаточно изученную. По-видимому, не случайно его оживление произошло в годы Великих реформ, падения крепостничества, а затем вновь резко поднялось в начале века. В начале века «трезвенное движение» шло как сверху, так и снизу, сами крестьяне, нередко на своих мирских сходках, при активной поддержке духовенства принимали решения о закрытии кабаков на территории своих общин, церковных приходов, волостей. В конечном счете борьба с этим застарелым пороком, охватившая разные круги общества, отразилась и в Государственной Думе.

Вторая сессия Думы перед рождественскими каникулами 1914 г. завершила обсуждение законопроекта о значительном расширении прав местных органов самоуправления (земских и городских управ) в выдаче лицензий (разрешений) на открытие в градах и весях, им подведомственных, продажи водочных изделий (в лавках, трактирах, кабаках). Законопроект возник по думской инициативе. Министерство финансов отказалось от подготовки проекта закона, и последний был подготовлен в думской комиссии; но затем, еще до обсуждения, был сильно исправлен Министерством финансов и после одобрения Думой поступил в Государственный Совет. В ходе подготовки и обсуждения законопроекта высказывались опасения, что расширение прав земств и городов в организации такого доходного дела может быть использовано в недобрых целях, вплоть до развития тайной торговли спиртным, взяток за право открытия новых трактиров и винных лавок. Родзянко и Алексеенко (председатель бюджетной комиссии) перед началом рассмотрения законопроекта в Госсовете специально встречались с Коковцовым и разъясняли ему позицию Думы, что последняя готова уступить правительству в смысле сокращения прав местного самоуправления в винном деле. Родзянко заявил, что правительство право, настаивая на сохранении общего контроля администраций над продажей «крепких напитков», иначе «все взяточничество при разрешении трактиров падет на голову Думы и правительство будет только торжествовать свою правоту», — вспоминал позже В. Н. Коковцов^7.

В результате этих встреч и обсуждений было достигнуто согласие между Коковцовым и Родзянко, что Дума, продемонстрировав свою веру в благоразумие органов самоуправления, одновременно не будет возражать против поправок Госсовета и правительства в этот законопроект, или, как выразился Коковцов, Дума «предпочитала достигнуть примирения с правительством путем соглашения с Государственным Советом в ходе рассмотрения законопроектов»8.

Однако при обсуждении в Государственном Совете законопроект был неожиданно подвергнут резкой критике со стороны графа Витте. Весь парадокс заключался в том, что в свое время, еще при Александре III, Витте, будучи министром финансов, принял самое активное, деятельное участие в создании государственной водочной торговли, целой сети «монополок», как звали в народе «государевы кабаки» — казенные винные лавки.

Выступая с громовыми обвинениями против Коковцова, защищавшего винную монополию казны, граф говорил, что министр финансов совершенно извратил великое дело покойного императора, вводившего монополию в целях постепенного сокращения водочной торговли, государь спасал народ от кабака, а ныне его просто спаивают и т. д.

И речи Витте, и позиция большинства «лордов» в этом деле определялись, конечно, не столько принципиальными соображениями, сколько желанием угодить императору Николаю II, занявшему в этом деле четкую антиалкогольную позицию. Законопроект был одобрен и передан на постатейное обсуждение. Конкретные поправки, вносимые Витте, были отвергнуты как в комиссиях (законодательных предположений и финансовой), так и на общем собрании Госсовета, но граф повторял их вновь и вновь. В ходе этих обсуждений император демонстративно наградил графа Витте орденом (звездой) Святого Владимира первой степени — это была одна из самых престижных наград, дававшаяся крупным сановникам за исключительные заслуги (орден Святого Владимира шел сразу за звездой Андрея Первозванного). В большом свете не была тайной стойкая неприязнь императора к «графу Полусахалинскому», которого он величал «политическим хамелеоном». И вдруг такое подчеркнутое благоволение. Конечно, в мнении большого света это была не награда создателю «монополок», а демонстративное осуждение защитников «пьяного бюджета».

Стало ясно, что дни премьера сочтены, а «трезвенное движение» получает сильнейшую поддержку монарха, который пошел гораздо далее всех думских проектов и, не довольствуясь полумерами, желал ввести сухой закон.

Отставка Коковцова не может не привлечь внимания исследователя истории российской государственности. Она является своего рода переломным пунктом, вехой, стоящей на крутом изломе всей системы государственного управления. Даже при первом, общем взгляде наблюдателю не может не броситься в глаза такой поразительный факт: Коковцов был третьим председателем Совета министров с 1906 г., ему предшествовали Витте, управлявший делами империи около года, затем долгое, насильственно прерванное премьерство Столыпина (1907–1911) и трехлетка Коковцова, а затем, с января 1914 г. по февраль 1917 г., один за другим замелькали Горемыкин, Штюрмер, Трепов, Голицын, причем сменой премьеров дело не ограничивалось, еще более часто меняли руководителей силовых министерств и внешней политики. Словом, отставкой Коковцова открывается «министерская чехарда», как это явление назвал острый на язык Пуришкевич.

Поэтому следует специально рассмотреть мотивацию удаления третьего «главного докладчика».

Еще при назначении Коковцова премьером ему было сказано, чтобы он не повторял ошибку Столыпина, который «заслонял» собой императора. Это же обвинение было брошено Коковцову князем Мещерским в исходе 1913 г. со страниц «Гражданина» — «председатель заслоняет особу государя и присваивает себе положение великого визиря, что он уподобляется конституционным премьерам и с этим „западноевропейским новшеством“ надобно покончить, премьер должен служить не Думе, а государю». Как это ни странно может показаться, но и кадетская оппозиция также считала, что отношения премьера с Думой — основная причина его отставки, только она употребляла, в отличие от Мещерского, знак не плюса, а минуса; не чрезмерная зависимость премьера от парламента, а отсутствие между ними плодотворного сотрудничества и, как следствие, бессилие Думы и правительства, законодательное бесплодие и паралич исполнительной власти взаимно связаны. Милюков прямо говорит, что Коковцов стал первой жертвой раздвоения состава и задач Думы, срыва программы реформ, намеченных еще во времена Столыпина и даже ранее^9.

Сам Коковцов в мемуарах называет ряд причин своей отставки: переход от «пьяного бюджета» к сухому закону; свои возражения на царское пожелание лишения Думы законодательных прав, а также происки камарильи, искусно использовавшей раздражение царской четы вмешательством премьера в их отношения со «старцем» (история с публикацией интимных писем императрицы). Но, отмечая действие различных лиц, влияние различных обстоятельств, Коковцов считал именно императрицу «бесспорно главным лицом, отношение которого ко мне определило и решило мое удаление»10.

Подлинные причины отставки премьера указаны в рескриптах императора на имя Коковцова о его удалении и на имя нового министра финансов П. Л. Барка. В первом из них говорится: «Опыт последних восьми лет (то есть с 1906 г. — это учреждение Совета министров) убедил меня, что соединение в одном лице должности председателя Совета министров с должностью министра финансов (так было с Коковцовым. — А. С.) или министра внутренних дел (а это уже Столыпин. — А. С.) неправильно и неудобно в такой стране, как Россия». Императору независимые, сильные премьеры неудобны, они и не нужны при том стиле управления, который император осуществлял и который Коковцов определил как стиль «вотчинного управления». Право принимать решения государь стремился всецело оставлять за собою («как встарь»), при такой системе и премьер, и Дума, не говоря уже о министрах, суть только советники, но не законотворцы и тем паче соправители. Понятен становится и выбор нового премьера; Горемыкин всплыл вновь не случайно, для императора он олицетворял тот твердый курс, который взяла «императорская власть» по отношению к Первой Думе. Горемыкин на самостоятельность не претендовал, он стремился не только выполнять волю императора, но и предугадывать его даже не высказанные открыто, потаенные желания, и делал это умело, беря на себя всю ответственность и обеляя императора, как это было сделано при разгоне Первой Думы. Характерно его заявление Коковцову при назначении: «Недоумеваю, зачем я понадобился; ведь я напоминаю старую енотовую шубу, давно уложенную в сундук и засыпанную камфорой. Впрочем, эту шубу так же неожиданно уложат в сундук, как вынули из него».

Но эта старая шуба вовсе не была дряхлой, ко всему безразличной развалюхой. Скорее, это был опытный чиновник и осторожный царедворец, прошедший большую школу бюрократической и придворной службы, наделенный от природы незаурядным умом, иронией, подчас ядовитой. И когда это требовалось, эта «шуба» проявляла недюжинный характер и просто так, без борьбы не желала сходить со сцены, «укладываться безмолвно в сундук». Не прав Милюков, принявший самоиронию Горемыкина за некое откровение и заявивший, что «ветхий» Горемыкин был по-старчески безразличен ко всему, что его «выдумал Кривошеин», пожелавший остаться за кулисами, но ставший «фактическим премьером». «Горемыкин был ему удобен тем, что представлял пустое место и не мешал в дальнейших планах». Если так думал и сам Кривошеин, то он жестоко ошибся.

При всем разбросе приведенных свидетельств и оценок современников, они сходятся в одном — именно Горемыкин был нужен императору для проведения избранного им курса и системы «вотчинного управления».

Время Столыпина, по убеждению императора, прошло.

Коковцов в рескриптах императора увидел поразительный подъем экономических сил страны и связывал этот грандиозный успех всецело со своей финансовой политикой, государем определяемой как «бережливая», но в рескриптах были и другие мысли. Николай II не только отмечал «светлые проявления даровитого творчества и трудовой мощи» его народа, но и указывал на оборотную, теневую сторону российской действительности, ибо сам видел «печальные картины народной немощи, семейной нищеты и заброшенных хозяйств». Он указывал и виновников этого печального явления, его потрясшего. Называя две причины, император поставил на первое место «последствия нетрезвой жизни», а на второе тот факт, что труженик в «тяжелую минуту лишен денежной поддержки путем правильно поставленного и доступного кредита». Эти оценки императора заслуживают повышенного внимания. Ставится воистину великая цель всемерно поддержать народный труд доступным кредитом, «безотлагательно ввести в заведывание государственными финансами коренные преобразования во благо народа». Введение сухого закона, отказ от «пьяного бюджета» явились первым шагом на этом намеченном императором пути. Этот первый шаг оказался и последним, через полгода грянули залпы Великой войны.

Задумываясь теперь, на исходе века, над задачей, поставленной еще в 1914 г. о поддержке народного труда правильно поставленным и доступным кредитом, приходится признать, что она ныне еще более актуальна, чем тогда. Приходится признать, что Дума и Госсовет оказались не на высоте самой жизнью и волею императора поставленных задач, они не способствовали, как законодатели перестройки финансовой системы, организации денежной поддержки народного труда, более того, Дума и Совет не выказали должной прозорливости и энергии в осуществлении сухого закона, поддержке трезвенного движения. Последние годы перед войной страна была на подъеме своих материальных и духовных сил. Это время вошло в историю как индустриальный подъем, как Серебряный век культуры, и одновременно это время ознаменовалось невиданным ростом социальной напряженности, обостренностью всяческих противоречий в обществе. Вопросы, поставленные всем ходом жизни, не нашли удовлетворительного разрешения со стороны и Думы — власти законодательной, и правительства — власти исполнительной.

Примечания

1 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. М., 1994. Т. 2. С. 136.

2 За всесословное волостное земство. Речи, произнесенные в Государственной Думе Васильевым, М. Ковалевским, графом А. П. Толстым. СПб., 1914.

3 Гражданин. 1913. № 1. С. 16.

4 Речь. 1914. 23 мая.

5 Фракция народной свободы. В период с 15 октября 1913 по 14 июля 1914 // Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. СПб., 1914. Ч. 1–3. Отчет фракции. С. 6.

6 Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 136.

7 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 2. С. 318–319.

8 Там же.

9 Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1993. Т. 2. С. 138.

10 Коковцов В. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 402.

Начало войны. «Священное единение»

19 июля (1 августа) в 7 часов 10 минут германский посол вручил министру иностранных дел Сазонову ноту с объявлением войны.

В обсуждении проблем войны и мира Дума прямого участия не приняла. Внешняя политика полностью была в руках императора.

Из вечерних газет в тот же день страна узнала об этой новости. Огромные толпы хлынули на Дворцовую площадь. Император вышел на балкон, раздались крики «Ура!», звуки национального гимна. Народ «как встарь» опустился перед государем на колени. Принимая 20 июля в Зимнем дворце высшее командование армии и флота, император заявил, что мира не подпишет, «пока последний неприятельский солдат не уйдет с земли нашей!». В тот же день был опубликован манифест царя с призывом в годину страшных испытаний забыть внутренние споры, укрепить союз народа и царя и, объединившись, отразить врага.

Когда 26 июля открылась однодневная чрезвычайная сессия обеих палат, единение законодателей с исторической властью было полным. Обращаясь к законодателям, император отметил подъем патриотических чувств, который, подобно урагану, пронесся по нашей земле и служит ручательством победы в войне, ниспосланной Богом; он призвал «лучших людей» выполнить свой долг.

Премьер Горемыкин завершил свое выступление в Думе призывом: «В эту торжественную минуту я от имени правительства призываю вас всех, без различия партий и направлений, проникнуться заветами царского манифеста и сплотиться вместе с нами вокруг единого знамени, на котором начертаны величайшие для всех нас слова: „Государь и Россия“».

Выступили также министры — иностранных дел Сазонов и финансов Барк. Призыв правительства был встречен дружной овацией и поддержкой в выступлениях руководителей фракций, первых лучших ораторов Думы. Невиданные в истории Думы единения чувств, совпадение мыслей продемонстрировали депутаты — члены крайних фракций^1. Как гласит стенограмма, бурными рукоплесканиями справа, в центре и слева была встречена декларация фракции трудовиков, оглашенная Керенским. В ней говорилось: «Мы непоколебимо уверены, что великая стихия российской демократии вместе со всеми другими силами дадут решительный отпор нападающему врагу и защитят свои родные земли и культуру, созданные потом и кровью поколений»2.

На заседании были сделаны заявления представителей национальностей — поляков, литовцев, латышей, евреев, мусульман, остзейских и поволжских немцев — в смысле преданности государству и защиты родины.

Милюков говорит, что в эти дни в Думе, как и повсюду в стране, был взрыв национального чувства, чувства здорового патриотизма.

«В этой борьбе, — говорил лидер фракции кадетов Милюков, — мы все заодно, мы не ставим условий и требований, мы просто кладем на весы борьбы нашу твердую волю одолеть насильника». Он огласил с думской трибуны им же подготовленное решение ЦК партии: «Мы боремся за освобождение Европы и славянства от германской угрозы. В этой борьбе мы едины… Каково бы ни было наше отношение к внутренней политике правительства, — говорилось в нем, — наш первый долг — сохранить нашу страну единой и неразделенной. Отложим внутренние споры, не дадим врагу ни малейшего повода надеяться на разделяющие нас разногласия»3.

Это был достаточно крутой поворот партии кадетов. Ведь совсем недавно, в апреле — мае 1914 г., они настаивали на полном отклонении бюджета, как чрезмерно милитаризированного, и призывали к тому своих близких родственников — октябристов и прогрессистов. Хотя и не были ими услышаны. 26 апреля в Думе кадетская фракция проголосовала против кредитов на большую военную программу, направленную на быстрое, до 1918 г., преодоление военно-технического превосходства Германии (тяжелая артиллерия и т. д.). 10 мая, накануне прекращения думской сессии, Милюков с трибуны предостерегал против чрезмерной, по его убеждению, активности: «Дух авантюры нас охватывает»4. Доходило до того, что милюковская «Речь» во время австрийского нажима на Сербию, после ультиматума, призывала не вмешиваться в конфликт, за что «Речь» была закрыта. Только после объявления войны Германией Милюков подготовил соответствующие статьи и добился снятия запрета с органа партии^5.

Следует иметь в виду, что распространенная и в наши дни оценка войны, начавшейся в конце июля 1914 г., как империалистической возникла позже и закрепилась уже после Великой Октябрьской революции. Для современников и участников война была великой, народной. В газетах тех лет крупно выделялись слова: Отечественная война 1914 г. Для выражения царивших на чрезвычайной сессии настроений и чувств весьма характерно демонстративное примирение доселе непримиримых политических недругов Пуришкевича и Милюкова. Они ранее демонстративно не замечали друг друга и при неизбежных встречах в Думе не подавали руки, что по этикету тех лет грозило вызовом к барьеру. На заседаниях же часто схватывались в словесных поединках, приобретавших скандальный характер. Однажды экспансивный Пуришкевич, стоя на трибуне, замахнулся на профессора графином с водой; в другой раз кричал стоявшему на трибуне Милюкову: «Скотина, сволочь, битая по морде!» и пр. Были и другие острые ситуации. И вот на однодневной сессии Пуришкевич просит друзей «познакомить», то есть официально представить его депутату Милюкову^6. Знакомство было организовано, с недавним врагом они обменялись дружескими рукопожатиями. Это было нечто большее, чем ликвидация взаимных личных претензий. Протянули руки друг другу лидеры двух влиятельных фракций, дотоле стоявшие на противоположных позициях.

— После министров, говорили депутаты всех партий и националисты, — вспоминает Родзянко, — все слились в одном крике: постоять за целостность и достоинство родины. Особенно сильна была речь латыша, который заявил: «Неприятель найдет в каждой нашей хижине своего злейшего врага, которому он может отрубить голову, но и от умирающего он услышит: „Да здравствует Россия!“»

В день выступления гвардейских полков на фронт на площади был молебен для всего войска. Картина была величественна. Толпа перед ними снимала шапки, встречали криками «ура». После исторического заседания 26 июля Дума была распущена^7.

Дума единогласно приняла все законы и кредиты, связанные с ведением войны. Левые присоединились к большинству.

В конце августа император, так и не дождавшись от думцев решающего шага, своим указом объявил запрещение продажи спиртного, даже пива, на все время войны. В начале сентября, принимая великого князя Константина Константиновича как главу Союза трезвенников, государь заявил о решении «навсегда воспретить в России казенную продажу водки». Дума восторженно поддержала царя, хотя депутаты не могли не знать, что сухой закон не соблюдался, в ресторанах коньяк распивали из чайной посуды, росла контрабанда и тайное винокурение. Родзянко заявлял в те дни: «Прими, великий государь, земной поклон народа своего… отныне былому горю положен навеки прочный конец!» Председатель бюджетной комиссии воздал должную хвалу Венценосцу, который ввел сухой закон действия «прямо радикального», не в пример законодателям, которые «пошли в этом вопросе на путь ухищрений…».

«Священное единение» было недолгим, да, по-видимому, и не совсем искренним. «Не по вине Думы оно было нарушено, — вспоминает Милюков. — Заседание 26 июля было единственным, но уже накануне мы узнали, что по проекту Н. Маклакова (минвнутрдел) Дума не будет собрана до осени 1915 года, то есть больше года. Тут проявилось не только оскорбительное отношение к Думе, но прямое нарушение Основных законов. Раз в год Дума должна была быть созвана для проведения бюджета. Совет старейших решил немедленно заявить об этом Горемыкину. Но он отклонил свидание с ними»8. Было решено обратиться к «фактическому премьеру» Кривошеину (было известно, что так его называл царь. — А. С.). Этот влиятельный сановник, министр земледелия, в прошлом правая рука Столыпина, слыл сторонником сотрудничества с Думой. Для встречи и беседы с Кривошеиным была создана специальная делегация, включая лидеров крупнейших фракций: кадета П. Н. Милюкова, прогрессиста А. И. Коновалова, крайне правого А. Н. Хвостова и др. В беседе с министром земледелия Милюков и Хвостов, демонстрируя единство Думы, оскорбленной грубым попранием ее прав, выступили первыми и просили созвать Думу не позже 15 октября 1915 г., чтобы она смогла обсудить и утвердить бюджет до наступления нового года. Это соответствовало закону, требовавшему, чтобы страна вступила в новый год с утвержденным Думой бюджетом. Тем не менее пожелания Думы не были полностью приняты.

Кривошеин сочувственно выслушал депутацию Думы, заверил в своей поддержке. Он действительно внес в Совет министров соответствующее предложение. Решение кабинета гласило, что Дума будет созвана не позднее 1 февраля 1915 г. В эти же дни с Кривошеиным встречалась еще одна группа депутатов (товарищ председателя князь В. М. Волконский, А. И. Шингарев, И. П. Демидов). Министр принял их с распростертыми объятиями. Он воздал должное заявлениям кадетов на заседании 26 июля. «Никогда вы, — говорил он, обращаясь к Шингареву, — не поднимались на такую высоту. Это показатель большой политической мудрости». Замечание Шингарева, что правительство со своей стороны не сделало шагов навстречу, Кривошеин парировал: «Чего же вы ждали? Амнистии? Правительство не могло пойти на такой шаг, он был бы расценен как признак слабости. Частичная амнистия будет, но не сразу. Что еще?» Депутаты заметили, что надо убрать из кабинета лиц, «на которых сосредоточено общественное недовольство», имея в виду прежде всего Н. Маклакова, и прекратить гонения на земства и городские думы. Министр обещал эти пожелания учесть^9. И действительно, не без влияния этой встречи некоторых министров, в том числе и Маклакова, отправили в отставку. Но пойти дальше по пути создания кабинета общественного доверия Горемыкин, выполняя волю царя, не позволил. А когда Кривошеин стал слишком решительно настаивать на этом, вплоть до выдвижения кандидатуры Гучкова, он был сам отправлен в отставку осенью 1915 г.

Отмеченное «перетягивание каната» развернулось с августа 1915 г., но подготовка команд к выходу на ристалище началась много раньше, в июле 1914 г., — при определении даты и повестки дня следующей сессии Думы.

Назначая сессию на 27 января 1915 г., Горемыкин поставил условием, чтобы она продолжалась всего три дня и была посвящена исключительно обсуждению и принятию бюджета. Возражать не приходилось, пишет Милюков^10, тем более что бюджет уже был обсужден в комиссии, и наше общее настроение было поддерживать дух «священного единения». Однако со времени заседания 26 июля произошли события, которые сильно изменили это настроение по существу. Они касались как ведения войны, так и внутренней политики. В Восточной Пруссии погибла армия Самсонова, на фронте все сильнее ощущалась нехватка тяжелой артиллерии, и особенно снарядов, становилось ясно, что армия к войне не была должным образом подготовлена. Все повсеместно обвиняли в преступной халатности военного министра генерала Сухомлинова, пресса требовала его немедленной отставки и предания суду.

В декабре 1914 г. А. И. Гучков, собрав неофициальным образом «представителей законодательных учреждений, рисовал им дело как совершенно безнадежное», предрекая тяжелую катастрофу армии и неизбежное погружение России «в длительный хаос». Но эти мрачные настроения Гучкова, по словам Милюкова, тогда, в исходе 1914 г., еще не разделялись большинством депутатов Думы, включая и фракцию октябристов^11. Большую тревогу вызывали внутренняя политика правительства и особенно действия министра Маклакова — расцвела пышным цветом практика внедумского законодательства по статье 87. Все изменения в государственном хозяйстве, вызываемые войной, спешно проводились решениями Совета министров и осуществлялись царскими указами. Началось соперничество министерств с военным командованием из-за пределов власти.

Возмущение в думских кругах вызвало запрещение Маклаковым съезда земств и городских дум для организации помощи фронту, готовившееся по инициативе Родзянко. Последний выяснил, что министр, сославшийся на решение Совмина, попросту солгал, так как Совмин этот вопрос не обсуждал^12.

«При таком положении, — вспоминает Милюков, — не желая нарушить священное единение, мы все же хотели объясниться с министрами начистоту — и для этой цели за день до открытия заседаний Думы 27–29 января устроили частное совещание думской комиссии обороны с участием министров. Говорить на этом совещании пришлось главным образом Шингареву и мне. Шингарев очень ярко на конкретных примерах обрисовал внутреннюю политику Маклакова. Я, со своей стороны, остановился на отношении Маклакова к печати, национальностям^13. Мы требовали отставки Маклакова как нарушителя „священного единения“. Мы прямо заявили Сухомлинову, что он обманывает Государственную Думу. Маклаков был груб и резок, его выходки произвели отвратительное впечатление. Родзянко (в записке) просил Горемыкина смягчить неприятную картину. Премьер произнес несколько примирительных фраз и обещал внести в Думу законопроект о польской автономии. Этим единственным обещанием (неисполненным) и закончилось закрытое заседание». Оно, как видим, не смогло укрепить «священное единение», конфронтация Думы с правительством грозила вновь обостриться.

Родзянко добился аудиенции у царя и попросил ускорить созыв Думы. Эта встреча помогла временно разрядить обстановку.

Дума была созвана на три заседания 27 января для обсуждения бюджета, но первое же заседание вылилось в историческую манифестацию, как и в первые дни войны. Не приняли участие в манифестации только крайне левые, и странное молчание хранили «думские немцы». Незадолго до этого было арестовано несколько социал-демократов за антивоенную пропаганду, в их числе были и четыре депутата. Фракция социал-демократов намеревалась сделать запрос об этом, но не собрала нужных 30 голосов и публичной демонстрации в Думе не организовала. «Все обошлось благополучно», — свидетельствует председатель^14.

Открывая сессию, во вступительной речи М. В. Родзянко, выражая общее настроение депутатов, говорил о единении царя и народа, что первый чутким сердцем своим услышал народные чувства и «услышал здесь (в Думе) отклик единой, дружной русской семьи, которая, забыв все разногласия, грозно встала стальной щетиной штыков перед дерзким врагом за веру, царя и отечество». Премьер подтвердил верность правительства политике священного единения, олицетворением которого стала Дума: «Полгода назад, — восклицал Горемыкин, — здесь, в стенах Таврического дворца, Россией был пережит день, который никогда не забудется, день всеобщего восторженного подъема народного чувства. Прошло полгода, и правительство вновь приветствует вас здесь от имени его величества». Как гласит стенограмма: «Члены Государственной Думы встают. Продолжительные рукоплескания и крики: „ура“»15.

После председателя Думы говорили Горемыкин и Сазонов, пишет Родзянко. Оба они указывали на то, что первые победы порождают уверенность, что мы прочно завоевали Галицию и убедились на деле, что мы хорошо подготовлены к войне.

Сазонов вызвал овацию депутатов своим заявлением, что «светлое историческое будущее России — там, на берегах моря у стен Царьграда». В это время Сазонов добился признания союзников на переход проливов и Царьграда, после успешного завершения войны, к России.

Горемыкин упомянул, что жизнь выдвинула целый ряд вопросов внутреннего характера, которыми придется заняться, однако, только после войны. Сухомлинов заявил, что армия обеспечена боевым снаряжением и что к марту снарядов и ружей будет в избытке…

Речи премьера и министров успокоили депутатов, встревоженных сообщениями с фронта об острой нехватке снарядов, тяжелой артиллерии и даже винтовок. Однако через несколько недель, в мае 1915 г., немцы забросали русские окопы снарядами, наши орудия почти полностью молчали, снарядов не хватало — фронт прорвали. Но в январе этого никто не предвидел, так далеко вперед не заглядывал даже военный министр, и депутаты дали себя убаюкать успокоительными заверениями. В их речах преобладала патетика, а не трезвый анализ ситуации в стране и армии. Октябрист Е. П. Ковалевский говорил о «прочности основ благожелательного взаимодействия между правительством и народным представительством». (Голоса: «Браво!») От имени националистов даже А. И. Савенко, ранее дежурный критик, теперь горячо приветствовал правительство за мужество, твердость, решительность, с которыми оно «в полном единении с русским обществом ведет эту великую, не нами начатую, войну. В дни войны в России нет партий, нет национальностей, а есть единый, неделимый, грозный гранитный русский монолит»16.

В повестке дня значился один вопрос: обсуждение и одобрение бюджета. Он занял одно заседание, обсуждение носило формальный характер. Обсуждению подлежали только сметы гражданских министерств и ведомств. Громадные военные расходы, как и все военное дело, не входили в компетенцию Думы. Они всецело сосредотачивались в руках «державного вождя, его императорского правительства».

Главный думский специалист по бюджету кадет А. И. Шингарев заявил, что его фракция решила «не прибегать к внутренней политической борьбе. Перед лицом грозного внешнего врага такая борьба должна умолкнуть; нельзя выражать ее и в голосовании против всего бюджета — или против смет отдельных министерств, как это фракцией делалось в мирное время. Фракция народной свободы голосует за бюджет»17.

«Милюков произнес прекрасную патриотическую речь, — вспоминает Родзянко, — призвал почтить память погибшего на фронте быв. депутата Думы кадета Кульбинина. Встала вся Дума, встали и члены правительства, на заседании присутствовавшие. Милюков напомнил об „историческом заседании“ 26 июля: „Теперь, как тогда, призывая к единству, мы выполняем не жест политика, а твердое решение гражданина (рукоплескания, голоса справа: браво!), свободное и независимое от какого бы то ни было образа действий власти“». Это было как индульгенция, оратор призвал на войну списывать все. «Безупречной» назвал эту речь Меньшиков в «Новом времени» и «прекрасной» в мемуарах Родзянко^18.

Даже крайние левые фракции социал-демократов и трудовиков не осуждали войну. Их обычные ораторы — Керенский, Чхеидзе заявили, что при голосовании бюджета левые воздержатся. Керенский при этом выразил убеждение, что война, этот последний кровавый подвиг, приведет к свободе и внутреннему раскрепощению. «Борьба за победу, за мир — это, по его словам, дело всей европейской демократии»19.

В передовой «Речи» отмечалось, что январские заседания Думы напомнили об историческом заседании 26 июля^20.

В решениях ЦК партии кадетов итоги сессии, позиция фракции получили полное одобрение. Речь их лидера была названа «речью» государственного человека. Оба исторических заседания Думы «принесли» громадные результаты — наша партия стала государственной, говорится в решении фракции^21.

Великая война, подобно геологической катастрофе, многое перевернула и перемешала в народной психологии, в национальном сознании, опрокинув традиционные представления о добре и зле, доселе казавшиеся незыблемыми. Наряду с героизмом и самопожертвованием действующей армии война (и больше в тылу, среди запасных и лиц гражданских) породила своего рода «военную психологию», выразившуюся в циничных формулах вроде «война все спишет», «добро то, что обеспечивает успех». «Такая война должна очищать душу, а не осквернять ее», — с горечью замечала императрица в письме к мужу 20 октября 1914 г.

Действительно, уже осенью 1915 г., после трагедии в Восточной Пруссии, где погибла армия Самсонова, когда стало ясно, что война затягивается, в стране стали воскресать старые распри, растравляться старые раны, не успевшие зажить. После неудач весны— лета 1915 г. оппозиционные настроения стали все более широко распространяться, приобретая пораженческий характер, что особенно было тревожно, проникали в армию. В окопах всегда царит, всегда живет мечта о мире — надежда на возвращение домой живым, невредимым.

Под влиянием военных неудач раздались голоса о немедленном созыве Думы для обсуждения ситуации и выработки мер для оказания помощи фронту с привлечением сил и средств общественных организаций, земств и городов. 28 мая влиятельный съезд представителей торговли и промышленности принял резолюцию о немедленном созыве Думы.

На следующий день, 29 мая, Родзянко собрал совещание руководящих думских деятелей для обсуждения этого вопроса. Не ожидая решения правительства, руководители думских фракций разослали депутатам циркуляры с приглашением незамедлительно прибыть в Таврический дворец, и к середине июня съехалось более ста депутатов. 10 июня 1915 г. собрался Совет старейшин, на котором Родзянко доложил о своих встречах с Горемыкиным и о достигнутой договоренности о созыве Думы. Созыв Думы при этом связывался с «обновлением кабинета» с учетом пожеланий Думы и общественных организаций (земств, городских дум и др.).

5 июня был отправлен в отставку Н. Маклаков, через неделю, 12 июня, уволен Сухомлинов, затем отставили Саблера — обер-прокурора Синода, и министра юстиции Щегловитова. 14 июня в Ставке Николай II подписал рескрипт, повелевавший премьеру Горемыкину ускорить созыв Думы, возобновить сессии обеих палат «не позднее августа»22.

13 июня вновь собрался Совет старейшин, принявший решение отложить на неделю обсуждение вопроса о немедленном созыве Думы. Хотя это предложение Милюкова и было принято руководителями фракций, но вызвало большое раздражение, как признает отчет фракции кадетов: левые фракции, то есть социал-демократы, трудовики, прогрессисты, не соглашались с отсрочкой, но остались в меньшинстве. 20 июня состоялось новое заседание Совета старейшин, и Родзянко доложил, что Горемыкин согласен на созыв Думы, но не ранее начала августа. 23 июня Совет старейшин направляет к Горемыкину свою депутацию. Премьер принял ее, выслушал и обещал ускорить созыв Думы. 27 июня он дал свое согласие на открытие сессии 19 июля, приурочивая ее работу к годовщине войны.

На Советах старейшин Родзянко, при выработке повестки дня, настаивал, чтобы в первом заседании ограничиться оглашением царского указа о созыве Думы, речью спикера и избранием президиума, а затем всю работу перенести в думские комиссии (по бюджету, по военным и морским делам) и только после завершения их работы созвать следующее пленарное заседание и заслушать декларацию правительства. Родзянко желал сохранить «священное единение», спасти правительство от критики. Но Милюков, поддержанный лидером прогрессистов Ефремовым, частью октябристов и правых, настаивал на том, что время торжественных заявлений о единстве прошло, страна требует от Думы ясного ответа: наказания виновников военных неудач. На всю страну неслось обвинение, что правительство и верховная власть ответственны за военный разгром. В ходе этих предварительных совещаний был решен вопрос о выдвижении требования о Кабинете общественного доверия и согласована кандидатура его премьера — Александра Васильевича Кривошеина. В министры иностранных дел намечался Сазонов.

Как и намечалось, сессия Думы началась 19 июля 1915 г. В речах депутатов выражалась решимость продолжать войну до победного конца, но зазвучали и новые ноты, правительство подвергалось резкой критике, его даже подозревали в желании сепаратного мира, в бездействии перед «немецким засильем». Раздавались требования политической амнистии и создания Кабинета общественного доверия. Налицо были в Думе и Совете серьезные сдвиги. Возник прогрессивный блок объединенного большинства депутатов и «сенаторов» (кроме крайне правых и левых).

Четвертая сессия проходила с 19 июля по 3 сентября, было 19 заседаний Думы. В центре работы Думы, как и следовало ожидать, оказался вопрос о Кабинете общественного доверия. На всю обстановку в Думе и стране мощное воздействие оказывали военные неудачи, армия отходила к Минску, подвижные немецкие колонны прорывались даже к Березине у Борисова. Неудачи на фронте так подействовали на Ставку, что она поставила вопрос об эвакуации Киева и даже Петрограда. Это не могло не сказаться на позиции правительства — отсюда его «обновление», и на позиции Думы, потребовавшей создания Кабинета общественного доверия.

Во вступительной речи премьера было заявлено, что правительство испытывает нравственную потребность управлять «не иначе как в полном единомыслии с законодательными учреждениями». При этих словах, ранее просто немыслимых в устах Горемыкина, раздались возгласы: «Браво!..»23

Премьер далее говорил, что во время войны не следует произносить программных речей по общей политике, добавив, что политика его кабинета «проникнута началом беспристрастного и благожелательного внимания к интересам всех верных России граждан без различия племени, языка и веры», что в России теперь должна быть лишь одна партия — «партия войны до конца». В заключение оратор повторил свою мысль, что во время войны не место никаким программам, кроме одной — победить^24.

Правые (граф Бобринский, Шульгин, Марков-второй) поддержали Горемыкина, заявляя, что, когда правительство идет навстречу общественным пожеланиям, тогда Дума с правительством^25.

Это было почти признание формулы Кабинета общественного доверия.

Даже Керенский выступал с патриотических позиций, призывал к единству всей нации: «Только стихия русской демократии оборонит страну… Основная задача момента — не законодательство дать, а создать новую и здоровую власть в стране», которая будет в состоянии «каждого из нас» призвать «к ответственной государственной работе». Это уже звучит как выдвижение формулы ответственного министерства. Чхеидзе говорил в том же плане: «Разгром неизбежен без создания исполнительной власти, ответственной перед народным представительством, избранным на основе всеобщего избирательного права и осуществления политической амнистии»26.

Лидер прогрессистов Ефремов поддержал формулу Кабинета общественного доверия, заявив, что его фракция настаивает на формировании Думою «ответственного министерства». Нужна «сильная власть, пользующаяся доверием народа»27.

Милюков слегка полемизировал с премьером, мол, нужны реформы и во время войны, если они «организуют страну», но соглашался в главном — надо обеспечить прежде всего победоносное окончание войны. Позже в мемуарах Милюков отредактировал свою июльскую позицию в том духе, что и с «обновленным» правительством Горемыкина — Кривошеина «сговориться невозможно и не стоит сговариваться», «что Дума чувствовала за собою силу для подобных заявлений в своем собственном объединении, то есть в прогрессивном блоке»28.

При подведении итогов обсуждения правительственной декларации столкнулись две формулы перехода: в одной, внесенной прогрессистами, речь шла о создании Думою ответственного правительства, в другой, внесенной октябристами и поддержанной кадетами (в ее защиту дважды выступал Милюков), речь шла о Кабинете общественного доверия. Прошла последняя формула.

Кадеты, их официоз — «Речь», праздновали победу, принята подавляющим думским большинством формула Кабинета общественного доверия. Показателем признания патриотической позиции кадетской фракции было избрание А. И. Шингарева по предложению Шульгина председателем влиятельнейшей Комиссии по военноморским делам. Ранее она называлась Комиссией по государственной обороне, и ее возглавлял некогда А. И. Гучков, не допускавший в ее состав кадетов в интересах государственной тайны, и вот теперь под грохот немецких пушек под Минском во главе военной комиссии Думы ставят виднейшего кадетского златоуста.

Для настроений Думы в июле — августе 1915 г. характерны разговоры о том, что наконец-то исполнилась мечта Набокова, бросившего в Первой Думе призыв: «Да приклонится власть исполнительная перед властью законодательной!» Но до полного торжества было очень не близко.

Милюков признавал, что, отказываясь от ответственного перед Думой правительства в пользу Кабинета доверия общества^29, он руководствовался желанием объединить большинство Думы с целью оказать давление на правительство, не желавшее идти ни на какие уступки. Тактика лидера кадетов оказалась успешной. Громадным большинством, без всяких поправок, Дума приняла формулу перехода, предложенную националистами. Это объединение думского большинства вокруг требований «правительства доверия» было первым признаком объединения думских фракций в Прогрессивный блок. Кадетская газета «Речь» комментировала его как огромный успех в деле объединения страны. Милюкова называли лидером блока, инициатором его создания, объединения патриотических центристских сил, что было, несомненно, крупным успехом кадетов и их союзников, но борьба за власть только начиналась.

Противоправительственные выступления представителей оппозиции вызвали противодействие со стороны правых сил, монархических кругов. Уже в первые дни работы Думы «Земщина» выступила с требованием роспуска Думы. Правые, оказавшись в явном меньшинстве, начали осуществлять роспуск Думы явочным порядком. Один за другим они разъезжались в отпуск, мотивируя отъезд «домашними обстоятельствами». 6 августа кадетская «Речь», а за ней «Утро России» Рябушинского, опубликовали имена 37 правых и националистов, 26 членов центра и октябристов, 11 — беспартийных и 6 представителей оппозиции, взявших отпуска в течение одной недели. Эта мера приостановила разъезд, но выступления правых не прекратились.

На заседаниях Совета старейшин 5 и 6 августа обсуждался вопрос о продолжении думской сессии и повестке дня. Милюков от имени своей фракции поставил на обсуждение вопрос о программе работ Государственной Думы и характере ее деятельности. Выявились две основные точки зрения. Правые и центр в лице С. Левашова и П. Крупенского считали, что Дума обязана ограничиться лишь обсуждением законопроектов правительства и по принятии их должна быть немедленно распущена. Октябристы, прогрессисты и кадеты выдвинули два основных положения: во-первых, необходимость «организации» страны при посредстве думского законодательства, а во-вторых, обеспечения длительной сессии, чтобы Государственная Дума могла заняться вопросами управления страной во всем их объеме. Милюков в «Речи» писал, что заседание Совета старейшин можно считать моментом зарождения идеи о Прогрессивном блоке. Это заседание 6 августа 1915 г. действительно явилось начальным моментом в организации данного блока, однако идея его была далеко не нова, и в кадетской думской практике многократно были совместные голосования и выступления с октябристами. Сам Милюков в статье «Политические партии за пять лет Третьей Думы» признавал, что «октябристы неоднократно шли об руку с оппозицией, составляя новое большинство». Избирательная тактика кадетов на выборах в Четвертую Государственную Думу также ярко отражала их стремление к блоку с октябристами и прогрессистами.

Одним словом, блок лета 1915 г. не являлся чем-то совершенно новым в политической практике центристских буржуазных партий, а был показателем того, что в критические моменты стремление буржуазных партийных лидеров к объединению («забудем партийные распри») растет и закрепляется в организационные формы. Такова подоплека создания Прогрессивного блока.

Первоначально рамки возможного объединения ограничивались справа «земцами», октябристами и слева — кадетами. В дальнейшем эти рамки раздвинулись вправо, захватив группу центра и группу прогрессивных националистов, выделившихся из Русской национальной фракции. Только крайние правые не примкнули к наметившемуся блоку, потому что они представляли монархически настроенную часть русского дворянства, для которого всякая реформа в либерально-конституционном духе была покушением на права «исторической» власти и потерю влияния дворянского сословия. Трудовики и социал-демократы (меньшевики), хотя и отказались от формального участия в объединении, считая требования центральных фракций слишком узкими, тем не менее обещали им всяческую поддержку.

6 августа Совет старейшин принял решение о «длительной сессии» Думы и одновременно на основе предложений фракции кадетов было принято решение об объединении шести фракций (исключая самых крайних слева и справа) в Прогрессивный блок. 9 и 12 августа у Родзянко произошла окончательная договоренность о законодательной программе блока и была обеспечена его поддержка со стороны многих членов Госсовета. Для оформления программы блока создали комиссию из депутатов и «лордов» на паритетных началах под председательством члена Госсовета барона Меллера-Закомельского. От Думы в комиссию вошли: Милюков, Шидловский, Ростовцев, Савенко.

11 августа 1915 г. состоялось совещание представителей фракций Государственной Думы и Государственного Совета, стоящих на платформе думского большинства, объединенного в Прогрессивный блок. На совещании присутствовал почти весь состав будущего бюро Прогрессивного блока — кадеты П. Милюков, А. Шингарев, прогрессист И. Ефремов, октябрист С. Шидловский, член группы центра П. Крупенский, члены Государственного Совета В. Гурко, Д. Олсуфьев, Д. Гримм и др. На этом совещании обсуждались вопросы, которые легли в основу декларации блока его программы и тактики.

В ходе обсуждения выявились две точки зрения на характер деятельности нового блока. Умеренная группа, предоставленная Милюковым, Крупенским и Олсуфьевым, считала необходимым договориться с правительством, убедив его в необходимости проведения ряда реформ, без которых невозможны победа и сохранение существующего строя. Это вылилось в формулу создания Кабинета общественного доверия.

Другая, более радикально настроенная группа в лице депутата Думы Ефремова и члена Государственного Совета Гурко, заявляла, что нужно начинать не с программы, а со смены министерства в целом, так как «при этом составе правительства нельзя говорить не только о победе, но и о длительном спокойствии».

Участники совещания сошлись на решении требовать смены правительства и выработать определенную программу и опубликовать ее в печати, чтобы заручиться поддержкой более широких кругов общественности. Иными словами, лидеры Прогрессивного блока стремились сочетать свою работу в Думе с внедумской, более широкой деятельностью по сплочению либерально-оппозиционных сил российского общества.

25 августа, во время заседания Думы, был подписан программный документ Прогрессивного блока. Его создание — результат сдвигов в позиции основных общественных сил в земствах, городских Думах, в политических партиях, в думских фракциях, даже в Государственном Совете и Совете министров.

Начиная с середины августа состоялось несколько совещаний, посвященных выработке программы Прогрессивного блока. На них присутствовали представители думских фракций, вошедших в Блок, и представители трех фракций Государственного Совета — центра, академической группы и внепартийных. Кадеты предложили совещанию набросок программы, разработанный Милюковым, под названием «Программа министерства общественного доверия (минимум условий, необходимых для восстановления доверия страны к власти)».

Проект программы делился на две части. В первую входили требования амнистии за политические и религиозные преступления, изменения приемов управления и мер в области вероисповедальной и национальной (еврейский, польский и украинский вопросы) политики. Вторая часть включала законопроекты, застрявшие в Государственном Совете (о волостном земстве), некоторые законопроекты, предложенные правительством (об увеличении содержания почтово-телеграфным служащим), и, наконец, новые законопроекты (введение земства на окраинах, о кооперации, переходе из одного вероисповедания в другое). В проекте были предусмотрены «меры для поддержания социального мира» — требования восстановления профсоюзов и рабочей печати, прекращения преследований рабочих представителей в больничных кассах. Вторая часть программы не встретила почти никаких возражений со стороны участников совещания. Весьма точно выразил отношения к ней Савенко: «Дайте нам это как оружие, чтобы вести за собой массы». Но первая часть программы вызвала споры. Так, требование политической амнистии приняло в конце концов характер верноподданнической просьбы, в том же духе «смягчили» и предложения по национально-вероисповедальным вопросам.

«Меры для поддержания социального мира» — восстановление профсоюзов и рабочей печати, прекращение преследований рабочих представителей в больничных кассах по подозрению в принадлежности к нелегальной партии — были приняты без обсуждения. Даже сановникам из Государственного Совета было ясно, что подобные заявления по рабочему вопросу существенно не затрагивают их прав, но в то же время придают программе блока форму Хартии, ограждающей общенародные интересы.

Во вторую часть программы блока также были добавлены законопроекты: об утверждении трезвости, о земских и городских союзах, устав о ревизиях и т. д., — словом, сюда была включена вся программа работы Думы, предложенная кадетами на совещании Совета старейшин в начале августа.

Основным вопросом при выработке программы блока являлся, конечно же, вопрос о существующем правительстве. Лейтмотивом деятельности Прогрессивного блока начиная с первых дней его существования было стремление к соглашению с правительством. Это была в полном смысле слова «оппозиция его величества», руководители блока готовы были к переговорам и уступкам, дело было за правительством. Но последнее менее всего готово было пройти свою часть пути в поисках общенационального единства.

Правительство сделало попытку расколоть блок. 15 августа Горемыкин пригласил к себе представителей правого крыла блока — прогрессивных националистов и октябристов — В. Шульгина, С. Шидловского, В. Н. Львова и др. — с целью создания в Думе правооктябристского большинства, угодного правительству, и изоляции прогрессистов и кадетов. Горемыкин предложил ликвидировать блок и стать на путь поддержки правительства. Но подобное предложение не устраивало даже правое крыло блока. Приглашенные ответили, что только представители всех фракций, входящих в блок, могут вести переговоры с правительством. Такая позиция членов блока свидетельствовала о желании вести переговоры, пойти на взаимные уступки. Заявление было услышано. Большинство Совета министров в лице Кривошеина, Поливанова, Сазонова, Щербатова сочло возможным пойти на соглашение с блоком. Но Горемыкин при поддержке Николая II высказался решительно против соглашения с блоком, за применение к Думе самых крутых мер, вплоть до ее разгона. Эта позиция Николая II явилась одной из причин не только лишь неудачи Прогрессивного блока, но, что значительно важнее, всей системы власти «конституционной монархии» и, в конечном счете, падения самого императора и династии в целом.

22 августа члены блока вновь собрались на совещание, чтобы обсудить результаты опроса фракций и подписать наконец формальное соглашение о программе. В. Н. Львов от имени фракции центра заявил, что фракция согласна подписать соглашение при условии, «чтобы программа не носила ультимативного характера правительству, а только пожелания». Кроме того, фракция была против оглашения программы в печати из боязни, что она в этом случае прозвучит как декларация. Львов заявил, что, по мнению его фракции, программа существует «для предъявления правительству на предмет соглашения».

Представители Государственного Совета вообще отказались подписать программу. Кадеты, наоборот, высказались за ультимативный характер программы. «Мы должны сказать правительству, — заявил Шингарев, — и это должно быть ультиматумом, „добрых советов“ правительство не слушает». Прогрессисты заявили, что они не считают возможным обращаться с этим документом к правительству и вступать с ним в переговоры, поскольку «пожелания» ничего не дадут, а в случае отклонения ультиматума у блока не будет конституционного выхода. По их мнению, с программой следовало обратиться непосредственно к императору. В результате прений было принято решение подписать программу от имени всех фракций и групп, входящих в блок, и довести ее до сведения правительства. По поручению блока Крупенский 24 августа передал программу правительству. Это был не ультиматум, но четко фиксированные предложения думского большинства, которые правительству игнорировать было практически невозможно.

Для руководства практической деятельностью блока было избрано Бюро в составе 25 человек под председательством члена Государственного Совета Меллер-Закомельского. В состав Бюро вошли Милюков, Шингарев, Ефремов, Шульгин, Гримм и др. Блок объединил шесть фракций Государственной Думы — прогрессивных националистов, группу центра, октябристов, прогрессистов и кадетов, которые насчитывали 235 депутатов из 422 членов Государственной Думы, а также три фракции Государственного Совета — центр, академическую группу, внепартийных.

25 августа программа блока была опубликована в московских, а 26 августа — в петроградских газетах. Существование Прогрессивного блока стало фактом.

В день опубликования в петроградских газетах «соглашения» Совет министров принял решение по инициативе Кривошеина и Сазонова войти в переговоры с блоком, а на следующий день государственный контролер П. Харитонов в присутствии министров Н. Щербатова, А. Хвостова и князя Шаховского принял лидеров блока — Шульгина, Милюкова, Крупенского и др. Обе стороны обменялись заявлениями о том, что считают цель совещания исключительно «информационной». Цель обеих сторон — поиск пути, сближения. Программа блока подвергалась детальному разбору. На замечание Милюкова, что блок считает пункт о «правительстве доверия» основным, Харитонов ответил, что решение этого вопроса не входит в компетенцию кабинета, и обещал дать ход желанию блока довести свою программу до «исторической» верховной власти. Горемыкин, напротив, отрицательно отнесся к возможности совместной работы с блоком и считал, что роспуск Думы необходим, поскольку она действует «возбуждающе на народ». Горемыкина поддерживали правые монархические круги. Правые депутаты Государственной Думы развернули агитацию за ее роспуск. Началась безудержная травля блока и Думы. Резко изменило политику суворинское «Новое время», которое за несколько дней до этого приветствовало создание блока и призывало правительство принять его программу. Когда же после совещания 27 августа стало ясно, что соглашения с Прогрессивным блоком не произошло, «Новое время» заявило, что Государственная Дума потеряла свое национальное лицо, что умеренные фракции Думы пошли на бесполезные жертвы, принимая программу блока. Еще более откровенно высказалась «Земщина»: «В первую же голову надо приняться за Государственную Думу… Если же правительство допустит дальнейшую агитацию по „объединенной программе“ желтого блока и пойдет на самоупразднение с заменой себя „кабинетом обороны“ из министров, „облеченных доверием страны“, — дело России будет проиграно». «Речь», комментируя слухи о предстоящем роспуске Думы, писала 30 августа: «Нельзя же допустить, чтобы в ответ на вступление большинства фракций на путь самопожертвования с целью прочного объединения страны вокруг законодательных учреждений власть, какая бы она ни была, вступила сознательно и добровольно на путь ненужной, беспощадной и пагубной борьбы».

В то время как в Думе сколачивался блок и шли споры о его программе и тактике, буржуазно-либеральные группы выступили с открытым требованием смены правительства. В середине августа в Москве, на квартире известного промышленника-мануфактуриста прогрессиста А. И. Коновалова, было созвано совещание, на котором обсуждался вопрос о неспособности существующего правительства вывести страну из тяжелого положения. Однако и здесь «ответственное министерство» было заменено «министерством доверия». Таким образом, даже в частных совещаниях либеральная оппозиция не шла дальше требования «министерства доверия». Иными словами, речь шла не о формировании правительства думским большинством, ответственным перед Думой, а о формировании исполнительной власти путем включения в его состав лиц, пользующихся доверием либерально-прогрессивных кругов. В этом случае речь уже не шла об ответственности исполнительной власти перед Думой, а о доверии, что предусматривает согласие, как сейчас мы выражаемся, «консенсус». Выступавший на совещании у Коновалова В. Маклаков призывал вести борьбу «не только с верхами, но и с низами». Рост революционного кризиса путал оппозицию и заставлял ее все время оглядываться на правительство. Она надеялась на то, что в случае открытого выступления народных масс правительство — «историческая» власть — сумеет подавить революцию. Подобное же совещание и с тем же результатом состоялось у председателя московского биржевого комитета П. Рябушинского.

Пресса выступила с персональным списком кабинета, подготовленного в лоне Прогрессивного блока. На пост премьера намечался М. Родзянко, министра внутренних дел — А. Гучков, министра иностранных дел — П. Милюков и т. д. 14 августа, в газете «Утро России», появился новый уточненный список, в котором в качестве премьера фигурировал уже А. Гучков, а министра внутренних дел — Г. Е. Львов. Был и еще один вариант с премьерством, уже Львова, а генерал Гурко выступал как минвоенмор. Позже стала известна прямая причастность масонских лож (координатор Керенский) к формированию этого «теневого кабинета».

Деятельность Прогрессивного блока в Думе получила довольно серьезную поддержку в либерально-буржуазных, земских кругах и кругах городского самоуправления.

18 августа собралась Московская городская дума — для обсуждения вопросов, связанных со снабжением армии. Совещание прошло под руководством кадетской фракции; резолюция отразила кадетские лозунги и требовала создания правительства, «сильного доверием общества и единодушного, во главе которого должно стоять лицо, которому верит страна». К резолюции Московской городской думы стали присоединяться другие городские думы. Однако движение не выходило за узкий круг, связанный с городским самоуправлением. Московский городской голова М. Челноков получил ряд писем и телеграмм с приветствием по поводу выступления Москвы. Союзные дипломаты также придавали большое значение этому движению. Французский посол М. Палеолог записал в своем дневнике: «Это воззвание к государю о немедленном установлении ответственного министерства тем более знаменательно, что исходит из Москвы, из священного города, очага русского национализма. Наконец-то Россия на правильном пути»30. С резолюцией, требующей «правительства доверия», выступила и Петроградская городская дума. Резолюции различных организаций, требовавшие создания «правительства доверия», подхлестнули думских оппозиционеров, придав определенность и ускорив темп переговоров между лидерами фракций.

Как пишет в мемуарах Милюков, после январской сессии Думы отношения правительства, Думы и общественности стали быстро портиться. За полгода между сессиями правительство не воспользовалось этой отсрочкой, чтобы как-то уладить свои отношения с обществом, скорее их окончательно расстроило. Русская бюрократия оказалась совершенно не способной организовать страну, чтобы бороться с могущественным врагом, и принуждена была прибегнуть к помощи общественных организаций, но одновременно она продолжала подозревать эти же организации в революционных замыслах и продолжала с ними борьбу. По мере неудач на фронте это разделение страны на два лагеря все росло. Не дожидаясь указаний сверху, общественные организации, земства, городские думы взялись за дело помощи фронту.

В 1915 г. наглядно проявились глубина и острота снарядного голода. Председатель Государственной Думы М. Родзянко, поддержанный крупнейшими представителями банков и промышленности, предложил главнокомандующему русской армией великому князю Николаю Николаевичу «разогнать воровскую шайку артиллерийского ведомства» и убрать военного министра Сухомлинова. Голос Думы был на сей раз услышан. В Ставке в мае было созвано Особое совещание по усилению снабжения действующей армии главнейшими видами довольствия. К его работам привлекли членов Государственной Думы и Государственного Совета.

Это был шаг навстречу требованиям оппозиции. Еще в конце мая 1915 г. IX съезд представителей промышленности и торговли выдвинул идею создания Военно-промышленных комитетов. В июле состоялся I съезд ВПК. Руководство в нем захватили представители московской либерально-патриотической буржуазии: Гучков стал председателем ЦК, а Коновалов — товарищем председателя ВПК. Руководителями областных комитетов были также крупнейшие представители местной буржуазии — П. Рябушинский в Москве, М. Терещенко в Киеве и т. д.

С созданием системы Военно-промышленных комитетов появилась общероссийская организация оппозиционной буржуазии, которая претендовала на общее руководство делом военно-экономической мобилизации тыла страны, всех ее ресурсов. Военно-промышленные комитеты должны были также способствовать политической организации «общественных сил». Они снизу поддерживали Думу.

В июле 1915 г. фракция кадетов внесла в Думу законопроект об учреждении Главного управления по снабжению армии. Во главе управления предполагалось поставить главноуправляющего, причем специально подчеркивалось, что должность главноуправляющего и его помощника совместима со званием члена Государственной Думы и Государственного Совета. В случае осуществления проекта снабжение армии уже не было бы целиком прерогативой военного министра и могло перейти в ведение представителей Думы. Правительство предприняло ответный шаг. На заседании Совета министров кадетский законопроект был признан «по существу неправильным», и в Государственную Думу было направлено составленное военным министром «Положение об Особом совещании для объединения мероприятий по обороне государства».

Правительственный законопроект шел гораздо дальше законопроекта фракции кадетов. В состав Совещания предполагалось включить, помимо представителей ведомств и законодательных палат, членов Центрального военно-промышленного комитета и Союзов земств и городов. Однако вся исполнительная власть оставалась в руках военного министра, а Совещание обладало только правом совещательного голоса.

Объединенное заседание бюджетной и военно-морской комиссий Государственной Думы приняло за основу правительственный законопроект, но с существенным дополнением. Было решено оставить за военным министром его прямые обязанности снабжения армии, а для руководства железными дорогами, снабжением предприятий углем и заготовкой продовольствия и фуража создать специальные органы. Итак, вместо одного Особого совещания было организовано четыре: Особые совещания по обороне, по топливу, по продовольствию и по перевозкам с соответствующими министрами во главе. Разработанные положения были приняты Думой и Государственным Советом и 17 августа 1915 г. утверждены царем.

22 августа в Зимнем дворце в торжественной обстановке в присутствии императрицы, наследника, высших сановников империи Николай II открыл Особые совещания.

Все Особые совещания получили широкие полномочия. Исключительно была велика власть военного министра, руководившего Особым совещанием по обороне. Совещание было призвано осуществлять «высший надзор» за деятельностью промышленных предприятий, распределяло военные заказы. Оно имело свой местный аппарат — заводские совещания, в которые входили чиновники и представители местной общественности. Эти Особые совещания и созданные ими комитеты при министерствах, а также Союз земств и городов (Земгор) под председательством князя Львова не только поддерживали Думу, но и требовали от депутатов более решительных действий.

События показали, что закостенелый бюрократический государственный механизм во главе с «исторической» властью императора не выдерживал нагрузки военного времени; ему не хватало четкости, оперативности, гибкости в управлении страной. Правительство возглавлял преданный монарху семидесятилетний И. Л. Горемыкин, которого «вынули из нафталина» после отставки В. Н. Коковцова в январе 1914 г. В составе кабинета было несколько либеральных деятелей, готовых идти на сотрудничество с Думой (министр иностранных дел С. Д. Сазонов, министр земледелия

A. В. Кривошеин, морской министр И. К. Григорович и др.). Однако правительственную политику определяли царь и придворная камарилья. Правительство не могло установить делового контакта не только с Думой, общественностью, но и со Ставкой, которая, в свою очередь, гораздо легче находила общий язык с либеральными деятелями земского и городского Союзов и председателем Государственной Думы Родзянко, чем с Горемыкиным или военным министром Сухомлиновым.

Оппозиционно-либеральная печать сторицей вознаградила великого князя Николая Николаевича за это признание заслуг Земгора в снабжении действующей армии. Слава Главковерха росла, несмотря на военные неудачи. Этот феномен заслуживает специального внимания, анализа источников.

Первым проявлением кризиса «верхов» стала отставка четырех наиболее ненавистных либеральной общественности министров в июне — июле 1915 г. Князь Н. Б. Щербатов сменил на посту министра внутренних дел Н. А. Маклакова; за поражения на фронтах пришлось отвечать любимцу царской четы Сухомлинову, над ним было начато даже следствие; а на пост военного министра по рекомендации Ставки царь назначил А. А. Поливанова. Наконец, министра юстиции И. Г. Щегловитова сменил А. А. Хвостов, а обер-прокурора Синода

B. К. Саблера — А. Д. Самарин. Этот маневр Николая II был рассчитан на успокоение общественного мнения и достижение соглашения с Думой.

13 августа в московской газете Рябушинского «Утро России» был опубликован возможный состав угодного либеральной общественности «кабинета обороны» (октябристы Родзянко и Гучков, прогрессист Коновалов, кадеты Милюков, Маклаков, Шингарев и др.). Из состава правительства в него предполагалось включить Кривошеина, Сазонова и Поливанова. В августе с требованием создания «правительства доверия» выступила Московская городская дума, к которой присоединились затем съезд Военно-промышленных комитетов Московского района, ряд провинциальных городских дум, съезды земского и городского союзов.

Сила Прогрессивного блока в том, что в него вошло большинство Думы (левоцентристская часть), пользующееся поддержкой, и большинство Госсовета, имеющее сочувствие в Священном синоде, Сенате, высшем духовенстве, а главное, симпатии части генералитета (например, генералов Алексеева, Брусилова, Гурко, Рузского и др.), а также национальной буржуазии — Рябушинский, Коновалов, Гучков и др. Блок опирался на поддержку Земгора, органов местного самоуправления, земств и городов и части рабочих в лице рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета.

Главная цель блока — это создание правительства общественного доверия (блок так ее и не добился). В части законодательной речь шла об уравнении прав крестьян, о волостном земстве, изменении земского и городового положения 1892 г. Эта «Великая хартия», по словам B. Шульгина, «была просто безобидна». «Пять шестых этой программы можно включить в декларацию правительства», — заявил мининдел О. Д. Сазонов^31.

Вопрос главнейший был, конечно же, не в программах. «Все это пустяки, — говорил Шульгин, — единственно, что важно: кто будет правительством»32. В этом главном вопросе блок потерпел неудачу.

Император после всех колебаний не принял предложение о переформировании правительства на основе соглашения с блоком, не пошел на создание «Кабинета доверия» во главе с триумвиратом Кривошеин, Сазонов, Поливанов с последующим подключением А. И. Гучкова.

Перелом в реформировании кабинета наступил после предложения Кривошеина включить в правительство Гучкова, которого царь не без оснований считал своим личным врагом. В результате царь отверг всю комбинацию Кривошеина.

Самое больное место российской государственности — вопрос о личных назначениях — решилось в пользу императорской партии.

25 августа в заседании Думы Милюков заявил: «Власть не имеет доверия в народе, и она должна быть немедленно заменена такой властью, которая это доверие имеет». «Прогрессивный блок, — заявлял Милюков, — на плечах русской общественности вынесет Россию из трудного момента, из кризиса, который мы теперь переживаем». Дума ответила рукоплесканием.

В свою очередь, Горемыкин при полной поддержке царя принимает решение о роспуске Думы и последующей перетряске кабинета. Тщетно депутаты-прогрессисты взывали с думской трибуны: «Не давайте совершиться этому злому делу. Пусть роспуска не будет, пусть Дума продолжит работать спокойно и свободно»33. Ни просьбы, ни скрытые угрозы не возымели действия. 3 сентября было последнее заседание четвертой сессии. Пока выносились резолюции с требованием образовать «правительство, пользующееся доверием страны» и шли споры между лидерами фракций Государственной Думы о программе и составе будущего кабинета, в Ставке и в столице искали свой путь преодоления кризиса власти, выдвигая вперед вопрос об укреплении Ставки Верховного главнокомандования.

Первым шагом в реализации этого замысла была замена великого князя Николая Николаевича самим императором Николаем II на посту Верховного главнокомандующего. Императрица Александра Федоровна и ее сторонники надеялись таким шагом ликвидировать Ставку как возможный центр, на который могла опереться либеральная оппозиция в своих политических действиях. Почти весь Совет министров, за исключением Горемыкина и министра юстиции Хвостова, был против вступления Николая II на пост Верховного главнокомандующего. Против намерения царя возглавить армию выступило и подавляющее большинство депутатов Думы во главе с Родзянко, Милюковым, Гучковым. Прения по этому вопросу в Совете министров приняли характер обсуждения политики правительства вообще. Обер-прокурор Святейшего синода Самарин, обращаясь к Горемыкину, говорил: «Несомненно, у нас с вами коренное расхождение взглядов. Вы видите в общем голосе страны одно желание создать оппозицию государю императору ради политических достижений, а мы считаем, что в этом голосе проявляется здоровое, правильное чувство, навеянное тревогой за родину». Восемь министров во главе с Кривошеиным, Сазоновым и Щербатовым в своем письме к Николаю умоляли его отказаться от принятого решения. Явная оппозиция большей части кабинета министров не имела успеха, и 23 августа было официально объявлено о вступлении императора Николая II на пост Верховного главнокомандующего. Семь «оппозиционных министров» во главе с Кривошеиным и Сазоновым, выражавших несогласие с этим шагом, вынуждены были уступить и уйти в отставку.

В вопросах внутренней политики по отношению к Думе в Совете министров в августе 1915 г. наметились две линии: одна во главе с Кривошеиным и Сазоновым за соглашение с Прогрессивным блоком и совместную работу с Думой, вторую представлял премьер, выступавший против уступок, за скорейший роспуск Думы, где «болтают много всякого вздора». По мнению Сазонова, пять шестых программы блокистов могли бы войти в программу правительства. Он полагал, что кадеты первыми пойдут на соглашение, так как Милюков — «величайший буржуй и больше всего боится социальной революции». Этот опытный политик глубже и вернее определил суть борьбы за власть. Горемыкин, напротив, упрямо твердил, что блок создан не для ограничения и для захвата царской власти, против чего он готов бороться «до последних сил». Решающее слово оставалось за царем, который внял доводам премьера Горемыкина. Царь принял его в Ставке, «дал всем нахлобучку» и повелел: «Думу закрыть». 3 сентября Дума была распущена до февраля 1916 г.

Так начался, по словам Милюкова, новый курс. Крутой скачок вправо произвел огромное впечатление в стране. Достойного отпора проискам камарильи ни министры-либералы, ни думское большинство, то есть Прогрессивный блок, ни либеральная общественная оппозиция (Земгор и т. п.) организовать не смогли.

Родзянко обратился к императору с письмом, в котором характеризовал Думу как предохранительный клапан от возможных вспышек и эксцессов революционного характера и требовал отставки Горемыкина. Дальше этих увещеваний руководители думского большинства не пошли. Милюков призывал к «сдержанности», а главно-уполномоченный Союза городов, московский городской голова М. В. Челноков советовал молчать до конца войны. Деятели Прогрессивного блока не решились даже отозвать своих представителей из Особых совещаний. Спор за власть выиграл Горемыкин. Начался новый тур «министерской чехарды». На этот раз были удалены «левые» министры: Щербатов, Самарин, Кривошеин. При содействии Распутина министром внутренних дел стал А. Н. Хвостов.

Судьба Думы была решена. 29 августа Горемыкин выехал в Ставку, откуда вернулся через день с указом о роспуске Думы и сообщил министрам, что «создавшееся в Государственной Думе настроение признано не соответствующим моменту, который требует напряжения всех сил». «Речь» в тот же день, 30 августа, опубликовала это заявление министра.

Слухи о предстоящем роспуске Думы распространились по всей стране. Депутаты получали десятки писем и телеграмм от различных общественных организаций с протестами против роспуска законодательных учреждений.

2 сентября на заседании Совета министров Горемыкин заявил, что император поручил ему объявить о перерыве занятий Думы с 3 сентября 1915 г. Закрытие Думы и отставка восьми либеральных министров означала крах наметившегося было сближения верховной власти с народными представителями. Позже Милюков назвал эти решения царя (Думу закрыть, министров уволить) началом нового курса.

Выслушав указ о роспуске, Дума мирно и покорно разошлась. Депутаты выполнили решение своего руководства, принятое перед этим. Вечером 2 сентября Горемыкин вручил Родзянко указ о роспуске Думы. Собравшиеся на квартире у Родзянко видные депутаты, руководители фракций были ошеломлены этим известием. На следующее утро Совет старейшин обсуждал вопрос о повестке дня последнего заседания и о выходе депутатов из Особых совещаний в знак протеста против роспуска Думы. В то время как прогрессисты и левые кадеты были за выход из совещаний и за противоправительственное выступление в Думе, октябристы и наиболее умеренные кадеты убеждали избегать эксцессов. Под давлением бюро Прогрессивного блока Совет старейшин принял решение не выступать с антиправительственной декларацией, из Особых совещаний не выходить, на последнем заседании ограничиться принятием к сведению указа о роспуске Думы. Блок тем самым уступил «исторической» власти. Пойти на открытую конфронтацию, грозящую пролитием крови, конституционалисты-демократы не могли^34.

Роспуск Думы 3 сентября 1915 г. вызвал оживленные отклики. Левая пресса, естественно, протестовала, а правые торжествовали победу. «Земщина» писала: «Итак, власть проявилась. Дума, становившаяся с каждым днем все наглее и крамольнее, временно закрыта. Все подлейшие происки желтого блока с предателями во главе разлетелись в прах».

Через несколько часов после роспуска Думы на квартире у члена Государственного Совета А. Н. Меллер-Закомельского состоялось заседание бюро Прогрессивного блока. Обсуждался вопрос о том, как реагировать на роспуск Думы. Предложение лидера прогрессистов И. Ефремова о выходе из Особых совещаний встретило резкое противодействие со стороны большинства бюро. Член Государственного Совета А. Оболенский говорил: «Последствия меры Ефремова (выход) — пожар разгорится: забастовки, отказы земского и городского союзов и т. д. В настоящее время не может быть никакого общения с Горемыкиным, но если другие министры — министр внутренних дел просто нас пригласит как граждан: давайте обдумывать, как лучше устроить — это можно». Тактика блока и в момент роспуска Думы определилась не только боязнью революционного взрыва, но и непотухающей надеждой на соглашение с правительством. Ход событий опрокинул эти надежды.

Роспуск Думы совпал с усилением стачек. В Петрограде со 2 по 5 сентября бастовало более 60 тысяч рабочих, в основном металлисты. Конституционный блок депутатов, поддерживающая их общественность оказались между двух огней. С одной стороны, победа правых сил, своего рода «черного блока», с другой — рабочие забастовки в обеих столицах. Под знаком боязни восстания масс проходят все последующие выступления либеральных организаций, их обращения с призывом к рабочим о прекращении забастовок. Министр внутренних дел Н. Щербатов доносил Николаю II: «Возникшее среди рабочих движение не только не отклонило массы в сторону крайнего течения, а, наоборот, оказало отрезвляющее действие на общество».

В начале сентября 1915 г., накануне открытия съездов земского и городского союзов, в Москву съехались лидеры партий, входящих в Прогрессивный блок, и выработали единый план действий, предусматривающий отказ от резких выступлений, возобновление думской сессии, создание «правительства доверия».

Открывшиеся 7 сентября съезды змского и городского союзов прошли под тем же знаком умеренности. Резолюция, принятая на городском съезде, гласила, что «на смену нынешнего правительства должны быть призваны люди, обеспеченные доверием народа, творческая работа народных представителей должна быть возобновлена безотлагательно». В том же духе звучала резолюция земского съезда. Даже охранка отмечала, что земцы «из страха „улицы“ склонны искать соглашения с правительством, что начавшиеся рабочие забастовки окажут на эту группу охлаждающее влияние, так как кадеты вообще боятся выступлений пролетариата». Скорее здесь сказывался страх перед повторением кровавого 1905 г. в условиях иноземного вторжения в пределы Отечества.

В условиях войны и угрозы внутренней смуты руководители блока не только не выдвинули новых, более решительных требований, но дали понять, что готовы уступить. Даже основное требование «правительства доверия» звучало теперь в устах руководящей партии блока — кадетов — только как требование замены Горемыкина более приемлемой фигурой. Милюков говорил: «Первый шаг — свалить Горемыкина, а это возможно политикой сдержанности».

Блок как бы завис в воздухе. Уступок от правительства не предвиделось, надежды на компромисс не оправдались, занять более решительную позицию в борьбе с правительством блок не мог из-за своего органического неприятия методов насилия, а конституционных прав для смены премьера не имел. Блок бездействовал. За два месяца, последовавшие за роспуском Думы, бюро блока даже ни разу не собиралось.

Между тем курс, взятый правительством Горемыкина, всей «исторической» властью на воссоздание «неограниченного самодержавия», вырисовывался все отчетливее. За два месяца были уволены трое из восьми министров, подписавших 21 августа злополучное письмо к Николаю II, участь оставшихся была предрешена.

Только к концу октября 1915 г. Прогрессивный блок оправился от удара, нанесенного правительством. 25 октября состоялось совещание двух фракций Государственной Думы и Государственного Совета (кадеты и центр) с представителями Военно-промышленного комитета, земского и городского союзов. От блока присутствовали Милюков, Шингарев, Маклаков, Меллер-Закомельский; от общественных организаций — Челноков, Гучков, Г. Е. Львов, Астров. На повестке дня стояли два вопроса: об оценке политического положения в стране и об установлении единой тактической линии в Государственной Думе и вне ее. И именно на этом совещании была подана мысль, ставшая через год руководящей в борьбе буржуазной оппозиции с «исторической» властью. «После всего предыдущего, — заявил Шингарев, — надо делать революцию или дворцовый переворот, а они невозможны или делаются другими». Путь революции был для конституционалистов-депутатов совершенно неприемлем. Это ясно высказал Маклаков: «Поднять забастовки, заставить страну идти путем брожения — мы идет путем, которого боимся». А вот второй путь, путь дворцового переворота, вполне подходил. «Я надеюсь на переворот, на новое 11 марта», — заявил тот же Маклаков, явно намекая на пример убийства императора Павла I. Так началась подготовка к заговору, перевороту, завершившаяся в Пскове 1 марта 1917 г. В ней оказались замешаны, более того, сыграли крупную роль и некоторые руководители Прогрессивного блока, и председатель Думы Родзянко. Но это уже объект другого исследования (о «внедумских методах» и формах борьбы).

Регулярные заседания бюро Прогрессивного блока возобновились 28 октября 1915 г. и продолжились без значительных перерывов до 26 ноября 1915 г. На первом же заседании стал вопрос о том, чем же блок должен заниматься. Члены бюро констатировали, что за два месяца своего существования блок ничем себя не проявил. Появились даже настроения ликвидировать блок или ограничить его деятельность временем думских сессий. Член Государственного Совета Олсуфьев прямо говорил, что «во внепарламентское время блок не обязан действовать».

Вопрос о предстоящем выступлении блока в Думе стал центром внимания во всех заседаниях. Все сошлись в том, что критика правительства отнюдь не должна означать критику монархии. По вопросу о совместной резолюции в Государственной Думе и Государственном Совете все члены Совета прямо заявили, что совместная с Думой резолюция невозможна. И тут же встал вопрос: что же представляет собой блок? Действительное объединение большинства обеих палат или лишь фикцию подобного объединения? После бурного обсуждения была избрана комиссия из 9 человек (6 — от Думы и 3 — от Совета), представившая 5 ноября 1915 г. на обсуждение бюро проект резолюции. Шульгин зачитал проект, в котором патриотические заявления заслонили основные требования блока о создании «правительства доверия» и необходимости длительной непрерывной сессии Думы. Левые предложили вставить в резолюцию требование «ответственного министерства». Это предложение означало коренной пересмотр всей программы блока и не могло не встретить со стороны правого крыла и умеренных, прежде всего — Милюкова, который на вопрос о том, почему кадеты в программе партии ставят вопрос об «ответственном министерстве», а в блоке проводят другую линию, ответил: «Кадеты — партия — одно, кадеты в блоке — другое». Милюков резонно полагал, что формула «министерства, ответственного перед народным представительством» означала «осуществление парламентарного строя, своего рода переворот», на который заведомо не могли пойти ни верховная власть, ни правые части блока. «Я решительно отказывался поддерживать эту формулу», — вспоминал он позже. Милюкова поддерживало большинство бюро на том основании, что если выставить «ответственное министерство», то «тогда блока не будет; надо будет создавать другой. Блок — слишком дорогая и ценная вещь». Левые пригрозили в случае отказа от требования «ответственного министерства» выйти из блока, и Милюков пошел на компромисс, предложив ограничиться декларацией от имени блока, сохраняя за левым крылом право изложения своих требований.

Пока в бюро шли прения по декларации, правительство опубликовало 23 ноября 1915 г. указ о новой отсрочке возобновления думской сессии. Оппозиция лишилась своей всероссийской трибуны.

С начала «нового курса» в последующие 16 месяцев до февраля 1917 г. забурлил какой-то ужасный водоворот смещений, перемещений и интриг. За это время в России сменилось 4 премьер-министра, 5 министров внутренних дел, 4 министра сельского хозяйства и 3 военных министра. В прессе открыто писали, что это был поразительный, нелепый и жалкий спектакль, не имевший аналогов в истории цивилизованных наций.

В слабых руках Горемыкина правительство почти прекратило работу. Министры избегали или просто игнорировали его. Когда он появился в Думе, его встретили продолжительным свистом, не давая ему говорить. Царь, императрица и сам Горемыкин понимали, что так продолжаться не может. «Я ломаю голову над вопросом о преемнике „старика“», — писал Николай жене.

В конечном счете сошлись на кандидатуре Бориса Штюрмера. Возникла парадоксальная ситуация. Дума, опираясь на требования общественности, просит заменить премьера известной личностью, достойной доверия, а императорская семья назначает придворного, обер-гофмейстера, внука австрийского генерала. В разгар смертельной борьбы с кайзеровской Германией во главе правительства ставят немца с сомнительной репутацией, распутинца. Обладая сверхконсервативными горемыкинскими взглядами, но при полном отсутствии мужества и честности «старика», Штюрмер, которому тогда было 67 лет, являлся мрачным продуктом петербургской бюрократии, стяжавшим славу главы «немецкой партии» в столице. Его двоюродный дед, барон Штюрмер, как представитель Австрии находился в охране Наполеона на острове Святой Елены. Сам Штюрмер, сначала придворный церемониймейстер, затем губернатор Ярославской губернии, приобрел повсюду дурную репутацию. «Человек, который оставлял по себе плохую память, какой бы пост он ни занимал», — отмечал Сазонов. «Полное ничтожество», — вздыхал Родзянко. «Фальшивый, двуличный человек», — говорил Коковцов.

Как только появился Штюрмер, французский посол Палеолог нарисовал его обескураживающий портрет: «Он хуже, чем посредственность, третьестепенный интеллект, слабая воля, низкий характер, сомнительная честность, без опыта и идей в государственных делах. Лучшее, что можно сказать о нем, это скорее об его изрядном таланте коварства и лести… Его назначение стало понятным в предположении, что он выбран исключительно как марионетка, другими словами, в расчете на его незначительность и услужливость… Он был тепло рекомендован императрице Распутиным»35.

К удивлению всей России, малоизвестный Штюрмер в феврале 1916 г. неожиданно стал премьер-министром. Дума усмотрела в этом назначении оскорбительное унижение, удар по всей ее деятельности и стремлениям. Не было сомнений, что, когда новый премьер-министр появится перед ней, ее возмущение превзойдет все прежнее, направленное в свое время на Горемыкина.

С отъездом императора в Ставку возросла роль Александры Федоровны, все более решительно вмешивающейся в управление страной, назначения и смещения министров. Затем, войдя во вкус, императрица даже вмешивалась в военно-стратегические дела, подавая советы, где, когда, кому вести наступление или оставаться в обороне, вызывая возмущение начштабверха генерала М. В. Алексеева.

Горемыкин советовал императору назначить премьером Крыжановского, как опытного и волевого деятеля, с успехом руководившего Министерством внутренних дел при премьере Столыпине. Кандидатуру Крыжановского приняла бы и Дума, ведь он был известным правоведом, автором текстов Основных конституционных актов периода «думской монархии». Но, по-видимому, именно это обстоятельство настораживало императора, к тому времени уже разочарованного в «конституционном эксперименте». Отводя кандидатуру «тонкого и глубокого законоведа», царь остановился на личности прямо противоположной, известной своими выпадами против Думы с трибуны Государственного Совета. И это был воистину роковой выбор.

Примечания

1 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. Заседание 26 июля 1914 г. СПб., 1914. С. 8.

2 Там же. С. 18.

3 Там же. С. 25.

4 Там же. 2-я сессия. Ч. 4. С. 378.

5 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 163.

6 Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. Ч. 4. С. 605.

7 Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. Т. 17. М., 1993. С. 82.

8 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 164. В те дни обсуждался вопрос о роспуске Думы до окончания войны, по примеру Австро-Венгрии.

9 См.: Фракция народной свободы. Военные сессии. 26 июля 1914 г. — 3 сентября 1915. Пг., 1916. Ч. 1/2. Отчет фракции. С. 10. См. также: Милюков П. Н. Указ. соч. С. 164.

10 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 165.

11 Там же. С. 166.

12 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 84.

13 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 166–167.

14 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 88.

15 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 3-я сессия. С. 3–10. См. также: Родзянко М. В. Указ. соч. С. 86.

16 Там же. С. 36, 50, 62.

17 Там же. С. 150.

18 Новое время. 1915. 29 января. См. также: Родзянко М. В. Указ. соч. С. 88.

19 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 3-я сессия. С. 45–47.

20 Речь. 1915. 28 января.

21 Фракция народной свободы. Военные сессии. Ч. 1/2. С. 10–17.

22 Там же. С. 17–22.

23 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 4-я сессия. С. 7.

24 Там же.

25 Там же. С. 65–69, 72.

26 Там же. С. 115, 130, 190.

27 Там же. С. 90.

28 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 175. Фактически же Милюков уже летом 1915 г. взял курс на свержение «исторической» власти, используя военные неудачи для изоляции и дискредитации Николая II. Но до удобного момента он скрывал эти замыслы.

29 Кабинет доверия формировался премьером с учетом мнения Думы. Ответственное правительство создавалось самой Думой по парламентским образцам.

30 Палеолог М. Царская Россия во время Мировой войны. М., 1991. С. 82.

31 Фракция народной свободы. Военные сессии. С. 29–34; Шульгин В. В. Дни. Л., 1925. С. 51; Яхонтов А. Н. Тяжелые дни // Архив русской революции. Т. 18. С. 114–122.

32 Шульгин В. В. Указ. соч. С. 51.

33 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 4-я сессия. С. 1062–1074.

34 Отрезвляющее воздействие на оппозицию произвела стабилизация фронта. В исходе августа генерал Алексеев разгромил на Березине немецкие конные дивизии и у Молодечна. Минск был спасен, а фронт стабилизирован.

35 Палеолог М. Указ. соч. С. 164, 204 и др.

Визит императора в Думу

Приуроченная к первой годовщине Великой войны четвертая сессия Четвертой Думы, открывшая заседание 19 июля 1915 г., была прервана императором 3 сентября. После долгой борьбы правительство уступило и согласилось ускорить возобновление работы прерванной сессии, перенеся срок с октября на февраль. Формально это было продолжением четвертой сессии, но фактически это была уже другая сессия, полугодичный перерыв трудно зачесть за каникулы. К тому же серьезно изменилась и ситуация в стране, Думе, правительстве. Сессия, как и предполагалось, открылась 9 февраля 1916 г. и продолжалась по 20 июня с перерывом — на Пасху каникулы были с 5 апреля по 16 мая. Это была самая длинная сессия Думы.

Незадолго до возобновления занятий Думы, 20 января 1916 г., император заменил премьера Горемыкина Штюрмером. Кандидатура Крыжановского была отклонена царем. Возникшую ситуацию 28 января обсудило бюро Прогрессивного блока и приняло решение, что скандалить нельзя, по отношению к новому премьеру занять позицию холодной сдержанности. Если правительство протянет руку, «будем совместно работать», как предложил Милюков^1.

Словом, если новый премьер пожелает сотрудничать с Думой, надлежит это принять. Не прошло предложение лидера прогрессистов Ефремова не принимать сотрудничества, пока не будет образовано «Министерство общественного доверия», ибо назначение Штюрмера ничего не меняет. Большинство виднейших членов блока (Милюков, Маклаков, Шульгин, Ковалевский, Меллер-Закомельский) считали, что изменения правительственного курса все же возможны, что надобно выждать, проверить, что изображать неприступных богов нельзя, да и невыгодно. Для такого решения был резон. К этому времени срок возобновления заседаний Думы был уже обнародован, царь подписал 21 января указ об открытии Думы на 8 февраля. И в этот же день произошло важное неофициальное свидание руководства Министерства внутренних дел в лице Хвостова и Волконского, оба ранее были депутатами Думы, с Милюковым.

Министр Хвостов прямо потребовал гарантий, что в Думе не поднимут вопроса о Распутине, прибавив, что без этого заверения Дума не будет созвана. Министр говорил от имени царской четы («там» считают этот вопрос главным). Сошлись на том, что Штюрмер избежит открытой конфронтации с блоком, в декларации признает право Думы на законодательную инициативу и внесет в Думу законопроект о волостном земстве в качестве аванса подтверждения нового курса на сотрудничество. «Я одобрил это», — свидетельствует Милюков.

Волконский уже после встречи по дороге говорил Милюкову, что, по его мнению, теперь такой случай, который никогда еще не представлялся, чтобы насадить в Думе правильные отношения с правительством. Это очень характерно для позиции князя, не только товарища министра внутренних дел, но и старого земца, видного думского деятеля, но было ли это выражением позиции всего правительства, нового премьера — это еще вопрос. И как показал дальнейший ход событий, пойти по дороге сотрудничества Штюрмер не мог, да и не желал.

В этих конфиденциальных встречах при постоянных экивоках в сторону царской четы было заметно интриганство. Штюрмер заверял царицу, что не допустит в Думе даже упоминаний о Распутине, чем, собственно, и обеспечил ее поддержку, зная заранее, что сделать этого он будет не в состоянии. Милюков, от имени думского большинства, обещал поддержку новому премьеру, фактически снимая этим вопрос о создании Кабинета общественного доверия. Подобные маневры производились на зыбкой почве. Не случайно в мемуарах Милюков признает, что считал угрозы Хвостова не созывать Думу, если не решится вопрос о «старце», фальшивкой. Но это был «блеф, а не ультиматум»2.

Было ли желание у конфликтующих сторон достигнуть сотрудничества, найти какое-то компромиссное решение во имя воссоздания «священного единения» для обеспечения победы над вторгшимся врагом? Эта главная тенденция прокладывала дорогу себе в борьбе со всякого рода наслоениями, вроде раздутой прессой проблемы «старца», но не они были главными. Как недурно выразился орган Рябушинского: «Стране сейчас все равно, как они будут „столковываться“. Но Россия хочет, чтобы они столковались»3.

И кадетская «Речь» писала, что примирительная политика более соответствует моменту^4. И Меньшиков поддерживал Штюрмера, заявляя, что не следует придавать чрезмерного значения его немецкой фамилии, что по матери он Рюрикович, потомок святой Марии Кашинской, а следовательно, более русский, чем многие завзятые либералы^5.

Эти публичные заявления свидетельствовали о том, что с назначением Штюрмера связывали определенные надежды достаточно широкие круги, представленные в прессе «правым» Меньшиковым с одного фланга и левыми прогрессистами — с другого, а это ведь силы, объединенные в Прогрессивном блоке. Насколько же были реальными эти упования? Как развернулись события в Думе?

Заседания Думы возобновились 9 февраля 1916 г. Накануне стало известно, вспоминает Милюков, что царь предполагает лично посетить Думу. Далее он комментирует: «Это, очевидно, было средством повлиять на Думу, и она исходила от придворной камарильи, клики Распутина». Мемуарист приводит хвастливые слова, якобы сказанные Распутиным, что император спрашивал у «старца» совета — как быть с Государственной Думой. «Я его пошлю самого в Думу, пусть посидит, откроет, и никто ничего не посмеет сказать»6. Это хвастовство по известным причинам приняли за чистую монету, оно давно закрепилось в литературе, но является явным преувеличением, удобным для мемуариста. Многочисленные факты, частично приведенные и нами выше, говорят о другом, а именно: искренним желанием императора было найти взаимопонимание с Думой, с общественностью для сохранения единства народа во имя победы. Ради этого он удалял неприемлемых для Думы министров, даже лично близких ему. Что же касается влияния «старца», то, похоже, император, следуя своей обычной практике, слышал лишь те его советы, которые совпадали с его собственными решениями. И на этом закончим обсуждение вопроса о всесилии распутинской клики.

Императорский визит в Думу состоялся 9 февраля. Это был первый его визит, оказавшийся и последним за все время существования Думы.

Процедура «энтузиазма» была, разумеется, соблюдена, вспоминает с иронией Милюков. «Перед входом в залу заседаний в Колонном зале Таврического дворца было импровизировано молебствие, царя окружили депутаты, я стоял далеко от густого ядра и не слышал небольшой речи, произнесенной царем; говорили, что она была бесцветная, но благожелательная. Затем Родзянко, уведомленный за час до посещения, провел Николая II в зал заседаний, и публика с хор присоединилась к овации, он показал царю другие помещения Думы, причем царь делал незначительные по содержанию замечания. В круглой зале были собраны члены конвента, и Родзянко представил их Николаю II. Посещение царя ровно ничего не изменило», — утверждает Милюков^7.

Есть свидетельство Родзянко, что именно ему принадлежит счастливая мысль уговорить императора посетить Думу, развеять слухи о ее роспуске, что эта мысль была передана императору по просьбе Родзянко давним личным другом царя, старым идеалистом и патриотом, которого царь давно знал, любил, допускал к себе. Этот маневр полностью удался, и 9 февраля, за полчаса до открытия Думы, Родзянко был об этом извещен Штюрмером. «Решено было как можно торжественнее обставить этот важный для Думы день, было сообщено послам союзных держав, их пригласили на торжественное молебствие. В городе эта весть быстро разнеслась из уст в уста, передавали с радостными лицами: „Царь в Думе. Слава Богу, теперь все изменится к лучшему“. Публики на хорах набралось столько, как никогда. Депутаты были все в сборе. В Екатерининском зале собрались представители союзных держав, члены Госсовета и сенаторы. Председатель со своими товарищами и с Советом старейшин встретили государя на крыльце. Государь прошел в зал под неумолкаемые крики „ура!“ и приложился к кресту. Он был очень бледен, и от волнения у него дрожали руки. Начался молебен. Хор пел великолепно, все было торжественно и проникновенно. „Спаси, Господи, люди твоя“ пели депутаты, даже публика на хорах. Вся эта обстановка успокоительно подействовала на государя, и его волнение сменилось довольным выражением лица. Во время провозглашения вечной памяти всем на поле брани живот свой положивших государь встал на колени, а за ним опустилась и вся Дума».

В свете этого описания видна вся пристрастность свидетельства Милюкова. В «бесцветной» речи император прежде всего заявил, что счастлив и рад встрече с народными представителями, и призвал депутатов выполнить свой долг перед Родиной, отметил важность совместной с правительством работы депутатов, призвав последних весь свой опыт, все свое знание местных условий и всю свою горячую любовь к нашему отечеству посвятить этому патриотическому служению^8.

И Родзянко вспоминает, что речь царя, «сказанная спокойно, внятно и громко, произвела хорошее впечатление, и громовое „ура“ было ответом на царские милостивые слова». Присутствующие пропели гимн^9.

В ответной речи Родзянко, в тон императору, воскликнул: «Какая радость нам, какое счастье — наш русский царь здесь, среди нас». Обе речи были встречены, как гласит стенографический отчет Думы, «долго не смолкавшими криками „ура“»10. Родзянко благодарил затем (разумеется, не в речи) императора за высокую награду, коей был удостоен, — Аннинскую звезду первой степени, которой традиционно отмечались гражданские лица за особо крупные заслуги (например, Н. М. Карамзин за свою «Историю», А. С. Грибоедов — за Туркманчайский мирный трактат и т. п.).

Родзянко утверждает, что во время визита он успел сказать царю перед обменом речами: «Воспользуйтесь этим светлым моментом, ваше величество, и объявите здесь же, что даете ответственное министерство», на что государь кратко ответил: «Об этом я подумаю». Такое обращение, замечает С. С. Ольденбург, было по обстановке просто неуместно. Но дело, конечно, не в обстановке. Пойти на этот шаг означало для Николая окончание его власти, триумф ограниченного парламентаризма^11.

Визит императора шел к концу. «Приветливо поговорив с чинами канцелярии, окруженный толпой депутатов, он направился к выходу. Перед отъездом государь, — свидетельствует Родзянко, — несколько раз благодарил депутатов за прием и, обратившись ко мне, сказал: „Мне было очень приятно. Этот день я никогда не забуду“. Все высыпали к подъезду, и царский автомобиль отъехал при громовом „ура“». В тот же день царь посетил Государственный Совет, «где все прошло холодно, без торжественности и подъема, контраст с приемом в Думе всех поразил»12.

Императорский визит обратил внимание прессы как отечественной, так и зарубежной. Английский король и парламент прислали соответственно в Зимний и Таврический дворцы приветственные телеграммы, расценивая визит как выражение единения царя с народом.

Оппозиционная «Речь» писала в своей передовой: «Открытие сессии ознаменовалось событием высокой политической важности, посещением Госдумы государем императором». Официоз кадетов утверждал, что визит — это сильный удар по тем, кто отрицает наличие конституции в России: «Защитники старого абсолютизма вчера лишились одного из своих аргументов, казавшегося особенно сильным». Слухам о роспуске Думы и даже ее совершенном упразднении был действительно нанесен удар. Утверждать после торжественной встречи царя с депутатами, что между ними царит взаимное недоброжелательство, было трудно. Объективно визит способствовал укреплению правовых конституционных начал. Родзянко отмечает, что визит был встречен императрицей недоброжелательно: «Она резко говорила против», возможно по наущению^13. Если это так, то говорить о каких-либо заслугах «старца» нет никаких оснований.

Похоже все же, что император посетил Думу в соответствии его понимания момента и задач государственной важности, и отнюдь не по подсказке «темных сил», а вопреки им. Если кто и льстил себя надеждой, что появление Штюрмера в Думе в свите императора позволит ему сразу высоко поставить себя перед депутатами, то эти расчеты строились на песке. Государь отъехал, премьер остался, и все сразу встало по своим местам, и резким контрастом проникновенности, торжественности встречи с императором прозвучала декларация Штюрмера и особенно ее оценки большинством депутатов.

«Появление нового премьера произвело впечатление полного провала, — вспоминает Милюков. — Слабым голосом, который не мог овладеть даже спокойной и молчаливой аудиторией (тем паче такой бурливой, как в Думе), Штюрмер прочел по тетрадке свою вступительную речь. В ней было категорически заявлено о незыблемости исторических уставов, на которых росло и развивалось русское государство, и этого было достаточно. Перед нами был новый вариант Горемыкина»14.

Последнее, по-видимому, не совсем точно. Штюрмеру была отведена несколько иная роль, да и сам Милюков признает, что новый премьер «не сразу отказался от сговора с Думой»15.

Более детален, более точен М. В. Родзянко: «Декларация Штюрмера произвела удручающее впечатление: произнес он ее невнятно <…>, она разочаровала. В длинных путаных фразах ничего не было сказано о намерениях правительства. Сошел он с кафедры при гробовой тишине. С первых же шагов Штюрмер предстал как полное ничтожество и вызвал к себе насмешливое отношение, выразившееся в яркой речи Пуришкевича. Он тогда пустил свое крылатое слово „чехарда министров“, назвал Штюрмера „Кивач красноречия“ (Кивач — название известного водопада. — А. С.) и сравнил его с героем „Мертвых душ“ Чичиковым, который, посетив всех уважаемых в городе лиц, долго сидел в бричке, раздумывая, к кому бы еще заехать. Это сравнение было очень удачным, так как Штюрмер все разъезжал по разным министерствам и говорил речи»16.

Эта в целом верная, образная характеристика обсуждения декларации премьера дополняется некоторыми существенными данными по официальной стенограмме.

Декларация премьера не означала ни конфронтации с Думой, или, точнее, Прогрессивным блоком, ни отказа от реформ; просто он не отводил этим вопросам первостепенного значения. Исторически выработанные основы государственности — это не самовластие, как пытался изобразить Милюков, а думская монархия. Это признание Думы и сотрудничество с нею, но в условиях войны главное, по Штюрмеру, это обеспечение победы. Отсюда первостепенная задача — борьба с немецким засильем и продовольственное дело. Но, идя навстречу Думе, правительство поручило министру внутренних дел разработать в кратчайшие сроки и внести без промедления в Думу три законопроекта, возникшие по думской инициативе, а именно: о волостном земстве, о введении земства в Сибири и о реформе городового положения. Это было уже существенно. И это был, конечно же, не «новый Горемыкин», прославившийся неуважением к Думе^17.

Как же реагировала Дума, ее большинство (теперь «прогрессивное») на декларацию премьера? Как уже указывалось, позиция блока была выработана на заседаниях его бюро на рубеже 1915–1916 гг. В соответствии с этими решениями от имени шести фракций, вошедших в блок, депутат Шидловский (председатель бюро блока) заявил, что неумелые действия исполнительной власти привели к расстройству экономики, разрушению транспорта, дороговизне, острому недостатку продовольствия, к росту лихоимства, взяточничеству, коррупции и т. д. Власть не пользуется доверием страны, и выход один — создание правительства общественного доверия из лиц, готовых решительно изменить способы управления и работать в полном согласии с Думой^18.

Лидер крайне правых Левашов, сменивший прогрессиста на трибуне, подверг тезис о правительстве доверия резкой критике, заявив, что это противоречит Основным законам, а с учетом военной угрозы подобные требования «просто преступны», надо Думе всецело заняться лишь теми законопроектами, которые напрямую связаны с войной. Одним словом, призыв «Все для фронта» надо применить и к Думе, ко всему законотворчеству.

Против этого открыто возражать было трудно, да напрямую прогрессисты с подобными призывами и не спорили. Они ведь тоже были государственники, патриоты и легитимисты, по крайней мере, хотели таковыми выглядеть в глазах публики. В речах других правых депутатов мысль Левашова о законотворчестве для фронта нашла свое развитие. Н. Марков-второй ударил в самое уязвимое место прогрессистов, упрекнув их в увлечении риторикой: «Поболтаете и на том успокоитесь», добавив, что среди них есть хорошие ораторы, но нет «дельных работников… Где ваши спасители? Их нет среди вас». Оратор назвал Прогрессивный блок, этот союз шести разнородных фракций, искусственной комбинацией, которая лишена внутреннего единства, «химически не соединена» и распадается при первом толчке. Надобно сосредоточить внимание на трех главных проблемах — борьбе с немцами, тайными пособниками, немецким засильем, дороговизной и взяточничеством^19.

Яркую речь произнес от имени оппонентов Прогрессивного блока В. М. Пуришкевич, признавший в критических речах своих политических противников, от Милюкова до Чхеидзе, много правды, много святой истины, ибо несомненно, что «нужно обновить наш государственный организм. Нужно и ряд реформ, но еще более необходимо ликвидировать засилье темных сил, без чего никакие реформы невозможны. Высшие государственные мужи и церковные иерархи окружены темными дельцами, вроде банкиров Рубинштейна, Манусе и тому подобного отребья. Разве нормальна, — воскликнул трибун, — та министерская чехарда, свидетелями которой мы являемся?» Оратор поддержал предложение о концентрации внимания на законах, связанных с войной: «Теперь все должно быть отдано победе». И даже уничтожение темных подпольных сил он готов был отложить до окончания войны^20.

Виднейшие прогрессисты, одновременно входившие в руководство Военно-промышленных комитетов, А. И. Коновалов, Н. В. Некрасов, М. В. Родзянко, взяли под защиту эти организации. Лидер прогрессистов Ефремов отстаивал требование о создании «ответственного правительства», заявив, что для этого не обязательно менять Основные законы, вполне достаточно заявления Совмина, что он будет управлять державой, опираясь на Думу, прислушиваясь к ней, и готов сложить полномочия по ее требованию. А еще лучше, если подобное заявление будет исходить от государя^21.

Милюков, защищая декларацию блока, сострил, что пока нет Кабинета общественного доверия, но есть министерства доверия Союза русского народа. Концовка его выступления была неопределенной: «Мы не решаемся больше обращаться к государственной мудрости власти, накануне решающих событий я проникнут большой тревогой и схожу с кафедры без ответа и без надежды получить его от теперешнего кабинета». Как показал ход событий, Милюков сознательно темнил.

Прения по правительственной декларации завершились 12 февраля. Никакой формулы перехода принято не было, и, следовательно, Дума от общей оценки правительственного курса воздержалась.

16 февраля Дума начала обсуждение бюджета. Второй год бюджет был военным и не подлежал по закону рассмотрению Думы. Ассигнования на войну, все военно-морские дела, равно как и внешнеполитические, были целиком в ведении монарха. Дума обсуждала и принимала сметы только по гражданским министерствам, а это были лишь ломтики от громадного военного пирога! По традиции обсуждение бюджета, особенно сметы Министерства внутренних дел, превращалось в критику внутренней политики правительства, но в этом году критика была бы признана поступком непатриотичным, и крупнейшие фракции договорились вопрос об отклонении министерских смет не ставить. В этих условиях общая дискуссия по бюджету приобретала формальный характер. Повторился в общем уже сложившийся обряд, события развивались по обкатанному за десять лет сценарию. Вновь прения открыл длиннейшей речью кадетский специалист по бюджету Шингарев; в этом году он был лишен возможности, как ранее, говорить о милитаризации бюджета, о мизерных ассигнованиях на культуру и просвещение, но указал, что в создавшихся условиях, когда львиная доля ассигнований была забронирована, думскому контролю не подлежала, бюджет низведен до «случайного канцелярского списка» и напомнил слова графа М. М. Сперанского, что такой бюджет «не что иное, как пустой обряд», ничтожный в общем ходе государственных дел^22.

Этот пустой обряд тем не менее Шингарев отслужил, что дало правому златоусту Н. Маркову, его вечному оппоненту, ехидно заметить, что установился обычай: вот уже восьмой год после министра финансов появляется Андрей Иванович (Шингарев) — сперва министр, потом антиминистр, министр говорит: все прекрасно, антиминистр говорит, что все скверно, выводы же их почти одинаковы. Министр говорит, мы победим, потому что все хорошо, антиминистр, доказывая, что все плохо, скверно… кончает — но мы все-таки победим^23. Концовки речей Шингарева были действительно таковыми.

Формула перехода к постатейному обсуждению бюджета, предложенная Прогрессивным блоком, в самой общей форме упоминала о необходимости власти, опирающейся на народное доверие, о реформах Думы, о намеченном «широком изменении» управления, высказывалось пожелание о составлении «широкого финансовоэкономического плана» развития народного хозяйства. Это важное положение об усилении государственного руководства экономикой, о введении пятилетних планов развития страны выдвигалось, а частично и начало осуществляться еще в довоенное время, с 1912 г. Война оборвала этот курс. В программе Прогрессивного блока планирование экономики было важнейшим положением, и не случайно защиту планирования включили в формулу перехода. Стоит задуматься над этим. Дума выступала за принцип планового развития экономики по пятилеткам. Уже в совсем иной исторической ситуации эти планы обрели жизненное воплощение. В программе Прогрессивного блока планирование экономики было важнейшим положением, и не эта формула была принята Думой. Одобрив план «пятилеток», Дума перешла к постатейному обсуждению Государственной росписи доходов и расходов. Против высказались социал-демократы и трудовики. Признаться, их позицию объяснить трудно, ведь речь шла в данном случае о сметах гражданских министерств и ведомств — на школы, больницы и пр.24 Это было парадоксально, что социалисты выступали против одобрения составленных правительством планов «пятилеток» только по той причине, что они исходили от «царского правительства».

Переход к постатейному обсуждению вновь грозил обернуться неприятностями для царской семьи при обсуждении смет Святейшего синода. Уже несколько раз в Думе использовали обсуждение этой сметы для разоблачения распутинщины. И на этот раз все могло повториться вновь, несмотря на предварительный уговор Штюрмера с Родзянко — а именно: молчание в Думе о «старце» в обмен за реформы. Эта договоренность уже нарушалась — Шингарев в общей дискуссии о бюджете говорил о поругании лучших иерархов церкви, и о «темных силах» говорил и Пуришкевич.

В этих условиях Родзянко сделал обдуманный и верный маневр. Для избежания обличений в Думе он испросил и получил у императора аудиенцию и на ней в Царском Селе 27 февраля заявил, что распутинщина подтачивает доверие к верховной власти и может пагубно отразиться на судьбах династии. Он привел усиленно муссируемые в печати слухи, что «старец» активно участвует в министерских интригах, подорвавших исполнительную власть: «Нет сильной системы, повсюду злоупотребления, с народом не считаются, всякому терпению бывает предел». (Именно эти энергичные формулировки приводит спикер Думы в мемуарах, все мы, грешные, задним умом крепки.) Речь Родзянко была, конечно, далеко не такой категоричной, но суть была та же. Он акцентировал внимание на своей тревоге за судьбу династии, наследника, будущее державы, что не могло не тревожить ум и сердце императора. Всякий раз, когда Николаю II говорили о «старце», он молчал, а в данном случае просто перевел разговор на военные темы. Доводы спикера, похоже, все же возымели действие, Распутина выслали в Тобольск, на родину, а Сухомлинова царь разрешил предать суду. С такими козырями в руках Родзянко мог вести разговор в Думе с лидерами фракций^25.

На следующий день после августейшей аудиенции Родзянко собрал у себя на квартире руководителей фракций Прогрессивного блока и сообщил им о свидании с царем. Спикер передал требование Николая II, чтобы в ходе прений по смете Священного синода депутаты не касались запретной темы «о безответственных влияниях» и в случае нарушения табу председатель своею властью прекращал бы обличения как сплетни, которые не имеют оснований. После этого председатель от своего имени попросил руководителей фракций употребить все свое влияние, чтобы не допустить нежелательных выступлений. Он просил также прогрессистов помочь ему в пресечении возможных эксцессов^26.

Принятые Родзянко меры дали свои результаты, и на двух заседаниях при обсуждении синодальных смет табу не было, в общем, нарушено, не было и «эксцессов», даже со стороны трудовиков и социал-демократов. Блок предложил обтекаемую формулу перехода; в ней говорилось о желательности переустройства православной церкви на началах соборности и прекращения административного вмешательства в церковные дела, отказа от этой «вредной практики» и от привычек смотреть на церковь как «на орудие внутренней политики»27.

После завершения обсуждения синодальной сметы заседание 30 марта было посвящено обсуждению реформ. Дума признала желательными реформы, предложенные Прогрессивным блоком согласно программе последнего. Обсуждение этой «желательности» шло по накатанной колее. Вначале выступал депутат от имени инициаторов думской законодательной инициативы, обосновывая необходимость данного «законодательного предположения». Его поддерживали двое-трое коллег, затем слово брал представитель соответствующего министерства, который выражал одобрение думской инициативы и согласие ведомства взять на себя подготовку соответствующего законопроекта. Заявление сановника Дума встречала возгласами одобрения, но одновременно принимала решение о самостоятельной подготовке своего проекта закона в соответствующей комиссии, то есть высказывала недоверие в искренности правительства. Впрочем, это не нарушало внешнее дружелюбие двух ветвей власти.

В течение одного заседания были признаны «желательными» и законодательные предложения о волостном земстве, о реформе городового положения 11 июня 1892 г. (явно уже устаревшего), о введении земских учреждений в Сибири, на Дону, на Тереке, в Архангельской губернии, об устройстве местного самоуправления в казачьих землях. Несколько позже, 17 марта, к этому добавилось одобрение проекта о введении земства в Закавказье. Нетрудно увидеть, что перечень «желательных» проектов в общем совпадает с перечнем Штюрмера, сделанным в декларации, иными словами, правительство подчеркнуло свое намерение соблюдать предварительное соглашение с руководством Думы и блока, правила парламентской учтивости. Это решение, в случае реализации, означало бы возвращение к плану Столыпина о превращении земств в подлинно народные всероссийские органы власти, организовывающие местное управление вплоть до волости. Увы, этого не произошло. Штюрмера хватило ненадолго, но это уже иной вопрос. Характерно другое, ведь законопроекты, подготовленные Четвертой Думой, вовсе не были новы, они шли уже по второму кругу, ибо были приняты Третьей Думой, но отвергнуты Госсоветом и теперь вновь ставились на обсуждение и опять в порядке думской законодательной инициативы, поддерживаемой правительством Столыпина, похоже, в министерствах не забыли.

Именно об этом напомнил депутат-октябрист и прогрессист В. И. Стемпковский, докладывая на пленуме законопроект о волостном земстве. Как он выразился, новый проект означает воспроизведение «слово в слово, буква в букву» закона, принятого Третьей Думой (возник по инициативе кабинета Столыпина). Оратор напомнил, что закон был отклонен Госсоветом с перевесом всего в несколько голосов. Правительство поддержало проект и согласилось доработать документ и внести его без промедления в Думу, докладчик призвал готовить в комиссии свой проект закона, чтобы скорее провести его в жизнь. На том и порешили^28.

Аналогично обсуждались и другие предложения, причем попытка правых (Маркова и др.) депутатов отклонить эти реформы, ибо, мол, «во время войны нелепо заниматься таким вздором», энергично была оспорена товарищем министра внутренних дел князем Волконским (в прошлом — товарищ председателя Третьей Думы), заявившим, под аплодисменты депутатов, что его ведомство считает необходимым принятие таких законов, как волостное земство, именно потому, что идет Отечественная война^29.

Не подлежит сомнению, что обсуждение законодательных инициатив на заседании 30 марта, как раз перед обсуждением сметы Министерства внутренних дел, было сделано с целью предупредить, свести на нет критику внутренней политики правительства. Инициаторы, режиссеры этого акта своей цели в общем достигли, резкой критики на сей раз не было, как отсутствовала и четкость в выдвижении альтернативы.

Из достаточно бесцветных прений привычных ораторов, многократно провозглашенных ими упреков и замечаний следует выделить несколько характерных эпизодов, привлекших общественное внимание. Дело в том, что прения по смете совпали с внезапной отставкой 3 марта министра внутренних дел Хвостова, что делало критику безадресной.

Хвостов, в прошлом видный депутат Думы, слыл ставленником «камарильи». О его темных связях в обществе сплетничали долго и нудно. Ходили слухи, что Хвостов метит в премьеры и, являясь шефом охранки, вознамерился прибегнуть к силе, готовит убийство Распутина. От всей этой истории разило авантюрой, уголовщиной, эти сомнительные тайны мадридского двора стали достоянием прессы. Но дело тут не в сочинительстве бульварных романов, а в поведении депутатов Думы от оппозиции, которые решили не упустить свой шанс. Лучшие ораторы от кадетов, во главе с Милюковым, заговорили с трибуны о «бульварном романе с приключениями». В этих «надгробных словах по Хвостову» ничего нового не содержалось, все опять завертелось вокруг «темных сил».

Эту сторону дела удачно обыграл социал-демократ А. И. Чхеидзе, призвавший кадетов перейти наконец от слов к делу, понимая под делом отклонение если не бюджета в целом, то хотя бы смет на охранку, тюрьмы и каторгу. Но, увлекшись, грузинский Цицерон сам попался в сети, ловко и вовремя наброшенные жертвами его обличений. Когда оратор бросил кадетам: вы опоздали с исполнением долга, который лежит на вас, Милюков парировал с места: «А на вас?» — «Совершенно верно», — продолжил по инерции оратор, уже не владевший ситуацией. Но этим промахи не закончились. Когда оратор заявил, что «власть не может защитить страну, власть провоцирует революцию, надо готовиться к ней», Марков бросил в упор: «А вы еще не готовы?» Совершенно растерявшись, грузин подтвердил: «Мы не готовы». Последующее уже не воспринималось, брошенный оратором клич к свободе утонул в гуле голосов…30 вызвав гомерический хохот.

Парадоксальная ситуация имела и эффектную концовку. Милюков, выступая после грузина, полемизируя с ним, заявил, что революция на пороге и альтернативы ей нет, пока. Позиция оратора была противоречива: он признавал трудное, безвыходное положение страны и одновременно заявлял, что пагубно поддерживать правительство. Надежных средств для изменения политики не было ни у царя, ни у оппозиции, так как, осуждая и левых, и правых, лидер кадетов конкретных мер по выходу из кризиса не называл. По-своему был прав его оппонент, который, отвечая Милюкову, сказал: «Я вас звал не к революционной, а к парламентской борьбе», и добавил, что нельзя вотировать смету Министерства внутренних дел этой власти. Чхеидзе не был поддержан. Прогрессивный блок предложил свою формулу перехода. Формула лишь констатировала многократно уже повторявшиеся фразы, что власть «держится старой политики», действует, как говорится, без руля и без ветрил, из-за «отсутствия руководящих идей», что растет дороговизна, нет борьбы с «немецким засильем», что идет сокращение посевных площадей, что налицо расстройство в снабжении населения продовольствием.

Эти последние строки резолюции несли отзвук общественной тревоги. Впервые проблема продовольствия ставилась как общенациональная, первостепенная. Далее формула напоминала о желательности реформ, указанных в соглашении шести партий, то есть Прогрессивного блока^31.

Эта формула была принята, смета по МВД была утверждена, затем были утверждены сметы других ведомств, практически беспрепятственно. Обсуждение бюджета было закончено 26 марта на 49-м заседании. До пасхальных каникул, начавшихся 4 апреля, оставалось три заседания. Каникулы завершились 18 мая.

4-я сессия закончилась 20 июня. Месяц после весенних вакаций (13 заседаний) и три заседания, оставшиеся после бюджетных прений, можно было посвятить полностью законотворческой работе. Формально так и было, но обсуждалась преимущественно «вермишель». Дума отвлекалась от первостепенных проблем, а, с другой стороны, мелочовка, возведенная в высокий ранг закона, размывала само понятие последнего, что снижало авторитет высшего государственного нормативного акта.

За две первые сессии Дума одобрила около 2 тысяч «вермишельных» законопроектов. В этом отношении традиция, возникшая еще при Первой Думе, почти анекдотическое вотирование «прачечной и котельной в университете», продолжалась. В качестве примера «вермишельного» потока можно назвать вотирование актов: об увеличении в 1916 г. кредита, отпускаемого на канцелярские и хозяйственные расходы, об отпуске средств из государственного казначейства с 1916 г. пособия Петроградскому братству во имя Царицы Небесной и об утверждении произведенного по сей предмет в 1915 г. расхода. Пособия благотворительным братствам бесспорны, но нужны ли специальные парламентские решения по ним в каждом отдельном случае? Но у этих узких «законников», высмеянных либерально-демократической прессой, была и другая сторона, обойденная тогда вниманием. Дума пресекала внебюджетное растранжиривание народных средств, сдерживала рублем разбухание бюрократии.

В это же время Думе не хватало времени для обсуждения целого пакета весьма важных законов, связанных с укреплением основ национальной жизни. 31 мая на 50-м заседании Дума начала обсуждение законопроекта с весьма обязующим названием: «О крестьянском равноправии». По существу, речь шла об утверждении, точнее, думском согласии на закон, давно уже введенный в практику еще Столыпиным по статье 87 Основных законов. 5 октября 1906 г. он был внесен премьером во Вторую Думу, но попал в повестку дня лишь через десятилетие после своего появления. Сей младенец успел стать отроком. Закон назывался, как при Столыпине: «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц бывших податных сословий»… Название несколько неуклюже и во второй части весьма неточно, ибо «бывшие податные сословия» таковыми по-прежнему оставались, неся на себе все налоговое бремя. Перед пленарным слушанием в Думе закон обсуждался в судебной комиссии Думы, которая внесла в него некоторые поправки, не изменившие его сути, его основных положений. Докладчик этой комиссии на общем, пленарном заседании, В. А. Маклаков, отмеченный в свое время Столыпиным как вдумчивый юрист, подчеркнул огромную значимость проблемы, законом поставленную: «У нас один лозунг — это новый лозунг новой России — полное уравнение крестьян с другими сословиями… только Государственная Дума, как из народа вышедшая, должна иметь мужество решить крестьянский вопрос до конца»32. Конечно, обсуждавшийся проект полного равноправия не нес. Это особенно отмечалось в прениях. Одними, справа, с удовлетворением, другим, слева, с неодобрением. Представитель правительства, товарищ министра внутренних дел граф А. А. Бобринский (крупный землевладелец, лидер Совета объединенного дворянства, депутат Третьей Думы), с удовлетворением заявил, что исправления, внесенные думской комиссией, «встречают со стороны правительства в общем полное сочувствие, а имеющиеся замечания несущественны и будут учтены при постатейном обсуждении».

В законопроекте действительно шла речь об отмене только некоторых ограничений крестьянских прав, при сохранении сословного неравенства, которое связывалось и с сохранением налогового бремени. Закон, как отметил Бобринский, «об уничтожении сословий ни слова не говорит». Это во-первых, а во-вторых, подчеркнул оратор, «я категорически заявляю, что правительство в настоящее время не имеет в виду заниматься каким-либо упразднением сословий в России»33.

Это была точная оценка ситуации, и в этой декларации констатировалось главное — нерушимость сословного неравенства, сохранение которого лишало смысла все громкие фразы о гражданских правах, конституционных началах, правовом государстве, торжестве законности и прочее. Тем самым признавалось, что правового государства в России не предвидится.

Законопроект способствовал созданию условий для постепенного изживания сословного строя. Он подводил правовую основу под правительственное решение, действовавшее «де-факто» уже десятилетие. Его нужно рассматривать в связи с волостным земством и другими законопроектами, расширявшими гражданские права крестьянства. Главное было вывести крестьянское самоуправление из-под власти земских начальников — как судебных, так и административных. Так это замышлялось Столыпиным, но затем было отодвинуто на задний план, погребено в думских и госсоветовских комиссиях — этих могильниках законов. Поэтому рассмотрение этого проекта, равно как и других вышеупомянутых, имело принципиальное значение. Оно говорило о намерении императорского правительства внести существенные коррективы во внутреннюю политику. Десятилетнее промедление с одобрением этих законов имело самые пагубные последствия.

А. Ф. Керенский, выступая от имени фракции трудовиков, был, конечно же, не прав, бросая правительству в лице присутствующего князя Волконского: «Вы вносите этот закон, который никому не нужен, так как ничего не изменяет. Это прекрасная декларация — она спасает ваше лицо перед страной, спасает то объединение, которое теперь образовалось в Думе». Оратор имел в виду Прогрессивный блок, в котором он сам состоял. Что это было? Бездумное увлечение фразой или намеренная дезинформация, мастером которой Керенский являлся? Он договорился до утверждения, что блок «никакого отношения к стране не имеет»34.

В подобных филиппиках весь Керенский. В его речи верна лишь концовка — прогрессисты не были выразителями интересов простого люда России.

Ближе к истине был другой оратор — кадет Н. С. Аджемов: «Ценность закона не в нем самом, не в наших поправках — она в том, что крестьянский вопрос поставлен на очередь». Закон никаких особенных новшеств не предлагает, но намечает ту программу, по которой должны идти дальнейшие мероприятия в области крестьянского законодательства. И заключал: «Закон этот дал слишком мало, а нужно дать очень много»35.

Родичев попытался оспорить сразу и позицию левых в лице Керенского, и уточнить своих коллег — Маклакова и Аджемова. Оратор заявил, что, по его мнению, законопроект не заслуживает ни того избытка почестей, о котором говорят иные, ни того негодования, которое здесь высказано (Керенским. — А. С.)36.

В обсуждение закона о «крестьянском равноправии» неожиданно ворвался другой, также архиважный вопрос — о равноправии наций. Последняя проблема, неоднократно подымавшаяся и на предыдущих заседаниях Думы, возникла вновь. Вначале, 8 марта, в форме депутатского запроса. Этот праздник женщин мира уже тогда отмечался в нашей стране. Борьбу за женское равноправие левые депутаты решили дополнить и борьбой за равноправие евреев. Запрос был связан с циркуляром 23 июля 1915 г., содержащим обвинение банкиров, ростовщиков и торговцев в организации роста цен на предметы первой необходимости, в скупке золотой монеты и в прочих подобных деяниях, особо опасных в военное время. Запрос был снят, ибо выяснилось, что упомянутый злополучный циркуляр был отменен через месяц после Думы. Но во время обсуждения вопроса о крестьянском равноправии возникла поправка-дополнение о снятии ограничений при поступлении евреев на гражданскую службу. Маклаков, выступая на пленуме от имени комиссии по итогам ее работы, предложил поправку в обсуждаемый проект не вносить, а рассмотреть ее специально и подготовить законодательный акт, с чем большинство депутатов и согласилось^37.

На последних летних заседаниях Дума успела обсудить и одобрить ряд законопроектов (некоторые из них были старые и ставились вторично после их отклонения Госсоветом). Среди них вопрос о создании Особых совещаний. Дума приняла правительственное решение^38.

В актив Думы можно было зачесть принятие законопроекта о подоходном налоге. Его одобрили ранее, летом 1915 г. Затем Госсовет внес свои поправки, которые долго обсуждались и согласовывались. Этот закон, после одобрения Советом летом 1916 г., фактически был введен в действие только весной 1917 г. уже постановлением Временного правительства. Этот подоходный налог прогрессивным не был, ибо особо крупным налогом не облагал даже миллионные состояния, «лорды» в Госсовете, право, напрасно тревожились.

Особо следует отметить закон о кооперативах, принятый на этой сессии Думы. Правда, в Госсовете он застрял и был введен в действие весной 1917 г. постановлением Временного правительства. Принятие этого закона Думой имело принципиальное значение, хотя и запаздывало на много лет. Жизнь явно опережала законодателей.

Не правы исследователи, которые утверждают, что «принятый Думой кооперативный закон был весьма мелкого свойства»39, скорее наоборот, весьма крупного, с перспективой на рост значимости всей этой отрасли.

Если говорить о законе о кооперации, то следует отметить не его мизерность, а его непоправимую запоздалость. Кооперативное движение в России, его значимость должным образом не исследованы и не оценены (и в этом плане отнесение закона о кооперации к «вермишели» весьма показательно). Время от времени в прессе вспыхивает и гаснет интерес к кооперативам (как, впрочем, и «фермерам»), вспоминают имя Чаянова, еще чаще и пространнее пишут о строе «цивилизованных кооператоров», о ленинском интересе к кооперативам, вспыхнувшем после «окаянных дней», в годы НЭПа. Но все эти кампании в наши дни не подкрепляются материально, организационной финансовой поддержкой кооперативов, и в этом плане бурный рост кооперативного движения перед Великой войной заслуживает особого внимания. Именно этот рост, внимание к нему общественности заставили Думу, хотя и с промедлением, приняться за разработку закона о кооперативах.

Современники отмечали «расцвет кооперации» в период между 1906 и 1914 гг. Кооперация за эти годы выросла более чем в шесть раз, и особенно стремительно развивалась крестьянская кооперация, которая за указанный период возросла более чем в двенадцать раз. В деревне кооперативы возникали чаще всего на базе общин. Кооператоры чуждались «чистой политики». Но в их среде создалась особая идеология, придававшая кооперативам всеобъемлющее значение, которое было призвано преобразить экономические отношения, ликвидировать эксплуатацию, саму возможность праздной жизни за счет чужого труда, основать народное хозяйство на общечеловеческой солидарности. Несомненно, что подобная «идеология» великолепно вписывалась в традиционную общинность, православную соборность и, скорее всего, попросту вырастала из них. Нормативным актом, на котором развивалась кооперация, был Устав потребительских обществ, принятый еще в 1897 г. Для открытия последних достаточно было простой регистрации общества в местной администрации. Но за полтора десятилетия кооперация успела вырасти из узких рамок потребительских обществ. Возникали всевозможные кооперативы, не только снабженческо-сбытовые, но и коопредприятия по хранению и переработке сельхозпродукции. Значение последних особо велико и понятно с учетом того печального фактора, что до сих пор Россия теряет более трети урожая, не умея его сохранить и переработать. А на правильный путь крестьянство выходило еще в начале века.

Два наиболее уязвимых места было у этой стремительно развивавшейся кооперации. Первое: отсутствие прочной правовой базы (устав 1877 г. явно устарел и не отвечал новым задачам), отсюда злободневность закона о кооперативах. Второе: недостаток кредитов. В мае 1912 г. открылся Московский народный банк, акционерами которого были кооперативы. Банк стимулировал развитие кооперации, но этого самофинансирования было все же недостаточно. Нужна была широкая финансовая поддержка со стороны государства. Между тем Госбанк выдавал кооперативам ссуды на общих основаниях. В Думе неоднократно ставился вопрос, чтобы Госбанк предоставлял льготные кредиты не только хуторянам, но и крестьянским общинам и кооперативам на тех же льготных основаниях. Прямое указание императора в рескрипте минфину Барку (сменившему «бережливого» Коковцова) о финансовой поддержке крестьянского труда не было в полной мере осуществлено. Это было замечено внимательными современниками.

В 1913 г. известный ученый и общественный деятель князь Е. Н. Трубецкой писал в статье «Новая земская Россия» (журнал «Русская мысль»), что поразительное развитие сельской кооперации ведет не только к быстрому подъему народного благосостояния, но и к рождению новой общественности. Но эти глубокие социальные сдвиги русской деревни обидно не заметила и должным образом не оценила наша городская «свободомыслящая» интеллигенция, а значение этих сдвигов для будущего страны громадно. Отмечалось Трубецким и другими вдумчивыми мыслителями, что именно развитие кооперативных форм труда обеспечило успехи сельского хозяйства, рост его продукции, несмотря на неудачу хуторской реформы.

В этих наблюдениях таится ответ, почему Дума, являвшаяся зеркалом русской городской либерально-оппозиционной интеллигенции, с таким опозданием приняла закон о кооперации и почему Госсовет не спешил с его одобрением. Закон был введен в действие постановлением Временного правительства весной 1917 г., но потребовался опыт кровавых «окаянных дней», чтобы эта задача на высшем государственном уровне была поставлена вновь^40.

Каковы же общие итоги столь продолжительной второй сессии Четвертой Думы? Ее председатель позже в мемуарах писал: «В этой сессии занятия шли вяло, депутаты неисправно посещали заседания, часто не было кворума». Он отмечает неопределенность атмосферы, царившей в Думе, которая отражала настроения большого света и царского двора^41.

Эта оценка представляется субъективной, односторонней, она вытекает из общей концепции его мемуаров, носящих характерное название «Крушение империи». По мнению Родзянко, Дума была права, а император кругом виноват, если бы Николай принял требование об «ответственном министерстве», то страна избежала бы смуты. В общем плане этот прогрессистский тезис вписывается и в марксистскую формулу о реформах, как побочных продуктах революционной борьбы. Но возможно и другое прочтение, а именно — вовремя проведенные реформы предотвращают революционное насилие. И тогда возникает вопрос, кто и зачем тормозил, срывал законодательную работу, оставляя неисполненными перспективные, многообещающие законодательные инициативы, исходившие и от императора и от депутатов Думы, а иногда и от Совета министров.

В 1914 г., подводя итог второй сессии, русская общественность еще не ставила этих проклятых вопросов. Но пресса отметила скромные достижения Думы. Так, авторитетная в интеллигентских кругах «Речь» в крупный актив Думы зачислила обсуждение законов о волостном земстве, о кооперации, о городовом положении, о подоходном налоге^42.

С обвинением в увлеченности «полемическими речами», прозвучавшими в той же «Речи», можно согласиться. Дума сама повинна, что не смогла должным образом организоваться. С принятием некоторых законов, и особенно о кооперативах, Дума непростительно затянула; она явно не поспевала за ходом событий, ее как бы тащило по течению народной жизни. Дума не откликнулась должным образом на важнейшую, императором поставленную (в рескрипте министру финансов Барку) проблему организации хорошо поставленного льготного кредита народному труду. Здесь, а равно в промедлении с одобрением антиалкогольных мер, с созданием особого Министерства народного здоровья, а также отклонением императорского намерения о создании особого ведомства по спорту и физическому воспитанию молодежи, Дума стесняла правительственную инициативу. Это принципиальный вопрос. В промедлении с осуществлением назревших реформ повинно не только «самовластье», но и Дума, и не только ее «левица», а палата в целом, как законодательный орган. Вторая сессия Четвертой Думы в этом отношении была особенно показательной. Руководству Думы, ее «прогрессивному» большинству, не удалось надолго сохранить, не говоря уже о развитии, тот импульс, который дало посещение Думы и Госсовета императором. Возможно, что в этом не было и особой заинтересованности со стороны лидеров Прогрессивного блока, ведь успех законодательных инициатив царя, «императорского правительства» подсекал под корень требования «ответственного министерства».

В тревожной военной обстановке Прогрессивный блок и стоящие за ним силы были полны решимости перехватить в свои руки управление страной, потеснив или убрав императора. Они интересовались не реформами, а властью. «Прогрессисты», и не только в Думе, вышли на тропу войны и покидать ее не собирались. В конфиденциальной переписке двух лидеров оппозиции, Гучкова и Коновалова — этих двух министров «теневого кабинета», рвущихся в Бонапарты, можно найти такие признания: «В Думе общая вялость, полное отсутствие борьбы, сейчас никакой спайки в обществе не происходит, происходит, наоборот, развал. В левых группах также все замерло, все попрятались по своим конурам. Правительство это видит и прекрасно учитывает в свою пользу»43.

Деятелям, ориентированным на конфронтацию с «исторической» властью, законотворческая работа в комиссиях и пленумах представлялась вялой, скучной, они жаждали борьбы, потрясений; основным критерием оценки Думы были для них не законы, а реальные шаги к захвату власти, если последних не было, то и успеха они не ощущали. Показательно, что это разочарование «борцов» отразилось у них потерей интереса к заседаниям, они все чаще выражали скуку своим отсутствием в Таврическом дворце. Дело часто доходило до отсутствия кворума, секретарь Думы ежемесячно оглашал список отсутствовавших депутатов, причем многие пропускали по несколько заседаний, в начале марта прогулявших было 200 человек, а через месяц уже 330. Перед окончанием сессии 20 июня огласили имена 300 отсутствовавших депутатов^44.

Меньшиков был прав, утверждая: едва собравшись, Дума уже самовластно разъехалась и самораспустилась. Статью он озаглавил «Дума в опасности».

В заявлении об отпуске на пасхальные каникулы Пуришкевич передал эти настроения в ехидном четверостишье: «Предпочитая слову — дело, / Я покидаю Петроград. / Здесь в Думе только говорят, / А это мне осточертело»45.

В защиту курса реформ, продолжения поиска компромисса с правительством выступил Милюков со статьей «Четвертая Дума»46, где утверждал, что благодаря блоку «эта Дума осуществила такие возможности, которые казались совершенно неосуществимыми при начале ее существования. В ее лице русское народное представительство завоевало себе окончательное доверие населения и приобрело там твердую почву для дальнейшего существования, свободного от всяческих случайных экспериментов». Кадетская, прогрессистская пресса, подхватывая доводы Милюкова, уверяла, что «свой первый экзамен блок сдал весьма удовлетворительно», ссылаясь на единогласное одобрение закона о кооперативах и достигнутую договоренность в комиссии по главному проекту о введении волостного земства^47.

Милюков и его сторонники обходили при подведении итогов сессии главное — конфуз с «правительством общественного доверия». Добившись отставки Горемыкина, они получили взамен Штюрмера, которому доверия было меньше. И все же потенциал конституционной монархии не был исчерпан, конструктивные реформы были возможны.

Ход событий опрокинул эти надежды, все эти «либеральные» расчеты прогрессистов, и началась эпоха, используем термин Милюкова, экспериментов, сногсшибательных опытов над Россией.

Примечания

1 Красный архив. 1932. Т. 3 (52). С. 184–187.

2 См.: Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 193.

3 Утро России. 1916. 9 февраля.

4 Речь. 1916. 27 января.

5 Новое время. 1916. 21 января.

6 Падение царского режима. М.; Л., 1926. Т. 1. С. 35.

7 Милюков П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 194–195.

8 Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Т. 2. С. 187.

9 Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. М., 1993. Т. 17. С. 118.

10 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 4-я сессия. С. 1.

11 Ольденбург С. С. Указ. соч. С. 187.

12 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 118.

13 Там же. С. 120. См. также: Речь. 1916. 10 февраля.

14 Милюков П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 195.

15 Там же. С. 196.

16 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 119.

17 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 4-я сессия. С. 1225.

18 Там же. С. 1247.

19 Там же. С. 1457.

20 Там же. С. 1500–1515. За неполных полтора года перед революцией сменилось 4 премьера, 5 минвнутрдел, 4 министра сельского хозяйства, 3 военных министра и т. д. Современников возмущал этот нелепый обвал, не имевший аналогов в истории цивилизованных наций. См.: Мэсси Р. Николай и Александра. М., 1990. С. 301.

21 Там же. С. 1335.

22 Там же. С. 1761.

23 Там же. С. 1953.

24 Там же. С. 2041.

25 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 121. Вскоре Распутину, по требованию царицы, разрешили вернуться в столицу. Александра Федоровна была убеждена, что никто, кроме «старца», не может спасти наследника в случае повторного кровотечения.

26 Аврех А. Я. Распад третьеиюньской системы. М., 1985. С. 89.

27 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 4-я сессия. С. 2369.

28 Там же. С. 2629.

29 Там же. С. 2632.

30 Там же. С. 2748.

31 Там же. С. 3025.

32 Там же. С. 4727.

33 Там же. С. 4732.

34 Там же. С. 4780.

35 Там же. С. 5007.

36 Там же. С. 4779.

37 Там же. С. 5072.

38 Там же. С. 1989.

39 Аврех А. Я. Указ. соч. С. 97.

40 Ольденбург С. С. Указ. соч. Т. 2. С. 119–121. См. также: Кооперация в России. Прага, 1922.

41 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 127.

42 Речь. 1914. 21 июня.

43 Аврех А. Я. Указ. соч. С. 100.

44 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 64–66.

45 Новое время. 1916. 25 февраля.

46 Речь. 1916. 10 мая (27 апреля).

47 Там же. 5 (18) апреля.

«Глупость или измена?»

1 ноября 1916 г. открылась в назначенный срок пятая сессия Четвертой Думы. Первое же заседание ознаменовалось событием, которое вдумчивые и наблюдательные современники определили как «начало революции». С думской трибуны открыто, с вызовом императорское правительство и царская чета были обвинены в измене. Ровно через четыре месяца это же слово повторит уже бывший император: «Кругом измена, и трусость, и обман!»1 (запись 2 марта в дневнике). Так кто же был изменником? В устах профессора, публициста, лидера оппозиции П. Н. Милюкова это обвинение было не экспромтом, а давно выношенным и продуманным, далеко рассчитанным действием. Оно было выдвинуто, обсуждено, продумано еще до сессии, на заседаниях бюро Прогрессивного блока и явилось плодом коллективного ума. Однозначный ответ в таких вопросах всегда субъективен, партийно-тенденциозен. Факты говорят сами за себя.

В начале октября, за месяц до назначенного созыва Думы, руководство Прогрессивного блока обсуждало ситуацию в стране, уточняя тактику на предстоящую сессию. Ситуация обострилась в связи с «изменой» товарища председателя Думы прогрессиста Протопопова, назначенного царем в сентябре министром внутренних дел без согласования с Думой. Его авторитет в Думе был высок, он был главой думской делегации, посетившей с важным визитом союзные державы в межсезонные недели. Николай II рассчитывал этим улучшить отношения с Думой, ее руководством, но в думских кругах Протопопова объявили изменником и ставленником «старца».

Николай II надеялся найти в новом министре сильную личность. При этом царь учел, что Родзянко сам рекомендовал ему своего товарища (заместителя) по Думе в министры, правда, не внутренних дел, а торговли и промышленности. Назначение Протопопова вначале многие склонны были считать победой Думы, шагом на пути формирования Кабинета общественного доверия. Однако в прессе стала раздуваться его связанность с императрицей. На «ренегата» обрушились со всех сторон волны гнева. Однако он, по имеющимся фактам, не был сторонником сепаратного мира и не предал сознательно своих партийных коллег, что ему вменялось в вину. В конечном счете он не оправдал и надежд императора, как ранее — своих думских товарищей. Назначение Протопопова еще раз подтверждает, как был узок круг людей, на которых царская семья могла опереться, кому могла доверить свою судьбу. В недалеком прошлом, до избрания в Думу, Протопопов — богатый землевладелец и фабрикант, был видным делегатом симбирского земства, стараниями которого и попал в Думу. (Его симбирское происхождение невольно воскрешает в памяти имена двух других симбирцев — Ульянова-Ленина и Керенского: право же, богата земля симбирская.)

В руководстве Прогрессивного блока «измену Протопопова» обосновали не только его связью со «старцем», но еще более — его просчетами по внешнеполитической линии. Возглавляя думскую делегацию, на обратном пути из Лондона, в Стокгольме, Протопопов принял приглашение на встречу с нейтральными дипломатами, за которыми просматривался германский зондаж о возможности сепаратных переговоров о мире. По приезде в столицу он официально передал полученные данные. Тем не менее обвинение в «измене» ему приклеили прочно, получался дурманящий голову букет шпионов: Протопопов, Распутин, полунемец Штюрмер, к тому же немецкие фамилии давно и прочно осевших в царской свите всякого рода «бергов» и «фонов» — остзейцев и курляндцев. Оппозиционная пресса постоянно напоминала об этом, сознательно нагнетая атмосферу. За неимением фактов использовали прямую ложь.

Доходило до сплетен, что «Гессенская оса» (презрительная кличка Александры Федоровны) связывается с немцами по тайной рации, спрятанной в Александровском дворце. Вздорность этих пересудов позже полностью опровергли официальные материалы Чрезвычайной комиссии. Но они успели сделать свое недоброе пагубное дело. Удивляют во всем этом не обывательские пересуды и сплетни, а серьезное к ним отношение таких «государственных столпов», как Милюков и его однодумцы, сотоварищи по блоку, не гнушавшиеся использованием «псевдофактов» в своих политических целях.

В те октябрьские дни на своих заседаниях прогрессисты заявляли: «Мы должны перестать длить обман — Думу-декларацию, обман — служить Протопоповым». Это слова Милюкова. Ему вторил граф Бобринский: «Взяться за правительство, и особенно за Протопопова. Правительство стало невозможно: бездарность, распущенность, разгильдяйство…» «Русь гибнет!» — вторил Шингарев. А Шульгин, подытоживая, заявил: надо ломать шею правительству! Верно, восклицал профессор Капнист, «ломать Протопопова». Милюков, подытоживая, как всегда, призвал «сосредоточить удар на Штюрмере». Заодно он поставил задачу: нужно переформировать президиум Думы так, чтобы он стал всецело органом Прогрессивного блока. В этом духе был подготовлен документ — декларация блока для оглашения на первом заседании Думы. Поддержка Родзянко была обеспечена, он тоже считал, что «это правительство никуда не годится». Текст декларации готовили совместно на основе заготовок Милюкова и Шульгина^2.

Смысл декларации был сосредоточен в двух тезисах: «изменение системы» и «измена» (царицы). Под первым, как уточнил Милюков, следовало понимать «борьбу с короной» — это нечто новое и более крутое в сопоставлении с требованием «министерства доверия», а «измена» — это страшное обвинение царской семьи в подготовке сепаратного мира с использованием в этих целях «темных сил». Тут особо кстати было напоминание и о заграничном рандеву Протопопова, и «шпионское окружение старца», и немецкая фамилия премьера. Были отклонены попытки некоторых участников совещания не предпринимать «штурма власти», ведь идет война, разумнее выдвинуть конкретную цель: «уничтожить Штюрмера». Это уточнение весьма принципиально: нельзя во время войны «затрагивать императора, да еще и Главковерха». Поэтому нужно из декларации убрать такие слова, как «измена», «предательство», «штурм», «борьба до конца, всеми средствами и прочее»3. Но эти разумные предложения отвергались.

В ходе работы Совета прогрессистов неожиданно возникла проблема «двух измен». Выяснилось, что один из экземпляров текста декларации блока передан в Совет министров. Заподозрили лидера фракции центра Крупенского, открыто требовавшего «не затрагивать императора». Эпизод с Крупенским вызвал прения, поставив на грань распада и фракцию центра, и единство блока. Кончилось, однако, выходом из блока фракции прогрессистов, лидер которых, Ефремов, заявил, что присоединиться к декларации они не могут, что разногласия в блоке глубже, чем казалось, что нельзя причину колебаний правительства искать только во внешних интригах, а не во внутренних обстоятельствах. Ефремов покинул совещание^4.

Но этим проблема «измены» не была исчерпана. Шульгин, поддержанный Гурко и Стаховичем, счел, что упоминание об этом равносильно утверждению: «Во главе России предатели». А это опасно и фактами не обосновано — «измены правительства, как такового, нет, это представление ложное, уж лучше сказать, что действия правительства так глупы, что порождают ложные слухи об измене». Князь Голицын уточнил, «надобно сказать, такие-то факты (дать их перечень) могут привести к убеждению, что либо (в правительстве) круглые идиоты, либо изменники, выбирайте».

В таком духе изменили и уточнили редакцию пункта об «измене». Шульгин попытался убрать и смягченную формулу, заявив, что «обвинение правительства в предательстве означает призыв народа к его свержению. Ведь Дума сама на баррикады не пойдет, а звать же других к оружию аморально, и поэтому декларация должна быть изменена, абзац об измене, хотя и измененным в приемлемой форме, [надо тем не менее] удалить»5.

Шульгину возражали: «Это слово повторяет вся страна», оно у всех на устах, и если мы его не скажем, то нас, Думу, обвинят в трусости, «мы должны сказать, даже если этого не желаем. Дума — это как тонкая цепочка, сдерживающая напор толпы, ее как бы толкают в спину, она не должна упираться, надо дать свободу — не надо упираться, иначе сомнут и нас. Мы, пугая (власть), все же ее охраняем, пока мы говорим, ее ненавидят, но еще не трогают. Когда мы замолчим, на нее бросятся». Поэтому критика (не обоснованная фактами. — А. С.) совершенно необходима и для поддержания авторитета Думы, и для сохранения власти. Но нельзя забывать, говорил Шульгин, что критика, авторитет (Думы), основанные на лжи, продержаться не могут долго. Карты на стол — либо факты об измене, либо убрать обвинение в предательстве.

Подведем итог спору. Шульгин свидетельствует, что слово «измена» упоминалось не без прямого приписывания предательства правительству — мол, нашли «компромат». Действия правительства такие нелепые, что породили слухи об измене, что это слово ходит по стране. (Благодаря прессе и той же Думе.) «Это правда, — заключал Шульгин, — действительно ходит»6. Но убедительных факторов ведь у критиков не было, да их и не существовало. Предложение Шульгина было отклонено. В речи Милюкова прозвучала почти дословно формула Голицына, а не более осторожная Шульгина.

Накануне открытия думской сессии премьер, получив от Крупенского (?) текст декларации прогрессистов, принял свои меры. 31 октября он представил царю всеподданнейший доклад, в котором, обыграв обвинение в «измене» императорской власти, просил разрешения на роспуск Думы, если такую декларацию огласят. Для начала он намеревался постращать депутатов роспуском и немедленной отправкой на фронт лиц призывного возраста. Эта угроза, как надеялся Штюрмер, «образумит» депутатов. Царь предоставил премьеру право осуществления его плана, даже подписал текст указа о роспуске Думы и вручил премьеру без указания точной даты.

Это сделает уже сам премьер, точно выбрав время для удара! Но император предупредил своей резолюцией — на докладе не увлекаться, сохранять трезвость мысли, взвешивать каждый шаг своих действий. «Надеюсь, — пишет царь, — только крайность заставит прибегнуть к роспуску Госдумы»7. «Крайности», и какие, не заставили себя долго ждать. Их принес уже следующий день.

До открытия пленарного заседания решением Совещания (бюро) Думы, состоявшего из президиума и руководителей фракций, было определено начать сессию оглашением декларации Прогрессивного блока, то есть выполнено решение последнего взять сразу же Думу в свои руки.

Шидловский — формальный лидер блока — огласил декларацию сразу же в начале заседания. Она сохранила агрессивный характер и без прямого обвинения императорского правительства в предательстве, ибо в ней заявлялось, что новый кабинет (Штюрмера) усугубил ошибки предшественников и недоверие к правительству в обществе перерастает в негодование. Действия правительства воспринимаются как идущие «на пользу врагу», и, не находя этому объяснения, общество «готово верить самым чудовищным слухам». Министры, которые вызывают открытое недоверие, «должны быть удалены, а новые будут опираться на Думу, на доверие страны, и блок будет стремится к достижению этой цели „всеми доступными нам законными способами“»8.

Милюков, овладев трибуной, развил вывод декларации о провале надежд на улучшение власти: «Теперь пропасть между нами и ею расширилась и стала непроходимой». «Власть уже теряет привычные определения, как-то: императорская, русская… просто указывают, почти тыча пальцем — „эта“, „они“, „мы“, с ней ничего общего не имеем и не желаем иметь. „Мы“ не „она“».

После этого дистанционирования от «этой» власти умывший по-пилатовски ручки кадет перешел к обоснованию «измены». Он заявил, что широко стали известны немецкие инструкции по дезорганизации управления в неприятельских странах, содержащие указания, как вызывать, как сеять во вражеском стане недовольство, беспорядки, мятежи. Так вот, правительство действует как бы согласно этим инструкциям врага. Дума и он сам, продолжал Милюков, ранее уже говорили о происках, засилье «темных сил», которые и ранее вызывали в стране тяжелые подозрения. Теперь «из края в край земли русской расползаются темные слухи о предательстве и измене… Забираются высоко и никого не щадят» (намек на царскую семью. — А. С.). Дошло до того, что представители губернских управ, собравшись в Москве на днях, 29 октября, заявили, что «мучительные, страшные подозрения, зловещие слухи о предательстве и измене, о темных силах, борющихся в пользу Германии и стремящихся подготовить почву для позорного мира, перешли ныне в ясное осознание, что вражеская рука тайно влияет на направление наших государственных дел».

Оратор бросил тяжкое обвинение и сопроводил его замечанием, что сам он не намерен принимать слухи за доказанное фактами обвинение «в измене», он не будет «излишне» подозрительным, но у него нет возможности опровергнуть «подобные подозрения, когда кучка темных личностей руководит в личных, низменных интересах важнейшими государственными делами». Оратор далее заявил, что Штюрмер окружен сомнительными личностями, находящимися на содержании немцев, и стал цитировать немецкие газеты, заявлявшие, что русский премьер действует не на пользу Англии, а Германии, что, мол, не только немецкие, но и русские газеты полны этими обвинениями. Тем самым Милюков действовал в полном соответствии с немецкими инструкциями о психологических диверсиях в стране врага. Но он-то действовал против родины!

Эти доводы были столь надуманными, обвинения столь нелепы, что послышались возмущенные голоса депутатов: «Подписи, подписи, имена!» Но оратор мог лишь заявить, что цитирует московские газеты. Почувствовав, что начинает терять доверие слушателей, оратор бросил в аудиторию напоминание о том, что Дума обвинила Сухомлинова в измене, не имея фактов, но их потом обнаружило следствие, что было неправдой: по делу Сухомлинова прямых доказательств измены не было найдено. Он был повинен в преступной халатности, неисполнении своего служебного долга. Упоминание о Сухомлинове, которого Дума считала ставленником камарильи, позволило Милюкову перейти к обвинению Протопопова, который, мол, прошел к министерскому кабинету через ту же «прихожую», что и военный министр, а затем последовала цитата из немецкой газеты, где говорилось, что Распутин, Штюрмер, Протопопов «составляют партию императрицы». В переводе с немецкого фраза о назначении Штюрмера звучала так: «Это была победа придворной партии, которая группируется вокруг молодой императрицы». И вся грязь полилась уже на «хозяйку земли русской». (Так именовала себя в официальной анкете Александра Федоровна.)

Гнилыми нитками шил узоры Милюков, но тем не менее связал имя императрицы со словечками «измена», «предательство», «сепаратный мир».

Выпад против царицы, тем паче необоснованный, был, строго говоря, в моральном отношении недопустим и по закону строго наказуем. И оратору пришлось для сохранения внимания продолжать нанизывать все новых «уток», прибегая к мюнхгаузеновским приемам.

Он напомнил Думе невольное восклицание военного министра Д. С. Шуваева (сменившего Сухомлинова), обвиненного по слухам в «измене»: «Я, возможно, дурак, но не изменник». С этим фактом Милюков вышел уже к заранее заготовленной формуле: «Либо измена, либо глупость — выбирайте». Он напомнил ряд крупных ошибок правительства, особо подчеркнул нелепость отставки Сазонова и передачу внешней политики в руки Штюрмера и резюмировал: «Нет, господа, воля ваша, уж слишком много глупости… трудно как будто бы объяснить все это только глупостью»9.

Позже Милюков признал, что, повторяя как рефрен фразу «глупость или измена», он акцентировал ударением последнее слово, и аудитория, вторя оратору, поддержала такое толкование «даже там, где сам я не был вполне уверен. Эти места моей речи особенно запомнились и широко распространились. Но наиболее сильное, центральное место речи я заимствовал из газеты „Новая свободная пресса“, где было упомянуто имя царицы». Это спасло речь, председатель, не зная немецкого языка, не прерывал оратора, оскорблявшего императрицу. Милюков признал позже, что выдвигал немотивированные обвинения, повторяя обывательские сплетни, Шульгин тоже позже констатировал в своих «Днях», что в речи Милюкова факты были подозрительными, «не очень убедительными»10.

Но дело было сделано. Оратор сходил с трибуны под восторженные восклицания, как говорит стенограмма, крики «браво», «бурные, продолжительные аплодисменты», рукоплескания почти всех депутатов, за исключением «части правых» (монархистов)11.

Речь Милюкова сильно ускорила сползание страны в пропасть, по России еще сильнее завертелась сплетня о предательстве. Но так ли ее восприняла Дума, ведь доказательств не было, и это признал сам Милюков, правда, много позже, в мемуарах. Послушаем прежде всего председателя Думы М. В. Родзянко — тогда, в ноябре 1916 г., союзника оратора, через несколько месяцев, в феврале, уже опасного соперника. Мемуары Родзянко содержат некоторые вроде бы мелкие, незначительные детали, имевшие, однако, серьезные последствия. А в поступках, в поведении ряда лиц: Штюрмера, Протопопова, Родзянко просматриваются действия, не поддающиеся однозначной оценке. Все это симптоматично.

Рассмотрим эти «детали». Первое. Премьер знал о подготовленном обвинении в измене, встретился с Родзянко, пытался предупредить оглашение декларации прогрессистов, но потерпел неудачу. Родзянко посоветовал премьеру уйти в отставку немедленно и только так спасти честь, точнее, ее остатки. Этого требует, мол, «вся мыслящая, вся земская Россия». Вторая деталь. Родзянко знал о предстоящей острой демонстрации, внезапно заболел и не явился на первое заседание Думы, заменивший его товарищ председателя Варун не знал немецкого языка и прохлопал обвинение Милюковым царицы. По-видимому, Милюков знал о лингвистическом пробеле вице-председателя. Не было ли недомогание Родзянко «дипломатическим»? Родзянко утверждает, что Варуну стенограмма речи Милюкова была доставлена с пропуском немецких слов. То есть Милюков его попросту подвел, заведомо и сознательно. Отставка Варуна его чести не спасла. Он был замазан.

Третья деталь. Штюрмер и Протопопов явились на открытие Думы, но после официального открытия начала сессии покинули Таврический дворец, сославшись на необходимость быть в Госсовете. Но фактически оба знали об «измене». «Не хотели выслушивать неприятных для них речей»12, — утверждает Родзянко. Премьер явно смалодушничал, уклонился от открытого спора, упустил возможность немедленного опровержения сплетни. Столыпин в подобной ситуации звал лгунов к барьеру.

Полунемец, имея в кармане указ о роспуске Думы в «крайних обстоятельствах», сам способствовал созданию последних и прятался за императора, тогда как нужно было защищать честь царского имени и собственное достоинство.

Вот такие были защитники у монарха в те дни накатывающегося штурма власти, они сами нуждались в защите. Защитники монарха сами, по собственной воле предоставили свободу действий обличителям «самовластья», а последние не упустили свой шанс.

Милюков был в тот памятный день на коне, считал себя победителем и вел себя, как и подобает триумфатору. Его родная фракция «устроила Милюкову бурную овацию. Он был спокоен и доволен, понимая, что сразу стал героем», — записывает в дневнике А. В. ТырковаВильямс (член ЦК кадетов, видный публицист). Его появление, извещала «Речь», было встречено громом аплодисментов. Ф. И. Родичев от имени присутствующих выразил восхищение речью лидера. Престарелый вождь кадетов И. И. Петрункевич триумфатору в те дни писал: «Хочу выразить наш восторг и преклонение перед Вашим подвигом… Вы смело и решительно взяли руль в свои руки и круто изменили курс не только настроения Думы, но и настроения всей страны, свалили Штюрмера и обеспечили Россию от позора, а Европу от возможной катастрофы»13. Вот так, не много ли? Спасение континента от угрозы, которая существовала лишь в «прогрессивных» головах. И. В. Гессен в мемуарах называет речь Милюкова нашумевшей, а день ее произнесения историческим: «С думской трибуны на всю Россию впервые прозвучало обвинение в гос. измене, отбрасывавшее тень и на царский двор. Это выступление, несомненно, было рекордным в смысле воздействия и звучности отклика в стране, и популярность кадетского вождя сразу же чрезвычайно поднялась. Его забросали письмами и цветами. Речь была перепечатана в нескольких изданиях и в миллионных экземплярах… Речь была отличная, это было начало революции». Точно такое же ее определение дает известный историк профессор Кизеветтер. Но в среде либералов, оппозиционеров, даже близких к оратору, были и более сдержанные, даже встревоженные оценки. Тыркова с недоумением восклицала: «Его речь была подобна сигнальной ракете перед гибелью корабля. Мы все не находили настоящей ее оценки. А дальше что? Неужели на улицу идти?»14 На улицу, в толпу, на баррикады Прогрессивный блок шествовать не собирался; но, независимо от воли оратора, молва посчитала, что ему, Милюкову, удалось доказать измену «партии молодой императрицы». Ее восприняли как штурмовой сигнал к революции^15. Позже Милюков от этой части открещивался: «Я знал, что революция во время войны приведет Россию к величайшей катастрофе», — говорил он близким уже в эмиграции, наблюдая «Совдепию» «из прекрасного далека»16.

Обвинения, выдвинутые Милюковым, не подтвердились, что вскрыла работа Чрезвычайной комиссии в 1917 г., но революция-то произошла. У нее, несомненно, были свои причины, и поважнее, чем мнимые разоблачения. Но сколько раз российского обывателя, да что там чернь, самых просвещенных, рафинированных интеллектуалов — брали на крючок горе-обличители? В этом отношении вся эта история со штурмовым сигналом к великому потрясению не потеряла актуальности и в конце века. Что из того, что обвинения, брошенные Милюковым, вернулись, подобно бумерангу, и ударили его самого: вопрос, им заданный: «Что это, глупость или измена?» — встает перед нами при оценке его собственного поступка. Глупость оратора, обернувшаяся по последствиям предательством национальных интересов. И такой суровый вывод звучит более обоснованно, чем милюковские обвинения.

Второе заседание Думы 3 ноября прошло в эйфории, созданной «разоблачителями». Шульгин — этот убежденный стойкий монархист, тем не менее заявил: «Мы (то есть блок. — А. С.) сейчас выступаем с резким осуждением этой власти», то есть оратор от «этой» публично дистанцируется. «Мы поднимаем против нее знамя борьбы», «мы дошли до предела», «произошли такие вещи, которые больше переносить невозможно». И конечный призыв: «Бороться с этой властью, до тех пор, пока она не уйдет». Правда, сам Шульгин понимал борьбу весьма легитимно. Ведь он уже заявлял коллегам по блоку, что на баррикады сам не собирается и других звать не намерен, он считал, что борьба в Думе — это правдивое разъяснение народу с думской трибуны ситуации, сложившейся в стране, и, зная правду, каждый будет выполнять свой долг — плавить металл, ковать оружие, мужики кормить армию, офицеры поднимать солдат в штыковые атаки и не поддаваться на призывы к анархии и бунту. Об измене он не говорил прямо, но упомянул о подготовке сепаратного мира, готовящейся «программе позора и гибели России», называя в связи с этим имена Сухомлинова, Штюрмера и прочих «исчадий сатаны».

Дума должна противостоять подобным проискам и бороться «за безопасность России»17. Граф Д. П. Капнист от имени группы октябристов-земцев поддержал Шульгина и заявил, что не к революции зовет блок, а к сохранению внутреннего спокойствия в стране, но грозного для врагов внешних и внутренних. «Для них!» — восклицал граф, повернувшись к правительственной ложе.

Кульминацией второго заседания стала речь В. А. Маклакова. Его появления на трибуне ждали. Незадолго до сессии, в связи с внезапным назначением Протопопова министром, Маклаков опубликовал в «Русских ведомостях» смелый фельетон о безумном шофере, который правит в пропасть. Это было иносказание. Но в обществе многие под «шофером» поняли самого императора, а фельетон Маклакова оценили как «начало революции»18. По-видимому, так понимал свое многозначительное иносказание и автор. Его речь 3 ноября подтверждает именно такую расшифровку личности шофера. «В этом заседании, — вспоминает М. В. Родзянко, — удивительно сильную и прочувственную речь произнес Маклаков. Речь эта произвела большое впечатление»19.

Маклаков начинает речь с проклятий старому режиму, интересы которого разошлись с интересами России, заявляет, что наступает конец русскому долготерпению, и далее:

«Я вспоминаю слова поэта Пушкина. Еще в 30-х годах он говорил: „Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу“. Да, господа, рабы и льстецы и во времена Пушкина, как и теперь, это ведь вечные спутники высокого места, но ведь им цену знают…

Страна, видя, что происходит, спрашивает себя с недоумением: а что, если там есть люди, которым верят больше, чем правительству? Что, если для этих людей интересы режима важнее интересов и чести России?.. Есть предел нашей покорности, нашему долготерпению. Россия позовет всех к ответу, и она пощады не даст никому, я повторяю — никому… Мы заявляем этой власти: либо мы, либо они. Вместе наша жизнь невозможна»20.

Два пункта в речи Маклакова привлекают повышенное внимание. Это формула «мы и они». Другая ее ипостась: «власть и общество». Позже, уже в эмиграции, он уделил этому принципу повышенное внимание в мемуарах, носящих характерное название «Власть и общественность». История Думы, согласно Маклакову, это десятилетнее стремление снять противопоставление, конфронтацию двух этих основных сил, борьбы, оказавшейся в конечном счете неудачной и завершившейся национальной катастрофой. Формула «власть и общество», «мы и они» и более резко: «Либо мы, либо они» (именно эту конфронтационную форму предпочел Маклаков) действительно выводит на ось, вокруг которой вращалось колесо российской государственности. Это очень древнее желание русской «публики», «образованного меньшинства», «просвещенного дворянства», как говорили встарь, до изобретения понятия «интеллигенция» (это дитя 70-х годов XIX в.), «элиты», как выражаются ныне, — видеть во власти своих представителей, выразителей своей роли и желание иметь право контролировать эту исполнительную власть, надзирать за ее действиями, поправлять ее ошибки, иметь право указывать на них. Этот надзор, контроль, поправки, поучения осуществлялись в разное время по-разному: то в форме челобитных (смиренных, но только по словам, по форме, подобное смирение было высшим выражением гордости), то в виде гвардейского шарфа на августейшей шее. Думский надзор задумывался как следующий шаг в этом традиционном контроле, как «цивилизованная» его форма. В этом отношении весьма примечательно обращение Маклакова к Пушкину, к традициям русской словесности — этому могучему воспитателю народа, носителю и создателю национального самосознания. Вспомним, что в начале деятельности Первой Думы тезис о верховенстве законодательной власти над исполнительной Набоков тоже обосновывал ссылкой на «Вольность» Пушкина, ставившего закон выше государя, выше владык мира. Было бы интересной исторической работой проследить использование русской художественной литературы в речах депутатов Думы, среди которых было немало знатоков, тонких ценителей нашей изящной словесности, не чуждых и собственным поэтическим упражнениям. Ведь пушкинская мысль о верховенстве закона и страшной мести за ее нарушение, за попрание «вольности святой» владыками мира — это давняя тема в русской классике, от Ломоносова и Державина. Пушкинское, лермонтовское бичевание рабов и льстецов, жадной толпы, искателей чинов, облепивших престол, у Брюсова («Орел двуглавый») перерастает в картину вырождения окружения самодержца — вместо Сперанского, Державина, Потемкина пестуном орла выступает Распутин.

Все это, видимо, всплывало в памяти депутатов во время речи Маклакова, вставали эти картины и перед взором читателей речей, произнесенных в Думе.

Стремясь поддержать высокий тон политической конфронтации, «прогрессивное» большинство Думы вносит на этом же втором заседании и признает «спешными» три запроса — председателю Совмина, военному министру и минвнутрдел, по поводу запрещения военной цензурой речи Милюкова и других, произнесенных на первом заседании, но правительственным ответом на запросы явилось запрещение новой публикации речей, произнесенных на втором заседании (Маклакова, Шульгина).

Правые депутаты тщетно пытались доказать «прогрессивным», что они встали на путь политического экстремизма и, по существу, призывают к свержению правительства. «Ваши слова ведут к восстанию, народному возмущению», — восклицал Марков.

Прогрессистов активно поддержали социал-демократы и трудовики. От имени первых Чхеидзе, выступая в первый день после оглашения декларации блока Шидловским, заявил, что его фракция поддерживает стремление блока употребить «все законные средства борьбы с правительством», и добавил: «Не знаю, хватит ли у вас решимости отвергнуть бюджет?» Он также заявил, что в декларации не совсем внятно сказано об изменниках, действиях и замыслах тех, кто держит в руках судьбу страны.

В том же духе «уточнений» декларации блока прошла и речь Керенского, полная патетических возгласов: «Страна истекает кровью», власть разрушает «организм государства, руководствуется нашептываниями и указаниями безответственных кругов»… «Мы заставим уйти тех, кто губит, презирает, издевается над страной… Штюрмер и Протопопов не осмелятся прийти сюда, они знают, какая буря негодования и возмущения их ожидает, если они появятся на этой кафедре». Керенский срывал аплодисменты, обыгрывая неожиданный уход из зала заседаний Штюрмера и Протопопова, вслед которым неслись крики: «Вон, долой изменника Штюрмера»21.

От громкого, скандального бездоказательного обвинения в измене Штюрмер защищался крайне неумело. Он уклонился от быстрого эффективного разоблачения клеветников в Думе, он не решился и распустить ее, или просто демонстративно наказать лгунов. Премьер заявил, что подает в суд на Милюкова за клевету. Но эту весть Милюков встретил с полным одобрением: еще бы, он и в зале суда повторил бы первоноябрьское шоу. Только 9 ноября, с недельным промедлением, Штюрмер свое решение о судебном преследовании Милюкова «подверг благоусмотрению» императора и получил доклад с резолюцией: «Согласен». Но она реализована не была. Поразмыслив над ситуацией, Николай II полностью разочаровался в премьере. 10 ноября царь отправил Штюрмера в отставку. Милюковская «Речь» захлебнулась от восторга: «Впервые в истории наших представительных учреждений установлено в столь ясной и определенной форме соотношение между мнением большинства Думы о кабинете и существовании последнего». Газета, фактически же Милюков, настаивала на немедленной отставке Протопопова^22.

Аналогичные суждения высказал и орган прогрессивной партии «Утро России»: «Одно ясно: уход Штюрмера повлечет за собой уход ряда других министров и сформирование нового кабинета… происходит нечто такое, что может быть истолковано как прецедент к установлению ответственности министров»23. Речь шла о реализации требования, выдвинутого еще Первой Думой и содержащегося в программе прогрессивной партии и созданного ею блока. Но эти надежды были преувеличенными, отставка Штюрмера не сопровождалась увольнением Протопопова, общим изменением кабинета. Видимость осталась только видимостью, до «прецедента» дело не дошло. Милюков вспоминал позже эти события, запавшие в его душу, с застарелой грустью: «Казалось, тут одержана какая-то серьезная победа. Но это только казалось. Самый выбор нового главы правительства показывал, что власть не хочет выходить из своих окопов и продолжает искать своих слуг в той же старой среде старых сановников»24.

Родзянко вспоминает, что после речи Милюкова, убедившись, что руководство Думы «прохлопало» крамольную немецкую фразу об «измене» царицы, он немедленно поставил в Думе вопрос о своей отставке, но был немедленно переизбран (за — 228, против — 58). Получив доверие, он немедленно запросил у императора аудиенцию и выслал ему в Ставку полную стенограмму речи Милюкова (со злополучной фразой об измене). Император, получив документы с двух сторон, мог теперь более взвешенно оценивать события. Премьер-министр Штюрмер выехал в Ставку, чтобы настоять на немедленном роспуске Думы, но в дороге, где-то под Оршей, ему вручили телеграмму об отставке и назначении Трепова. Узнав о случившемся, императрица в сопровождении Протопопова спешит в Ставку.

Александр Федорович Трепов (с октября 1915 г. был министром путей сообщения) был давно близок ко двору (как и его старший брат Дмитрий, известный по попытке создать кабинет общественного доверия во главе с Муромцевым в 1906 г.). Младший Трепов показал себя энергичным министром, обеспечившим бесперебойную работу транспорта в сложных условиях войны и огромных потерь в подвижном составе. Он, как и старший брат в прошлом, был из тех опытных профессионалов-бюрократов, которые понимали необходимость сотрудничества с Думой, тем паче в войну.

М. В. Родзянко вспоминает: «Трепов на следующей же день (по назначении, то есть 11 ноября. — А. С.) приехал ко мне и уверял, что он желает работать рука об руку с народным представительством и что он сумеет побороть влияние Распутина. Я ему сказал, что прежде всего должны быть убраны Протопопов, Шаховской (князь, министр торговли. — А. С.) и Бобринский А. А., министр земледелия (лидер Совета объединенного дворянства. — А. С.). Иначе ему никто не будет верить»25.

С назначением Трепова император связывал надежду прекращения конфронтации с Думой, восстановление так нужного стране патриотического единства, он не принимал альтернативу «мы и они», держава не была, естественно, для него «этой» страной. Чтобы дать новому премьеру возможность подготовить свои декларации, сессия Думы была прервана на декаду до 19 ноября. Одновременно с просьбой об отсрочке заседаний Думы новый премьер просил царя об отставке Протопопова и Бобринского, высылке Распутина из Питера. На последнем заседании, 11 ноября, Дума была проинформирована о встрече премьера со спикером и намерениях об изменении кабинета.

Выслушав информацию, В. Шульгин сделал оптимистическое, бодрое заявление, что новый премьер — человек деловой, умный и может «далеко пойти в обе стороны», то есть к сотрудничеству с Думой и к изменениям состава правительства, и с ним Думе можно «сосуществовать бок о бок», «сможет осуществить параллелизм», «будем избегать конфликта». Его поддержал земляк и однодумец А. И. Савенко: «Если новый премьер пойдет на честные соглашения, то можно объявить ему дружественный нейтралитет». Более сдержанной была оценка Шидловского — лица, влиятельного в блоке: «Известную удачу мы имеем, но нельзя придавать чрезвычайного значения, ибо существо (правительство. — А. С.) осталось то же». Власть решила «отыграться на лицах». Были попытки поставить под сомнение личные качества Трепова, мол, он «человек бесцеремонный, неискренний, избирающий непрямые пути, и большой нахал», и даже «взяточник», но «человек с характером» (последнее высказывалось в кулуарных суждениях). Но возобладало все же мнение: надобно выждать, «иногда нужно и помолчать» и спокойно подготовиться к встрече с премьером^26.

Шульгин, взявший вторично слово, отвел упреки и сомнения в адрес премьера как личности. Что нужно Думе, блоку — и отвечал: должен быть дельный, с нами согласный Совет министров… «Назначен не предатель, не распутинец, не взяточник, человек, к делу способный», и Дума должна не собачиться, не вопить, а помочь ему превратить Совмин в «дружную артель», убрав Протопопова и других ставленников «темных сил», и эту задачу надо «по частям», постепенно решать, идя в полном согласии с премьером.

Шидловский в чем-то оспаривал Шульгина, но соглашался в главном: «Штурмом ничего не достигнем. Иначе мы станем не решающей силой, а одним из факторов, другим фактором будет улица». Дума должна показать, что мы «не идем на вызов масс…». Так уже за три месяца до Февральской революции отчетливо и ясно сказалось влияние «фактора народных масс», без учета которого уже не принимали решений. С этим была связана тревога по поводу обострения продовольственного кризиса, депутаты заявляли, что готовы согласиться с любым правительством, если оно решит продовольственный вопрос, но пока такого правительства нет^27.

«Продовольствия ждут как снарядов», — констатировали депутаты, «но ни у правительства, ни у Думы нет готовых эффективных мер по решению этой проблемы; мысли двоятся», — признавали депутаты, то ли отменять твердые цены на хлеб и бросаться в стихию хлебных спекуляций, то ли укреплять твердые цены и объявить, что весь хлеб находится в распоряжении государства, если твердые цены, то кто их будет исполнять. Шингарев без ложной скромности заявил, что он может разработать продовольственный план при двух условиях: ему нужна исчерпывающая информация о ситуации на хлебном фронте и совет, решение Думы по определению генеральной линии, хлебной, так сказать, стратегии, ибо трудность только (?!) в решении: «Будем отстаивать или херить путь государственного социализма? Туг можем рассориться». Но готового плана не было. Н. Львов, старый земец, проговорился: «Надо сказать правительству, что они — справиться не могут, а мы — помочь не можем»28. Как это напоминает наши дни!

Не найдя решения, стали ждать появления в Думе премьера, что-то он поведает, как-никак премьер, да к тому же — знаток транспорта. Милюков вспоминает: «Мы выжидали каких-нибудь шагов по отношению к Думе, чтобы подготовить мирную встречу. Но никаких шагов за эти дни не последовало, и обе стороны встретились врагами. Мы хотели, по крайней мере, выждать выступления нового премьера, чтобы судить о его намерениях, но левые решили устроить Трепову обструкцию»29. А вот здесь Милюков явно передернул: не левые, а оппозиция готовилась завалить Трепова.

Примечания

1 Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 625.

2 Красный архив. 1933. Т. 1 (56). С. 82–87.

3 Там же. С. 100.

4 Там же. С. 115–117.

5 Там же. С. 114–115.

6 Шульгин В. В. Дни. Л., 1925. С. 60–62.

7 Аврех А. Я. Царизм и IV Дума. М., 1981. С. 116.

8 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 11.

9 Там же. С. 35–48. См. также: Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 237–238.

10 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 238; Шульгин В. В. Дни. С. 62. Позже выяснилось, что кадет использовал статьи известного троцкиста К. Радека.

11 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 48.

12 Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. М., 1993. Т. 17. С. 146–147.

13 Речь. 1916. 3 (16) ноября. См. также: Слонимский А. Г. Катастрофа российского либерализма. Душанбе; Ирфон, 1975. С. 47; Аврех А. Я. Указ. соч. С. 120.

14 ТырковаВильямс А. На путях к свободе. Лондон, 1990. С. 400.

15 Гессен И. В. В двух веках // Архив русской революции. М., 1993. Т. 22. С. 346–347.

16 Седых А. Далекие, близкие. Нью-Йорк, б/г. С. 157. См. также: Резанов А. С. Штурмовой сигнал Милюкова П. Н. Париж, 1924.

17 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 6771.

18 Гессен И. В. Указ. соч. С. 347.

19 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 147.

20 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 131.

21 Там же. С. 29–33. См. также: Родзянко М. В. Указ. соч. С. 146.

22 Речь. 1916. 11 (24) ноября; см. также: Аврех А. Я. Указ. соч. С. 126.

23 Утро России. 1916. 17 ноября.

24 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 238.

25 Родзянко В. М. Указ. соч. С. 149.

26 Красный архив. Т. 1 (56). С. 118–120.

27 Там же. С. 122–131.

28 Там же. С. 132.

29 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 238.

Дума. Царь. Смута

Как было согласовано и решено, заседания Думы возобновились 19 ноября 1916 г. Трепов выполнил свое обещание, данное Родзянко, и выдержал свою декларацию в примирительном духе. «От лица правительства» он «открыто и прямо» заявил, что «исходит из желания посвятить свои силы на совместную с законодательными установлениями положительную работу», но подчеркнул, что его власть не зависит от думского одобрения и вручена ему державной волей государя императора. Первейшее место в области законодательства будет предоставлено законом, «соприкасающимся с делом обороны», но правительство учитывает, что существуют неотложные проблемы, потребность народного просвещения, профессионального образования. В марксистской историографии сложилась стойкая негативная оценка программы и действий Трепова, она расходится с фактами и представляется субъективной. Шульгин был ближе к истине в оценке этого деятеля. Его требование — в первую очередь исходить из нужд обороны — было правильным и единственно возможным. От реформ он не отказывался, уважение к закону подчеркнул, заявив, что власть сильная и твердая использует законы во всей полноте.

Трепов продолжал, иначе он и не мог, политику своих предшественников, направленную на обеспечение победы. Ведь речь шла о защите общенациональных государственных интересов. Премьер указал, что победа обеспечит России получение контроля над проливами, обеспечит беспрепятственный выход в Средиземноморье. Милюков при этих словах воскликнул: «Браво, Сазонов» — напомним, что соглашение с союзниками о переходе к России Царьграда подписал С. Д. Сазонов. Милюков хотел уязвить премьера, но фактически невольно подчеркнул преемственность внешнеполитической стратегии русского императорского правительства. Ведь Сазонов проводил курс, намеченный императором, сохранившим в своих руках всю полноту власти в области внешней политики и военных дел^1.

Обсуждение правительственной декларации открыл остроумный и ироничный В. М. Пуришкевич. На этот раз он был неузнаваем, серьезен, взволнован и решителен. Родзянко вспоминает, что Пуришкевич произнес речь, «исключительную по силе и вдохновению». Его речь по значимости, по резонансу, по последствиям не уступает «экспромту» Маклакова. С необычной для думских речей откровенностью — «с невыразимым душевным волнением выхожу я на эту трибуну» — оратор заявил: «Я самый правый из всех, кто сидит в правом лагере». Он подчеркнул, что настало время, когда надо отрешиться от личных, местных симпатий и пристрастий, принести их в жертву, смотреть не с уездной или губернской башни, а, взойдя на колокольню Ивана Великого, окинуть взором и оценить все, что творится на святой матушке-Руси, и бить в набат! Оратор резко осудил правительство, «где каждый работает на свой риск и страх». «Министерская чехарда» вознесла на вершину власти Протопопова, несущего ответственность за беспорядок. Оратор далее напомнил, придав своей критике форму эпиграммы: «Русь, что ни день, меняет няньку, / предавшись горькому посту, / в лицо скорей узнаешь Ваньку, / чем министра на посту».

Главным бичом общественной и государственной жизни оратор посчитал четыре положения: бессмысленную цензуру, ложь и паралич власти, торжество германофильских течений в правительственных кругах и отсутствие ясной перспективы, полную неизвестность, тревогу за завтрашний день. Конкретному обоснованию выдвинутых положений — ложь и паралич власти и тревога за будущее страны — и была посвящена вторая часть речи. Пуришкевич бичевал камарилью в лице виднейших влиятельных лиц: дворцового коменданта, генерала В. Н. Воейкова (зятя графа Фредерикса, несменяемого министра двора), графа Бобринского, которые погрязли в спекуляциях, обвинил Штюрмера во взяточничестве (!) и германофильстве (???) и под конец нанес удар по «старцу», который и был главным объектом его разоблачений. «Откуда все это зло? <…> Все зло идет от тех темных сил, от тех влияний, которые продвигают на места тех или других лиц и заставляют взлетать на высокие посты людей, которые не могут их занимать, — от тех влияний, которые возглавляются Гришкой Распутиным». Не все в речи было обосновано и выверено, прежде всего голословными были фразы о германофильстве и сепаратном мире.

Концовка речи была необычайно эффектна. Оратор поставил задачу — «избавить Россию от распутинцев больших и малых», немедленно броситься в ноги государю с этой мольбой, и сделать это должен премьер. Невольно возникала мысль: а если Трепов этого не сделает или государь не прислушается к мольбе, что тогда? Запустить в дело иные средства избавления, уничтожить источник зла! Собственно, к этому и вели последние фразы политических разоблачений: «В былые годы, в былые столетия Гришка Отрепьев колебал основы русской державы. Гришка Отрепьев воскрес в Гришке Распутине, но этот Гришка опаснее Отрепьева. Надо просить государя, и вы (обращение к министрам. — А. С.), его высокоподданные слуги, должны сказать государю-императору: „Да не будет Гришка Отрепьев руководителем русской внутренней общественной мысли“». Речь оратора сопровождалась выкриками: «Верно, браво!» В конце, как гласит беспристрастная стенограмма, раздались бурные и продолжительные аплодисменты^2.

Среди слушателей оратора внимательный наблюдатель мог бы заметить красивого молодого денди, с огромным вниманием и волнением воспринявшего призыв Пуришкевича избавить страну от Распутина. Это был князь Феликс Юсупов, богач, меценат, плейбой, женатый на племяннице царя Ирине, одной из немногих членов императорской фамилии, лично близкой Николаю II. Феликс и Ирина составляли необычайно эффектную, прекрасно выглядевшую пару счастливых баловней судьбы, они были в центре большого света столицы. Взволнованный речью Пуришкевича, глубоко его потрясшей, Юсупов принимает решение убить мерзавца. Как мы знаем, внесудебный приговор и был им приведен в исполнение. Как видим, речи, произнесенные с высокой трибуны Государственной Думы, вызывали и такие «кровавые разборки» и трагические развязки.

Резонанс, вызванный речью, оценка поступка Пуришкевича в прессе, в большом свете могли только укрепить князя Юсупова в его решимости.

«Речь» немедленно заявила, что Пуришкевич доказал, что и правые в Думе поддерживают речь Милюкова 1 ноября и что теперь на этой позиции стоит вся Дума. М. О. Меньшиков публикует статью «Искреннее слово», заявляя, что прослушал ее «в бурную субботу с большой благодарностью и полным, как и вся аудитория, удовлетворением». Сдержанный, вдумчивый профессор Е. Н. Трубецкой тоже не скрывал восторга. «Впечатление было очень сильное, — писал лидер прогрессистов своей конфидентке М. К. Морозовой — хозяйке модного философского салона в Первопрестольной, — самые консервативные члены Госсовета и многие бывшие министры не стеснялись громко одобрить Пуришкевича, а великий князь Николай Михайлович (известный историк, франкофил, масон, меломан и меценат. — А. С.) из своей ложи громко ему аплодировал. Очень важно, что такое слово было сказано, притом именно правым. За это Пуришкевичу можно простить очень многое. Я подошел пожать ему руку»3.

Речь Пуришкевича произвела огромное впечатление во всех кругах московского общества, писал градоначальник Первопрестольной Трепову в «совершенно доверительном» личном письме 24 ноября 1916 г. Но так было не только в Москве. Из Казани депутату Годневу писали, что интеллигенты правых убеждений и простые люди сознают, прочитав речи Пуришкевича, Милюкова, Маклакова, Шульгина, что они молились не тем богам. Об этих речах «всюду огромный гул. Популярность огромная».

Одним из последствий бурной речи Пуришкевича был громкий скандал в Думе, спровоцированный на ее следующем заседании, 22 ноября, Марковым-вторым. Он попытался разоблачить «ренегатство» своего бывшего однодумца, но избрал самый неверный путь, начал цитировать старые речи Пуришкевича и сопоставлять их с новой. Но подобный прием — «бывших друзей клевета ядовитая» — бьет часто бумерангом по «разоблачителям». Поняв все это и потеряв самообладание, Марков подошел вдруг к председателю Родзянко, лишавшему его слова за непарламентские выражения, и бросил ему неспровоцированное, грубое оскорбление: «Мерзавец! Болван!», повторяя бранные слова вновь и вновь. Тут же был поставлен вопрос об его удалении на пятнадцать заседаний — это было самое большое наказание буянов. В оправдательной «пятиминутке» перед голосованием Марков признал: «Я сделал это сознательно. С этой кафедры осмелились оскорблять высоких лиц безнаказанно, и я в лице вашего председателя, пристрастного и непорядочного, оскорбил всех вас» (то есть депутатов, Думу)4.

Действия Маркова весьма примечательны для понимания ситуации в стране и Думе, они невольно воскрешают в памяти известный афоризм древних: «Обреченных на гибель боги лишают разума». Марков обезумел, но как оценить действия самого Пуришкевича, который стал соучастником Юсупова в расправе над Распутиным?! Как оценить позицию Родзянко, Маклакова, знавших о готовящемся убийстве? Для соучастия в «кровавой разборке» надо потерять не только рассудок, но совесть и честь. Идя сознательно на скандал, Марков, видимо, думал об укреплении фракции правых, треснувшей после ухода Пуришкевича; но результат получился обратный — большая часть фракции (34 из 57 человек) откололась и образовала новую группу «независимых правых» во главе с князем Б. А. Голицыным. Марков своей руганью нанес удар не по Родзянко, а по правым, и тем укрепил позиции Прогрессивного блока — такой вывод делали правые депутаты, да это было и общее суждение^5.

Для Думы скандал Маркова имел и другие последствия. М. В. Родзянко вспоминает: «Я даже сразу не понял, что произошло. Потом сообщил Думе о нанесенном председателю оскорблении и вышел. Старший товарищ спикера, граф Бобринский, взяв руководство заседанием, с трудом успокоил зал. В кабинет за Родзянко бросились депутаты, выражая свои сочувствия и сопереживания. Сын Родзянко, офицер-преображенец, находившийся на хорах для публики, бросился вниз, чтобы немедленно вызвать обидчика отца к барьеру. Спикеру с трудом удалось успокоить сына. Запретив сыну дуэль, сам он послал, однако, вызов Маркову, избрав секундантами своих бывших сослуживцев по кавалергардскому полку. До дуэли, однако, не дошло. Часть фракций, входивших в Прогрессивный блок, объявили Маркову бойкот (впредь в Думе руки ему не подавать). Скандалист становился по этому вердикту, осуждению бесчестия, недуэлеспособным». На вечернем заседании Родзянко настоял на голосовании поставленного им вопроса о доверии и был демонстративно переизбран подавляющим перевесом голосов, против подано было только 26 шаров (3 ноября он при перебаллотировке имел 58 против).

М. В. Родзянко был убежден, что Марков с соучастниками готовил скандал заранее, ибо приставы Думы слышали, как правые еще до выходки переговаривались между собою. «После этого грустного инцидента, — вспоминает Родзянко, — в котором Марков явился только выразителем чьих-то намерений и желаний, я стал получать множество писем и телеграммы от знакомых и незнакомых лиц, от уездных и губернских, земских и городских дум. Совет профессоров петербургского университета почтил меня избранием почетным членом университета. Из Екатеринослава от городской думы пришла телеграмма: „Поздравляем с блестящей победой над гнусной выходкой холопа министерской передней“. Что выходка была заранее обдумана и инициирована, в этом никто не сомневался. Было ясно, что хотели унизить председателя Думы, смешать его с грязью. Вышло иначе. Через день после инцидента я получил через французского посла от президента республики большой крест Почетного легиона»6.

Законодательные речи и шумные скандалы, их сопровождающие, вызвали повышенное внимание общественности и стали объектом всевозможных спекуляций. Думские отчеты о заседаниях, газетные о них публикации из-за цензурных изъятий выходили с огромными плешинами и порождали всевозможные домыслы и сплетни. «Злонамеренные лица, — свидетельствует Родзянко, — стали даже фабриковать некоторые речи, делая свои добавления и продавая оттиски по несколько рублей». (Для сопоставления и размышления, билет на проезд в трамвае в Питере поднялся с пятака до гривенника в ту зиму. — А. С.)7.

«Резкая перемена в настроении произошла, — по словам Родзянко, — и в Государственном Совете. И там тоже поняли, что немыслимо поддерживать такое правительство. Ев. Ник. Трубецкой призывал членов Синода вспомнить о кресте, который они носят на груди, взять свой крест, идти к царю и умолять его избавить церковь и правительство от грязных влияний. Госсовет указывал, что правительство должно внять голосу народа и к власти должны быть призваны лица, облеченные доверием страны („В какой раз уже это повторялось…“ — меланхолично замечает спикер. — А. С.). Такую же резолюцию вынес и съезд объединенного дворянства (а еще более радикальные резолюции принимали земские и городские думы. — А. С.). Вся Россия одинаково мыслила и к одному стремилась, но курс правительства все-таки не изменился, напротив, как будто умышленно подчеркивалось резкое расхождение правительства с обществом. Общеземский съезд в Москве не был разрешен, в газетах были пустые белые столбы»8. Но в материалах запрещенного съезда, ставших известными в стране, провозглашалось: «Власти нет! Отвернитесь от призраков. Стране нужен монарх, охраняемый ответственным перед народом и Думой правительством». «Все это напоминает 1905 год», — вспоминает Милюков. «Борьба, перехлестывая через барьеры законов легитимности, все более приобретала характер уличных кулачных схваток и свалок»9. Читая и перечитывая описания этого потока брани и гнева, этого обвала общественного мнения, приходишь к выводу: а ведь исходным пунктом «схода лавины» гнева была клевета Милюкова!

Нельзя сказать, чтобы император совершенно неадекватно реагировал на ситуацию. Но его ответные меры были неэффективны и давали обратные от ожидаемого результаты. Меняя премьеров, министров, он выхватывал «новых» лиц из старой замусоленной колоды карт; круг лиц, ему подлинно преданных, сжимался, как шагреневая кожа, новые «защитники» были еще бессильнее отправляемых в отставку. За Горемыкиным и Штюрмером очередь подошла к Трепову, оказавшемуся очередной жертвой, ему судьба уготовила роль «халифа на час». Одновременно император произвел чистку Госсовета, разом заменив полтора десятка его членов по назначению, отставив неугодных и призвав «верных и преданных». Прогрессивный блок больше уже не мог рассчитывать на поддержку своих «инициатив» в «палате лордов».

Но произвести подобную же перестановку сил в Думе государь не мог. Тем паче что премьер Трепов настаивал на сотрудничестве с Думой, на удалении Протопопова и Распутина. А императрица была решительно против. Возникал «бермудский треугольник» — и не сразу поймешь, какой угол самый острый: Дума, премьер или Распутин. Протопопов был пешкой в этой партии.

«Скандал» Маркова был не единственной глупостью, совершенной в Таврическом дворце. Крайне левые (социал-демократы и трудовики) решили сорвать обсуждение правительственной декларации, устроить Трепову обструкцию, что и сделали, не давая премьеру говорить, как вспоминает Родзянко. «Страна гибнет, спасайтесь», — восклицал Керенский, задавая самый высокий тон своему хору. Ему дружно вторили: «Исстрадавшаяся страна с трепетом чувствует, как ее все ближе ведут на край пропасти… Самый ужасный враг сидит здесь», — восклицали «смутьяны», указывая на ложу правительства. «Новый кабинет еще хуже старого, нам не дают говорить, — кричал Чхеидзе в ответ на замечание председателя. — Исключите нас и скажите стране, что между народом и вами нет ничего общего. Мы останемся одни на посту верными служителями народа!»

«Левые» всегда говорят от имени народа, но народ — это не только профессиональные политики и профреволюционеры. Не народ шумел в Думе. Хотя в восклицаниях левых было много правды, но не вся правда. Страна скатывалась к «окаянным дням», к новой смуте, образ кровавой сечи на краю пропасти, встающий перед умственным взором, не самое сильное выражение тогдашнего состояния России, но кто, спрашивается, толкал нацию, державу в бездну?! Кто виноват? Вот вопрос вопросов, стоявший перед народом. В ответе спорящие, борющиеся стороны резко расходились. Но, не выявив причину общественных бедствий, не поставив верного диагноза, от смертельного недуга не излечишься. Что делать, с чего начать? Эти вопросы крепко сцеплены с предшествующим: кто же виноват?

Если посмотреть фактическую сторону дела, то нельзя не осудить действий Керенского, Чхеидзе с сотоварищами, нельзя не заметить, что их удар по Трепову способствовал падению «халифа на час», приходу к власти полной ничтожности, не обладавшей ни профессионализмом, ни волей Трепова. А разумных, конкретных альтернатив обструкционисты не выдвигали. Они были удалены на восемь заседаний, исключения на пятнадцать заседаний Родзянко не внес на голосование. Родзянко вспоминает: «Я хотел предложить Думе уменьшить наказание исключенным депутатам. Но в это время ко мне явились представители от рабочих и заявили, что они пришли „потребовать“ уменьшения наказания для левых депутатов. Я с ними долго беседовал о политическом положении страны, а насчет их требования определенно заявил, что у меня было намерение предложить смягчить наказание левым депутатам, но предъявленные мне рабочими требования меняют положение, и я считаю невозможным для себя действовать под чьим бы то ни было давлением». Значит, рабочие столицы за событиями в Думе следили и уполовинивание наказания депутатов сделано было Родзянко с учетом их позиции, хотя он это и отрицает^10.

Завершая обсуждение, столь бурное, а точнее, сумбурное, лидер кадетов П. Н. Милюков, верный своей излюбленной манере, как бы подвел итог обсуждению, суммировав наиболее характерные оценки. Так он поступал во всех своих выступлениях и в комиссиях, и в своей фракции, и на партийных съездах. Милюков говорил, что начатые его речью обличения в Думе дали стране луч света, затеплилась надежда, что исход из тупика найден, а цензурные преследования лишь усилили интерес к речам депутатов — страна, армия, рабочие и солдаты читают теперь не прокламации, а речи депутатов. Это было, в общем, верно, ибо эти речи были наполнены ядом политической нетерпимости. «Господа, — восклицал оратор, — 1 ноября страна вас вновь нашла и готова признать в вас своих вождей, за которыми она пойдет». Но чтобы удержать за собой роль национального лидера, Дума должна сделать еще один шаг — потребовать отставки кабинета Трепова и создания «ответственного министерства», «мы не можем сами стать правительством», как думают иногда, но Дума может добиваться создания ответственного перед нею кабинета, «всеми доступными нам законными способами»11. Концовка речи просто лжива, ведь сам оратор уже нарушил законы.

Особый удар оратор нанес по «изменнику»: «Пусть река забвения поглотит Протопопова, пожелаем, чтобы это было сделано в ближайшие дни и чтобы я мог сказать, как сказал о Штюрмере, что он сюда больше не вернется!» Эти слова сопровождались возгласами, особенно слева: «Браво, какое счастье». Другие депутаты, поддержав Милюкова, говорили, что Дума вынесла по делу Протопопова «приговор суровый и решительный, что Дума не позволит старой власти смешать с грязью зачатки народного представительства в России». Отождествляя Протопопова с Треповым, Милюков, как и Родзянко, лгал, ибо они оба знали о требовании премьера удалить в отставку министра. Налицо преступный умысел.

Оппозиционная пресса подчеркивала, что в Думе правительство Трепова — Протопопова поддержки не встретило, что отставка — вопрос предрешенный: «Не сегодня завтра нынешнее положение будет ликвидировано»12.

По правительственной декларации было внесено две формулы перехода: первая — прогрессистов, предлагала выразить кабинету Трепова недоверие и тем открыть путь к созданию правительства, ответственного перед Думой. Вторая констатировала, что изменение некоторых лиц в кабинете не привело к изменению системы, не ликвидировало влияние «темных сил», и заявляла, что Дума будет бороться всеми законными, доступными ей способами за создание кабинета, готового «опираться на Думу и провести в жизнь программу ее большинства». Фактически это означало требование немедленной отставки кабинета Трепова или включение в него лиц по согласованию с Родзянко и Милюковым. Это предложение и было одобрено^13. И Трепов, опираясь на это решение Думы, мог настаивать на немедленном удалении Протопопова, что, как мы помним, было его условием принятия на себя обязанностей премьера.

26 ноября в докладе императору об итогах обсуждения декларации в Думе Трепов отметил холодный прием. Думское большинство проявило «несочувственное отношение» к основным положениям декларации, отнесясь к новому премьеру «с крайней сдержанностью». Он отметил, что даже со стороны «большей части правых партий последовали не менее резкие выпады, нежели со стороны членов Думы, принадлежащих к оппозиционным партиям». «Главной причиной служит неприязненное до крайности отношение громадного большинства Думы к некоторым членам правительства, и прежде всего к управляющему Министерством внутренних дел».

Премьер продолжал настаивать на удалении Протопопова, без чего невозможно достижение «взаимного доверия и должного единения (с Думой и Госсоветом), столь необходимого для планомерной законодательной работы»14.

В Думе, а через Милюкова и Родзянко об этом сообщали и газеты, — были уверены, что дни Протопопова сочтены, — царь обещал Трепову удалить одиозную личность из кабинета. Но после энергичного вмешательства императрицы удален был не Протопопов, а Трепов. Около месяца прошло после доклада Трепова и его удаления. Разумеется, этот месяц ожиданий не мог не сказаться на положении в Думе. Пока договоренность о переформировании кабинета не была выполнена, о нормальной законодательной работе никто не помышлял. Дума, ее «прогрессивное» большинство, продолжала давить на Трепова, стремясь всячески дожать его до выполнения обещания убрать «ренегата». Одновременно в думских кругах распустили слух, что Протопопов неизлечимо болен, что он уже в состоянии полупомешанного, что у него на почве сифилиса «прогрессивный паралич», что Бадмаев «не столько лечит министра, сколько пичкает его тибетскими снадобьями», зомбирует его, делая послушной куклой в руках Распутина, что даже царь подвергается зомбированию, позже эти слухи, сплетни проникли в мемуары А. Ф. Керенского, И. В. Гессена, П. Н. Милюкова и др.

Дума, ее «прогрессивное» большинство, настаивали на удалении распутинцев из кабинета. Было не до законотворчества. Как раз в эти дни из комиссии передали на пленарное рассмотрение многострадальный и столь важный законопроект о волостном земстве. Совсем недавно «прогрессивные» депутаты объявили его главным проектом, связывая с ним успех своих реформ, но теперь, в условиях нарастающей конфронтации, им были нужны уже не главные проекты, а великие потрясения, новые разоблачения; правительство колеблется, нажмем сильнее и сокрушим, опрокинем его.

Последние три недели прений перед рождественскими каникулами Дума обсуждала один за другим самые острые запросы, «дожимая» исполнительную власть.

Начался этот штурм с запроса «о положении продовольственного дела в империи», возникшего по инициативе лидеров прогрессистов Ефремова и Шидловского. Обсуждение запроса заняло четыре заседания. Продовольственное дело в империи — вопрос громадной важности, напрямую связан с хлебными бунтами в Питере, открывшими славную революцию в феврале. Существует огромная литература — как специальная, так и полухудожественная, беллетристическая, в том числе самоновейшая. Солженицын уделил хлебным бунтам пристальное внимание в «Красном колесе», приводя обширнейшие отрывки из протоколов думских прений, пересказывая стенограммы, мемуары, дневники и письма. Повторять, пересказывать общеизвестное — значит уходить в сторону от основной темы. Однако для понимания думских дискуссий следует учесть следующее. Запасы хлеба в стране позволяли полностью удовлетворить потребности крупных городов и армии. Хлеб в стране был, но в Питере его не хватало. Подводил транспорт, потери в подвижном составе, в паровозах и вагонах были слишком ощутимы. В зимних условиях транспорт стал работать еще хуже, из отдаленных хлебных районов поставки шли с большими сбоями. К этому добавилось влияние дороговизны. Цены на основные продукты питания за три года войны выросли три-четыре раза — опережали рост зарплаты примерно в полтора-два раза, что, естественно, особенно больно сказывалось на положении простого люда. Общим ропотом было встречено в Питере повышение цены трамвайных билетов вдвое — с пятака до гривенника. Второй, еще более важной причиной хлебных перебоев были ножницы цен. «Твердые цены» на обязательные поставки хлеба (это — предтеча знаменитой продразверстки. — А. С.) были установлены много ниже рыночных, и мужик отказывался сдавать хлеб по таким плутократическим ценам, ибо его зерновое хозяйство становилось убыточным. Несправедливые хлебные поборы усугубили тяготы в деревне, добавились к «налогам кровью». В 1916 г. в армию призывали уже шестнадцатый миллион резервистов, брали уже не молодых парней, а сорокалетних глав семейств, на которых держалась деревня, это уже были невосполнимые потери.

Одним словом, продовольственный вопрос приобретал первостепенное политическое звучание. Императрица с тревогой писала супругу: «Тебя все обожают, но хотят хлеба!» Она настаивала на быстром, по ее убеждению, решении продовольственного дела путем передачи его в руки министра внутренних дел. Так проблема хлеба переплелась с вопросом о влиянии «темных сил», с засильем распутинцев. Все это — угроза голода, дороговизна, перебои в работе железных дорог, растущая разруха — сфокусировалось в Думе на проблеме «темных сил», личность Протопопова сделали их олицетворением. Соответствовало ли это реалиям, другой вопрос. Но дискуссия в Таврическом дворце пошла именно так.

Инициаторы запроса о продовольственном деле, то есть Шидловский и Ефремов, задали тон прениям, сразу очертив его границы. Первый заявил, что «принципа твердых цен колебать нельзя», чтобы не вызвать «громадную неразбериху», а второй добавил, что надо повысить твердые цены на хлеб и учесть положение, специфику среднего, крупного и «мелких форм землевладения»15.

Но обсуждение хлебной проблемы свелось опять к обличению «темных сил», к требованиям создания Кабинета общественного доверия, изменения «всей системы власти». И. В. Годнев (видный левый октябрист) заявил: «Должна быть сейчас же изменена вся система управления», создано «правительство общественного доверия, без этих коренных изменений никакая организация продовольственного дела невозможна»16.

Очень своеобразной и весьма характерной, вызывающей размышления была историческая аналогия, проведенная А. И. Шингаревым, между «жуткой картиной» русской современности и временами якобинцев. Первая все более и более становится «страшно схожей» со второй, 1916 г. вызывает в памяти 1793-й. «Без отмены или отменения (по-видимому — „снизу“) (каково это уточненьице. — А. С.) „этой системы“, „этого проклятого режима, без разгона этой жадной толпы, господа, без смены этой послушной и никудышной власти выхода государству нет“»17.

Прения по продовольственному вопросу завершились принятием формулы перехода, внесенной Прогрессивным блоком, которая требовала изменения «системы власти», создания «правительства доверия»18.

В правовом отношении интересным был запрос социал-демократов о злоупотреблении правительством статьей 87 Основных законов. Запрос был сделан еще 19 ноября, но не был тогда рассмотрен, этому помешала описанная выше обструкция, исключение ее организаторов, среди которых были инициаторы запроса. Только после восьми заседаний, отбыв полностью наказание, социал-демократы вернулись в зал и запрос их приняли к рассмотрению без прений. Злоупотребление правительством статьей 87 было очевидным и требовало вмешательства Думы. Но обсуждение запроса левые направили против Прогрессивного блока, обвиняя его в непоследовательности. По мнению социал-демократических ораторов, руководство Прогрессивного блока, бросив правительству вызов 1 ноября, потом сошло с пути борьбы. Они больше не действовали против правительства, а против страны, против народа, они гнут соглашательную линию. Прогрессисты… вы чувствуете себя между молотом и наковальней. С одной стороны правительство, ведущее страну к верной гибели, с другой — революция. «Ваша парламентская тактика, — говорили социал-демократы, обращаясь к „прогрессистам“, — хуже пораженчества, если же вы не уверены, что правительство не может осуществить вашу программу реформ, почему вы ждете сотрудничества с ним, надо стать на путь революции, призвать к свержению власти. Мы упираемся в тупик, господа, откуда один выход — революция»19.

Для обличения непоследовательности парламентской тактики Прогрессивного блока социал-демократы внесли второй запрос правительству по поводу запрещения земского и городского съездов 9–11 декабря в Москве. С обоснованием запроса выступил М. И. Скобелев, его поддержал сразу же трудовик А. Ф. Керенский, они негодовали на власть, разогнавшую в Москве самых почетных общественных деятелей, которые виновны лишь в том, что сказали во всеуслышание то, что нужно стране, потребовали создания «ответственного министерства». Но этого требует и Дума, и далее общий вывод: «Час настал. Неотложной задачей момента является сплочение всех слоев и классов населения в крепкую спаянную организацию, способную вывести страну из мертвого тупика. Опираясь на организующий народ, неуклонно и мужественно довести начатое великое дело борьбы с нынешним режимом до конца. Ни компромисса, ни уступок», — восклицал М. И. Скобелев^20. В воздухе повеяло духом 1905 г. Чтобы не упустить из рук инициативу, Прогрессивный блок вносит свой запрос о событиях 9–11 декабря. Но широкой дискуссии по этим запросам не получилось. Протопопов заявил, что может дать разъяснения по поводу этих событий только на закрытом заседании Думы. Расчет строился на том, чтобы лишить инициаторов запроса возможности использовать Думу для пропаганды революции. Блок закрытое обсуждение не устраивало, и запрос был снят.

Кульминацией последнего заседания перед рождественскими каникулами, 18 декабря, стала речь Милюкова, посвященная законопроекту о совершенствовании работы Особого совещания по обороне. Но речь была посвящена не законотворчеству, а уточнению позиции блока, все более сближавшейся, как показало обсуждение, с позицией радикальных депутатов. Высоко оценив события 1 ноября, страна встрепенулась, сердца зажглись надеждой. Но не было видно, где же зло и в чем способ лечения. Оратор признал, что надежды не оправдались, сила толчка ослабла. Цель не достигнута, «темные силы перешли в наступление и намерены распустить Думу». Оратор призвал протестовать против «недостойного обращения с народным представительством». Если Дума не даст достойного отпора темным силам, она утратит доверие народа и роль его вождя, которую завоевала в начале ноября. Концовку речи, весьма многозначительную, полную намеков, надо привести полностью: «Разочарование в успехах Думы, в ее победе на той почве, на которую она встала в своей борьбе (1 ноября 1916 г. — А. С.), уже начинает приносить злые плоды. По мере того, как теряется вера в силу народного представительства, выступают, господа, на первый план другие силы. Мы переживаем теперь страшный момент. На наших глазах общественная борьба выступает из рамок строгой законности и возрождаются явочные формы 1905 года. Атмосфера насыщена электричеством. В воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, господа, где и когда грянет удар. Но чтобы гром не разразился в той форме, которую мы не желаем — наша задача ясна: мы должны в единении с общими силами страны предупредить этот удар»21.

Предупреждение Милюкова о скором ударе грома вошло в литературу, но в плане обличения, недальновидности, дряблости, никчемности, «кадетизма» и, соответственно, восхваления исторической прозорливости их политических врагов, профессиональных революционеров, «русских Бабелей», «питерских Робеспьеров». Милюков пугал 18 декабря, гром грянул в исходе февраля. Но под громом-то Милюков имел в виду не революцию, а убийство Распутина, а этот удар был нанесен в следующую ночь.

Обличения Милюковым не только темных сил, но и всей системы власти, требование ее упразднения характерны совсем в другом отношении. Ведь то, что для одних переворот, «перестройка», катастрофа, всегда для других карьера, богатство, власть.

16 декабря Дума была распущена на рождественские каникулы, в ночь на 17 декабря 1916 г. произошло событие, которое по справедливости надо считать началом второй революции, — убийство Распутина, вспоминает Родзянко. Это, как видим, в кадетской системе координат уже третье начало революции. По оценкам современников, первым был фельетон Маклакова о безумном шофере, вторым — речь Милюкова и, наконец, гибель «старца». Конечно же, между этими тремя «вершинами» была внутренняя связь, как и обратная связь этих событий с духом времени, реальной обстановкой в стране.

Убийство Распутина — это третье «начало революции». Его нельзя упустить из поля зрения потому, что оно явилось прямым следствием думских разоблачений «темных сил» и совершено было при самом активном участии руководителя одной из думских фракций Пуришкевича, при участии членов царской фамилии. Об убийстве знали и кадеты, и одобрили его (Маклаков, Родзянко).

«Вне всякого сомнения, — пишет Родзянко, — главные деятели этого убийства руководились патриотическими целями. Видя, что легальная борьба с опасным временщиком не достигает цели, они решили, что их священный долг избавить царскую семью и Россию от окутавшего их гипноза. Но получился обратный результат. Страна увидела, что бороться во имя интересов России можно только террористическими актами, так как законные приемы не приводят к желаемым результатам. Участие в убийстве одного из великих князей, члена царской фамилии (любимого кузена императора), представителя высшей аристократии и членов Госдумы как бы подчеркивало такое положение»22.

Убийство Распутина многократно было предметом исследования, излагать его еще раз нет необходимости, да это и уведет в сторону от нашей темы. Учтем, однако, тот факт, что о нем было известно в думских кругах, включая членов президиума Думы, ее руководство… Более того, свою эффектную речь перед рождественскими каникулами Милюков построил и произнес, уже зная, что дни и часы Распутина сочтены.

Это позже признал сам Милюков: «Закончить речь мне пришлось намеком, смысл которого был понят на следующий день. Я говорил, что воздух наполнен электричеством и что неизвестно, куда падет удар. Я знал, куда он падет. За несколько дней перед тем В. А. Маклаков мне рассказывал, что готовится покушение на Распутина. О чем его осведомил Пуришкевич. Он потом печатно изложил сообщенные мне сведения. Той же ночью на 17 декабря появился указ об отсрочке Думы до 19 февраля, а на следующий день — убийство Распутина. Сессия Думы началась (1 ноября 1916 г. — А. С.) и кончилась (25 февраля 1917 г. — А. С.) событиями, невозможными при нормальном ходе государственной жизни»23.

«Меня всегда поражала планомерность действий распутинского кружка, — вспоминает Родзянко, — как будто он вел дело к заранее обдуманной и твердо намеченной цели. Я далек от мысли, что сам Распутин являлся вдохновителем и руководителем гибельной работы своего кружка (точнее, окружения. — А. С.)… большая мировая политика была просто не доступна его узкому пониманию. Руководить мыслями императорской четы в политическом отношении Распутин был не в состоянии… Следует раз и навсегда совершенно откинуть недобрую мысль об „измене“ Александры Федоровны… Тем не менее можно говорить об „измене“ русскому делу императора Николая II. Он погиб мученической смертью именно в силу верности слову». А между тем вся внутренняя политика императорского правительства, считает Родзянко, вела к революции и смуте в умах, к разрухе страны, и дает убедительный перечень фактов, выразивших эту государственно-хозяйственную разруху. В первую очередь это — «министерская чехарда». С лета 1915 до осени 1916 г. сменилось шесть министров внутренних дел: Щербатов, два Хвостовых, Штюрмер, Н. Маклаков, Протопопов; то есть на долю каждого «завхоза империи» приходится чуть больше месяца; сменилось три военных министра (Сухомлинов, Поливанов, Шуваев), сменилось четыре министра земледелия, а в их руках было все дело снабжения фронта продовольствием (Кривошеин, Наумов, Бобринский, Риттих); менялись руководители и других центральных ведомств.

Вся политика правительства, по словам Родзянко, в это время носила характер неумелых репрессий, соединенных с бездействием властей… С продовольствием стало совсем плохо. Города голодали (говорилось о мясопостных днях и недостаче белого ситного хлеба. — А. С.), в деревнях и в окопах сидели без сапог, и при этом чувствовали, что в России всего вдоволь, но нельзя ничего достать из-за полного развала. Столицы сидели без мяса, а в это время в Сибири на станциях горами лежали битые туши, и весь этот запас в полмиллиона пудов сгниет при первой же оттепели. Все попытки земских организаций и отдельных лиц разбивались о преступное равнодушие или полное неумение что-нибудь сделать со стороны властей. Каждый министр и каждый начальник сваливал на кого-либо другого, и виновных никогда нельзя было найти… Многие распоряжения правительства наводили на странное и грустное размышление: казалось, будто бы власть сознательно работает во вред России и на пользу Германии. А при ближайшем знакомстве с источниками подобных распоряжений приходилось убеждаться, что во всех таких случаях невидимые нити вели к Протопопову и через него к императрице. Прервем на этом интересное, но весьма одностороннее свидетельство одного из творцов освещаемых событий и заметим, что Родзянко и Прогрессивный блок считали, что спасение — в немедленном осуществлении их требования о создании «ответственного перед Думой правительства». Ход дальнейших событий показал ошибочность этого убеждения, но именно оно определяло позицию Думы.

Правильная работа главных отраслей, государственного хозяйства, связанных с войной, считает Родзянко, неуклонно потрясалась постоянными переменами. Очевидно, никакого толка произойти от этого не могло, получался сумбур, противоречивые распоряжения, общая растерянность, не было твердой воли, упорства, решимости и одной определенной линии к победе.

Народ это наблюдал, видел и переживал, народная совесть смущалась, и в мыслях простых людей зарождалось также логическое построение: идет война, нашего брата солдата не жалуют, убивают нас тысячами, а кругом во всем беспорядок, благодаря неумению и нерадению министров и генералов, которые над нами распоряжаются и которых ставит царь. Все, что творилось во время войны, не было только бюрократическим легкомыслием, самодурством властей, не было только неумением справиться с громадными трудностями войны. Это была еще и обдуманная и упорно проводимая система разрушения нашего тыла; и для тех, кто сознательно работал в тылу, Распутин был очень подходящим оружием^24.

Спикер парламента возлагает ответственность за смуту, за трагедию на тех, кто не только не боролся с «темными силами», но и пользовался ими во вред России. Себя он, естественно, исключает из их числа; он был убежден, что Дума, подняв требование о создании ответственного правительства, тем самым боролась за очищение власти, за спасение страны. Это его субъективное мнение.

Нельзя, конечно, преувеличивать политическое влияние и роль Распутина. Но нельзя не учитывать, что Александра Федоровна была в полной от «старца» зависимости, тревога за сына делала ее беззащитной перед советами «божьего человека». Это видно из ее писем к мужу. Сложнее с императором. В начале знакомства с Распутиным император говорил близким, что ему становится легче после бесед с Григорием. Но так продолжаться долго не могло. Современники заметили, что к осени 1916 г. царь стал проявлять очевидные признаки усталости от распутинщины. Дело было, собственно, не в «старце», а в царице, безмерно «старцу» доверявшей. «Легче выносить десяток Распутиных, чем одну истерику императрицы», — в объяснение своей позиции сетовал император в ставке генералу Алексееву.

П. Н. Милюков, сильно грешивший переоценкой политического влияния Распутина и распутинщины, не одобрял «геройский поступок» Юсупова (материалы семейного архива Алексеевых содержат и другие данные об этом) и великого князя Дмитрия Павловича, называл их «подвиг» безобразной драмой с тяжелыми последствиями. «Я предвосхищал суждение русского мужика о гибели своего брата: „Вот в кои-то веки добрался мужик до царских хором — говорит царям правду — и дворяне его уничтожили“. Так оно и вышло. Коллективный русский мужик готовился повторить эту операцию над дворянами. Но в княжеских дворцах никто об этом не подумал»25.

Но есть другая ипостась проблемы, поставленной Маклаковым и Родзянко крайне односторонне. «Темные силы» — это, конечно, распутинщина, камарилья, это «немецкая партия», агентура германского Генштаба, имевшая возможность получать через «старца», страдавшего неимоверной болтливостью и хвастливостью, совершенно уникальную информацию; но «темные силы» — это также и масоны, об их происках и влиянии Родзянко и Маклаков молчат. Масоны проникли и в «большой свет» — вплоть до членов императорской фамилии, и в офицерский корпус, и в Думу — где имелась специальная ложа. Рассмотрение всех аспектов проблемы выходит за рамки данного исследования. Однако следует указать главное, именно Прогрессивный блок — это те же лица, которые создавали и руководили масонскими ложами. Более того, фактически Прогрессивный блок был полулегальным объединением влиятельных масонских лож, а координатором последних являлся А. Ф. Керенский. И нет ничего удивительного, что речи депутатов разных фракций часто совпадали (например, Керенского, Чхеидзе, Милюкова), ибо они были членами Прогрессивного блока и одновременно влиятельными масонами. Современники употребляли термин «думское масонство».

Убийство Распутина не случайно совпало с роспуском Думы. События выходили из-под контроля властей. Парламентарные легитимные формы и способы разрешения общенационального кризиса, поразившего страну, были исчерпаны, власти оказались недееспособными, каждая из сторон в конфликте стремилась разрушить его в свою пользу методом насилия, подавив своих политических противников. Уже не сила закона, а закон силы, правовой беспредел определял, направлял ход событий, а точнее, создавал хаос, анархию. Это, собственно, и нужно было «темным силам». В этом плане убийство Распутина — удар по закону, по Думе, а не только по «кружку молодой императрицы». Оружием кровавой разборки воспользовались члены императорской фамилии вместе с членами Думы, вот что и странно, и зловеще. Когда «верхи» начинают сводить счеты, их примеру немедленно подражают «низы». У каждого сыщется свой Распутин, свой Пуришкевич, было бы желание. В этой истории поражают не столько даже фамилии Романовых, Юсупова, Пуришкевича, сколько другое. Руководство Думы знало о готовящемся убийстве и, приняв это к сведению, осталось посторонним, но не бесстрастным наблюдателем. Милюков, Маклаков, Родзянко не понимали, а должны были понять, что убийство «старца» рикошетом хлестнет и по Думе, по правопорядку.

В этом плане заслуживает внимания реакция императора, пытавшегося суровым наказанием причастных к убийству членов своего клана остановить беспредел. «Никто не имеет права убивать», — заявил император своему дяде великому князю Александру Михайловичу — тестю Юсупова, просившего за своего зятя. Обеспечить верховенство закона можно было, только опираясь на Совет министров и еще более — на Думу. Но чехарда министров дезорганизовала аппарат исполнительной власти, превратила Совет министров в марионетку «темных сил», а с Думой императорская семья находилась в конфронтации.

В действиях императора в последние недели его правления (примерно с ноября) отчетливо просматривается стремление сосредоточить всю полноту власти в собственных руках, умаляя при этом не только Думу, но и Совет министров. Делал это Николай II по совету и под растущим нажимом Александры Федоровны.

Император был убежден, и это главное, в понимании его позиции, что Дума при поддержке Земгора и других общественных организаций намерена взять в свои руки всю полноту власти, с этих позиций он рассматривал требования «ответственного министерства». Царица, Протопопов, камарилья растравляли эту рану.

В этом отношении особенно характерна переписка Николая и Александры за декабрь — февраль. У императрицы был свой план разрешения кризиса, а именно: сосредоточить всю полноту власти в руках Протопопова (Калинина, как его называли в окружении царицы), передать ему в руки все продовольственное дело, ему же подчинить отличный гарнизон и т. д. В этом императрица была не оригинальна. Об установлении диктатуры тогда говорили многие. Ее введения еще в 1916 г. требовал генерал Алексеев, в руках которого была Ставка Верховного главнокомандования. Но, как человек дальновидный, он выдвигал на эту должность великого князя Сергея, близкого ему энергичного, толкового инспектора артиллерии. Императрица перечеркнула этот план и выдвинула свою кандидатуру. Кто за Калининым мог стоять? Не будем гадать, употреблять сослагательное наклонение. Приведем только факты, свидетельствующие о ведущей роли императрицы в гибельной конфронтации царя с Думой.

10 декабря она пишет царю после расправы Протопопова со съездом земских и городских союзов в Москве: «Ты видишь, Калинин работает хорошо, твердо и не флиртует с Думой (намек на Трепова. — А. С.), а только думает о нас». 14 декабря: «Я бы спокойно и с чистой совестью отправила бы Львова (председателя Земгора. — А. С.) в Сибирь, отняла бы у Самарина его чин (обер-прокурор присоединился к Львову в требовании „ответственного министерства“. — А. С.). Милюкова, Гучкова, Поливанова также — в Сибирь. Идет война, и в такое время внутренняя война есть государственная измена. Почему ты так же на это не смотришь, я, право, не могу понять… Моя душа и мой ум говорят мне, что было бы спасением России». И еще: «Мы Богом возведены на престол, и мы должны твердо охранять его и передать его неприкосновенным нашему сыну… Это легче для самодержавного государя, чем для того, который присягнул конституции…», «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом. Раздави их всех». Но с горечью Александра Федоровна замечала, что примеру этих великих предков ее «муженек» не следует. Но ни министры, ни царь твердой воли не показали. «Бедный старый муженек!» — восклицала с горечью императрица^26.

Нового Великого Петра в России не сыскалось, искали «хорошую шпагу», расчистили для нее поле деятельности. Но «Бонапарта» не нашлось, выбрали Протопопова, которого — фатальный просчет — предпочли Трепову. 26 декабря Трепов был уволен в отставку, за заслуги и усердие определен членом Государственного Совета.

Председателем Совета министров по настоянию Александры Федоровны сделали князя Н. Д. Голицына Он был лично и с лучшей стороны известен царице, ибо возглавлял ею опекаемый Комитет помощи русским военнопленным. Князь-Рюрикович пользовался безупречной репутацией в аристократических кругах, многие годы председательствовал в правлении Английского клуба в Питере, был также членом Государственного Совета. Но особыми талантами он не блистал, крупным опытным государственным мужем, столпом державы, конечно, быть не мог. Милюков называет князя полным ничтожеством в политическом отношении. Меньшиков на страницах «Нового времени», представляя читателю нового премьера, писал, что князь «известен своим чарующе-любезным обращением»27. Хорошие манеры, воспитанность — это очень много, но недостаточно, чтобы быть достойным сильным премьером в грозное для державы время.

Наведя порядок в Совмине, поставив своего премьера, который флиртовать с Думой не будет, — это было главное, по мнению царицы, принялась августейшая семья за палату лордов.

1 января 1917 г., как обычно, была произведена очередная ротация членов Госсовета по царскому назначению. В этот раз Николай II членов и сторонников Прогрессивного блока уволил и назначил более консервативных, лояльных, руководствуясь исключительно личной их к престолу преданностью. Было заменено восемнадцать «лордов». Новым председателем верхней палаты стал И. Г. Щегловитов. Однако полного послушания лордов и после этой перестановки император не достиг. Госсовет дружно был за немедленное удаление Протопопова. Лорды были против возвращения Штюрмера в Государственный Совет, а уволенного Трепова, наоборот, приняли и демонстративно избрали лидером правых, тем самым подчеркнув, что одобряют его отрицательное отношение к Протопопову и разделяют его мотивы ухода из правительства, — свидетельствует Родзянко^28.

За сменой премьера и пересмотром состава верхней палаты, по мнению царя, наступила очередь нижней. Император «после боевого столкновения» с Думой в ноябре не мог быть спокоен за свой трон, будучи убежденным, что Дума и находящиеся с ней в связке Земгор, земства и городские Думы хотят захватить власть. Император, в общем, не ошибался. В декабре Милюков в Москве обсуждал этот вопрос на встрече с князем Львовым, председателем Земгора Челноковым, городским головой князем П. В. Долгоруким и другими видными москвичами. Милюкову в упор задали конкретный вопрос: почему Дума не берет власть? «Приведите мне два полка к Таврическому дворцу — и мы возьмем власть»29. Это не только воспоминания о приятной беседе с друзьями-однодумцами, тут и программа действий и ответ, кто же вывел через два месяца полки на улицы столицы и двинул их под красными знаменами к Таврическому дворцу.

Император, его правительство намеревались перехватить инициативу, нанести превентивный удар, но не вышло. Но без учета этих встречных, втайне готовящихся ударов нельзя понять действия императора по отношению к Думе. Он готов был распустить, разогнать ее в любой момент, если ситуация этого потребует и позволит.

Помня опасность, пережитую в дни ноябрьского боевого столкновения, император выдал новому премьеру подписанный им указ о роспуске Думы, не определяя ни конкретной даты, ни роспуска ее, ни последующего созыва. Это мог сделать премьер с учетом обстановки. Этот документ передавался от Штюрмера к Трепову со словами: «Держите у себя, а когда нужно будет, используйте»30.

Этот дамоклов меч три месяца висел над Думой. И неудивительно, что император, за ноябрь и половину декабря наслушавшийся речей об измене, о продажности, призывов к ликвидации старого режима и административной системы, не желал больше это выслушивать и не спешил с созывом новой сессии Думы. Но и откладывать ее до греческих календ было невозможно. Надвигался новый бюджетный год, предстояло утвердить Государственную роспись доходов и расходов. Тем не менее срок возобновления думской сессии был определен не сразу. И вместо одной недели, как было определено руководством Думы, депутаты отдыхали более месяца.

Родзянко вспоминает: «После роспуска Думы на рождественские каникулы стали ходить слухи, что Дума не будет созвана в назначенный срок 9 января. В рескрипте Голицыну при его назначении было упомянуто „о благожелательном отношении к законодательным палатам и о необходимости совместной с ними работы“. Но это не помешало Протопопову за спиной у Голицына добиться отсрочки Думы, и возобновление ее занятий было передвинуто на 14 февраля. Вообще Протопопов не только продолжал играть в Царском Селе роль, но, по-видимому, заменил Распутина»31.

В мемуарах П. Н. Милюкова содержатся дополнительные данные, они существенны, в той острой конфронтации мелочей не было. Счет пошел уже не на месяцы и даже не седмицы, а на дни и часы. «В конце 1916 года, — вспоминает Милюков, — говорили и о роспуске, и о выборах в новую, пятую Думу. Но на выборы власти идти не решились — и еще менее проявили готовности совсем отменить Думу или переделать ее при помощи нового государственного переворота. Царь, правда, вызвал Н. Маклакова (в прошлом минвнутрдел, брат известного депутата Думы. — А. С.), чтобы поручить составить манифест о полном роспуске». Выбор царя понятен — еще во времена Столыпина Маклаков изготовил по поручению царя план лишения Думы законодательных прав. Маклаков и тогда, и теперь оправдал царское доверие. Он советовал принять меры «к восстановлению государственного порядка, чего бы то ни стоило». «Смелым Бог владеет», — убеждал царя бывший «завхоз» державы. Николай не принял совета, на разгон Думы не пошел, запросив предварительно мнение Совета министров. Опыт в этом отношении он уже имел. В Совете министров спор же пошел о том, быть или не быть Думе, и если быть, то какой, и когда ее созывать? Или, точнее, закончить каникулы у депутатов. При обсуждении этих проблем 3 января Совет министров раскололся, пять министров называли дату 12 января, как упомянутую в указе о каникулах, но за Протопоповым пошло большинство и было намечено продлить срок до конца января, чтобы не слушать «нежелательных недопустимых» речей, с надеждой, что ход событий образумит депутатов. Порешили согласиться с Протопоповым и созвать Думу 14 февраля^32.

Обстановка в стране ко времени возобновления заседаний Думы — это обостренное ожидание «дворцового переворота». Существует большая литература о наличии двух заговоров, с одной стороны — заговора царицы, с тем чтобы разогнать Думу, установить военную диктатуру, заключить мир с немцами, но эта версия не находит подтверждения, и, более того, она опровергается материалами чрезвычайной следственной комиссии. Сложнее со вторым заговором, который якобы готовил Гучков с группой офицеров и генералов, опиравшийся на определенные силы в Думе. Эта старая гипотеза в последние годы выступает в виде формулы о масонском заговоре. Она порождена мемуарами видных в прошлом деятелей, признавшихся в конце 50-х гг. XX в. в своей связи с ложами и до этого долгие годы замалчивавших свою деятельность в качестве масонов, весьма бурную в начале века.

В. Шульгин вспоминает, что в беседах, имевших место в январе 1917 г. в столицах Москве, Питере, Киеве, господствовало ожидание скорого переворота, революции. «Мы идем к пропасти». Таков был общий глас, о революции и перевороте «воробьи чирикали за кофе в каждой гостиной»33.

Милюков выделял январь — февраль в особый исторический этап, отличительной чертой которого было то, что «все политические силы (Дума, царский двор, армия, Земгор и, наконец, „улица“) вступили в открытую борьбу и готовились к чему-то, готовились»34. Это «к чему-то» долго оставалось за исторической завесой. Ныне, опираясь на источники, можно говорить, что начало года — это пролог к февральскому перевороту и что события обогнали сценаристов.

Шульгин описывает одно совещание руководителей Прогрессивного блока Думы, деятелей Земгора, имевшее место «где-то в конце января», на встрече присутствовали Милюков, Ефремов, Шингарев, Шидловский, Гучков «и еще разные». Обсуждали планы захвата власти (вспомним мечту Милюкова о двух полках у Таврического дворца). «Но готовых к выступлению сил не было». К концу января «гора родила мышь, — свидетельствует Шульгин, — поговорив, разъехались… Эти попытки были жалкие, бессилие людей, меня окружавших, и свое собственное заглянуло мне в глаза». Гучков, имя которого столь часто вспоминают в связи с переворотом, вспоминает, что в его планы входила не ликвидация старой системы, а лишь ее реорганизация, что новое правительство намеревалось составить из представителей старой бюрократии с незапятнанной репутацией, как Сазонов, Кривошеин и др., что ему представлялось это более вероятным, реальным, чем создание «парламентского кабинета». Гучков также признает, что никого из высшего генералитета в заговор вовлечь не удалось^35.

Большое значение для понимания планов переворота, той роли, которая отводилась Думе, и роли, которую сыграли ее руководители, падения монархии и образования Временного правительства, имеют материалы встреч и бесед А. И. Гучкова с Н. А. Базили^36. «Как само Временное правительство создавалось. Откуда Керенский, Некрасов, Терещенко. Как они мало-помалу кристаллизовались, как постепенно они сознавали, что подходят к этой ответственной роли… Милюков тут играл большую роль», — говорил Базили. «Он главный», — уточнил Гучков. Далее в беседе выяснилось, что после выступления («в начале революции») Милюкова в Думе 1 ноября имел место ряд совещаний виднейших членов Думы с участием Гучкова, Милюкова, Родзянко, Шидловского, Шингарева, Годнева, Львова, Некрасова, Терещенко. Видную роль играл на них Родзянко — «с ним очень считались», и его любимец, глашатай его идей Терещенко. С официальным правительством этот «теневой кабинет» не считался, к нему «все относились очень пренебрежительно». Обсуждался вопрос, что делать в случае неизбежного «уличного бунта». Постановили воспользоваться им и после свержения старого порядка взять всю власть в свои руки. Как возможный, но маловероятный исход допускали, что сам царь перед угрозой бунта призовет Думу («блок») к созданию правительства. В этих совещаниях Милюков шел напролом. Он потряс основы и надеялся, что там, «наверху», осознают необходимость смены людей. Борьба шла за исполнительную власть. Какая-нибудь комбинация с Кривошеиным, Игнатьевым, Сазоновым вполне удовлетворила бы заговорщиков.

«В порядке обсуждения Гучков высказал мысль, что уповать на использование победы „уличного бунта“ опасно, ибо руководители его власть уже из своих рук не выпустят. Выход искали в дворцовом перевороте, в предупреждении бунта. Было ясно, что только ценой отстранения государя возможно получение известных шансов в успехе создания новой власти; заглянули в свод законов, нашли статью о регентстве… То, что вскоре было осуществлено, тогда было ясно: отречение государя в пользу сына, а дальше — по закону. У всех было ясно одно желание, возможно меньше трясти основу <…> хирургическая операция в смысле революционного акта воздействия на государя, в смысле отречения… чтобы не разрослось в гангрену. Это должны были сделать люди государственного ремесла». Гучков утверждал, что речь шла о передаче власти в руки людей типа бывших министров.

В этой хирургической операции, которую заговорщики хотели осуществить «почти по своду законов», особую роль отводили наследнику Алексею, явно копируя Смутное время и Земские соборы. Гучков говорит: «Избави Бог образовывать чисто общественный кабинет. Ничего бы не вышло. Мне казалось, что чувство презрения и гадливости, то чувство злобы, которое все больше нарастало по адресу верховной власти (и разжигалось тем же Гучковым, Милюковым и пр. — А. С.), все это было бы смыто, разрушено тем, что в качестве носителя верховной власти появится мальчик, по отношению к которому нельзя ничего сказать дурного». Личность маленького наследника должна была обезоружить всех — это говорит Гучков. Симпатии к мальчику были бесспорны, соглашается Базили. Невольно вспоминается картина Нестерова — делегация Земского собора приглашает Михаила Романова на царство. Под массивными сводами Ипатьевского монастыря в окружении бояр, казачьих старшин, весь в белом стоит отрок, как луч света, как свеча, которая в смуту не погасла, наоборот, дала России надежду. Тогда, в 1613 г., это получалось, а через три века уже не повторилось. На разговорах весь заговор и кончился — события обскакали, констатировал Гучков^37.

Свидетельство Гучкова находит подтверждение со стороны князя Е. Н. Трубецкого, сообщавшего однодумцам своим в конце 1916 г., что в беседе с группой влиятельных общественных деятелей обсуждалось положение в стране, правители Думы и его собеседники (Львов, В. Маклаков, П. Б. Струве) стремились, учитывая фактор войны, только к реорганизации власти, к созданию не кабинета общественного доверия, а правительства «из несомненно честных людей» (назывались имена Самарина, Кривошеина, Сазонова на ключевые посты). «Мне показалась даже трогательной их скромность и такой патриотизм. Может быть, не все так думают, но в том-то и беда, что власть не умеет и не хочет иметь поддержку у лучших людей»38. Но и Гучков скептически относился к идее «парламентского кабинета». Такие совпадения не случайность. Сказанное свидетельствует, что у власти имелись еще не использованные возможности для маневра, для укрепления своей политической базы, а также и возможности сотрудничества с Думой на разумной компромиссной основе.

И еще одно свидетельство, крайне важное для понимания позиции и роли Думы, ее большинства, ее руководителей, речь идет о мемуарах М. В. Родзянко «Крушение империи». Он вспоминает, что в январе собрались по просьбе генерала Крымова, прибывшего с фронта (его имя известно по позднейшему участию в «заговоре Корнилова», генерал был близок к Гучкову. — А. С.). Собрались для неофициального совещания многие из депутатов Думы, членов Госсовета и членов Особого совещания для заслушивания доклада боевого генерала, в конце «жуткой исповеди» Крымов заявил: «Переворот неизбежен… Если вы решитесь на эту крайнюю меру, то мы (фронтовые части, дивизия Крымова. — А. С.) вас поддержим. Очевидно, других средств нет… вредное влияние жены сильнее честных слов, сказанных царю». Мнения участников «неофициальной» встречи раскололись. Всего решительнее в поддержку Крымова выступили Шингарев, Шидловский, Терещенко: «Генерал прав. Но кто решится на переворот. Щадить царя нечего, коль он губит Россию». В шумном споре ссылались на Брусилова: «Если придется выбирать между царем и Россией — я пойду за Россией». В спор вмешался Родзянко. Оборвав взволнованную речь Терещенко, спикер заявил: «Вы не учитываете, что будет после отречения царя. Я никогда не пойду на переворот. Я присягал. Прошу вас в моем доме об этом не говорить. Если армия может добиться отречения — пусть она это делает через своих начальников, а я до последней минуты буду действовать убеждениями, но не насилием»39.

Свидетельство это весьма важно, но не забудем, что многие участники «славной революции» в феврале, позже, оказавшись в эмиграции, превратились в защитников монархии. Даже Керенский (как и Милюков и Родзянко) писал, что царя свергли генералы. Эту эволюцию взглядов творцов «славного февраля» надо всегда и во всем учитывать.

«Мысль о принудительном отречении царя упорно проводилась в Петрограде в конце 1916 и начале 1917 г., — продолжает Родзянко, — ко мне неоднократно и с разных сторон обращались представители высшего общества с заявлением, что Дума и ее председатель обязаны взять на себя эту ответственность перед страной и спасти армию и Россию. После убийства Распутина разговоры об этом стали еще более настойчивыми. Многие при этом были совершенно искренно убеждены, что я подготавливаю этот переворот и что мне в этом помогают многие из гвардейских офицеров и английский посол Бьюкенен. Меня это приводило в негодование… я отвечал: на такую авантюру не пойду, как по убеждению, так и в силу невозможности впутывать Думу в неизбежную смуту. Дворцовые перевороты не дело законодательной палаты, а поднимать народ против царя — у меня нет ни охоты, ни возможности. Все негодовали, все жаловались, все возмущались и в светских гостиных, и в политических собраниях, и даже при беглых встречах в магазинах (Питер привыкал тогда к очередям. — А. С.), в театрах, и трамваях, но дальше разговоров никто не шел. Из царской семьи, как ни странно, к председателю Думы тоже обращались за помощью, требуя, чтобы он шел, доказывал, убеждал… Даже брат государя»40.

В этом свидетельстве, наполненном категорическим отрицанием своего и Думы участия в подготовке отречения, выделяются признания: «Дальше разговоров никто не шел, и не дело Думы готовить переворот, но если его совершат другие!» Другим позволялось. На них уповали.

Хотя воробьи и чирикали о перевороте, но это было именно чириканье, разговоры, обсуждения, как выразился Челноков (мэр Москвы), «шла болтовня о том, что хорошо бы, если бы кто-нибудь что устроил»41. Предполагалось, но именно предполагалось, что в перевороте примут участие военные круги, великие князья, депутаты Думы, что все нити заговора держит в своих руках Гучков (в те дни руководитель Военно-промышленного комитета). Известный историк Мельгунов, собравший все данные в специальном исследовании о заговоре, пришел к выводу, что подготовка переворота не вышла за стадию предварительных обсуждений, часто носивших характер зондажа, что «затея» к февралю была в состоянии зародыша. Заговор Гучкова — Крымова, пишут другие исследователи проблемы, дальше всех продвинувшийся по организации сил, находился в эмбрионном состоянии, не была завершена разработка плана и ничего не было сделано для его практического воплощения. Дело не вышло за границы предварительных переговоров, заявлений о готовности принять участие и т. д.

Но сам факт «чириканья» говорит о многом. Круг лиц, готовых защищать императора, «историческую» власть сужался с каждым днем. Дума этому весьма посодействовала.

8 января Родзянко имел беседу с великим князем Михаилом Александровичем — единственным родным братом императора. Собеседники при обсуждении политического кризиса и путей его преодоления сошлись в том, что надо создавать правительство общественного доверия — «надо назначать министров, которым верит страна», удалив «изменников». Речь шла не о создании «ответственного министерства», а о «твердой власти». «Все хотят иметь во главе министерства лицо, облеченное доверием страны». Такое лицо составит кабинет, ответственный перед царем. Великий князь при этом имел в виду Родзянко, и последний от этого предложения не уклонился. В беседе подымался вопрос об изоляции, удалении царицы, власть которой «при несчастном безволии царя» породила «министерскую чехарду» и слухи об измене. «Вся семья (императорская фамилия. — А. С.), — говорил великий князь, — сознает, насколько вредна Александра Федоровна. Брата и ее окружают изменники. Все порядочные люди ушли». Родзянко просил царского брата помочь ему получить аудиенцию, с просьбой о которой он обратился полмесяца назад, но так и не получил приглашения. Была тревога, что Думу не созовут в намеченный срок. Характерно, что великий князь ответил, что с советом «удаления императрицы» и создания Кабинета доверия к царю обратился английский посол Бьюкенен. Союзники поддерживали программу и действия Прогрессивного блока, позицию Родзянко, Милюкова, Керенского и Ко.

Непосредственным результатом этой встречи была долгожданная аудиенция. Царский брат настоял на ней, сдержав обещание. Родзянко изложил императору свой план реорганизации правительства, назначения нового премьера, «облеченного доверием народа» и ответственного перед государем, а также прекращения вмешательства царицы. «Давайте факты, — прервал царь. — Нет фактов, подтверждающих ваши слова». В этом Николай II слукавил. Переписка августейшей четы свидетельствует, что царь не только знал о растущем воздействии супруги на министров, которые во время его пребывания в Ставке делали царице доклады, получали от нее указания и пр., но и сам одобрял ее действия и даже поощрял ее в этом. Он даже внял ее совету остановить наступление Брусилова в Карпатах. (Это нашло отражение в письмах царицы.) Материалы архива генерала Алексеева свидетельствуют, что начальник Ставки был разгневан и не простил царице этого вмешательства. Характерна концовка беседы, хотя не исключено, что Родзянко, как это часто бывает у мемуаристов, дал свою субъективную редакцию произнесенных императором слов. «До сих пор, — заявил Родзянко, — понятия царь и родина были нераздельны, а в последнее время их начинают разделять. Государь сжал обеими руками голову, потом сказал: „Неужели я двадцать два года старался, чтобы было лучше, и двадцать два года ошибался“. Минута была трудная, преодолевая себя, я ответил: „Да, ваше величество, двадцать два года вы стояли на неправильном пути“. Государь не высказал гнева. Император, — заключает описание аудиенции Родзянко, — не был черствым и лживым, как многие считали, он был только слабой воли, легко подпадавший под чужое сильное влияние и очень страдал от интриг, обмана, часто он сознательно избегал столицы, придворных, избегал в силу этих же причин общения с Думой, депутатами, уезжал в Крым, в Ставку, в леса, на охоту — „тихо там и все забываешь, все эти дрязги, суету людскую. Там ближе к природе, ближе к Богу“. Кто так чувствует, — замечает Родзянко, — не мог быть лживым и черствым».

Через несколько дней после аудиенции Дума была созвана, слухи о ее роспуске, о назначении новых выборов оказались опровергнуты — открытие Думы обошлось совершенно спокойно… вокруг по дворам было расставлено бесконечное множество полиции, чтобы не подливать масла в огонь и не усиливать и без того напряженное положение, я ограничился в своей речи только упоминанием об армии и ее безропотном исполнении долга (накануне императору спикер говорил: «Начинаются волнения в армии, она теряет спокойствие». — А. С.). Вместо общеполитических прений заседание оказалось посвященным продовольственному вопросу. Центр (то есть октябристы и умеренно правые. — А. С.) поддержал министра земледелия Риттиха, кадеты резко на него нападали… «С продовольствием у нас полный хаос… из-за неорганизованности подвоза (городам) грозит голод… Залежи мяса, хлеба, масла в Сибири… разверстка сделала неправильно. Крестьяне, напуганные разными разверстками, переписками и слухами о реквизициях, стали тщательно прятать хлеб, закапывали его или спешили продать скупщикам»42.

«В заседаниях Думы 14 и 15 февраля, — вспоминает Милюков, — резко выступила внеблоковая оппозиция слева и справа, но печать засвидетельствовала, что эти выступления казались бледными сравнительно с общим настроением в стране. Говорил и я — и решительно не помню, что и о чем. В те дни главная роль принадлежала не Думе»43.

Думские заседания возобновились 14 февраля, обсуждения продовольственного дела, прения опять сосредоточились на вопросе о твердых ценах, быть им или не быть? Новый министр земледелия А. А. Риттих — опытный бюрократ, знаток своего дела — настаивал на отмене твердых цен, руководители Прогрессивного блока ему возражали. Но часть депутатов от фракций, входивших в блок, поддержали министра, особенно энергично это делал Шульгин: «Министр земледелия поступил правильно, когда первым делом эту зловредную крысу твердых хлебных цен стал излавливать»44.

Прения по продовольственному вопросу были, однако, подчинены не поиску способов его скорейшего решения, а скорее преследовали цель добить систему, опрокинуть правительство, заставить царя поручить Думе выбрать премьера и формировать новое правительство. Милюков, Родзянко и единомышленники полагали, что эта цель достижима. За Думой идут Земгор, другие общественные организации. «Государственная Дума теперь уже не одна. Она окружена дружественными силами, которые слышат ее слова и с нами сообразуют свое поведение». Это было продолжением и развитием курса, провозглашенного Милюковым 1 ноября. Слово стало оружием, и не тупым, восклицал Милюков. Его заявление вышло за стены Таврического дворца, было активно поддержано «прогрессивной» общественностью. «Историческая» власть оказалась изолированной. Как вспоминал позже Милюков, дело уже больше не сводилось к думским речам. «В эти дни главная роль принадлежала не Думе»45.

Требование блока о создании Кабинета доверия было поддержано социал-демократами и трудовиками. Блок получил поддержку левых сил. Это тоже новое явление. В эти дни закладывались основы сотрудничества «прогрессивной» национальной буржуазии, кадетствующей интеллигенции с социал-демократией (особенно меньшевиками), за которой шла значительная часть высококвалифицированных, образованных рабочих («рабочей аристократии», рабочей интеллигенции). В эти дни (ноябрь 1916 — февраль 1917 г.) в Думе в острых прениях все чаще рука об руку солидарно выступают Милюков, Керенский, Чхеидзе, Шульгин, Шингарев — имена тех, кто творил «славную революцию», кто позже определял политику правительства. В прениях 14–16 февраля Чхеидзе призывал «прогрессистов» встать во главе надвигающейся революции, чтобы последствия не пошли путем французским, якобинским, а путем германским, прусским. Значит, надо убрать старое правительство со сцены и выдвинуть на сцену новое, «которое вам (блоку. — А. С.) нужно, которое стране нужно». Он, кстати, не видел особого различия между «ответственным министерством» и формулой «кабинета общественного доверия». Разница, конечно, была, но главное было — разбить систему. Единственный кандидат на власть — это буржуазия, заявлял Чхеидзе, социал-демократия встала на путь сотрудничества с нею, приняв политику прогрессистов. «Россия встала на путь, который выведет ее из тяжелого кризиса, и путь этот нами указан», — заявлял Чхеидзе. Это было сказано за неделю до «славной революции»46.

Через неделю, по возобновлении думских разоблачений «старого режима», обвинений его за хлебные очереди, за «голод» (которого еще и не было), в столице начались хлебные бунты, скоро переросшие в «солдатский бунт». У Таврического дворца появились давно ожидаемые полки, о которых мнил с ноября Милюков. Можно было брать власть. Поскольку Дума, поддержанная внедумской оппозицией, продолжила политическую конфронтацию.

В 1905 г. Николай II отказался от диктатуры, в 1917 г. он ее предпочел. Но роспуску Думы 25 февраля предшествовало несколько дней, наполненных раздумьями, совещаниями, колебаниями. Что склонило в конечном счете императора к роспуску Думы, а не поиску согласия с ней, с оппозицией, точно определить нельзя. Даже дневник государя не дает нужной информации. Императрица в те дни была рядом, соответственно, в переписке супругов эти дни до отъезда в Ставку — белое пятно. А мемуары? Они полны субъективных мотивов и гипотез. Важнейшие исходят от Родзянко. Его следует послушать, он самое осведомленное, а в думских делах особенно, лицо.

«Настроение в Думе было всякое, — вспоминает Родзянко, — даже Пуришкевич и тот произнес тусклую речь. Чувствовалось бессилие Думы, утомленность в бесполезной борьбе и какая-то обреченность на роль чуть ли не пассивного зрителя. И все-таки Дума оставалась на своей прежней позиции и не шла на открытый разрыв с правительством. У нее было одно оружие — слово, и Милюков это подчеркнул, сказав, что Дума: „Будет действовать словом и только словом“.

Дума заседала около недели. Стороной я узнал, что государь созывал некоторых министров во главе с Голицыным и пожелал обсудить вопрос об Ответственном министерстве. Совещание это закончилось решением государя явиться на следующий день в Думу и объявить о своей воле — о даровании Ответственного министерства. Князь Голицын был очень доволен и радостный вернулся домой. Вечером его вновь потребовали во дворец, и царь сообщил ему, что он уезжает в Ставку. „Как же, Ваше Величество, — изумился Голицын, — Ответственное министерство? Ведь Вы хотели завтра быть в Думе“. — „Да, но я изменил свое решение. Я сегодня выезжаю в Ставку…“ Царь уехал. Дума продолжила обсуждать продовольственный вопрос. Внешне все казалось спокойным, но вдруг что-то оборвалось и государственная машина сошла с рельс»47.

В дневнике императора 22 февраля появилась запись: «Читал, укладывался. Простился со всем милым семейством и поехал на станцию. В 2 часа ночи уехал в Ставку». О беседе с Голицыным, об отданном распоряжении распустить в крайнем случае Думу в дневнике ничего нет. В поезде царь «читал, скучал и отдыхал». Читал все свободное время французскую книгу о завоевании Галлии Юлием Цезарем^48. Он любил и знал военную историю. И все же — читать о завоевании Галлии, теряя Россию. Что это? Железное самообладание или полное непонимание ситуации?

Утром 23 февраля император прибыл в Ставку. Встретился с начштабверхом Алексеевым, впереди была работа по подготовке плана весеннего наступления. Но включиться в нее император не успел, из столицы поступили вести о хлебных бунтах. Родзянко, поддержанный братом царя, умолял не медлить с согласием на создание «ответственного министерства». Николай II не внял совету. Его поначалу не особо встревожили вести о беспорядках, в которых он не усматривал особой опасности. «Этот толстяк Родзянко пишет мне всякий вздор, я ему отвечать не буду», — заявил государь министру двора графу Фредериксу. В дневнике за первые пять дней пребывания в Ставке нет упоминаний о волнениях в столице, только 27 февраля царь не на шутку встревожился, и дневник донес царскую тревогу: в беспорядках, к прискорбию, стали принимать участие и войска. Это государя встревожило. Армия бунтует, императорская, его армия. Но принятые меры были половинчаты и запоздалы.

Конфронтация исторической власти и Государственной Думы закончилась гибелью обеих борющихся сил. Это главный ее итог, не делающий чести участникам этой самоубийственной схватки на краю пропасти.

25 февраля был оглашен Голицыным давно заготовленный указ о роспуске Думы. 1 марта император подписал акт об отречении, записав 2 марта в дневнике: «В час ночи уехал из полка с тяжелым чувством пережитого, кругом измена, трусость и обман»49.

Перед роспуском Первой Думы в 1907 г. император почти решился на формирование думского кабинета во главе с С. А. Муромцевым. Через десятилетие он принимает аналогичное решение о выборе главы кабинета по согласованию с Думой. И опять в последнюю минуту изменяет свое решение. Вся история Думы очерчена этими двумя царскими волеизъявлениями. От этих колебаний так много зависело. Все события в этой цепи имеют, однако, и обратную взаимозависимость. Насколько искренни были действия и намерения депутатов, ограничился бы Прогрессивный блок созданием своего правительства или пошел бы далее и, опираясь на завоеванные позиции, вновь провозгласил бы своею целью свержение императора? Похоже, что именно этого Николай II более всего опасался и был в своих подозрениях полностью прав. А с другой стороны, император уже видел победоносное завершение войны и спешил в Ставку. Победителей не судят, но победителем Николаю II не позволили стать. Именно не позволили. Приведенные выше материалы свидетельствуют, что против императора действовала не очень сплоченная и монолитная, но заранее сговорившаяся группа политиков (в Думе это были оппозиционные депутаты влево от октябристов и кадетов — Милюкова и Родзянко до Керенского и Чхеидзе). Думская трибуна была использована сговорившимися авантюристами в целях дискредитации, изоляции императора. Оппозиционная печать, находившаяся под контролем заговорщиков, подхватывала «разоблачения».

Велась настоящая информационная война против «исторической» власти, которую император прекратить оказался не в силах и в результате проигрыша в этой войне оказался изолирован и свергнут с престола. Последствия были катастрофичны. Противники императора, увлеченные разоблачениями «самовластья», игнорировали то обстоятельство, что император олицетворял единство русской державы, ее целостность, ее независимость и суверенность. Именно игнорирование общегосударственных, общенародных интересов было характерно для всей думской деятельности оппозиции, с 1915 г. объединенной в Прогрессивный блок.

В мемуарах участников антимонархического заговора есть немало важных признаний, запоздалых раскаяний. Особо характерно в этом отношении одно из признаний Милюкова (отсутствующее в его широкоизвестных мемуарах).

В августе 1917 г., после поражения Корнилова, Милюков писал в Рязань одному из близких друзей: «Конечно, мы должны признать, что ответственность за совершающееся лежит на нас, то есть на блоке Государственной Думы. Вы знаете, что твердое решение воспользоваться войной для производства переворота принято нами вскоре после начала этой войны, знаете также, что ждать мы больше не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна была перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство, вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования. История проклянет… пролетариев, но проклянет и нас, вызвавших бурю. Что же делать теперь, спросите Вы… Не знаю, то есть внутри себя мы оба знаем, что спасение России — в возвращении к монархии».

Далее лидер кадетов признавал, что свержение монархии было грубой ошибкой, что это означает «крах всего дела, всей нашей жизни, крах всего мировоззрения, которого мы являемся представителями» (цит. по кн.: Сенин А. С. А. И. Гучков. М., 1996. С. 153). Читая это потрясающее признание собственной несостоятельности, невольно сопоставляешь его с характеристиками Милюкова, данными ему лицами, очень хорошо его знавшими. Ариадна ТырковаВильямс пишет: «Насквозь рассудочный, начитан, ученый, но не талантливый, не хватило широты государственных суждений. Держава Российская не была для него живым, любимым существом. Непримирим по отношению к власти» (ТырковаВильямс А. На путях к свободе. Лондон, 1990. С. 412–414).

Как известно, Милюков был учеником академика В. О. Ключевского. Еще в 1906 г. в дружеском письме к князю Шереметьеву академик заметил о своем ученике: «О самом Милюкове скажу… он не из худших в своей рати. Это наивный тяжеловесный (академический) либерал, в действиях своих даже глупый, а не вояка искушенный…» (Ключевский В. О. Письма. Дневники. М., 1968. С. 197).

Таким и показал себя Милюков в кризисные дни 1916–1917 гг. Очнулся он с большим опозданием. Раскаяние в подрывных действиях против исторической власти было запоздалым. Не случайно долго еще в эмигрантских изданиях на разные лады повторялся роковой вопрос: «Глупость или измена?» И то и другое.

Примечания

1 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 254–258.

2 Там же. С. 261–288.

3 Рукописный отдел Государственной национальной библиотеки. Ф. 171. Картон 9. Ед. хр. 1. 1916 г. Л. 65, 65 об. См. также: Речь. 1916. 20 ноября; Новое время. 1916. 22 ноября.

4 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 371.

5 Аврех А. Я. Распад третьеиюньской системы. М., 1985. С. 135.

6 Родзянко М. В. Крушение империи. С. 151.

7 Там же. С. 152.

8 Там же.

9 Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 239.

10 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 240–250. См. также: Родзянко М. В. Указ. соч. С. 152.

11 Там же. С. 347.

12 Там же. С. 344, 395. См. также: Речь. 1916. 20 ноября.

13 Там же. С. 413.

14 Аврех А. Я. Указ. соч. С. 139.

15 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 573–575.

16 Там же. С. 553.

17 Там же. С. 474.

18 Там же. С. 809.

19 Там же. С. 922.

20 Там же. С. 1094.

21 Там же. С. 1176–1180.

22 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 153.

23 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 240.

24 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 158–160.

25 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 241. Раздувая распутинщину, Милюков отводит внимание от собственной вины.

26 Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917. М.; Л., 1926. Т. 5. С. 177–192. Многие письма приведены в книге О. А. Платонова «Терновый венец России. Николай II в секретной переписке» (М., 1996).

27 Новое время. 1916. 29 декабря. См. также: Милюков П. Н. Указ соч. С. 243.

28 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 156.

29 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 242.

30 Показания Н. Д. Голицына чрезвычайной следственной комиссии // Падение царского режима. М.; Л., 1925. Т. 2. С. 265.

31 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 156.

32 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 243.

33 Шульгин В. Дни. С. 86–88.

34 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 242–245. Действия Милюкова — это центральная тема в пятитомнике известного публициста О. А. Платонова «Терновый венец России» (М., 1996).

35 Интервью с Гучковым // Последние новости. Париж, 1936. 13 сентября.

36 Александр Иванович Гучков рассказывает: Воспоминания председателя Государственной Думы и военного министра Временного правительства. М., 1993. Это не «чистые» мемуары, а беседа Гучкова с Н. А. Базили — представителем Мининдел при Ставке Верховного командования в 1915–1917 гг. Базили был близок к генералу Алексееву. В эмиграции собирал материал для большого труда о падении монархии, брал интервью не только у Гучкова, он был в Ставке, в центре событий, участвовал в подготовке документов об отречении царя.

37 А. И. Гучков заявлял: «Нас, вероятно (в случае раскрытия), повесили бы, но я был монархистом, и остался монархистом, и умру монархистом». Похоже, что Гучков весьма пристрастно освещает замыслы заговорщиков и ход событий. Нельзя спасти династию, разрушая престол, свергая последнего императора.

38 Аврех А. Я. Указ. соч. С. 149. Этот известный историк, приведя подобные факты, использует их для обличения кадетизма, критики реформизма, обоснования революционного максимализма. Единственно правильной, по его мнению, была стратегия большевиков. Но хорошо известно, что для Ленина падение монархии было неожиданностью.

39 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 158.

40 Там же. С. 159–160.

41 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 241; Мельгунов С. На путях к дворцовому перевороту; Слонимский А. Г. Катастрофа русского либерализма. Душанбе; Ирфон, 1975. С. 137; Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны. Л., 1967. С. 3011; Аврех А. Я. Указ. соч. С. 146–149.

42 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 168.

43 Милюков П. Н. Указ. соч. С. 243.

44 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. С. 1499.

45 Там же. С. 1344. См. также: Милюков П. Н. Указ. соч. С. 243.

46 Там же. С. 1291–1298.

47 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 168–169.

48 Дневники императора Николая II. М., 1993. С. 624–625.

49 Там же. С. 625.

Похороны Государственной Думы

Февральская «славная революция» (для одних), «солдатский бунт» (для других, есть и иные оценки, но не о них сейчас речь) означала смертельный конец Государственной Думы как законодательного органа России. Но ее официальное упразднение производилось постепенно, исподволь, растянулось на несколько месяцев, что определялось характером революционного переворота, новых властных структур.

Строй думской монархии, где воля царя оставалась основой конституционного парламентарного государства с ограниченными политическими свободами, не выдержал перегрузок трех лет Великой войны, напряжение сил также усилило стремление российского общества к реформам. Даже «верхи, интеллигенция, грамотные люди всех градаций», по словам А. В. Тырковой-Вильямс, «жаждали перемены, твердили, что дальше так жить нельзя»1.

С 23 февраля 1917 г. столицу империи лихорадили демонстрации. 25 февраля ее сковала всеобщая стачка. Организованная социалистами, она носила революционный и антивоенный характер. Можно бесконечно спорить о том, к чему привел бы этот всплеск массового движения, если бы не Петроградский гарнизон, по составу и духу — детище чудовищной войны^2. Днем 26 февраля первой восстала 4-я рота запасного батальона лейб-гвардии Павловского полка^3. Гвардейцев возмутило намерение властей использовать их в полицейских целях для подавления демонстраций. Чувство оскорбленной чести сливалось с нежеланием кормить вшей в окопах. Началась волна солдатских бунтов, и остановить ее власти не смогли^4. 27 февраля восстали запасные батальоны лейб-гвардии Волынского, Преображенского, Литовского и других полков.

По решению Совета министров его председатель князь Н. Д. Голицын вписал в чистый бланк с царской подписью указ о перерыве с 26 февраля занятий Государственной Думы и Государственного Совета с обещанием возобновить их не позднее апреля, «в зависимости от чрезвычайных обстоятельств». Группа левых депутатов: трудовик, народный социалист и князь-прогрессист — предложили царским указом объявить Думу Учредительным собранием. Однако Совет старейшин Думы утром 27 февраля решил подчиниться царской воле, и собрание думцев сразу же утратило законную силу, став частным совещанием, которое поручило Совету старейшин восстановить порядок в столице. Совет, в свою очередь, образовал Временный комитет Государственной Думы, (ВКГД) под председательством М. В. Родзянко^5. Частное совещание Думы утвердило его состав. Вечером того же дня князь Н. Д. Голицын уведомил М. В. Родзянко об уходе правительства в отставку. Опрокинув царское правительство, волна революции вынесла наверх ВКГД и возникший у него под боком Петроградский Совет рабочих депутатов во главе с меньшевиком Н. С. Чхеидзе. Таврический дворец стал центром новой власти.

Утром 28 февраля пал последний оплот царской власти в столице — Адмиралтейство. Пришедшие из Ораниенбаума, Петергофа и Стрельны войска обеспечили восставшим окончательный перевес сил. Великий князь Кирилл Владимирович вместе с Гвардейским экипажем, в обязанность которого входила охрана царской семьи, дворцов, казенных зданий, перешел на сторону ВКГД^6. Моряки экипажа заняли Николаевский и Царскосельский вокзалы, чтобы воспрепятствовать прибытию войск, верных царю, 1 марта великий князь Кирилл Владимирович явился в Таврический дворец выразить радость по поводу свершившейся революции. О том же он заявил в газетных интервью^7. Монархисты не простили этой измены, и большинство их позже отказало ему в признании, когда он объявил себя императором Кириллом I и разослал «царские» манифесты с призывами соединить царскую и советскую власть. Его прямой потомок ныне объявлен наследником престола^8.

1 марта Центральный военно-промышленный комитет (ЦВПК) призвал ВКГД к «немедленной организации власти», а правительства Франции и Великобритании уведомили М. В. Родзянко о признании ВКГД «единственным законным временным правительством России». Но ВКГД правительством не стал и ограничился рассылкой в министерства и ведомства своих комиссаров. Они действовали до вступления в должность новых министров^9.

После падения царской власти в Таврическом дворце образовалось два соперничающих лагеря: кадетско-либеральный — вокруг ВГКД, и революционный — вокруг Петроградского Совета. Связующим звеном их стал А. Ф. Керенский, не только член ВКГД и заместитель председателя Совета, но и генеральный секретарь Верховного Совета Великого Востока народов России^10. Это созданное в 1909–1910 гг. «думское масонство», по мнению ряда историков, согласовывало действия либералов и социалистов в борьбе с Николаем II. В нем состояли члены ВКГД Н. В. Некрасов, А. И. Коновалов, М. А. Караулов, В. А. Ржевский, председатель Петроградского Совета Н. С. Чхеидзе, его заместитель М. И. Скобелев, руководители ЦВПК А. И. Гучков и М. И. Терещенко и многие другие^11. А. Ф. Керенский добился слияния военных комиссий Думы и Петроградского Совета, чем предотвратил раскол в руководстве войсками гарнизона.

В записке для парижской ложи «Астрея» видный масон Л. Д. Кандауров в 1930 г. утверждал: «Перед Февральской революцией Верховный Совет поручил ложам составить списки лиц, годных для новой администрации, и назначить в Петрограде, на случай народных волнений, сборные места для членов лож. Все было в точности исполнено, и революционным движением без ведома руководимых руководили в значительной степени члены лож и им сочувствующие»12. Изучение личного состава структур Временного правительства подтверждает это признание. Хотя масоны и склонны преувеличивать свою роль.

* * *

Ради спасения монархии ВКГД готов был пожертвовать Николаем II^13. В. В. Шульгин составил проект манифеста об отречении Николая II. Петроградский Совет потребовал исключить из проекта манифеста слова о передаче престола сыну, железнодорожники отказывались доставить М. В. Родзянко к царю^14. В Псков тайно выехали днем 2 марта А. И. Гучков и В. В. Шульгин. ВКГД опасался, что их опередит Петроградский Совет, объявит Николая II низложенным и оборвет нить монархической преемственности. Посланцы ВКГД спешили взять в свои руки процесс царского отречения. Им казалось, что революция направлена против Николая II и с его отречением в пользу сына цель ее будет достигнута. «Личность маленького наследника должна была обезоружить всех», — полагал А. И. Гучков. На аналогичной позиции стоял начальник Ставки Верховного главнокомандования генерал М. В. Алексеев, получавший информацию от Родзянко.

Российское общество разуверилось в Николае II как государе, малолетний наследник вполне устраивал ВКГД, но переход власти к нему в условиях войны требовал согласия военного командования. Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал М. В. Алексеев и главнокомандующие всех фронтов, включая великого князя Николая Николаевича, а также главнокомандующие Балтийским и Черноморским флотами поддержали предложение ВКГД об отречении Николая II в пользу сына, цесаревича Алексея^15. От своего главы отступилась и православная церковь: Священный синод отклонил предложение обер-прокурора Н. П. Раева призвать народ к поддержке царя. И когда В. В. Шульгин и А. И. Гучков встретились с Николаем II, его воля уже была сломлена безысходным чувством, что «кругом измена, и трусость, и обман». В душе он простился с престолом, но отрекся также и за сына в пользу своего брата — поворот неожиданный не только для собеседников царя Гучкова с Шульгиным, но еще более для генерала Алексеева; сторонникам монархии не оставалось ничего иного, как принять свершившееся. Все могла решить твердость Михаила.

Манифест об отречении сохранял думскую монархию и укреплял парламентаризм за счет сужения и ограничения власти царя: «Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу»16. Николай II подписал также указы о назначении князя Г. Е. Львова председателем Совета министров и великого князя Николая Николаевича Верховным главнокомандующим^17. Столь желанная царем преемственность власти казалась обеспеченной. Встает вопрос: а насколько законной была передача Николаем II престола брату?18 В решении этой проблемы надо учитывать природу императорской власти. С церковной точки зрения отречение помазанника Божия противоречило акту его священного коронования и миропомазания. Отречение царствующего императора также не допускалось законом. Порядок престолонаследия был определен Павлом I и вошел в Основные законы (и в новой их редакции 1906 г.). Свободу отречения имел лишь наследник, до вступления на престол, и с непременным условием — «когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании престола»19.

Отречение за тяжелобольного сына Николай II объяснил чувствами отца, не желавшего с ним расстаться. Конечно же, с любимым и тяжелобольным сыном он расставаться не хотел, но закон не давал ему права изменять порядок престолонаследия. Анализируя текст манифеста, В. Д. Набоков раздраженно отметил: «Престол российский — не частная собственность, не вотчина императора, которой он может распоряжаться по своему произволу… Поэтому передача престола Михаилу была актом незаконным. Никакого юридического титула для Михаила она не создавала»20. Аналогичную позицию занимал В. Маклаков, позже в эмиграции он излагал ее весьма убедительно. При благоприятном для Николая II повороте событий акт его отречения мог быть объявлен недействительным — как противоречащий Основным законам, но подозрения, что Николай II сознательно их нарушил, чтобы позже признать отречение незаконным, лишены оснований.

Приехав из Пскова, А. И. Гучков на вокзале зачитал рабочим царский манифест об отречении и за возглас «Да здравствует император Михаил!» был арестован. Вызволял его М. В. Родзянко^21. В то утро 3 марта под давлением антимонархических настроений улицы на совещании членов ВКГД и нового правительства победило мнение, что великий князь Михаил Александрович должен отказаться от престола. Затем на квартире начальника Дворцового управления князя М. С. Путятина М. В. Родзянко с А. Ф. Керенским настойчиво убеждали великого князя Михаила Александровича не губить себя и отречься, а П. Н. Милюков с А. И. Гучковым, наоборот, советовали не губить Россию, принять престол. И брат царя престола не принял, хотя от него и не отказался. Подписанный им Акт 3 марта^22 (набросок его предложил Н. В. Некрасов, окончательный текст составили правоведы, член ЦК партии кадетов В. Д. Набоков и барон Б. Э. Нольде, при участии В. В. Шульгина) ставил условием «в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому и надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые законы государства Российского»23. Так монархический закон о престолонаследии оказался принесенным в жертву новому принципу избрания главы государства. Акт призывал граждан «подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всей полнотой власти». Слова о почине Думы вписал В. В. Шульгин, а о полноте власти правительства — В. Д. Набоков. Как видим, в этом акте еще сохранялась идея преемственности власти. Ее отстоял «монархист-идеалист» Шульгин.

Набоковская фраза имела иную основу. Она отражала решение ЦК кадетов, который еще 28 февраля, собравшись за завтраком у видного кадета и масона М. М. Винавера, пришел к выводу, что монархия погибла, решил добиваться бездействия ВКГД и несозыва Думы. Рвавшимся к власти кадетам уже мешала и Дума, и даже ее президиум (совещание). Им нужна была вся полнота власти, без всяких демократических сдержек и противовесов. Потому-то в Акте, изготовленном этими горе-демократами, более уже не шло речи о разделении властей правительства и народных представителей в законодательных учреждениях, как в манифесте об отречении Николая II, куда девалась эрудиция кадетов-правоведов, поклонников Монтескье. Напротив, набоковская фраза о наделении правительства «всей полнотой власти» означала соединение в одних руках Совета верховной и исполнительной власти. Принцип легитимности, преемственности всех ветвей власти был грубо попран. Слабым в правовом отношении прикрытием узурпации власти, ее авторитарности были слова о ее временном характере. На временность новорожденного правительства и провозглашение принципа народовластия указывали слова, что «созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа». Формула непредрешения, до Учредительного собрания, способа государственного правления родилась как компромисс в переговорах членов ВКГД и исполкома Петроградского Совета об образовании новой власти, еще до подписания этого акта, ставшего, по мнению барона Б. Э. Нольде, «единственной конституцией периода существования Временного правительства»24.

Сдали позиции и прочие члены дома Романовых. 9 марта, когда Николай II приехал в Царское Село и был арестован, великий князь Николай Михайлович сообщил министру юстиции А. Ф. Керенскому, что «получил согласие на отказ от престола и отдачу удельных земель» от великих князей: от Кирилла Владимировича — «легко», от Дмитрия Константиновича — «туго», а от Гавриила и Игоря Константиновичей — «очень легко». 12 марта согласился на отказ великий князь Георгий Михайлович. Все они присоединились к доводам Акта великого князя Михаила Александровича.

Члены дома Романовых, даже сторонники новой власти, утратили свои должности. 8 марта великий князь Кирилл Владимирович сложил полномочия командира Гвардейского экипажа, объявил себя «рядовым адмиралом славного русского флота» и в июне уехал с семьей в Финляндию. Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич 11 марта был смещен и под конвоем двух думцев отбыл в Крым, где поселился в имении Чаир близ Алупки^25. В письмах к нему министр-председатель князь Г. Е. Львов отметил, что «народное мнение решительно и настойчиво высказывается против занятия членами дома Романовых каких-либо высоких государственных должностей». Престиж великих князей пал так низко, что князю Г. Е. Львову пришлось разъясняться в печати, что титулы «великий князь», «князь», «граф», «барон» нельзя считать отмененными революцией^26.

Иметь царя не желали даже те, кто ранее пользовался его защитой. I Всероссийский торгово-промышленный съезд 21 марта в резолюции-напутствии Временному правительству указал, что «формой управления, наиболее отвечающей государственным и народным интересам и развитию промышленности и торговли, является республика при условии обеспечения политического единства России и при условии широкого развития местного самоуправления, с распространением его на все области России сообразно с их особенностями»27.

VII съезд Партии народной свободы 25–28 марта выразил мнение кадетов, ранее не выдвигавших требование демократической республики: «Россия должна быть демократической парламентарной республикой. Законодательная власть должна принадлежать народному представительству. Во главе исполнительной власти должен стоять президент республики, избираемый на определенный срок народным представительством и управляющий через посредство ответственного перед народным представительством министерства»28.

Монархическое сознание как-то внезапно распалось, и монархическая идея рухнула, не найдя защитников. Даже в доме Романовых никто не попытался удержать падающий престол. В Гражданскую войну никто из вождей Белого движения не поднял монархического знамени, все выступали за непредрешение будущего государственного устройства России до Учредительного собрания. Ту же позицию позднее занял вождь монархистов великий князь Николай Николаевич, надеясь придать общенациональный характер Белому движению. Несмотря на свою живучесть, идея непредрешенчества оказалась бесплодной. Белая гвардия оказалась без знамени^29.

* * *

Краткое правление ВКГД завершилось приходом к власти Временного правительства. В Декларации 3 марта о его создании умалчивалось о месте Думы и Государственного Совета в новой структуре государства. Верхнюю законодательную палату, Государственный Совет собирать было некому, председатель Госсовета И. Г. Щегловитов сидел в Петропавловской крепости. «Мы вообще ничего не знали друг о друге, — вспоминал член Государственного Совета бывший военный министр А. Ф. Редигер. — А о каких-либо собраниях, хотя бы частных, не было и речи»30. Самых безупречных из назначенных царем (Н. С. Таганцев, С. С. Манухин, А. Ф. Кони и др.) правительство сделало сенаторами, а остальных 5 мая уволило. Окончательно формально Государственный Совет был упразднен 14 декабря большевиками^31.

Участь Думы была такой же «временной», несменяемая Дума только мешала. В марте — апреле правительство еще приглашало членов ВКГД на свои заседания, интересовалось их мнением, то есть пользовалось популярностью думцев, когда требовалось урезонить рабочих и солдат.

В исходе марта Керенский официально был объявлен вице-премьером и окончательно подмял «толстовца» князя-премьера. Затем из правительства вытеснили Гучкова и Милюкова. Примерно в это же время с мая правительство стало игнорировать ВКГД. Князь Г. Е. Львов обещал созвать Думу 27 апреля, в день, когда в 1906 г. парламент вошел в политическую структуру России. Это соответствовало обещанному царским указом возобновлению ее заседаний не позднее апреля. Думцы воспряли. Вновь разогнать нижнюю законодательную палату до Учредительного собрания или до истечения в ноябре срока ее полномочий было бы непросто правительству Львова — Керенского. Однако премьер искусно обвел вокруг пальца депутатов Четвертой Думы, заявив, что в заседании 27 апреля примут участие депутаты всех четырех Дум, которые окажутся в тот день в Петрограде^32. И легальная сессия парламента была подменена юбилейным митингом, не имевшим законодательной силы. По образному выражению секретаря думской фракции октябристов Н. В. Савича, «хоронили торжественно знатного покойника, до которого, по существу, собравшимся нет дела, о котором они не жалеют в душе». Бывший думец меньшевик М. И. Скобелев, соавтор знаменитого приказа № 1, даже провозгласил: «Государственная Дума сделала свое дело, Государственная Дума умерла, да здравствует Учредительное собрание!»33

Выйдя из думского лона, Временное правительство выступило в роли убийцы Думы. И правобокая и малосильная Дума была народным представительством, с опытом гласного решения государственных дел, обсуждения и принятия законов, действенного контроля за финансами государства. Позднее М. В. Родзянко и П. Н. Милюков сошлись в мнении, что Временное правительство, и прежде всего князь Г. Е. Львов, совершили роковую ошибку: опираясь на Думу и возглавляемый ею гарнизон, они могли столкнуть Петроградский Совет с арены власти. Однако они предпочли компромисс, обернувшийся вынужденным признанием прав Совета вмешиваться в государственные дела. Деятельность этой, руководимой социалистами, организации порождала двоевластие властных структур, губительное для страны. Не получив вместо Думы иного объединения «умеренных слоев общества»34, правительству пришлось, по словам М. В. Родзянко, «танцевать на одной левой ноге, не имея фундамента под правой, а поэтому оно, очевидно, и потеряло равновесие»35.

Полумеры, всевозможные импровизации в таких делах государственных пагубны, но они имели место. По инициативе В. В. Шульгина ВКГД создал совещательный орган — частное совещание Государственной Думой. С 22 апреля по 20 августа состоялось 14 совещаний с участием около 60 депутатов. В. А. Маклаков на совещании 4 мая укорял правительство за непонимание поддержки, которую могла оказать ему Дума^36. В беседе с членами ВКГД премьер князь Г. Е. Львов заверил, что правительство считает себя неправомочным распускать Думу, как требовали большевики и меньшевики-интернационалисты. Но это были слова утешения, не более. I Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов в июне объявил, что революция «упразднила Государственную Думу и Государственный Совет как органы законодательной государственной власти», и требовал прекратить их финансирование правительством. Премьер жалованье выплачивал, но Думу не созывал^37.

В связи со съездовской дискуссией о Думе газета «Копейка» 9 июня резонно спрашивала: «Если она труп, то чего же боятся ее те, которые вносят резолюцию о ее роспуске? Для чего и кому нужно рвать те невидимые нити, которые связывают Думу с громадным большинством населения страны, пока еще не нашедшим защиты своих интересов в организациях революционной демократии?» В защиту Думы выступили кадеты, уже потерявшие контроль над правительством. Они указывали, что прав у нее не меньше, чем у Советов, ставить ультиматум правительству, что уничтожить ее значило бы «на глазах у всей страны превратить русскую революцию из всенародной в партийную»38. Это было запоздалое признание тех, кто первым приложил руку к упразднению Думы.

1 сентября, после неудачной попытки генерала Л. Г. Корнилова объявить в стране военную диктатуру и разогнать Советы, Временное правительство в подписанном А. Ф. Керенским указе о создании Директории заявило: «Считая нужным положить предел внешней неопределенности государственного строя, памятуя единодушное и восторженное признание республиканской идеи, которое сказалось на Московском государственном совещании, Временное правительство объявляет, что государственный порядок, которым управляется Российское государство, есть порядок республиканский, и провозглашает Российскую республику»39. Эта узурпация прав Учредительного собрания не встретила сопротивления. Мотивируя свой шаг началом подготовки выборов в Учредительное собрание, Временное правительство 6 октября объявило о роспуске Четвертой Думы и истечении полномочий выборных членов Государственного Совета, ставя точку в истории думской монархии^40.

Примечания

1 ТырковаВильямс А. В. Из воспоминаний о 1917 годе // Грани. 1983. № 130. С. 116; Ее же. На путях к свободе. Лондон, 1970.

2 Дискуссия об этом в книге: Россия, 1917 год: Выбор исторического пути. М., 1980. С. 143–145; Реформа или революция? Россия 1861–1917. СПб., 1992. С. 345–346; Анатомия революции. 1917 год в России: массы, партии, власть. СПб., 1994. С. 36, 63, 69–70; Власть и реформы. СПб., 1992. С. 640–650.

3 Черняев В. Ю. Восстание Павловского полка 26 февраля 1917 г. // Рабочий класс России, его союзники и политические противники в 1917 г. Л., 1989. С. 152–177.

4 Падение царского режима. Л.; М., 1925. Т. 2. С. 264–265.

5 Савич Н. В. Воспоминания. СПб., 1993. С. 224; Знаменский О. Н. Всероссийское Учредительное собрание: История созыва и политического крушения. Л., 1976. С. 17; Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л., 1980. С. 31.

6 Черняев В. Ю. Ораниенбаумское восстание в феврале 1917 г. // ИЗМ. 1986. Т. 114. С. 260–276; Февральская революция в императорской резиденции Петергоф // Русское прошлое. 1993. Кн. 4. С. 5–19; Гибель царского Петрограда // Там же. 1991. Кн. 1. С. 15.

7 Великие дни Российской революции 1917 г. Пг., 1917. С. 20, 27–28.

8 Манифест, представленный Кириллом Владимировичем 13 января 1928 г., гласил: «Я обеспечу свободное избрание в Советы представителей всех хозяйственных и производительных слоев населения. Советы сельские, волостные, губернские и областные или национальные, увенчанные периодически созываемыми Всероссийскими съездами Советов, — вот что способно приблизить русского царя к народу и сделать невозможным какое-либо средостение в виду всесильного чиновничества или же иного, пользующегося особыми преимуществами сословий» (Дыбымов А. Пути и цели. Шанхай, 1939. С. 167).

9 Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны (1914–1917). Л., 1967. С. 342; Революционное движение в России после свержения самодержавия: Документы и материалы. М., 1957. С. 405.

10 Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте: Мемуары. М., 1993. С. 62–63; Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М., 1990. С. 21–42; Что укроется за масонской проблемой? // Из глубины времен. СПб., 1992. Т. 1. С. 180–187; Андреев Д. А. Эволюция политической доктрины русского масонства // Вестник МГУ. Сер. 8: История. 1993. № 4. С. 10; Платонов О. А. Терновый венец России. Тайная история масонства. М., 1996 и др.

11 Ознобишин Д. В. Временный комитет Государственной Думы и Временное правительство // ИЗ. М., 1965. Т. 75. С. 284–285.

12 Л. Д. Кандауров о «Великом Востоке народов России» / Публикация Д. А. Андреева // Вестник МГУ. 1994. Сер. 8. № 3. С. 78. Л. Д. Кандауров, масон, с осени 1914 г. налаживал связи дипломатов своей ложи, а в начале 1920-х гг. «оживлял» эмигрантское масонство (Берберова Н. Люди и ложи: Русские масоны XX столетия. Нью-Йорк, 1986. С. 65, 128). Новое издание вышло в Москве в 1997 г.

13 Отречение Николая II: Воспоминания очевидцев, документы. Л., 1927. С. 237–242; Богданов К. А. Адмирал Колчак. СПб., 1993. С. 89.

14 Дневники импертора Николая II. М., 1991. С. 625.

15 Сборник указов и постановлений Временного правительства. Вып. 1. 27 февраля — 5 марта 1917 г. Пг., 1917. С. V.

16 В приказе о сложении Верховного командования Николай II тоже подчеркивал преемственность новой власти и призывал воинов к сохранению верности присяге и доведению войны до победы. Но новый премьер запретил последний приказ императора оглашать в армии.

17 Набоков В. Временное правительство // АОО. Берлин, 1921. Т. 1. С. 18.

18 Родзянко М. В. Государственная Дума и февральская, 1917 года, революция // Там же. 1922. Т. 6. С. 62; Милюков П. Н. Воспоминания (1859–1917). М., 1990. Т. 2. С. 71.

19 Сборник указов и постановлений… Вып. 1. С. VII.

20 Набоков В. Указ. соч. С. 21.

21 Думова Н. Г. Кадетская партия в период Первой мировой войны и Февральской революции. М., 1988. С. 105; Дякин В. С. Указ. соч. С. 347.

22 Сборник указов и постановлений… Вып. 1. С. VII.

23 Нольде Б. Э. В. Д. Набоков в 1917 // АРР. Берлин, 1922. Т. 7. С. 8.

24 Красный архив. 1927. Т. 5 (24). С. 209.

25 Новое время. 1917. 9 марта; Южные ведомости (Симферополь). 1917. 21 марта; Революционное движение в русской армии: 27 февраля — 24 октября 1917 г.: Сб. док-тов. М., 1968. С. 558.

26 Новая жизнь. 1917. 2 июня.

27 Русское слово. 1917. 22 марта.

28 Вестник Партии народной свободы. 1917. № 1. 11 марта. С. 9.

29 Личный архив генерала Алексеева, о котором я уже писал, позволяет сказать, что у генерала было желание поднять к исходу Ледового похода знамя конституционной монархии, но он не успел это намерение осуществить.

30 Редигер А. Ф. История моей жизни // РГВИА. Ф. 280. Оп. 1. Д. 8. Л. 99.

31 Право. 1917. № 12. С. 717; № 16. С. 936. Декреты Советской власти. М., 1957. Т. 1. С. 231.

32 Шидловский С. И. Воспоминания. Берлин, 1923. Т. 2. С. 64–65; Савич Н. В. Указ. соч. С. 228.

33 Савич Н. В. Указ. соч. С. 230–231.

34 Родзянко М. В. Государственная Дума… С. 70.

35 Там же.

36 Буржуазия и помещики в 1917 г.: Частные совещания членов Государственной Думы. М.; Л., 1932. С. 17.

37 Первый Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. М.; Л., 1930. Т. 1. С. 294.

38 Речь. 1917. 17 июня.

39 Вестник Временного правительства. 1917. 3 сентября.

40 Государственная Дума в России. М., 1957. С. 512.

Приложение

Итоги законодательства думской монархии в цифрах

Как выше уже отмечалось, весь законодательный, законотворческий механизм думской монархии страдал существенными изъянами. Основные законы (даже в новой редакции 1906 г.), как уже отмечалось нами выше, довольно жестко ограничивали правовое поле, на котором развертывалась деятельность Думы.

Не все оказалось четко продумано и закреплено законами и во взаимоотношениях палат как между собою, так и особенно в плане отношений с исторической властью. Сильно сказались здесь традиции, наработанные приемы и формы подготовки и принятия правовых актов, сказалось и наследство законосовещательного Государственного Совета. Но и в сфере своей компетенции Дума была ограничена. Основные законы не подверглись изменениям вплоть до падения монархии. Выше указывалось, что этот вопрос вызвал жаркие споры, но предложение предоставить законодательным палатам право инициативы пересмотра Основных законов не было принято, и оно осталось исключительным правом императора.

Учреждение Государственной Думы не предусматривало непосредственное внесение законопроектов императором. Он действовал через министров.

Члены палат в количестве не менее тридцати могли вносить «основные положения» предлагаемого законопроекта и объяснительную записку к ним. Эти документы получили начиная с Третьей Думы название «законодательные предположения» (во Второй Думе они назывались «законодательные заявления», в Первой Думе — законопроекты). Они обсуждались палатой на предмет желательности, причем заинтересованные министры уведомлялись о дне этого обсуждения не менее чем за месяц. По Учреждению 1905 г. (в случае несогласия министра с законодательным предположением, но согласия с ним большинства отдела и двух третьих общего собрания Думы) дело через Государственный Совет шло к императору, который мог поручить выработку законопроекта на основе предположения тому же министру. По Учреждению 1906 г., в случае признания Думой законодательного предположения желательным министр разрабатывал на его основе законопроект и вносил его в палату. При отказе министра разработать проект это делалось уже комиссией Думы.

Наказ Государственной Думы 1907 г. (это положение было подтверждено в 1909 г.) предоставил ее комиссиям право разрабатывать законопроекты и при согласии министра на его разработку, то есть параллельно. Правительствующий сенат признал соответствующий параграф наказа противоречащим закону, однако думские деятели указывали, что при такой трактовке закона право законодательной инициативы Думы превращается в фикцию (министр может согласиться выработать законопроект и не делать этого неопределенное время), что противоречит духу закона. Правительство также возражало против думской практики. Циркуляр Совета министров 1911 г. даже запретил предоставлять комиссиям Думы материалы при параллельной разработке законопроектов. В апреле 1914 г. император утвердил положение Совета министров о единой линии правительства по отношению к параллельной разработке законопроектов. Согласно этому положению, министры при принятии обязательства выработать законопроект должны были указывать срок выработки, при параллельной разработке чиновники ведомств не должны были являться в думские комиссии, а в общем собрании Думы им предписывалось заявлять формальный протест. При разработке комиссиями законопроектов, от выработки которых министры отказались, предписывалось не сообщать комиссиям никаких материалов, а в общем собрании оспаривать проект по существу^1.

Несмотря на такую позицию правительства, несколько законопроектов, выработанных параллельно думскими комиссиями, было одобрено палатами и утверждено императором. По наказу Думы, в случае признания законодательного предположения желательным и передачи его в комиссию для разработки все другие проекты по этому вопросу, в том числе правительственные, сдавались в комиссию в качестве материала без обсуждения.

Так практика скорректировала порядок законодательной инициативы Думы, зафиксированный в ее Учреждении. Он стал более продуманным и позволял сочетать реальную законодательную инициативу членов Думы и давал содействие им в этом аппаратов министерств (депутатам самим было бы довольно сложно составлять законопроекты), добывать необходимые материалы. Первая Государственная Дума тем не менее сочла такой порядок законодательной инициативы чересчур стеснительным для себя. Здесь явно сказалась тактика конфронтации «штурма власти». Фракция конституционных демократов внесла законодательное предположение о пересмотре соответствующих статей учреждения Государственной Думы. Этот проект Дума рассмотреть не успела, но он применялся на практике и оказался неудачным. Поэтому в думах последующих созывов применялась установленная законом процедура^2.

Одобренные Государственной Думой законопроекты передавались в Государственный Совет. Он мог одобрить законопроект, отклонить его или частично согласиться с ним. В последнем случае Совет либо возвращал проект в Думу со своими поправками, либо передавал его в согласительную комиссию, образуемую законодательными палатами на паритетных началах. На практике в подавляющем большинстве случаев применялась вторая процедура, после которой законопроект возвращался в Думу. Если она соглашалась с поправками Совета, законопроект представлялся императору без нового обсуждения в Совете.

Проекты, выработанные министрами по инициативе Государственного Совета или его комиссиями, вносились в Совет и после его одобрения поступали в Думу, которая пользовалась теми же правами, что и Совет, в отношении законопроектов, одобренных Думой. Следует отметить, что Государственный Совет пользовался правом законодательной инициативы крайне редко. По его инициативе возникло лишь 6 проектов.

Выше уже указывалось, что при обсуждении проекта Основных законов ряд высших чиновников предлагал дать Государственному Совету право не абсолютного, а лишь отлагательного вето, которое Дума могла преодолеть большинством в две трети голосов. Противники этой меры возразили, что она уничтожает Государственный Совет, и Николай II отклонил это предложение. Одобренные законодательными палатами законы подлежали утверждению императором. Как и в других странах, российский император утверждал практически все одобренные палатами законопроекты, отказав в утверждении за все время действия Основных законов лишь двум (о штатах морского Генерального штаба в 1909 г., сочтя, что законопроект вторгается в его прерогативы, и об отмене ограничений в правах для лиц, служивших или лишенных духовного сана в 1911 г.).

Законопроекты, составленные по инициативе законодательных палат и не утвержденные императором, не могли вноситься в ту же сессию. Законопроекты, выработанные по инициативе палат и отклоненные одной из них, могли вноситься в ту же сессию лишь по повелению императора. Наказ Государственной Думы запрещал вносить в ту же сессию отклоненные ею законопроекты.

На практике законодательная активность Государственной Думы и ее реальное место в законодательном механизме со временем менялись. В Государственную Думу первого созыва было внесено шестнадцать правительственных законопроектов и столько же депутатских^3. Важнейшие законопроекты правительства (о реформе местного суда, усилении судебной ответственности чиновников, расширении крестьянского землевладения и др.) были внесены к концу сессии. Дума, предприняв «штурм власти», подчеркнула свой отказ работать с правительством, оставила его важнейшие проекты без рассмотрения^4. Обсуждались различные проекты депутатов, но разработка на их основе законопроектов шла вяло из-за отсутствия контактов с правительством, негативно сказались партийные, фракционные споры. Лишь два депутатских проекта вышло из комиссий.

За 72 дня своей работы Первая Дума одобрила лишь два законопроекта: об отмене смертной казни (депутатский, с нарушением процедуры, он не обсуждался на предмет желательности) и об ассигновании 15 млн рублей на помощь пострадавшим от неурожая (правительственный). Последний проект был внесен в ответ на запрос Думы, однако прошел с большим трудом: многие депутаты считали, что правительству нельзя давать ни копейки. По свидетельству одного из руководителей кадетов М. М. Винавера, решили не восстанавливать против себя население и не давать правительству удобного повода для конфликта, но запрашиваемую сумму сократили более чем в три раза (с 50 до 15 млн рублей). Вскоре этот проект был одобрен Государственным Советом и утвержден императором. Это был исключительный случай, но атмосферу «штурма власти» он не уничтожил, положительным прецедентом не стал. Законопроект об отмене смертной казни не был рассмотрен Государственным Советом до роспуска Первой Думы, после чего был признан верхней палатой отклоненным. Другие проекты не дошли до постатейного рассмотрения^5.

Законодательная деятельность Второй Государственной Думы также несла следы политической конфронтации с властью. В нее было внесено 287 правительственных законопроектов (в том числе бюджет на 1907 г., законопроекты о реформе местного суда, ответственности чиновников, аграрной реформе и др.). Из них 99 внес министр народного просвещения, 48 — министр внутренних дел, по 32 — главноуправляющий землеустройством и земледелием и министр юстиции, 31 — министр финансов, 16 — министр торговли и промышленности, 11 — военный министр, другие ведомства не были столь активны.

Государственная Дума одобрила только 20 (о штате аппарата Думы, об ассигновании средств на помощь пострадавшим от неурожая) и отклонила 6 (об усилении наказаний за антиправительственную деятельность). Остальные законопроекты Дума не рассмотрела (54 не получили движения после внесения, хотя были внесены в Думу еще 3 марта). Из 20 проектов, одобренных Думой, только 3 получили силу закона (об установлении контингента новобранцев и 2 проекта о помощи пострадавшим от неурожая), остальные не были рассмотрены Государственным Советом.

Наиболее важные законопроекты к моменту роспуска Думы обсуждались в ее комиссиях. Законопроект о местном суде дошел до общего собрания и обсуждался им на последних заседаниях, но одобрить его не успели.

Депутатская инициатива эффективностью не отличалась. Иначе и не могло быть в атмосфере «штурма власти». Члены Думы внесли 44 законодательных заявления (об отмене исключительного положения, смертной казни, введении «четыреххвостки»). До общего собрания Думы дошло лишь два депутатских проекта, а принят им — один (об отмене военно-полевых судов). Причем приняли его с нарушением процедуры и за 3 дня до прекращения действия положения о военно-полевых судах. Законопроект был отклонен Государственным Советом. Также с нарушением процедуры принимались и некоторые правительственные проекты^6.

В Государственную Думу третьего созыва министры и главноуправляющие ведомствами, а также Государственный Совет внесли 2567 законопроектов: министры народного просвещения, внутренних дел и военный министр — каждый около 400, на сотню меньше министр торговли и промышленности, министр финансов, министр путей сообщения, главноуправляющий землеустройством и земледелием и министр юстиции, морской министр, каждый внесли по 180–200 проектов, министр иностранных дел — 40, представитель наместника на Кавказе — 31, председатель Совета министров — 7. Совещание Государственной Думы внесло 4 законопроекта. Из общего числа проектов 106 взято обратно, 79 отклонено Думой (в том числе 1 — совещания Думы), а 2346 (95 %) было ею одобрено. Остальные не были рассмотрены Думой, среди них были и проекты, внесенные еще в 1907 г.

Из числа одобренных Думой проектов 97 % приобрели силу закона, как уже указывалось, 2 были не утверждены императором, а остальные не были одобрены Государственным Советом (отклонены, не рассмотрены, переданы в согласительные комиссии, заключения которых не были рассмотрены одной из палат)7.

Депутаты внесли в Думу 205 законодательных предложений, из них 81 было признано желательным, 90 не рассмотрено Думой (в том числе 6 не получили движения после внесения). Среди нерассмотренных были предложения, внесенные еще в 1908 г. Только 36 законопроектов, выработанных по инициативе Думы, получили силу закона, 8 из них разрабатывались исключительно Думой.

В Государственной Думе четвертого созыва положение было похожим. Увеличилось количество вносимых законодательных предположений, однако законопроекты, созданные на их основе, одобрялись Думой столь же редко. В первую сессию Четвертой Думы в нее внесли 90 законодательных предположений, в том числе о пересмотре правил о рассмотрении бюджета, о реформе Государственного Совета, Сената, о пересмотре земского избирательного закона, о реформе прихода православной церкви, о реформах различных учебных заведений и др. Ни один из них за первую сессию не был окончательно одобрен Думой.

Всего к 9 декабря 1916 г. в нее было внесено 2625 законопроектов (191 взят обратно), а рассмотрела она лишь 1239^8.

В Государственной Думе Российской империи законодательную инициативу осуществляло в основном правительство. При рассмотрении взаимоотношений законодательных палат приведенные выше цифры нуждаются в комментариях. Основная масса правительственных законопроектов представляла собой так называемые «законники» (это название придумал граф Витте). Депутаты называли их «вермишельными». Они касались либо сверхсметных кредитов (60 % законопроектов), зачастую на небольшие суммы (так как министерства плохо составляли свои бюджеты), либо установления или изменения штатного состава различных государственных учреждений, либо местных и очень частных проблем, либо установления различных земских сборов и повинностей в губерниях без земского самоуправления. Тысячи подобных законов без особых проблем проходили обе палаты, хотя их комиссии вникали в эти проекты и некоторые могли быть изменены или отклонены. Полагаю, что общепринятое негативное отношение к «законникам» требует коррекции. Дума рублем действенно контролировала изменения штатов, препятствуя разбуханию бюрократии. На этом пути она ставила заслоны и царю, и правительству. Она следила и за введением новых налогов. Рублем учила чиновников составлять бездефицитный бюджет.

Однако нестыковки ветвей власти были весьма ощутимы — среди десятков законопроектов, не одобренных Государственным Советом, находилось большинство предложений правительства и Думы, направленных на модернизацию страны. Выше уже рассматривались эти законодательные пробки и отмечалось, что застревали большей частью законопроекты, затрагивающие интересы трудового люда, крестьян, рабочих, мелких торговцев. Напомним, что среди застрявших проектов были: о судебной ответственности чиновников, об условном осуждении, о введении всеобщего начального обучения, о введении самоуправления в различных регионах, о создании волостного земства, о пересмотре сметных правил и др. Из этих важных проектов прошли лишь законы о реформе местного суда (причем последний был значительно изменен Государственным Советом в консервативном духе), часть законов о введении социального страхования, а также часть законов о введении самоуправления, улучшении его финансирования. Что касается обсуждения обеими палатами аграрной реформы Столыпина, то бесспорным успехом это дело не назовешь, само же крестьянство высказалось против.

Законодательная власть думской монархии не отличалась особой эффективностью. По признанию П. А. Столыпина, Россия отличалась «гармонически законченной законодательной беспомощностью».

Но ведь сам же премьер при поддержке императора способствовал созданию в Государственном Совете правого большинства, которое проваливало правительственные реформы, стяжав недобрую славу «законодательной пробки».

Следует отметить, что ряд реформаторских проектов (о поселковом управлении и церковном приходе, о неприкосновенности личности, о реформе исключительных положений, о кооперативах, о подоходном налоге и др.) застряли в думских комиссиях и не были рассмотрены Думой. Здесь явно сказались политические расчеты фракций, образовавших Прогрессивный блок, направленный на «свержение самодержавия». Тут было уже не до реформы, более того, работа комиссий могла расколоть прогрессистов^9.

Низкая эффективность деятельности законодательных палат объяснима. В них было разное большинство, что неудивительно при различных способах их комплектования. При равноправии палат это чревато параличом законодательной власти. В европейских конституциях подобная организация парламента постепенно была изжита. Или вводился однопалатный парламент, или ограничивались права верхней палаты и допускалось принятие законов вопреки ее мнению.

Однако в начале XX в. и в большинстве европейских стран имелись две формально равноправные палаты, комплектуемые по-разному. Тем не менее паралича законодательной власти не было, поскольку права верхней палаты ограничивались и она не могла длительное время блокировать законы, одобряемые нижней палатой. Это было вызвано более высокой легитимностью нижней палаты, представлявшей нацию, в то время как верхняя представляла лишь узкий слой элиты, к тому же и назначалась монархом. Нижнюю палату поддерживало общественное мнение, на ее стороне было также правительство, которое в критических случаях добивалось у монарха назначения большого числа новых членов верхней палаты и изменения в ней большинства; ведь даже угрозы такого назначения побуждали палату лордов уступать, снимать свое вето.

В России дело обстояло не так. Избранная на основе закона 1907 г. Государственная Дума не была выражением народовластия. Она даже в глазах членов Государственного Совета отнюдь не олицетворяла нацию, за исключением первых Дум «народного гнева», которые в определенной степени соответствовали представлению об общенародной воле. «Первую Государственную Думу Государственный Совет боялся, но в известной мере с ней считался… Третью Думу Государственный Совет не боится и с ней не считается»10. В первую сессию Совета (1906) ряд ораторов подчеркивал необходимость «стремиться как можно больше быть в единении с Государственной Думой»11. Поэтому Совет одобрил законопроект о помощи пострадавшим от неурожая в редакции Государственной Думы и отклонил все поправки правительства. Но кадеты в Думе не смогли это оценить, требуя упразднения «палаты лордов». И неудивительно, что либеральные проекты Третьей и Четвертой Дум (до начала войны) Советом в большинстве случаев отклонялись. Однако во время Первой мировой войны ситуация изменилась. Вновь был взят курс на «штурм власти» на основе платформы и тактики Прогрессивного блока, а ядро его было в Думе, большинство Совета стало ее поддерживать. Реформаторские проекты (о неприкосновенности личности, реформе полиции, пересмотре режима исключительных положений, введении волостного земства и др.) руководство Думы и Прогрессивного блока откладывало, ибо добивалось сформирования парламентского правительства и было заинтересовано в сплочении думского оппозиционного большинства, в то время как обсуждение этих проектов вызвало бы его раскол. Характерно, что либеральный проект реформы Правительствующего сената, направленный на установление его независимости от министра юстиции, внесенный правительством до войны и радикально переработанный Думой, был в 1916 г. одобрен Государственным Советом почти со всеми думскими поправками, несмотря на возражения правительства, и царь не возразил, уклонившись от жесткого давления на Государственный Совет. Он еще надеялся предотвратить единение обеих палат против монархии.

Основные государственные законы сохранили введенный в 1905 г. формальный конституционный надзор, отсутствующий в других государствах того времени. Все законы, а также основная масса повелений и указов императора должны были публиковаться Правительствующим сенатом, как «хранителем законов» (законы публиковало его общее собрание, а указы — первый департамент) и без этого опубликования не вступали в силу. Сенату же вменялось в обязанность не публиковать законы и указы, принятые не в порядке, предусмотренном Основными законами. Однако этот надзор не осуществлялся. Сенаторы назначались императором по предложению министра юстиции не из числа независимых юристов, а из высших чиновников, даже не обязанных иметь высшее образование (некоторые сенаторы его и не имели). Нужно только иметь генеральский чин, который приносила «безупречная служба». Многие сенаторы не имели к юриспруденции никакого отношения. В блюстители законности попадали бывшие губернаторы и директора департаментов^13, известные своими беззакониями. Сенаторы могли одновременно с работой в Сенате служить в администрации или заседать в Государственном Совете. Назначение в Сенат рассматривалось не как важное поручение, а как награда за прежнюю долголетнюю безупречную службу^14. Поэтому сенаторы считали императора своим начальником. Они в этих условиях и не могли стать независимыми блюстителями законности. Возможный отказ Сената в публикации акта императора в бюрократической элите рассматривался как «величайший скандал»15. Кроме этого, в Сенате могли голосовать министры и главноуправляющие.

Аппарат Сената, который докладывал дела, подчинялся министру юстиции и обер-прокурорам департаментов (правительственным чиновникам, подчиненным министру юстиции). Министр юстиции и обер-прокурор фактически имели право вето на решения Сената. Сенатская типография подчинялась обер-прокурору первого департамента.

Несмотря на категорическое постановление статьи 74 (по приложению 1915 г., т. 1, ч. 2 Свода законов) учреждения Правительствующего сената («суждение о делах и решение оных производится в присутствии Сената, и никакое дело не может быть совершено вне оного»), обер-прокурор первого департамента имел неофициальное право публиковать бесспорные законы от имени Сената без их рассмотрения последним^16.

Выше уже отмечалось, как премьер Витте публиковал важнейшие правовые акты, не ожидая заключения Сената. Сенат публиковал любые акты, даже явно незаконные, утвержденные императором. В 1905–1906 гг. он опубликовал законы об изменении государственного строя, которые не были рассмотрены Государственным Советом, как предусматривалось законами. Затем, после издания Основных законов, Сенат публиковал законы, принятые до этого и не рассмотренные законодательными палатами, хотя по точному смыслу Основных законов не имел на это права (так как рассматриваемые акты были приняты не в соответствии с Основными законами 1906 г., а какой-либо оговорки о публикации более ранних постановлений Основные законы не содержали). Избирательный закон 3 июня 1907 г. был опубликован без рассмотрения сенаторами и даже обер-прокурором, а сразу от императора был доставлен в типографию Сената. Сенаторы задним числом молча подписали определение о публикации этого положения. Именно в этом правовая основа для определения событий 3 июня как государственного переворота. Противоречащие законам указы императора также публиковались. Правительствующий Сенат тоже толковал законы исходя при этом часто не из юридических, а из политических соображений. Этим продиктованы и сенатские определения по решениям Думы о расширении некоторых ее прав. Неоднократно возникал вопрос о реформе Сената, чтобы он стал независимым блюстителем законности, однако соответствующий проект был одобрен законодательными палатами и утвержден императором лишь в декабре 1916 г. Он должен был вступить в силу с 1 мая 1917 г.

Таковы важнейшие итоги думской деятельности, поддающиеся цифровому выражению. Что касается общей оценки ее деятельности, то есть выводы о том, оказала ли Дума сколь-либо значительное влияние на историю России или нет, то ответ дает десятилетняя деятельность народного представительства. Выше давались соответствующие эмпирические обобщения и оценки лиц, фракций, партий.

Не повторяя вышесказанного, ограничимся замечанием, что оценку законам, реформам, учреждениям, да и лицам дает практика. Только время дает твердость уставам государственным, как писал Н. М. Карамзин.

Со времени Великих реформ до Первой мировой войны население России удвоилось, за годы правления Николая II увеличилось на треть — со 120 до 180 млн человек. Дума этому как могла способствовала (просвещение, бюджет). Не Дума виновна в двух войнах, в огромном долге, выплаты по которому в 1913 г. поглотили до трети бюджета. Ведь Дума не имела прав контролировать внешнюю политику, займы, силовые структуры (царский двор тратил 0,5 % бюджета). Но Дума, ее ведущие фракции, стоящие за ними партии (кадетов, октябристов, прогрессистов и пр.) повинны в том, что важнейшие законы, затрагивающие самые насущные интересы крестьянства, так и не были приняты и введены в жизнь. В этом плане нельзя не отметить, что «господская» в понимании крестьян Дума почти не оказала влияния на повседневную жизнь крестьянского мира (и это 80 % населения).

Думское большинство, то есть октябристы, прогрессисты, кадеты, объединившиеся в Прогрессивный блок, подчинили всю законетворческую деятельность достижению своей главной стратегической задачи — свержению монархии.

Законы, так нужные трудовому люду, застряли в согласительных комиссиях. Монархию удалось опрокинуть, но победа коалиции оказалась пирровой.

* * *

Общая оценка Думы не может быть однозначной.

Политическая элита, державшая в своих руках (контролировавшая) думское оппозиционное большинство, использовала авторитет Думы (принцип народного представительства) в своих целях борьбы за власть, за всю полноту власти, свободную от любого вмешательства и контроля.

Своих целей элита добилась, устранив монарха и монархию. По достижению этой стратегической цели элита (Милюковы — Керенские) утратила интерес к Думе, отбросив ее, как стоптанные башмачки. Позже нечто аналогичное наблюдалось в отношении к другим органам народопредставительства, народосоветия (разгон Учредилки, расстрел Верховного совета). В этих событиях находит яркое выражение основной порок рационалистического (механистического) мировоззрения, идеологии, этики. «Разум» партий, элит, личностей правит миром. Моя программа единственно верная и, следовательно, подлежит ликвидации все с нею несогласное.

Второй стороной, официально главной и единственной, является законотворческая роль Думы. В этом плане Дума многое сделала вопреки ограниченности своих прав, вопреки указанному выше негативному фактору элитарности, партийности. В механизме законотворчества изначально был сознательно заложен принцип противопоставления двух палат во имя усиления личного, авторитарного принципа (в данном случае монархизма). Конституция 1906 г. писалась под Николая II. Все остальное, все эти законодательные пробки были следствием, порождением этого изначального порока.

Однако само существование двух палат в принципе не может быть отброшено без должной мотивации. Лозунг «Долой Государственный Совет», выброшенный кадетами, был спорен и, по нашему мнению, неверен. Госсовет строился по принципу представительства земель-регионов и профессий-сословий. Этот принцип не был последовательно выражен, более того, искажен до неузнаваемости. Он нуждался в освобождении от бюрократических искажений, в последовательном проведении, завершении и т. д.

И в плане соотношения Думы и власти исполнительной наблюдается та же картина. Воздействие Думы на «историческую» власть возрастало и шло в целом в правильном направлении. Но было оборвано. Одним словом, Госдума образца 1906–1917 гг. могла органически развиваться, совершенствоваться, самоорганизовываться в сторону настоящего народопредставительного органа (народовластия). Этот процесс был оборван насильственно, искусственно.

* * *

Учреждение Государственной Думы и ее Наказ не предусматривали и депутатских объединений в ней.

Однако и запрета на образование депутатских союзов, групп, фракций не существовало. Наказ допускал выступления по мотивам голосования от имени групп депутатов. Члены Государственной Думы, принадлежащие к одной партии, образовывали думскую фракцию. Имели место случаи, когда ряд партий, политические установки которых в основном совпадали, образовывали общую фракцию. В Четвертой Государственной Думе со второй сессии одна политическая организация (Союз 17 октября) образовала сразу две фракции (фракцию земцев-октябристов и думскую группу Союза 17 октября). Многие партийные фракции имели полуофициальные группировки (левых, умеренных, центристов). Были также группировки регионально-национального характера.

В партийные фракции вступали депутаты, не входившие до выборов в соответствующую партию (партии), беспартийные или члены мелких партий. В некоторых фракциях такие депутаты получали статус неполноправных членов, «примыкающих».

Из неразвитости партийной системы и особенностей избирательного закона (многоступенчатых выборов, мажоритарной системы на всех уровнях) в Государственную Думу избиралось много беспартийных депутатов. Они вступали в партийные фракции или оставались вне фракций и могли образовывать свои объединения. Предпринимались попытки создать на основе таких фракций политические партии, однако ни одна партия, влиятельная вне Думы, таким путем создана не была. Образовывались также фракции не на чисто политической, а на национальной, региональной или конфессиональной основе. В такие фракции объединялись польские и мусульманские депутаты, во Второй Думе была казачья группа.

Всего в Государственной Думе первого созыва к моменту ее роспуска было 8 фракций, в Государственной Думе второго созыва — 11 фракций, в Государственной Думе третьего созыва — 12 фракций одновременно, Государственная Дума четвертого созыва начала свою работу с 11 фракциями, к 1917 г. их число достигло 15 (все 5 членов социалистической фракции находились на поселении в Сибири).

Фракции (могли именоваться группами, а объединение польских националистов называлось польское коло) обычно возглавлялись председателем, могли иметь его товарища, секретаря, казначея. Крупные фракции избирали бюро (комитет). В него с решающим голосом могли входить и не являющиеся депутатами представители центрального комитета партии. Иногда фракцией коллегиально руководило бюро. Крупные фракции могли иметь свои комиссии (отраслевые и функциональные). Например, трудовая группа Второй Думы почти все важные законопроекты предварительно обсуждала в своей юридической комиссии. Фракция Союза 17 октября Третьей Думы имела 21 комиссию: в том числе по государственной обороне, по вероисповедальным вопросам, редакционную, по церковным вопросам, о мерах борьбы с пьянством, по наказу и др. Комиссии фракций могли быть вспомогательными органами представителей фракции в думских комиссиях, или же самостоятельно разрабатывать и обсуждать законопроекты, которые затем рассматривались общим собранием фракции.

Специального аппарата, содержащегося за счет государственного казначейства, думские фракции не имели. Из-за небольшой площади Таврического дворца фракции не получали даже постоянных помещений и могли заседать в различных комнатах в очередь с думскими комиссиями. Если позволяли средства, фракции тоже содержали аппарат за счет своих средств, обычно он был небольшим и осуществлял чисто технические функции. Так, фракция Союза 17 октября Третьей Думы, 154 депутата, подавляющее большинство которых были людьми состоятельными, образовала в ноябре 1907 г. канцелярию из 6 служащих: секретаря фракции, его помощника, 2 переписчиц и 2 рассыльных. У прочих фракций аппарат был меньше.

Наряду с постоянным аппаратом фракции пользовались услугами различных экспертов, которые могли составлять тексты предложений, собирать материал, разрабатывать различные проекты.

Думские фракции контактировали с местными организациями своих партий, а также с другими идеологически и политически близкими структурами и социальными слоями (октябристы — с земствами, большевики — с петербургскими рабочими).

Большинство думских фракций прямо не зависело от центральных партийных органов. Исключение составляли фракции кадетов (Партии народной свободы) и Российской социал-демократической рабочей партии (во Второй Думе также и партии социалистов-революционеров), многие из членов которых были обязаны депутатскими мандатами не собственному влиянию (как большинство членов Думы), а партийной принадлежности.

Фракции заявляли о своем образовании совещанию Думы, которое регистрировало эти заявления. Начиная со Второй Думы сведения о фракциях стали публиковаться в официальных справочниках Государственной Думы.

Все фракции были представлены в Совете старейшин палаты. По фракциям депутаты садились в зале заседаний. Как уже указывалось, по фракциям избирались думские комиссии; для того чтобы иметь в них представительство, фракция должна была включать не менее 10 членов. Фракции обсуждали важнейшие законопроекты (до их рассмотрения думскими комиссиями) и другие вопросы, вносили поправки и формулы перехода.

Обязательность решений фракций для их членов была различной в разных фракциях. У РСДРП, кадетов, а также во фракциях, противостоящих думскому большинству (трудовая группа Третьей и Четвертой Дум, фракция правых), существовала достаточно жесткая дисциплина, в других же члены фракций голосовали как угодно, по совести. Установление в них обязательного голосования было практически невозможным. Например, так называемая «конституция» фракции Союза 17 октября требовала, чтобы постановление об обязательности голосования принималось тремя четвертями голосов (при кворуме 60 человек). Но и в случае принятия этого постановления несогласные с ним могли при голосовании в Думе воздержаться.

Многие фракции были неустойчивыми идеологически, организационно и часто распадались. Многие депутаты нередко переходили из одной фракции в другую в одну сессию.

В Государственной Думе никогда не было, как уже отмечалось, стойкого однопартийного большинства, что вызывало необходимость взаимодействия фракций и создания блоков. Фракции могли устраивать совместные заседания или согласовывать свои действия путем переговоров лидеров. Могли создаваться информационные бюро. Межфракционные блоки, как правило, были недолговечны. Единственное устойчивое объединение такого рода, Прогрессивный блок, включающий 5–6 фракций и большинство депутатов, существовал в Четвертой Думе с 1915 г.

В Думе, отмечали современники, были очень сильны тенденции иной группировки, кроме политических партий. Претендовали постоянно на особое для них представительство крестьяне, священники… Все время действовало полувлиятельное думское «масонство» (Милюков, Маклаков, Керенский и др.). Существовавшие в Третьей и Четвертой Думах группы крестьян и священников объединяли депутатов соответствующих сословий, состоящих в различных фракциях. Эти группы не регистрировались и не имели особого представительства в Совете старейшин и думских комиссиях, однако обладали определенной дисциплиной и иногда солидарно голосовали против мнения своих фракций. Крестьянская группа пользовалась определенным влиянием и порой проводила через Думу свои законопроекты. В Четвертой Думе существовала казачья группа (в мае 1914 г. включала 15 членов, в основном кадетов и прогрессистов). Она имела своего председателя и была зарегистрирована.

Имелись также объединения депутатов, интересующихся какой-либо отраслью законодательной деятельности. В ноябре 1907 г. возникло совещание членов Государственной Думы, интересующихся работами обеих палат в области промышленности, торговли и финансов. В Четвертой Думе существовали городская группа и земская группа. Эти объединения имели должностных лиц и регистрировались. Прогрессивный блок был практически созданием «думского масонства».

Неустойчивость думских фракций, создание помимо или внутри их различных групп и блоков говорит не только об организационной идеологической неустойчивости депутатского корпуса, но дает основание говорить о принципиальной недостаточности, односторонности партий для выражения интересов определенной социальной группы (класс, сословия) и согласования этих личногрупповых интересов с общенациональными, общегосударственными. Часто партийным целям подчинялась вся деятельность фракции.

Так во имя исполнения партийного долга социал-демократическая фракция Второй Думы пошла в Сибирь. Милюков пожертвовал кадетской фракцией Первой Думы во имя «белых риз» кадетизма. Ограниченность, недостаточность партийно-фракционной деятельности вызвала к жизни такие надпартийные гибкие и эффективные формы организации, как думское масонство, и похоронило Думу. Влияние последнего ярче всего сказалось в деятельности Прогрессивного блока.

О партийности и социально-профессиональной принадлежности депутатского корпуса лучше всего скажут цифры.

В Первую Государственную Думу ко времени ее роспуска избрали 499 членов, при этом избрание 11 депутатов было аннулировано, 1 ушел в отставку, 1 умер, а 6 не успели приехать. По возрастным группам члены Думы распределялись следующим образом: до 30 лет — 7 %, до 40 лет — 40 %, до 50 лет — 37 %, 50 лет и старше — 15 %. Из 478 депутатов высшее образование имели 189 человек (42 %), среднее — 62 (14 %), низшее (25 %), домашнее — 84 (19 %), 2 депутата были неграмотны.

В Первую Думу было избрано: 121 земледелец (21 волостной старшина и 1 волостной писарь), 10 ремесленников, 17 фабричных рабочих, 14 торговцев, 5 фабрикантов и управляющих фабриками, 46 помещиков и управляющих имениями, 73 земских, городских и дворянских служащих, 16 священников, 14 чиновников, 39 адвокатов, 16 врачей, 7 инженеров, 16 профессоров и приват-доцентов, 3 преподавателя гимназий, 14 сельских учителей, 11 журналистов и 9 лиц неизвестных занятий.

111 членов занимали выборные должности по земскому или городскому самоуправлению (председатели и члены земских и городских управ, городские головы и старосты гласных).

Члены Думы в начале ее работы по партийной принадлежности распределялись следующим образом: кадеты — 182, члены национальных партий — 60, левые — 47, прогрессисты — 36, октябристы — 26, правые — 8, демократические реформаторы — 4, члены торгово-промышленной партии — 2, беспартийные — 83. К 26 июня 1906 г. в Первой Думе было 176 кадетов, 102 трудовика (в том числе 9 членов Всероссийского крестьянского союза, 23 социалиста революционера, 2 свободомыслящих, 1 радикал), 33 члена польского коло, 26 мирнообновленцев, 18 социал-демократов, 14 беспартийных автономистов, 12 прогрессистов, 6 демократических реформаторов, 100 беспартийных (многие из которых были правыми).

В Думу первого созыва был избран цвет земского либерального конституционного движения. По словам В. А. Маклакова, в Первой Думе «большинство было серой, для законодательства не подготовленной массой. Зато в ней было блестящее, далеко поднимавшееся над средним уровнем меньшинство»17.

Во Второй Государственной Думе, по подсчетам Калинычева, 39 % депутатов имели высшее образование, 21 % — среднее, 32 % — низшее, 8 % — домашнее и 1 % были неграмотные.

Из 509 депутатов, избранных к 1 апреля, лишь 46 когда-либо занимали выборные должности по местному и городскому самоуправлению. Сокращение более чем вдвое по сравнению с Первой Думой. Так ощутимо сказалось лишение активных избирательных прав большой группы земцев-кадетов, участников Выборгского воззвания.

По возрастным группам депутаты распределялись следующим образом: до 30 лет — 72, до 40 лет — 195 (42 %), до 50 лет — 145 (32 %), до 60 лет — 39 (8 %), свыше 60 — 8 (2 %). Среди депутатов можно выделить 169 крестьян и лиц, занимающих должности по крестьянскому самоуправлению, 32 рабочих и ремесленника, 20 священников, 25 земских, городских и дворянских служащих, 10 мелких частных служащих (конторщиков, официантов), 1 поэта, 24 чиновника (в том числе 8 судебного ведомства), 3 офицеров (не попадающие в другие группы), 10 профессоров и приват-доцентов, 28 других преподавателей, 19 журналистов, 33 юриста (адвокатура), 17 коммерсантов, 57 земледельцев-дворян, 6 промышленников и директоров заводов.

Только 32 (6 %) члена Думы являлись депутатами Первой Думы, 2 — бывшими членами Государственного Совета. По партийным фракциям члены Думы распределялись так: трудовая крестьянская фракция — 104 депутата, кадеты — 98 депутатов, социал-демократическая фракция — 65 депутатов, группа беспартийных — 50 (3 мирнообновленца), польское коло — 46, фракция Союза 17 октября и группа умеренных — 44, группа социалистов-революционеров — 37, мусульманская фракция — 30, казачья группа — 17, народно-социалистическая фракция — 16, группа правых монархистов — 10 депутатов (в том числе 2 члена Союза русского народа), 1 депутат принадлежал к Партии демократических реформ.

В. А. Маклаков писал, что из-за махинаций на выборах администрации и привлечения к ответственности подписавших Выборгское воззвание Дума имела «ненормально серый состав. Она не могла идти в сравнение с первой, в которой были почти все громкие имена нашей общественности. Во Второй Думе в подавляющем большинстве homines novi, из которых только впоследствии некоторые стали известны. Дума была неудачной и по составу, и по своему исключительно низкому культурному уровню; в этом отношении из всех четырех русских Дум она побила рекорд».

Другой член Второй Думы, Сергей Булгаков, оценивал уровень палаты еще резче: «Я не знавал в мире места с более нездоровой атмосферой, нежели общий зал и кулуары Государственной Думы. Возьмите с улицы первых попавшихся встречных, присоедините к ним горсть бессильных, но благомыслящих людей, внушите им, что они спасители России… и вы получите Вторую Государственную Думу»18.

Депутаты Третьей Думы — 434 человека по возрасту распределялись следующим образом: до 39 лет — 81 (19 %), 40–49 лет — 166 (38 %), до 60 лет — 129 (30 %), до 70 лет — 42 (10 %), старше 70 лет — 16 (4 %).

Всего в Третью Думу было избрано 487 депутатов (в том числе на места выбывших). Из них высшее образование имели 230 (47 %), среднее — 134 (28 %), низшее — 86 (18 %), домашнее — 35 (7 %), о двух депутатах нет сведений.

В числе членов Думы было 242 землевладельца (50 %), 133 земских деятеля (27 %), 79 земледельцев (16 %), 49 священников (10 %), 37 адвокатов (8 %), 36 промышленников и коммерсантов (7 %), 25 чиновников (5 %), 22 частных служащих (5 %), 22 врача (5 %), 20 учителей (4 %), 16 рабочих и ремесленников (3 %), 12 литераторов и публицистов (2 %) и 2 инженера. Многие депутаты фигурируют в нескольких группах. 68 депутатов Третьей Думы являлись депутатами какой-либо из двух первых, в том числе 11 (2 %) обеих, 4 члена Третьей Думы являлись бывшими членами Государственного Совета. 118 членов Думы когда-либо работали на выборных должностях в местном самоуправлении.

В первую сессию члены Государственной Думы распределялись по фракциям следующим образом: Союз 17 октября — 154 депутата, умеренно правые — 70 депутатов, кадеты — 54 депутата; правые — 51 (во фракциях правых и умеренно правых и в национальной группе было 32 члена Союза русского народа и 41 член других правых партий), в прогрессивной группе — 28 (в том числе 7 мирнообновленцев), в национальной группе — 26, в социал-демократической фракции — 19, в трудовой группе — 14, в польском коло — 11, в мусульманской группе — 8, в польско-литовско-белорусской группе — 7 депутатов. Беспартийных не было. В пятую сессию (1911–1912 гг.) партийное распределение депутатов было следующим: фракция Союза 17 октября включала 121 депутата, русская национальная фракция — 77 депутатов, конституционно-демократическая фракция — 53 депутата, фракция правых — 52 депутата, прогрессивная группа — 37 депутатов, группа независимых националистов — 16, социал-демократическая фракция — 13, группа правых октябристов, польское коло и трудовая группа — по 11, мусульманская группа — 9 и польско-литовско-белорусская группа — 9 депутатов. 23 члена Думы были беспартийными^19.

О созыве Думы можно сказать следующее. Среди 442 членов Государственной Думы четвертого созыва к концу ее первой сессии высшее образование имели 224 (как минимум 114 юридическое, историко-филологическое, 52 %), среднее — 112 (26 %), низшее — 82 (19 %), домашнее — 15 (3 %), неизвестное (начальное или домашнее) — 2. 186 депутатов работали на выборных должностях в органах местного самоуправления.

В Думе в конце первой сессии состояло 126 членов (в том числе 8 — члены Думы всех созывов, 7 — члены Думы первого и третьего-четвертого созывов и 22 — члены Думы второго — четвертого созывов) и 14 членов Думы первого и второго созывов, не избранных в Третью Думу (6 членов Первой и Четвертой Дум, 7 членов Второй и Четвертой Дум). Остальные 299 депутатов (68 %) были новичками в Государственной Думе.

К концу второй сессии (12 мая 1914 г.) в Думе фракция русских националистов и умеренно правых насчитывала 86 членов, фракция земцев-октябристов — 66, фракция правых — 60, фракция народной свободы — 48 членов и 7 примыкающих, фракция прогрессистов — 33 члена и 8 примыкающих, группа центра — 36 членов, группа Союза 17 октября — 20, независимая группа — 13, трудовая группа — 10, польское коло — 9, социал-демократическая фракция — 7, мусульманская группа и белорусско-литовско-польская группа — по 6, российская социал-демократическая рабочая фракция — 5 членов. 17 депутатов не входили в партийные фракции. В их числе было 5 правых, 5 правых октябристов, 3 октябриста, 2 прогрессиста и 2 левых. В 1915 г. из фракции русских националистов и умеренно правых выделилась группа прогрессивных националистов (около 30 депутатов). В 1916 г. из фракции правых выделилась группа независимых правых (32 депутата). Численность прочих фракций изменилась незначительно.

Эта Государственная Дума, по словам депутата Шидловского, оказалась по своему составу значительно слабее Третьей хотя бы потому, что в ней процент лиц, способных к серьезной работе, был значительно ниже. По возрастным группам члены Четвертой Думы (состоящие в ней к концу первой сессии) распределялись так: до 25–30 лет — 22, до 40 лет — 128, до 50 лет — 153, до 60 лет — 105, свыше 60 лет — 27 человек^20.

* * *

Несколько слов о материальном обеспечении народных представителей. Оно было определено заранее до начала работы Думы. Депутатам Думы вначале 1906 г. были определены выплаты суточных: 10 рублей в день на все время работы думской сессии. 6 июля 1906 г. порядок оплаты был уточнен. Депутатам назначено было годичное жалованье в размере 4 тысяч 200 рублей. Члены думской комиссии во время работы комиссий и в сессионном месяце получали 10 рублей в день суточных (за каждый день работы комиссии). Оплачивали все путевые расходы, гостиницы и пр. Материальное благополучие большей части депутатов не зависело от думского жалованья, были помимо богатых депутатов, крупных помещиков, предпринимателей и депутаты-интеллигенты, как то: врачи, адвокаты, профессора, они имели должностные оклады и гонорары, что было несопоставимо с депутатским жалованьем. Но для депутатов из крестьян оно казалось огромным. Для примера скажем, что крестьянская семья, переселяясь в Сибирь, получала ссуду до 170 рублей на обзаведение (не считая, конечно, земельного надела, лесного материала для строительства дома и двора и пр.).

Депутатская десятка (суточная) была весьма весома. Проезд в столичном трамвае стоил пятак (в войну гривенник). Килограмм хлеба (ситного) — 12 копеек, картофель — 2 копейки за килограмм, мясо (говядина) — 50 копеек за килограмм, масло — менее рубля и пр. Билеты в театры (галерка) — около 30 копеек. Квартплата исчислялась из расчета 20 копеек за квадратный метр жилья^21.

Визит к врачу обходился в 20 копеек. Для сопоставления — депутатское жалованье приравнивалось к среднему довольству чиновника четвертого класса, действительного статского совет — ника.

Для сопоставления и размышлений укажем, что перед Великой войной 1914 г. содержание царского двора обходилось казне около 0,5 % годового бюджета, что инженер в год получал на казенных заводах до 2 тысяч рублей в год, на частных — до 3 тысяч. Земский врач имел содержание до 1,5 тысячи рублей. Примерно столько же — офицер (средних чинов), причем 95 % офицеров не имели недвижимой собственности (безземельные дворяне), профессорский годовой оклад составлял 3–5 тысяч рублей. Средний заработок квалифицированного рабочего — от 300 до 360 рублей, сельский священник и учитель получали по 150–200 рублей. Заработок интеллигента в среднем был в 3–4 раза больше заработка рабочего; у профессора — в 10–15 раз, но уже в годы НЭПа это соотношение выражалось как один к четырем^22.

Депутат Думы получал квартиру от казны, имел право на отпуск (летний двухмесячный перерыв в заседаниях Думы и, кроме того, полтора месяца для работы в округах с избирателями и для решения личных дел). Естественно, что Дума не заседала в праздничные дни, сессии прерывались на время Рождества и Пасхи (двухнедельные перерывы). Заседания Думы начинались в 11 часов утра, а длились с перерывом на обед иногда до позднего вечера. Во время думской сессии депутаты сами определяли порядок своей работы. Предусматривалось законом, что депутат, пропускающий заседания без уважительных причин, подвергался денежному штрафу в 25 рублей, если депутата удаляли из зала заседаний — а Дума имела право удалять от 1 до 15 заседаний, — то суточные за эти дни не выплачивались.

Если депутат не подчинялся решению председателя и продолжал нарушать спокойствие, он удалялся из зала специальными лицами, так называемым приставом Думы и его помощниками, находившимися в распоряжении председательствующего. Права пристава были точно определены на этот счет документами внутреннего распорядка Думы.

Примечания

1 Лазаревский Н. И. Русское государственное право. СПб., 1913. С. 605; Его же. Лекции по русскому государственному праву. Т. 1. С. 499. См. также: Кризис самодержавия в России. 1895–1917. Л., 1984. С. 502. Обзор деятельности Государственной Думы Третьего созыва. Ч. 1. СПб., 1912.

С. 139–140; Дякин В. С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг. Л., 1988. С. 191; Демин В. А. Государственная Дума России (1906–1917): Механизм функционирования. М., 1996. С. 47.

2 Езерский Н. Государственная Дума первого созыва. Пенза, 1907. С. 185–186; Сидельников С. М. Образование и деятельность Первой Государственной Думы. М., 1962. С. 247.

3 Калинычев Ф. И. Государственная Дума в период первой русской революции (1905–1907). М., 1965. С. 20–570 и др.

4 Маклаков В. А. Первая Государственная Дума. Париж, 1938. С. 98–126.

5 Государственная Дума. 1-й созыв. Указатель к стенограф. отчетам. СПб., 1907. С. 240–243; Государственная Дума. Указатель к стенограф. отчетам. 2-й созыв. СПб., 1907. С. 179–199. См. также: Винавер М. М. Конфликты в Первой Думе. СПб., 1907. С. 130; Пишенко А. Русские парламентские прецеденты. Вып. 1. М., 1907. С. 104; Демин В. А. Указ. соч. С. 166.

6 Государственная Дума. 2-й созыв. Законодательные заявления, внесенные на основании статьи 55 Учреждения Государственной Думы. СПб., 1907. С. 5–8.

7 Обзор деятельности Государственной Думы 3-го созыва. Ч. 1. С. 170–174.

8 Первый год жизни 4-й Государственной Думы. СПб., 1913; Проекты законов, одобренные Государственной Думой. 4-й созыв. 1-я сессия. 1912–1913. СПб., 1913; Проекты законов, одобренные Государственной Думой. 4-й созыв. 2-я сессия. Пг., 1914. Вып. 1–4; Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 5-я сессия. Пг., 1917. Сб. 1071.

9 Русская мысль. 1912. Кн. 10. С. 33–34. См. также: Государственная Дума. 3-й созыв. Стенограф. отчет. 4-я сессия. Ч. 3. СПб., 1911.

Черменский Е. Д. IV Государственная Дума и свержение царизма в России. М., 1976. С. 34–35.

10 Витте С. Ю. Воспоминания. Т. 3. М., 1960. С. 451.

11 Государственный Совет. Стенограф. отчеты 1906 г. 1-я сессия. СПб., 1906. Заседание 11. С. 23.

12 Государственная Дума. 4-й созыв. Стенограф. отчет. 2-я сессия. Ч. 2. СПб., 1914.

13 Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 204.

14 Витте С. Ю. Указ. соч. Т. 2. М., 1960. С. 182.

15 Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Т. 2. М., 1992. С. 118.

16 Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 4. С. 113.

17 Калинычев Ф. И. Государственная Дума в период первой русской революции (1905–1907). Дисс… докт. юридич. наук. М., 1965. С. 493–494; Боиович М. М. Члены Государственной Думы. Первый созыв. М., 1906; Езерский Н. Государственная Дума первого созыва. Пенза, 1907. С. 201; Маклаков В. А. Первая Государственная Дума. С. 37; Фурман И. И. Первая Государственная Дума. Дисс… канд. ист. наук. М., 1950; Сидельников С. М. Указ. соч. С. 196; Демин В. А. Указ. соч. С. 165.

18 Калинычев Ф. И. Указ. соч. С. 660; Боиович М. М. Члены Государственной Думы. 2-й созыв. М., 1907; Степанов С. А. Черная сотня в России (1905–1914). М., 1992. С. 138; Государственная Дума. 2-й созыв. Указатель к стенограф. отчетам. 1907 г. СПб., 1907. С. 27–33; Маклаков В. А. Вторая Государственная Дума. С. 58. С. 254; Булгаков С. Н. Автобиографические заметки. Париж, 1946. С. 80; Цитрон А. 103 дня Второй Думы. СПб., 1907. С. 28–30; Демин В. А. Указ. соч. С. 38–39.

19 Подсчеты В. А. Демина. Автор ссылается на: Обзор деятельности Государственной Думы 3-го созыва. Ч. 1. С. 13; Боиович М. М. Члены Государственной Думы. 3-й созыв. 2-е изд. М., 1908. История политических партий России. М., 1994. С. 78; Дякин В. С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг. Л., 1988. С. 91; Обзор деятельности Государственной Думы 3– го созыва. Ч. 1. СПб., 1912. С. 98–99.

20 Подсчеты В. А. Демина. Автор ссылается на: Боиович М. М. Члены Государственной Думы. 3-й созыв. М., 1908; Боиович М. М. Члены Государственной Думы. 4-й созыв. М., 1913; Государственная Дума. Справочник. Вып. 6. СПб., 1913. С. 125–130 (первая пагинация); Государственная Дума. 4–й созыв. 2-я сессия. Справочник. Вып. 7. СПб., 1914. С. 169–189; Шидловский С. И. Воспоминания. Берлин, 1923. Ч. 1. С. 207.

21 Денежное довольствие членов Государственной Думы. Личное положение членов Государственной Думы. СПб., 1912. Циркуляр Государственной Думы. СПб., 1906.

22 Бородин Н. А. Государственная Дума в цифрах. СПб., 1906. Ст. 12–20; См. также: Кириллов С. О судьбах «образованного сословия» в России // Новый мир. 1985. № 8.

Примечания

1

Примечания см. в конце каждого раздела.

2

Так именовал Николай II редакцию Основных законов, созданную Советом министров.

Content

Александр Смирнов
Государственная Дума Российской империи, 1906–1917 гг.
Историко-правовой очерк

Предисловие Размышления с книгой в руках

У истоков Думы

Начало реформ

Булыгинская Дума

Октябрьский манифест

Конституционная реформа

Этап I Работа над документами

Этап II Обсуждение проекта в Совете министров «Советский» проект царской конституции

Этап III Царское одобрение

Этап IV Экспертиза С. А. Муромцева

Конституция императора Николая II

Учреждение Государственной Думы

Перед открытием Думы

Первая Дума

Первый председатель

Штурм «исторической» власти

Наказ Государственной Думы

Кризис власти

Вторая Дума

Правительственная программа (П. А. Столыпин как реформатор)

Император и премьер

Формирование кабинета. Первая крупная неудача

Программа правительства и выборы в Думу

Чрезвычайное законодательство

Противоборство Думы с правительством

Роспуск Думы

Третья Дума

«Государственный переворот» 3 июня 1907 г

Правительственная декларация. Вопрос о форме государственного строя России

Аграрные законопроекты

Кооперативных артельных началах более соответствует крестьянскому складу ума, традиционному образу жизни10

Законодательство о рабочих

Законопроекты о земстве

Страж закона

Законопроекты о школе и церкви

Утверждение государственного бюджета

Дума, Распутин и морская программа

Дума, Государственный Совет и Совет министров

Некоторые итоги законотворчества Третьей Думы

Четвертая Дума

Декларация правительства

Обсуждение государственного бюджета

Конфликты в Думе

«Законодательная пробка»

Начало войны. «Священное единение»

Визит императора в Думу

«Глупость или измена?»

Дума. Царь. Смута

Похороны Государственной Думы

Приложение Итоги законодательства думской монархии в цифрах

Примечания