Роб Хэлфорд

Моя исповедь. Невероятная история рок-легенды из Judas Priest

Confess: The Autobiography

Rob Halford with Ian Gittins

© С. Ткачук, перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Вступительное слово от переводчика

Приветствую тебя, дорогой читатель!

Неважно, являешься ты поклонником хеви-метала или же у тебя просто возник интерес почитать очередную автобиографию музыканта – эта книга не оставит тебя равнодушным!

Новость о том, что мой любимый вокалист в хеви-метале, Роб Хэлфорд, выпустит автобиографию, я воспринял с большим энтузиазмом. Этот человек является для меня олицетворением тяжелого металла и одним из истинных первопроходцев жанра, голосом целого поколения. Сможете назвать еще хоть одного вокалиста с похожей манерой пения? Сомневаюсь.

Являясь в первую очередь преданным фанатом тяжелой музыки (уже 24 года) – а потом только профессиональным переводчиком, – я не мог упустить возможность взяться за перевод этой замечательной книги, потому что очень хорошо знаком с творчеством группы Judas Priest и испытываю огромное уважение к Робу Хэлфорду. Разумеется, такая книга должна быть у каждого уважающего себя металхеда, и наша страна не стала исключением. Далеко не все знают английский язык, но хотят прочитать про увлекательную жизнь одного из величайших фронтменов современности. Теперь же появилась такая возможность!

Книга будет интересна не только поклонникам творчества музыканта, но и тем, кого интересует жизнь Хэлфорда вне сцены, его переживания, борьба с демонами и искрометный британский юмор. Несмотря на то что в книге есть несколько пикантных и откровенных моментов, грязи вы здесь не найдете – Роб повествует в приятной дружеской манере. Ощущение, что сидишь с ним на кухне и за чашкой чая он рассказывает тебе о своей жизни. Искренне сопереживаешь ему, вместе с ним смеешься, грустишь, радуешься и плачешь – целая палитра чувств и эмоций. Словно смотришь многосерийный фильм о жизни человека.

Именно так я себя и ощущал, проведя за книгой несколько месяцев, периодически забывая про сон и мир вокруг, поскольку книга невероятно затягивает и оторваться действительно невозможно. Каждое слово и предложение я пропускал через себя и переживал вместе с Робом, поскольку знал, что перевод столь монументальной автобиографии не должен уступать оригиналу. В процессе работы я пересмотрел десятки интервью Роба, снова перечитал для полноты картины еще две книги про группу и старался мысленно присутствовать при всех описанных событиях.

Могу без преувеличения сказать, что это лучшая автобиография, которую я читал, а их наберется несколько десятков. Очень рад и выражаю огромную благодарность издательству, что книга попала в руки именно мне. За последние 10 лет я перевел около 3000 статей про различных музыкантов, группы и брал интервью для ведущих российских рок-журналов, поэтому опыт работы в этой тематике, безусловно, имеется, отчего перевод в конечном итоге только выигрывает.

У Хэлфорда получилась действительно откровенная биография, без прикрас. Лично мне очень понравилось минимальное описание процесса создания альбомов, о чем можно почитать в сотнях рок-журналов и статей о группе.

Название «Моя исповедь», которое выбрал Роб, идеально описывает книгу – бог металла действительно исповедуется и выворачивает перед читателем душу наизнанку. Когда видишь его на сцене, кажется, что он – мировая рок-звезда огромной величины. Так и есть. Но, прочитав книгу, понимаешь, что Роб – обычный живой человек со своими переживаниями и израненной душой, который мало чем отличается от нас с вами Long.

live Judas Priest!

Станислав Ткачук,

переводчик и научный редактор книги

В своих мемуарах я предельно откровенен.

Это моя святая истина, но других

обнажать душу я просить не вправе.

Некоторые имена и детали в книге изменены,

Чтобы не почувствовал вину тот, кто виновен.

Вступление. Задыхаюсь!

Начало 1960-х. Будний день. На часах половина девятого утра. Пора в школу. Говорю маме: «Бывай» – и незаметно ускользаю на улицу. Выхожу через ворота, иду до конца улицы, поворачиваю налево на Дарвин-роуд. Прохожу немного вперед, направо, делаю глубокий вдох… и перехожу канал.

Со стороны канала стоял огромный литейный завод имени братьев Томас[1], напоминавший преисподнюю. Благодаря таким заводам Черная страна[2] в период промышленной революции получила свое название: ужасный, тошнотворный и вонючий свинарник, в котором проводили будни местные работяги из Уолсолла[3].

В годы моего детства он гудел, громыхал и сутками напролет источал зловещую вонь. Потребовалось бы слишком много времени и огромные затраты, чтобы остановить гигантские доменные печи, а утром запустить заново, поэтому завод никогда не прекращал свою работу. Отходы и токсины, которые он изрыгал, были просто невыносимыми.

Эти металлургические заводы оказали огромное влияние на обстановку в городе, где я жил, и на то, как я жил. В день стирки мама вывешивала наши белоснежные простыни на веревку, а заносила испачканными серо-черной сажей и копотью. Я сидел и писал за школьной партой, которая вибрировала под ритмы гигантского парового гладильного пресса на заводе, расположенном через дорогу:

БУМ! БУМ! БУМ!

Иногда по дороге в школу я видел силуэты местных работяг, выливающих содержимое гигантских доменных печей из котла в бункер для песка. Расплавленный металл вытекал, словно лава, и тут же затвердевал, превращаясь в огромные слитки чугуна.

Чугун. Какое мерзкое и безобразное слово!

Ежедневный путь в школу был настоящим испытанием на выносливость, и я не всегда был уверен, что выживу. Удушающая гарь, которая клубилась вокруг завода и над каналом, была ужасно токсичной. Если ветер дул не в том направлении – а казалось, так всегда и было, – мелкие песчинки, попавшие в смог, летели прямо в глаза и оставались там несколько дней. Боль была невыносимой.

Я всегда говорил, что почувствовал запах и вкус тяжелого металла еще до того, как изобрели эту музыку…

В общем, я делал глубокий вдох, прижимал к себе портфель и как можно быстрее пробегал через мост. В дни, когда смог с примесью гари был настолько густым, что казалось, его можно разрезать, мозг охватывала паника, и он бунтовал против сурового испытания:

«Я задыхаюсь!»

Но я почему-то ни разу не задохнулся и всегда перебегал на другую сторону, даже если кашлял и захлебывался гарью. Затем, когда шел домой после обеда, предстояло сделать то же самое еще раз. Я привык. Такой была жизнь в Черной стране…

За жизнь было немало ситуаций, когда я чувствовал, что задыхаюсь. Годы клаустрофобии, отчаянья – долгие годы! – когда я чувствовал себя в заточении: я – вокалист одной из величайших хеви-метал-групп на планете, но все же слишком боялся признаться миру в том, что я – гей. Лежал всю ночь, не смыкая глаз, беспокоясь и мучаясь вопросом:

А что бы случилось, если бы я признался?

Все наши фанаты отвернулись бы от нас?

Judas Priest настал бы конец?

Страх и тревога чуть не довели меня до ручки. Было тяжело дышать, когда я погряз в этой помойной яме алкоголизма и наркозависимости. Было тяжело дышать, когда я разрывался между отношениями с двумя мужчинами, которые оказались натуралами. Но самый тяжелый день был, когда мой многострадальный парень обнял меня на прощание… а через несколько минут после моего ухода поднес пистолет к виску. И нажал на спусковой крючок.

Когда задыхаешься, можно закончить именно так, если наплевать на себя, а я был на грани: деструктивный образ жизни чуть не угробил меня. Я даже пытался покончить с собой. Но выжил. Увидел свет в конце тоннеля. Сделал глубокий вдох и перебежал этот мост через канал.

Сегодня я чист, трезв, влюблен, счастлив… и мне неведом страх. Я честен перед самим собой, а это значит, что ничто и никто не сможет сделать мне больно. Я напоминаю себе рок-версию своего очень загадочного кумира детства: Квентина Криспа (он появится в книге позже). Я – величавый гомик хеви-метала.

Я придумал идеальное название для своих мемуаров: «Моя исповедь». Как нельзя кстати. Потому что, поверьте мне, этот продажный «священник» грешил, грешил и снова грешил, но теперь настало время исповедоваться… и может быть, даже получить ваше благословение.

Так давайте же помолимся.

Исповедь – это история о том, как я снова научился дышать.

1. Лети, мой корабль…

Жили мы в доме на Бичдэйл Эстейт[4].

И там было хорошо.

После Второй мировой войны британцы отплатили Уинстону Черчиллю за его старания, дав пендаль под зад и выбрав правительство лейбористов. И власти быстренько разработали масштабную социалистическую программу по постройке сотни тысяч новых государственных домов, чтобы компенсировать послевоенную нехватку жилья.

Под руководством премьер-министра Клемента Эттли и министра здравоохранения Эньюрина Бивена по всей стране начали появляться районы массовой застройки, чтобы заменить разрушенные во время войны дома и обеспечить британские семьи рабочего класса хоть каким-то жильем. И самой типичной застройкой был район Джипси-Лейн Эстейт в Уолсолле, который вскоре переименовали в Бичдэйл.

Бичдэйл был построен в пятнадцати минутах ходьбы от центра Уолсолла и 16 километрах к северу от Бирмингема. Этот новый залитый светом район в начале 1950-х находился на заброшенной промышленной территории. Первые двадцать лет жизни место это было для меня суровым испытанием; средоточием моего мира, надежд, мечтаний, страхов, триумфов и провалов. Но, как это ни странно, родился я не там.

После того как в марте 1950-го мои родители, Джоан и Барри Хэлфорд, поженились, они жили с родителями мамы в Бёрчиллс, Уолсолл. Это был крошечный домик, и когда мама забеременела мной, они с моим отцом перебрались к ее сестре Глэдис. Глэдис с мужем Джеком жили в Саттон-Колдфилде, по дороге в Брум (как называют Бирмингем жители Черной страны).

Я родился 25 августа 1951 года, и меня нарекли Робертом Джоном Артуром Хэлфордом. Имя Артур передавалось в нашей семье по наследству: это было отчество отца и имя деда (отчество у деда было – Флэйвел; рад, что не унаследовал его!).

Сестренка Сью родилась на год позже, и родителям дали муниципальное жилье на Личфилд-роуд в Уолсолле. Затем, в 1953-м, семья переехала на Кевин-роуд, 38, в дом на Бичдэйл Эстейт.

Крепкие, из красного кирпича дома рядовой застройки и сдвоенные дома были самыми обычными, какими и должны быть британские муниципальные жилые дома, но, как и во многих жилых помещениях эры Бивена, в них присутствовал некий идеализм. Они были больше минимального размера, положенного по государственному законодательству, и рядом даже был свой палисадник и задний дворик.

Управа Уолсолла, несомненно, предусматривала, чтобы рядом с домами были милые лужайки и декоративные сады… но на деле все было не так. В послевоенные годы всё еще жили по карточкам, поэтому семьи из Бичдэйла свободное место возле дома отводили под небольшой огород, где выращивали картофель и другие овощи. Фактически ты выходил из дома и сразу оказывался на грядках.

До сих пор помню планировку дома на Келвин-роуд, 38. Гостиная, кухня, а внизу – крошечная каморка. На втором этаже – туалет, крошечная ванная комната, комната родителей, кладовая и комната, в которой жили мы с сестренкой Сью. Моя кровать стояла возле окна.

Бичдэйл был добрососедским, и здесь чувствовался дух коллективизма. Все постоянно ходили друг к другу в гости. Некоторые жильцы считали наш район суровым, но я так не думал. Мама[5] запрещала ходить на некоторые улицы: «Делайте что угодно, но только не ходите туда!» – но максимум, кого я мог увидеть – это несколько замшелых старых чудаков в садах. До Горбалс[6] было далеко.

Как и все работяги Черной страны, мой отец вкалывал на сталелитейном заводе. Начинал инженером в фирме Helliwells по изготовлению самолетных запчастей, которые находились на ныне не существующем уолсоллском аэродроме.

Работа отцу нравилась, поскольку он всегда испытывал страсть к самолетам. Он числился в запасе королевских ВВС (военно-воздушных сил), и, когда настало время отдать долг родине, он стремился к тому, чтобы его призвали в военно-воздушный флот. Вместо этого его отправили в армию, и Вторую мировую войну он провел на равнине Солсбери.

Страсть отца к самолетам передалась и мне, и мы вместе собирали модельки самолетов Airfix – бомбардировщиков «Летающая крепость», истребителей «Вулкан» и «Ураган». Он забирал меня на аэродром, и я наблюдал, как взлетают планеры, и пару раз мы ездили в лондонский аэропорт Хитроу – смотреть, как взлетают самолеты. Было здорово.

После Helliwells отец устроился на завод по производству стальных труб. Один из его коллег ушел и открыл свою компанию «Трубоотрезные станки», и отец пришел к нему. Он оставил производство и стал закупщиком, и мы перестали выращивать картошку в саду. Вместо этого мы получили чудесную лужайку с тропинкой. Еще купили машину. Это было особенное чувство. Пусть это был всего лишь «Форд Префект», ничего крутого и напыщенного, но было ощущение, что мы повысили свой статус. Кататься на машине мне нравилось гораздо больше, чем трястись в автобусе.

Когда мы с сестрой были совсем детьми, мама, как и многие женщины того времени, не работала, весь день убиралась и содержала дом в идеальном порядке и чистоте. Она глубоко верила, что «чистота – залог здоровья». В любое время дня и ночи наш дом выглядел, как выставочный зал.

У нас была печка с углем, и мама вечно капала на мозги одному из наших дальних родственников, Джеку, когда тот привозил огромный мешок угля. Я наблюдал в окно, как он поднимает мешок с грузовика и, весь в саже, заходит к нам на участок, проходит мимо отцовского мотоцикла и бросает уголь в сарай.

– Харош те пылить, Джек! – ругалась на него мама.

– Это уголь, детка! – смеялся в ответ Джек. – А ты че ожидала?

Будущее явилось в наш дом в виде кипятильника. Чтобы сэкономить деньги, мама разрешала опускать его только на пятнадцать минут перед принятием ванны, и мы сидели в слегка теплой воде глубиной не больше трех сантиметров. А если мы забывали оплатить счетчики, могли и свет отключить.

Родители опускали монетки в специальный приемник в щитке, который стоял в гостиной. Он был настолько холодным, что мама ставила туда холодец схватиться. Приходил инспектор, забирал оплату, и оставалось пять-шесть пенсов. И если повезет, мама давала нам с сестрой парочку монет.

Зимними ночами дом на Келвин-роуд, 38, напоминал Сибирь. Я укутывался в одеяло и видел, как снаружи леденеет окно. На полу в нашей комнате лежал линолеум. Чтобы сходить ночью в туалет, приходилось пробегать по ледяному полу.

Сам туалет был крошечным, и места хватало, лишь чтобы сесть на толчок, а коленями приходилось упираться в стены. Отец дымил как паровоз и мог на час засесть в туалете с газетой и попыхивать.

Когда он шел в туалет, мама его предупреждала: «Эй! Окно открыть не забудь!» Но зимой он никогда его не открывал. Папа выходил, и приходилось ждать минут пять, пока рассеется дым. И не только.

Каждый вечер пятницы отец клал на стол получку, и всеми финансами распоряжалась мама. Еда была самой обычной: мясо с овощами, рыба с картошкой фри из местного магазинчика или фургончика, который каждую пятницу разъезжал по району, и вкусный местный деликатес – педики[7] с горохом.

Настало время первый раз идти в школу. В первый день мне было очень страшно идти в начальную школу Бичдэйла. Я держал маму за руку, пока мы продирались через грязь – район еще достраивался. Школа была всего через две улицы от дома, но казалось, что до нее километров 160.

Ужас, ужас! Когда мы пришли туда и мама обняла меня на детской площадке, сказав мне это непонятное местное: «Ну, бывай, Роб!» – и ушла… я испугался и запаниковал. Меня бросили! Я выл и ревел.

Первые несколько дней в школе были тревожными, но затем я подружился с роскошной учительницей, которая, как мне казалось в пять лет, выглядела точно кинозвезда. Каждое утро я хватался за ее юбку. Если эта женщина здесь, школы можно не бояться!

Учительница была моим ангелом и спасением. Как же жаль, что я не помню ее имени! На самом деле я мало что помню из начальной школы, помимо того первого ужасного впечатления – и сильной боли во время рождественской пьесы.

Когда наступило Рождество, я был одним из Трех Королей. До сих пор помню свои слова: «Мы узрели его звезду на востоке!» Проблема была в том, что мне, как и подобает всем хорошим королям, пришлось надеть корону.

Корона была из картона, а зажим сзади больно впивался в голову. Как только учительница надела мне на голову корону, было ощущение, будто булавка буравит мне в черепе дырку. Я постоянно двигал корону, и учительницу это жутко раздражало:

– Роберт Хэлфорд, перестань двигать корону!

– Но, мисс, мне же больно! Ай!

– Сейчас перестанет!

Не перестало. И на протяжении всего нашего детского спектакля про чудо рождения Господа нашего Христа эта чертова булавка впивалась мне в череп, пока не начала раскалываться голова.

Родителей мамы я никогда не видел, поскольку они умерли, когда я был еще ребенком, но я обожал предков отца, Артура и Сисси, и часто пропадал у них на выходных – они жили в трех километрах от нас. Отец привозил меня в пятницу вечером, а в воскресенье после обеда забирал домой.

Туалет у них был на улице, поэтому ходить ночью в их доме было еще хуже, чем у нас. Я психологически настраивался, чтобы открыть дверь в кухню и быстро прошмыгнуть в темноте в их маленький кирпичный домик на заднем дворе. Зимой сиденье туалета было настолько холодным, что мне казалось, будто я к нему примерз.

Да и в пользу туалетной бумаги дед не сильно верил «Нечего деньги тратить! – говорил он. – Газета ничем не хуже! На войне как-то ведь выжили!» И я сидел в семь лет в этом саду в кромешной тьме, стуча зубами, и подтирался местной газетенкой.

Бабушка с дедом баловали меня замечательными историями. Рассказывали, как во время войны бежали в бомбоубежище, смотря, как нацистские бомбардировщики бороздят ночное небо на пути к городку Ковентри, который собирались разрушить. До сих пор помню их похожие на лотерейные билеты оранжево-коричневые картонные карточки на молоко и сахар.

Дедушка воевал в Первой мировой войне в битве на Сомме, но, как и большинство тех, кто пережил ужас войны, никогда об этом не рассказывал. Однажды я шарил у них по дому и наткнулся на удивительное открытие.

Бабушка придумала, как сделать мне небольшую кроватку у них в комнате: сдвигала два стула и клала на них несколько подушек. Это была самая комфортная кровать в мире. Рядом находился небольшой чулан, завешенный шторой, и однажды я отдернул ее и обнаружил сундук.

Меня разбирало любопытство, и я открыл сундук… Он был набит различными реликвиями Второй мировой. Там был пистолет Люгера, противогаз и куча значков с немецкой униформы. Но больше всего меня поразил настоящий старый шлем генерала Герберта Китченера с острием на макушке.

Я надел шлем и поспешил найти бабушку с дедом. Маленькая голова болталась под тяжестью шлема. «Дедушка, что это?» – спросил я. Увидев меня, он разозлился и с криком велел снять… Но дед с бабушкой были очень отходчивыми.

В любом случае мне все больше и больше хотелось проводить выходные с ними – потому что дома мама с папой грызлись как собаки.

В присутствии нас они никогда не ругались, но, когда мы с сестрой ложились спать, родители начинали выяснять отношения. Кричали и не щадили друг друга. Мы с сестрой не знали, из-за чего весь скандал, и, лежа в кровати, слушали и вздрагивали.

Начинались выяснения отношений, голоса становились все громче – и иногда отец поднимал на маму руку. Не часто, но мы слышали крики и ПОЩЕЧИНУ! Мама плакала. Нет в мире звука ужаснее, когда ты еще совсем ребенок.

Время от времени они кричали друг на друга и угрожали уходом. В один прекрасный день отец так и сделал. Мы с сестрой сидели в гостиной, и на кухне началась ссора. Мы слышали, как папа кричит: «С меня довольно – я ухожу!»

Отец побежал на второй этаж, собрал чемодан, вышел и захлопнул за собой дверь. Раскрыв рот, я глазел из окна, как он постепенно исчезает в сумраке, и думал, что сердце мое разбито: «Он ушел! Папа ушел! Никогда больше его не увижу!»

Он дошел до конца улицы и вернулся. Но те несколько секунд я думал, что мир рухнул… и лишь став взрослым, я полностью осознал, насколько глубокий отпечаток оставили во мне бесконечные ссоры родителей.

Однако «Исповедь» – это не грустные мемуары. Напротив! Ссоры родителей оказали на меня огромное влияние, но, когда мы с сестрой подросли, все забылось. Родители любили нас и заботились, и я бы не посмел сказать, что у меня было трудное и несчастливое детство.

Мама была очень спокойной и уравновешенной женщиной, стеной, которая нужна каждому ребенку. Когда мы проводили время всей семьей, я практически ни разу не видел, как она выходит из себя… кроме того дня, когда мы пошли на реслинг.

Я все еще был ребенком, но помню, будто это случилось вчера. Мы приехали в Дом культуры Уолсолла и достали классные места, возле ринга Сели, начался первый бой, и у мамы сдали нервы.

Один из реслеров применил подлый прием, и мама тут же вскочила и принялась орать на этого парня: «Ты, мерзкий обманщик, так делать запрещено! Реф! Реф! Дисквалифицируй его!» Мама была вне себя от ярости. Я еще никогда не видел ее такой!

Я был ошарашен, да и отец сгорал от стыда «Сядь, женщина! – шипел он на маму. – Ты нас позоришь!»

Мама села, но кипела от негодования: «Да его за такое с ринга надо вышвырнуть!»

Она не закончила. Этот злодей на ринге применил еще один подлый прием, и мама вскочила и побежала к рингу, словно под ногами горела земля. Она принялась колошматить бойца сумочкой, свешиваясь через канаты. Бух!

До сих пор помню выражение папиного лица. Больше семья Хэлфордов никогда не ходила на реслинг.

Я любил ездить в город. Мне нравилась суета Уолсолла. Мы с мамой и Сью садились на троллейбус возле паба «Трое в лодке»[8] и ехали на рынок, который находился на холме возле церкви Святого Матфея.

Мы с сестрой побирались на главной улице, Парк-стрит, чтобы наскрести на супермаркет и побаловать себя сладостями. Однажды в магазине я не на шутку запаниковал. Объявили, что магазин закрывается, и я чуть с катушек не слетел.

«Мам! – кричал я. – Мы должны выбираться! Скорее! Они закрываются!» Я был до ужаса напуган, представив, как на ночь закрывается супермаркет. А потом подумал: «О, подожди-ка, так здесь же полно вкуснейших конфет! На такое я согласен…»

Иногда утром по выходным мама отвозила нас с сестрой на мультики в местный кинотеатр «Савой». Мы смотрели фильмы и «Малыша Сиско». Ничего не было слышно – вокруг носилась детвора и устраивала настоящий бедлам, заправившись детской газировкой.

В 1957 году в Уолсолл пожаловала королева. Я поехал посмотреть на нее в местный городской парк и живописное место, в Дендрарий. Меня переполняли эмоции: «Это же сама королева! Из телика!» На ней было очень яркое пальто. Когда она помахала толпе, я представлял, что она машет только мне.

Позже я узнал, что в Уолсолле королеве изготавливают седла, и я стал гордиться собой еще больше. Уолсолл известен кожевенной промышленностью; однажды мы со школой ездили на кожгалантерейную фабрику, я и увидел, как изготавливают кожаные цепи, хлысты и заклепки. Поездка действительно запала в душу, поскольку, спустя 60 лет, я до сих пор все это ношу. Ведь если вдуматься, эти мемуары вполне можно было назвать «Кожаные цепи, хлысты и заклепки»!

На Рождество Уолсолл превращался в сказку, людные улицы покрывались снегом. Мужик, похожий на бомжа, нелегально продавал горячую картошку с жареными каштанами. Руки у него были черные от печи, но меня это не смущало: «Мам, можно мне картошечку, пожалуйста?»

Мужик протягивал мне в клочке газеты картошку, слегка посыпанную солью. Картошка казалась очень необычной, а на вкус напоминала икру – только я понятия не имел, какой вкус у икры! Честно говоря, до сих пор не знаю.

Мальчишеское Рождество было каждый раз одинаковым. Всю ночь я лежал в кровати не смыкая глаз, и мне не терпелось дождаться восьми утра, чтобы распаковать подарки. Мне дарили несколько коробок конфет – «Кит-Кат», фруктовую пастилу, глазированные шоколадные конфеты «Смартис», – и так проходил весь день:

– Мам, можно мне «Кит-Кат»?

– Нет, я запекаю индейку! Испортишь аппетит перед ужином!

– Ну маааам! А можно тогда шоколадную конфетку?

– Да, возьми, только одну!

– Спасибо, мам!

Спустя десять минут:

– Мам, можно мне «Кит-Кат»?

И так продолжалось снова и снова, пока по телевизору не начинала выступать королева, а потом я продолжал клянчить…

Однажды папа вручил мне очень классный подарок. Это был небольшой паровозик с топкой, куда заливался метиловый спирт, а потом его надо было поджечь. Фиолетовое пламя попадало в небольшой котелок, куда потом заливалась вода, и колеса начинали вращаться. Чудо инженерной мысли.

В 1958 году я перешел в младшую школу Бичдэйла, прямо по соседству с малышами. Уроки стали гораздо интереснее, и пришлось научиться писать… перьевой ручкой! Да, было и такое.

Научившись читать, я не на шутку увлекся комиксами. Каждую неделю мне привозили «Бино» и «Дэнди». Их просовывали в дверь прямо перед моим уходом в школу, и все утро я сидел в классе и страдал – не мог дождаться обеда, чтобы вернуться домой и засесть за комиксы.

Мне нравились рассказы в картинках – Грозный Деннис, Кот Корки, Дерзкая Минни, – но сомневаюсь, что они несли добрый посыл. Помню, персонаж Бино, Мелкая Слива, говорил: «Я курить трубка миру», и британские дети росли и думали, что коренные американцы действительно так разговаривают!

Ну, в 1950-е в Британии было не до политкорректности. В доме у бабушки с дедом была металлическая копилка в виде губастого негра. Кладешь ему в руку старый крупный пенни, нажимаешь на плечо, и рука поднимается и забрасывает монету в рот Знаете, как называется эта чудесная игрушка? «Черный Самбо».

Сегодня бы такое не прокатило…

Мне нравился телик, и в обед после уроков я летел домой, чтобы посмотреть детские передачи. Нравился черно-белый анимационный сериал Джерри и Сильвии Андерсон «Приключения Твизла» – о мальчике с длинными руками и ногами. У «Фитилька – лампового паренька» на голове была лампочка. «Четыре пера» был о шерифе с волшебным пистолетом и говорящей лошадью.

Когда Андерсоны стали придумывать более современное кино, они выпустили сериалы «Метеор XL5», «Стингрей» и «Тандербёрды». Мне все они нравились, а еще передачи вроде «Ослика Маффина» – элегантная женщина сидит за пианино и поет серенады танцующему игрушечному ослику – и «Деревяшки», про дурацкую семейку марионеток.

Поэтому в конце 1950-х я был обычным ребенком и делал то же, что и другие дети… А потом произошло нечто странное. Это ведь называют озарением, да? Когда чувствуешь, что жизнь – и судьба – приобретает смысл?

Случилось именно так.

Я был в школе на уроке музыки, и учительница набирала детей в школьный хор. Сидела перед нами, играла на фортепиано, а мы с ребятами должны были по очереди вставать и петь.

Учительница играла шотландскую колыбельную о красавчике принце Чарли под названием «Песня о корабле, идущем на остров Скай». Я знал эту песню, потому что мы уже пели ее в классе, и когда настала моя очередь, я подошел к учительнице и спел:

Лети, мой корабль, как, взмахнув крылом,

Уносится чайка вдаль!

Неси рожденного быть королем

За море – на остров Скай.

Песня мне нравилась, поэтому я спел от души. Учительница сидела за фортепиано и пристально посмотрела на меня. Поначалу ничего не сказала, а потом выдала:

– Спой-ка для нас еще разок.

– Да, мисс.

Она повернулась к классу и сказала: «Отложите все ваши дела, помолчите и послушайте Роберта!»

Я не совсем понимал, что происходит, но она сыграла песню еще раз, и я снова постарался. И в этот раз в конце случилось нечто странное: весь класс вдруг начал мне аплодировать.

«Пойдем со мной», – обратилась ко мне учительница и отвела в соседний класс. Мы вошли, она сказала что-то своей коллеге, а та кивнула.

«Класс, я хочу, чтобы вы послушали, как Роберт поет эту песню», – сказала она.

Теперь я СОВСЕМ ничего не понимал.

Я снова спел песенку про корабль – на этот раз а капелла, без музыки. После чего мне стал аплодировать и этот класс. Я стоял, смотрел на детей и наслаждался аплодисментами.

Мне чертовски понравилось!

Знаю, каждому ребенку приятно, когда его любят, и он жаждет внимания, но для меня это было гораздо больше. Стоя там, я впервые подумал: «Пожалуй, именно этим я и хочу заниматься!» Замечательное было чувство, и, возможно, я не шучу, говоря, что в тот день началась моя карьера в шоу-бизнесе. Ведь во многом так и было.

В конце младшей школы я сдавал экзамен «11+»[9], который показывал, достаточно ли ты мозговит и можешь ли пойти в гимназию[10] или же тебя запихнут в общеобразовательную школу. Я успешно сдал экзамен, но не хотел уходить от друзей, поэтому в гимназию идти отказался.

В любом случае голова к тому времени была забита совсем другим.

Потому что, приближаясь к пубертатному периоду, я стал осознавать, что совсем не такой, как остальные мальчишки.

2. Протяни друзьям руку помощи

Уже к десяти годам я знал, что я – гей.

Ну, вероятно, не совсем так. В том возрасте я еще не знал такого слова. Но понимал, что в компании мальчиков мне нравилось больше, чем с девочками, и мальчики меня привлекали.

Впервые я об этом догадался еще в младшей школе Бичдэйла, когда не на шутку втрескался в паренька по имени Стивен. Меня к нему сильно тянуло, и я хотел все время быть рядом. Ходил за ним по детской площадке на переменках и пытался поиграть.

Сомневаюсь, что Стивен обратил на это внимание, а если и обратил, то решил, что я немного дотошный паренек. Он, наверное, как и я, не догадывался, что происходит, но от переизбытка гормонов при виде его мое юное сердечко стало биться чаще.

К счастью, к Стиву я вскоре остыл, что у детишек, еще не достигших половой зрелости, всегда и случается, и настало время пойти в старшую школу Я перешел из младшей школы Бичдэйла в школу Ричарда К. Томаса, большую старую среднюю общеобразовательную школу в соседнем городишке Блоксвиче.

Каждое утро я надевал серые брюки, блейзер и голубой галстук в золотую полоску, хватал портфель и двадцать минут шел до школы. Пробежав, заткнув нос, мимо завода, я забегал в булочную, где за полпенса покупал свежеиспеченную булочку. Начинку съедал, а тесто оставлял на потом.

Каждый день я шел в школу пешком, даже если лил дождь и дул шквалистый ветер. Весь класс приходил насквозь промокший, и на утреннем сборе над головой клубился пар, а наша одежда сушилась после ливня. По крайней мере, всем нам полагалась бесплатная бутылочка молока.

В новой школе я освоился быстро. Несмотря на ранние проблески полового замешательства, я взрослел и был уверенным в себе мальчишкой. Меня окружали классные друзья, и я не был ни робким, ни шумным. Обычный паренек из Уолсолла.

Учился нормально Любимым предметом была литература Англии, и мне нравились поэты вроде Уильяма Батлера Йейтса. Нравились уроки музыки, и с географией проблем не было. Я искренне верю в судьбу, ведь всё не просто так: я всю жизнь посвятил сочинению текстов, исполнению музыки и путешествиям!

Еще я преуспевал в черчении, хотя сам предмет меня совершенно не интересовал Скорее, даже немного пугал Все, что было связано с инженерством, напоминало жуткие сталелитейные заводы – и, при всем уважении к отцу, который провел на заводе всю жизнь, я не хотел той же участи. Я еще понятия не имел, чем хочу заниматься Но точно не этим.

Также я впервые побывал за границей. Когда мне было лет тринадцать, мы со школой поехали на выходные в Бельгию. Отправились в город Остенде и расселились по комнатам общежития в хостеле недалеко от пляжа.

Поездка за границу казалась настоящим приключением и важным событием. Я был поражен тем, насколько там все другое: еда, машины, одежда, люди и, разумеется, язык. Все это, вплоть до льняной скатерти в ресторане отеля, казалось более продуманным и современным, нежели в Уолсолле.

Моим лучшим школьным другом был парень из Бичдэйла по имени Тони. Мы смеялись над одними и теми же шутками. Шли домой и цитировали сценки из «Дерека и Клайва», исполняемые Питером Куком и Дадли Муром, или придумывали свои. Очень грубые, что, разумеется, всегда привлекает юношей.

А еще юношей, конечно же, бесконечно привлекает и интересует секс – и постепенно он занял центральное место в моей жизни. Все началось с того, что меня научили дрочить.

Моим инструктором был паренек на пару лет старше, живший неподалеку в Бичдэйле. Однажды в выходной я зависал в районе со школьными приятелями, и вдруг к нам подошел этот парень.

– Хотите научиться делать кое-что классное? – спросил он нас.

– Да! Давай! Звучит интересно!

– Отлично. Пойдемте со мной!

Мы пошли к нему домой, и он отвел нас в комнату на нижнем этаже, закрыл дверь… и достал член. «Короче, надо вот так, – сказал он. – Де́ржите его вот так». Он стал натирать член, вверх-вниз, все сильнее. «Если делать быстрее – будет приятно», – добавил он, слегка покраснев. Я не знал, как на это реагировать, но двое моих приятелей опустили брюки и начали повторять за ним, и я решил не отставать. Поначалу смущался – да любой бы на моем месте смущался! – но потом вошел во вкус, и оказалось, что парень прав: если дергать быстрее, действительно испытываешь удовольствие!

Возможно, паренек был начинающим извращенцем, но нас не трогал и не говорил: «Давайте я вам подержу»; он просто взял на себя смелость научить нас древнему, не столь благородному искусству мастурбации. И открыл мне целый мир удовольствия.

С тех пор я дрочил регулярно. Дома меня вышвырнули из комнаты, в которой я жил с сестрой Сью. Это была идея Сью, потому что она хотела больше свободного пространства и уединения, но я был не прочь переехать в небольшую каморку. Прежде всего дрочить стало гораздо легче.

Я «гонял лысого» при любой представившейся возможности, и в школе было то же самое. Встречался с ребятами из Бичдэйла, которых, как и меня, научили мастурбировать… и мы друг другу дрочили.

У нас был замечательный тайничок. Учился я по-прежнему хорошо, и меня назначили школьным библиотекарем. Мне это нравилось, и я каждый день ходил в киоск, забирал газеты и относил в библиотеку.

Но больше всего радовало, что к библиотеке примыкала небольшая фанерная пристройка, где работали над десятичной классификацией Дьюи[11]. Там нас никто не мог найти – во всяком случае, мы так думали, – поэтому можно было без проблем забежать и «спустить», доставив друг другу удовольствие, когда было такое настроение. То есть… всегда.

Однажды после обеда мы с хорошим другом по имени Пит Хиггс пошли в эту комнатушку. Все было как обычно: сначала мы усердно работали над проектом по английскому языку; а через минуту уже друг другу дрочили.

Мы с Питом катались по столу, одежда была наперекосяк, а брюки спущены до лодыжек, и тут я взглянул на закрытую дверь. На ней была тонкая стеклянная полоска, которую раньше я никогда не замечал, – и я увидел перекошенное от шока лицо учителя по английскому языку.

Черт!

«Спускайся!» – шикнул я Питу, и мы спрятались под стол. Сидели, сгорбившись, а сердце стучало, как паровой молот на заводе через дорогу.

Учитель не вошел, но у меня чуть сердце не выскочило.

Ох, бля!

А вот это уже хреново. Я был уверен, что без последствий не обойдется. Следующие пару дней ничего не произошло, но я до ужаса боялся идти на урок по английскому. Все прошло нормально, но, когда прозвенел звонок и мы собирались выходить из класса, учитель нас подозвал.

«Хэлфорд, Хиггс! Задержитесь!»

Он подозвал нас к себе, и мы медленно поплелись к учительскому столу.

«Руки из карманов!»

Мы показали ему руки.

«Вы же знаете, для чего они вам, верно?»

Пит посмотрел на меня. Я – на него. Мы посмотрели на учителя.

«Да, сэр», – сказал я, кивнув.

Он хорошенько врезал нам розгами. Три хлестких удара по каждой руке. Всего шесть.

– Чтобы я больше никогда не видел этого в школе! – предупредил он.

– Конечно, сэр!

– А теперь проваливайте!

Я не чувствовал ладоней и едва сдерживал слезы от мучительной боли. Но, разумеется, мы не перестали и занимались этим снова… и снова…

Возможно, вам покажется странным, но мы не считали себя геями. Просто друзья, которые веселятся, ну и протягивают друг другу руку помощи. Друзья мои были нормальной ориентации: потом они стали отцами, а сейчас, уверен, уже внуков нянчат.

Но это они. А я был другим.

Если бы я заподозрил это в десять лет, к началу подросткового возраста я точно бы знал, что я – гей. Мальчики мне нравились больше, чем девочки: все было просто. И, осознав это, я даже не ужаснулся: мне казалось это естественным и абсолютно нормальным. Но инстинктивно я знал, что говорить об этом не стоит.

Да и потом, что я мог знать о геях? В начале 1960-х Уолсолл не располагал такой информацией! Я был сбитым с толку пареньком, ничего не знавшим об этом запретном мире, но меня туда тянуло. Однако время от времени я догадывался.

Семейные праздники проходили дешево и сердито – больше никакой заграницы не было, – но мы не жаловались.

Больше всего мне нравился Блэкпул. На пляже было ужасно холодно, и казалось, что море – в полутора километрах от тебя. Я бежал по песку, плескался в волнах, а затем мчался по пляжу, и мама закутывала меня в полотенце, чтобы я не переохладился Однажды возле железной дороги в городе Рил, что в Северном Уэльсе, мы арендовали старый домик на колесах. И каждый раз, когда проходил поезд, трейлер трясло.

Когда мы взяли курс на запад, в Девон, мне было лет тринадцать. Мы жили в прибрежном трейлере, и однажды после обеда я от нечего делать забрел в магазин на территории лагеря.

Я увидел роман с двумя мужчинами на обложке, взял книгу и пролистал несколько страниц. Сразу же стало интересно. В книге было несколько эротических сцен с геями, и я ее купил, спрятал под футболкой и отнес в трейлер.

Все оставшиеся каникулы я при любой возможности читал эту книгу. Проносил ее в туалет на территории лагеря. В сексуальном плане она меня не возбуждала, но я нашел несколько объяснений тому, чего раньше не понимал: «Аааа, так вот чем занимаются геи!» Это был своего рода учебник, закрывавший брешь в моих знаниях.

Когда настало время возвращаться домой, я ждал, пока отец загрузит все наши вещи в багажник, и, когда он отвернулся, я протолкнул книгу в самую глубь. Я не хотел, чтобы кто-нибудь ее нашел – а уж тем более отец! Как ни странно, несмотря на то что я так усердно спрятал книгу, по приезде домой совершенно про нее забыл. Из Девона в Уолсолл ехать долго, поэтому предки разгрузили вещи лишь на следующий день. Когда я увидел, меня словно молнией шарахнуло: «Твою же мать! Книга!»

«Может, не найдут?» – пытался я себя убедить. Черта с два… Я сидел в гостиной и смотрел телик, как вдруг влетел отец. Швырнул в меня книгу и грозно спросил:

– Это еще что такое?

– Что?

– Не прикидывайся! Книга!

– Просто книга.

– Серьезно? А ты хоть знаешь, о чем она?

– Да, – ответил я.

Отец сверлил меня взглядом: «Но сам ведь ты не такой?»

Полагаю, я много чего мог ответить. Мог сказать: «Мне было любопытно, пап! Просто забавы ради!» Это даже была бы правда – как бы. Но я этого не сказал.

«Такой», – ответил я.

И вот в тринадцать лет я признался отцу. Он пристально посмотрел на меня, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Больше он не поднимал эту тему – во всяком случае, в разговоре со мной. Но книга вызвала в доме небольшую суету. Я знаю, отец рассказал маме, и чуть позже об этом узнала и моя бабушка, Сисси. Когда я ее увидел, она казалась блаженно невозмутимой.

«Да не дрейфь, малыш! – успокоила она меня. – Папа твой тоже через это проходил!»

Чего? Я знал, что папа был симпатичным молодым человеком, и оказалось, что задолго до знакомства с мамой в него втрескался какой-то парень и постоянно дарил ему подарки. По словам бабушки. Дошло ли до близости? Кто знает.

Я был не сильно шокирован тем, что сказала бабушка. Я лишь еще больше недоумевал. Это чувство охватывало меня все сильнее и сильнее.

Как бы там ни было, у папы тоже было тайное чтиво. Однажды я был один дома и без особой причины слонялся по комнате родителей. Я залез к ним в гардероб, подвинул несколько пар обуви… и увидел под ними несколько журналов.

Назывались они «Здоровье и полезный образ жизни», публикации о нудистах, кем мои родители, безусловно, не являлись. «Что они здесь делают? – задался я вопросом. – Наверное, папины. Вряд ли мама такое читает!» Это были не пошлые журналы и не порнография. Скорее, они были довольно, ну… естественными, но фотографии голых парней меня здорово возбудили.

В молодежном клубе Блоксвича я наткнулся на крайне поучительную публикацию. Пошел в сортир и увидел книгу с черно-белыми эротическими картинками – автором был Боб Майзер, который, как теперь я знаю, был прогрессивным американским фотографом-геем.

В 14–15 лет я не имел ни малейшего понятия, кто такой Боб Майзер, но его фотографии меня зачаровывали. В книге было полно снимков накачанных парней, лежавших в стрингах на камнях либо стоявших под фонарным столбом. Пролистав книгу, сидя на толчке, я охренел.

Возникла дилемма: стащить книгу или нет? К черту сомнения! Здесь совесть беспомощна! Я запихнул книгу в штаны, придумал идиотскую отмазку, сказав, что надо делать домашку, и поскорее побежал домой.

Книга оказалась настоящим кладом! В ней было полно постановочных фотоисторий. Один парень в жилете говорил другому: «У меня мотоцикл сломался. Не починишь?» И как только второй парень нагнулся, первый ему сказал: «Эй, а у тебя классная попка!», и стал щупать его задницу.

Фотки в книге Майзера были для меня на вес золота. Я дрочил на них как сумасшедший. Поразительно, сколько раз юноша может вздрочнуть на одну и ту же картинку, пока не надоест. Я спрятал книгу у себя в комнате. Удивительно, что мама ее не нашла, учитывая, что каждый день убиралась.

В том же туалете молодежного клуба в Блоксвиче я обнаружил на полке огромный самотык. Вымыл его в раковине и протащил домой под курткой. Эта штука подарила мне долгие часы непомерного удовольствия. Я прятал его под одеждой в гардеробе. Предки ничего не заподозрили.

По крайней мере, я так думал. Однажды вечером сидел в гостиной и смотрел телик. Отец читал газету Express & Star. И, даже не посмотрев на меня, сказал мне:

«Не хочешь ли ты избавиться от этого предмета, Роб?»

Кровь побежала по венам. Как он узнал? И давно ли знает? Однако, вернувшись в комнату, я не смог заставить себя выкинуть эту штуку. Все равно что руку отрубить! Этот «скелет» так и лежал в шкафу, и больше отец эту тему не поднимал.

Я был озабоченным подростком, гормоны зашкаливали. Я пытался что-нибудь разыскать, вычитать, но бесполезно. Все было покрыто тайной. А тут после уроков еще и история одна приключилась.

Небольшой местный металлопрокатный завод запустил неформальную программу, согласно которой дети могли раз в неделю после уроков приходить и смотреть, как использовать всякое оборудование вроде токарного станка, тисков и дрели. Полагаю, хотели завлечь молодых ребят и заинтересовать, чтобы те спустя пару лет прошли обучение и работали на заводе.

Даже несмотря на то что мне было совершенно неинтересно работать на заводе – как я уже сказал, сама идея вселяла в меня ужас, – я все же пошел за компанию с парочкой одноклассников. Решил, что это всего на час после школы – хоть чем-нибудь займусь. Лучше, чем дома со скуки умирать.

К сожалению, мы быстро поняли, что мужик, проводивший обучение в небольших мастерских, под фразой «взять их молоденькими» имел в виду совершенно другое. Ему было неинтересно обучать нас нюансам инженерства. Он просто хотел нас полапать.

Этот усатый мужик средних лет показывал нам, как изготавливать садовый совок или кочергу на огне, а потом ходил за нами кругами. Дал мне лист металла с пометкой и просил отшлифовать до линии, а сам клал руку мне на задницу или между ног на брюки.

Он ходил по заводу от одного мальчишки к другому, всех нас трогал, и никто и слова не сказал. Он и сам ни слова не проронил, пока нас лапал. Происходило это каждую неделю… Но мы с друзьями никогда это не обсуждали. Будто ничего и не было.

Я мучился и никак не мог признаться себе в том, что я – гей, и хотя от прикосновений этого мужика я не возбуждался – мне это казалось грязным, омерзительным и противным, – я лишь подумал: «Ну, видимо, так себя геи и ведут? Вот оно как?» Я даже задался вопросом: «И так на всех заводах?»

Как ни странно, мы ходили туда как минимум еще недель шесть. Черт его знает зачем. Мне просто нечем было больше заняться. Затем однажды на неделе, после чересчур навязчивого приставания, по дороге домой я сказал одному из друзей, что меня, честно говоря, это уже порядком достало.

– Меня тоже! – сказал он, выдохнув с облегчением. – Может быть, тогда перестанем ходить?

– Ага, – ответил я.

И на этом все закончилось. Больше мы к этой теме не возвращались.

Мне нравились мальчики, но я и с девочками встречался. Каждые две недели в здании бассейна Блоксвича проходили танцы – дискотек еще не было.

Мне всегда нравились танцы, и после уроков я даже ходил на кружок старомодных танцев, где научился танцевать лансье[12] и шотландский кантри-танец – гей-гордонс. Название-то какое! Я к тому времени уже здорово танцевал, и, когда пригласил Анджелу на танцы, выиграл соревнование по твисту. Но я был недоволен наградой – мне подарили дневник с комиксом «Орел» в твердой красной обложке.

Впрочем, после того, что я выкинул в тот вечер, Анджела была расстроена куда сильнее. У диджея рядом со столом лежали листочки бумаги. Мы заказывали песни, отдавали ему список, и он читал. И не знаю, что на меня, придурка, нашло, но я написал следующее:

«Пожалуйста, поставь "These Boots are Made For Walking" Нэнси Синатры и скажи: "Это для Анджелы от Роба. Эти ботинки для ходьбы, а у МЕНЯ есть штучка поинтереснее"».

И о чем я только, черт возьми, думал? Выставил себя каким-то старым грязным извращенцем! Неудивительно, что это свидание с Анджелой было последним…

Приглашать девочек на танцы было удовольствием недешевым, и я решил устроиться на субботнюю подработку. Дед работал в гараже и продавал автомобили. Во дворе у них стояло двадцать машин, и в течение нескольких месяцев мы со школьным приятелем. Полом приходили к деду на выходных и мыли каждую из этих машин.

Вкалывали мы прилично, но мне было плевать – иногда я даже этого очень ждал, потому что чувствовал себя взрослым. Хозяин давал нам пару фунтов – огромные деньги для середины 1960-х. Но однажды после тяжелого рабочего дня, когда мы едва держались на ногах, он дал нам всего 50 пенсов.

– Это что? – спросил я его в ужасе.

– Ваша деньга.

– 50 пенсов? Нам же всегда два фунта платят!

– Ну, больше придлажить ни магу. Либо берите – либо валите.

Мы взяли, но больше не вернулись.

Языкам нас учили так себе, но в моей школе выбрали нескольких учеников, которые изучали французский, и я был одним из них. Мне было интересно. Нравилась учительница, миссис Бэттерсби, и я быстро стал ее самым любознательным и увлеченным учеником.

Мне нравился французский, потому что казался необычным. Я долго работал над тем, чтобы научиться говорить без акцента и избавиться от местного говора. Я хотел говорить: «Ouvrez la fenêtre»[13], а не «Oo-vray lah fennetr-ah!». Потому что никто не хочет слышать, как ты коверкаешь красивый французский язык местным говором[14].

Что я имею в виду? Бирмингемцы высмеивают говор Черной страны (ям-ям): «Эт ты ис Уолсалла, шоль?» – «Агась, аттудава». Для окружающих диалекты Бирмингема и Черной страны звучат одинаково – но они очень сильно различаются.

Вместе с желанием добиться утонченного идеального французского стал развиваться интерес к музыке, театру… и одежде. Школа наша была весьма либеральной, и старшие классы могли не носить форму. Я стал убежденным модником.

Как и любой подросток, я лишь хотел быть крутым и модным. Мне нравилось шататься по Бичдэйлу в замшевых кедах, которые очень легко было запачкать, и, надевая их, я каждый раз боялся, что они износятся или промокнут под дождем.

У меня было зеленое вельветовое пальто, которое я заносил до такой степени, что маме пришлось сделать на локтях заплатки. Также я носил широкий галстук и широкие мешковатые брюки. Благодаря бутику «У Генри», местному неплохому магазинчику одежды, я был тем еще модником.

В таких шмотках было сложно избежать комментариев от местных, и помню, как однажды вечером шел домой с танцев – мне было лет пятнадцать. Захотелось картошки фри, и я остановился возле фургончика с хот-догами у нас в районе. Еще мне нравилась пышная прическа и челка на лбу, как у ребят из группы The Small Faces, и мой прикид привлек внимание парочки гопников, поедавших хот-доги.

«Эй, приятель, пасмари на ся! Адет как педик! – поздоровался со мной один из них на местном диалекте – Ты хто ваще такой? Парень али дефка?»

Я промолчал, но вопрос отложился в голове и в какой-то степени не давал мне потом покоя. К тому времени я уже знал, что я – гей, но когда местные гопники сказали мне, что я выгляжу как баба, меня это насторожило: «Неужели все так думают? Неужели я такой?»

Когда мне исполнилось шестнадцать и я собирался сдавать экзамены, в семье Хэлфордов случилось настоящее потрясение. Безусловно, меня и Сью это удивило, но предки были огорошены не меньше. У нас родился братик – Найджел.

Найджела, конечно же, не планировали, но когда он родился, было здорово. Классно, что в доме появился малыш, мама с папой были в восторге, а мы с сестрой его обожали. Рождение Найджела казалось чудом.

Несмотря на это, после рождения Найджела мама стала все чаще впадать в депрессию. Настроение резко менялось, и она становилась очень тихой и замкнутой, пока врач не прописал ей транквилизаторы – так я всегда называл антидепрессанты. Это состояние мне было суждено испытать позже, спустя годы.

Но, как и любой подросток, я был поглощен собственной жизнью… и однажды столкнулся со сверхъестественными силами. В Бельгии. Творилась какая-то чертовщина.

Мы с лучшим другом Тони почему-то решили воссоздать школьную поездку на выходных в Остенде. Купили дешевые билеты на автобус и паром и заселились в частную городскую гостиницу. Это было пяти- или шестиэтажное здание, и хозяйка дала нам номер на последнем этаже.

Наши с Тони кровати стояли друг против друга в разных концах номера. И в первую же ночь, как только мы легли спать, моя кровать начала… трястись.

– Роб, ты чего делаешь? – подозрительно спросил Тони в кромешной темноте.

– Ничего! – ответил я, и сердце начало колотиться. – Кровать трясется!

Я выскочил из кровати и включил свет. Она стояла как ни в чем не бывало. Не успел я выключить свет и лечь, как кровать снова начала трястись. Продолжалось это недолго, но спал я той ночью плохо.

На следующий день мы с Тони бродили по Остенде, и я боялся ложиться спать. И правильно делал. Как только мы выключили свет, моя кровать снова начала жутко вибрировать. Она настолько сильно тряслась, что я думал: сейчас свалюсь на пол.

Напоминало жуткую сцену из фильма «Изгоняющий дьявола». Кровать бешено тряслась, и даже картины на стенах начали дребезжать На этот раз все продолжалось гораздо дольше, и было страшно.

Утром, когда хозяйка разносила завтрак, на ломаном французском, с помощью карманного словаря я пытался ей сказать, что произошло:

«Э, прррастит, мадам! У мена крава… эээ… трррясет!»

Она уставилась на меня и покачала головой «Мне нечего вам сказать!» – гавкнула она и ушла. В общем, вот так… Но я верю, что в тот выходной в Бельгии я впервые столкнулся с чем-то сверхъестественным.

Дома в Уолсолле я всерьез кое-чем увлекся – и надеялся, что, может быть, удастся сделать на этом карьеру.

Я любил смотреть по телику всякие сериалы вроде «Автомобилей Z», «Диксона из Док-Грин», «Святого» и «Мстителей», а также «Пьесу месяца» по Би-би-си. Телевидение, кино и театр привлекали меня, и я всерьез хотел стать актером.

Может, это мое будущее? Школу я уже заканчивал. Усердно готовился к экзаменам и сдал нормально, но идти в старшую школу[15] желанием не горел. Дети из рабочего класса уходили «после девятого», и я хотел уже поскорее выйти «в свет».

Предки не возражали. Они готовы были мне помогать, чем бы я ни решил заниматься. Мама регулярно спрашивала: «Роб, ты счастлив?» Когда я отвечал «да», она говорила: «Ну, раз ты счастлив, то и я счастлива». Приятные слова для ребенка. И вечерами мы с родителями внимательно изучали глянцевые брошюры из бирмингемской школы актерского мастерства, задаваясь вопросом, а туда ли податься после школы.

В брошюрах было полно фоток парней в узких джинсах, поэтому кое-что выпирало, и меня это явно мотивировало еще больше! Однако я решил, что мне может элементарно недоставать опыта актерского мастерства. Я сомневался, что меня возьмут – хватило с меня Короля с короной, впивающейся в череп.

У отца был друг, которому нравилась любительская драматургия, поэтому папа с ним поговорил. Друг сказал, что играет в художественных произведениях в местном театре «Усадьба» и они всегда искали новые таланты: «Скажи Робу, пусть приходит! Ему понравится!»

«О'кей, схожу и посмотрю, что там», – сказал я, надевая замшевые ботинки, зеленое вельветовое пальто и широкий галстук.

Я посмотрел… и мне реально понравилось. Меня сняли в «кухонной» драме[16], где я играл молодого парня из неблагополучной семьи. Остальные актеры в основном были старше меня, но меня приняли очень хорошо. Приятель отца здорово помог и всячески воодушевлял.

Мне нравилось раз в неделю ходить вечером на репетиции, и я без труда учил роль. Когда в начале спектакля поднимался занавес, я был единственным на сцене, сидел впереди и чистил свои ботинки. Режиссер сказал, что хочет, чтобы, начищая до блеска ботинки, я пел песенку из рекламы.

– Какой еще рекламы? – спросил я.

– Да без разницы, – ответил он. – Любой. Сам выбери.

Мне сразу же вспомнилась реклама зубной пасты «Пепсодент». Там была короткая веселая песенка, которую потом хочется напевать, поэтому ее я и спел:

Желтизне скажи ты «нет»,

Чистя пастой «Пепсодент».

Спектакль длился неделю, и газета Express & Star отправила к нам критика. В своей рецензии он написал про меня: «Роберт Хэлфорд находчив и старателен… Запомните этого паренька!» Мне было очень приятно, и я решительно настроился перестать подтирать зад местной газетенкой в бабушкином сортире.

Я хотел больше сниматься, поэтому был в восторге, когда приятель отца снова со мной связался. Он знал тех, кто работает в Большом театре Вулверхемптона, престижном театре в Мидлендсе[17]. Они собирались приехать в Уолсолл и выпить, и он спросил меня, хочу ли я составить им компанию, а он заодно меня со всеми бы познакомил.

Еще бы! Конечно, хочу! Он сказал, где они собираются… В пабе рядом с домом моих бабушки и дедушки. И я договорился, что после встречи останусь ночевать у них, чтобы не ковылять пьяному домой.

Через пару дней после ужина приятель отца забрал меня с Келвин-роуд. Сначала отвез на склад театральных костюмов, куда у него так или иначе был доступ. Это было настоящее секретное место, и я глазам не мог поверить, видя такое количество потрясающих средневековых реликвий и одежды того времени. К хорошим костюмам я всегда питал слабость.

Затем мы пошли в паб. Работники театра были дружелюбными, немного помпезными и осушали стакан одним глотком. Приятель отца заказал мне ром с черной смородиной. Довольно много рома.

Прежде я почти не пил. Бабушка могла налить бокал шанди, или я мог глотнуть у нее «Снежка»[18] на Рождество. Но это был уже настоящий алкоголь – ром! с театралами! – и мне такое было явно не по зубам. Не хотелось отбиваться от коллектива, поэтому я продолжал пить. Но вскоре конкретно нарезался.

К концу вечера начались «вертолеты». «У меня отличная идея! А пойдем ко мне!» – предложил папин друг. Я был готов на все, и не успел опомниться, как оказался у него в квартире.

Он, видимо, налил мне еще. Не помню. Он говорил о театре, а фоном работал телик. А я лишь пытался сосредоточиться. И вдруг свет погас, и этот тип подсел прямо ко мне.

О театре он больше не говорил. В ход пустил руки. Трогал меня везде – руки, грудь и полез в промежность. Он действовал, не проронив ни слова: в полной тишине. Я сразу же вспомнил завод – только на этот раз все зашло еще дальше.

Я ничего не мог поделать. Парень знал, чего хочет, и останавливаться не собирался. Он расстегнул молнию мне на брюках, достал член, нагнулся и взял в рот. Я сидел не двигаясь, пьяный, инертный и не проронив ни слова, и мне впервые делали минет.

Что это?

Что происходит?

Что я делаю?

Можно ли это прекратить?

Но я ничего… не сделал. Понятия не имею, как долго это продолжалось, но, закончив, приятель отца встал, не сказав ни слова, и вышел из комнаты. Я вспомнил, что нахожусь недалеко от дома бабушки, нашел свое пальто, вышел на улицу и, сбитый с толку, поковылял во мраке ночи.

Я не знал, как на это реагировать. Честно говоря, даже не понимал, что произошло. Лежал в гостевой комнате у бабушки и чувствовал себя крайне странно, а затем отключился. Утром испытал первое в жизни похмелье, и меня одолевали разные мысли: «ЭТИМ занимаются геи? Так себя ведут? Или все театралы такие? Я получил роль через постель?»

Теперь-то, разумеется, я знаю, что парень был настоящим сексуальным хищником; педофилом. Он увидел, что я совсем юноша, понял, что я уязвим, и воспользовался моей беспомощностью – и мной. Но тогда я ничего не понимал. И считал, что виноват сам.

Позже тем же днем я вернулся на Келвин-роуд, и папа спросил, как прошел вечер.

– Отлично, – промямлил я.

– Мой приятель за тобой присмотрел?

– Да, – ответил я. – Да, присмотрел.

Отцу я так ничего и не сказал. Он бы со стыда сгорел. И я бы не стал рассказывать об этом в своих мемуарах, если бы папа был жив.

Нет худа без добра. Сложно оправдать сексуальное домогательство, но тем вечером я спасовал. Спустя несколько дней со мной связался еще один театрал из того же паба. Появилась возможность устроиться помощником режиссера в Большом театре Вулверхемптона – было ли мне это интересно?

Было. Я поехал на интервью с менеджером театра, и меня взяли – мы сразу же начали работать. За ближайшее будущее можно было не беспокоиться…

Именно этого я и хотел. Попасть в театр.

3. Крепкий эль и снотворное

Первая настоящая работа – большое событие, обряд посвящения, и именно так я себя и чувствовал, когда в шестнадцать лет устроился в Большой театр Вулверхемптона. И хоть я сходил с ума по актерскому искусству и театру, мало что в этом понимал и не знал, чего ожидать.

Но, как говорят в Уолсолле, было отпадно. Работа мне нравилась.

Меня взяли помощником-стажером-электриком-мальчиком-на-побегушках, и я прислуживал режиссеру-постановщику. Первые несколько недель подносил чай, подметал сцену, выполнял поручения и пытался привыкнуть к крутым переменам в жизни.

Больше не было никакой утренней беготни мимо местного завода. Теперь я садился в автобус до Вулверхемптона, чтобы к полудню добраться до театра, работал весь день и на вечерних представлениях, затем садился на последний автобус до Уолсолла и около полуночи приезжал домой.

Мне такой график подходил (я стал полуночником и живу так по сей день). Сын постановщика был светотехником, и они оба взяли меня под свое крыло. Я быстро начал въезжать в работу, и в течение нескольких месяцев уже отвечал за освещение на шоу.

Почти в каждом театре осветительное оборудование стоит перед сценой, но в Большом театре оно стояло по краям сцены. Работать было сложнее, но вскоре я приноровился и месяцами, очарованный, наслаждался буквально в полуметре от себя потрясающими представлениями. Я отвечал за свет везде: в театре-варьете, репертуарном театре, балете, опере Ричарда Карта Д'Ойли «Орфей в подземном царстве». Мимо меня актеры бегали за кулисы и на сцену или ждали команды «войти» в спектакль, а я находился в самой гуще.

Мне нравилось быть как можно ближе к звездам с телика. В Большой театр приходил известный комик Томми Триндер. Я много раз видел его в передаче «Субботний вечер в лондонском Палладиуме», и мне нравилась его коронная фраза: «Вы счастливчики!».

Спонсором множества шоу были сигареты Woodbine, и всем пришедшим давали бесплатные мини-пачки с пятью сигаретами. Каждый вечер две тысячи пришедших дымили как паровозы, ожидая начала спектакля. Когда я нажимал на кнопку, занавес поднимался, а из зала на сцену плыл сигаретный дым.

Немудрено, что я и сам начал курить – но, поскольку был немного снобом, предпочитал сигареты Benson & Hedges. Я почему-то считал, что они солиднее. Вот кретин!

Я мастерски научился управлять светом. А еще довольно быстро научился пить.

В театре было правило: «Сделал дело – гуляй смело». Через десять минут после окончания шоу весь персонал собирался в баре театра. И мы заливали в себя сколько могли, и довольно быстро, а потом я, шатаясь, плелся на остановку, чтобы уехать на последнем автобусе в Уолсолл.

Автобусы мне наскучили, поэтому я накопил и взял в рассрочку мопед «Хонда 50». Это мне не мешало все так же напиваться после шоу, а после полуночи, виляя, ехать по шоссе А41 домой. Поразительно, что я вообще умудрялся добираться целым и невредимым. Выпить я любил, и, как только мне исполнилось восемнадцать, я мог пить легально. Не стал нарушать британскую традицию и по молодости нажирался в хлам. По вечерам, когда не было работы, я шел в оживленный местный кабак «Гадкий утенок».

Прикладывался я регулярно… хотя с самого начала не пил в компании. У меня была цель. Я пил, чтобы нажраться. И понял, что лучший способ забыться – это выпить ячменное вино[19], поэтому опрокидывал пару бокалов, а потом догонялся таблетками – нитразепамом.

Нитразепам – это сильное снотворное, помогающее снять чувство тревоги. Выпивая бокал-другой, я закусывал таблеткой, и наступало ощущение теплоты и забытья. В «Гадком утенке» всегда была парочка каких-нибудь скользких типов, которые ошивались без дела:

– Эй, приятель. Нитразепам имеется?

– Эммм… Закажь нам эль, и дам те таблетку!

Я напивался до беспамятства. Утром просыпался и чувствовал себя полумертвым, но к обеду похмелье проходило, и я был готов снова зажигать. Как и любой подросток, я невероятным образом быстро приходил в себя.

Сью окончила школу и училась на парикмахера. Она купила себе зеленый «Остин 100». Это была ее гордость и отрада. Она подбрасывала меня до «Утенка», поскольку встречалась с одним из местных пьяниц – милым парнем, которого из-за пышной шевелюры все звали Львом Брайаном.

Глядя на Сью, я и сам попробовал научиться водить. У Брайана был «Мини Купер», и однажды в воскресенье после обеда он сказал, что даст мне прокатиться. Отвез на тихую безлюдную улицу недалеко от дома моей бабушки и посадил за руль.

«Выжимай сцепление и очень медленно нажимай на педаль газа, отпуская сцепление», – сказал он.

Я неуклюже вдавил педаль газа в пол, слишком быстро отпустил сцепление, и мы рванули с места, как ебаная ракета. Мчались по дороге, совершенно потеряв управление, – проехали метров 50, влетели в припаркованную слева машину и, для пущей верности, врезались еще и в машину, припаркованную справа.

«СТОЙ! СТОЙ! СТОЙ!» – заревел Лев Брайан. Я дал по тормозам и выпрыгнул из машины. Брайан успел сесть на мое место, я залетел в машину, и мы помчали по дороге. Оглянувшись, я увидел, как жильцы выходят из домов посмотреть, какого черта происходит.

«Дружище, мне так жаль!» – сказал я Брайану, когда мы отъехали на безопасное расстояние от тех машин и свернули на обочину. Морда тачки была разбита, и я умолял его дать мне возместить ущерб, но он и слышать не желал. После этого случая я не садился за руль пятнадцать лет.

Большой театр открыл мне глаза на различные великие драмы и театральные представления, но, когда подростковый возраст подходил к концу, я увлёкся другой формой искусства. Не на шутку подсел на музыку.

Мне нравилась передача «Музыкальные жюри», где чересчур пафосный Дэвид Джейкобс крутил пластинки для команды жюри, а те выставляли оценки. Среди оценивающих была девочка-подросток из Веднсбери, жила неподалеку от нас – звали ее Дженис Николс. Если ей нравилась песня, она всегда говорила: «О, ставлю пять балаф!» Я впервые услышал местный говор на национальном телевидении.

Каждую неделю я обязательно смотрел хит-парад Top of the Pops («Вершина популярности»), и мне нравились группы вроде Freddie and the Dreamers, Клифф Ричард и The Shadows, а еще The Tremeloes. Я покупал синглы в местном магазинчике или в пафосном музыкальном магазине «У Тейлора», где на витрине стоял рояль.

Но настоящая любовь к музыке у меня, как и у многих, началась с «Битлз».

Мне нравились их первые синглы, но конкретно я на них подсел после пластинки Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band и «Белого альбома». Он вгонял меня в транс. Это был просто космос. Я неделями его слушал, анализировал тексты и завешивал стены комнаты коллажем из фоток, которые шли вместе с альбомом.

Моя каморка преобразилась до неузнаваемости. Я покрасил стены в темно-багровый, снял дверь с петель, повесив вместо нее яркую оранжевую занавеску. Эта была дерзкая юношеская попытка выглядеть круто, но мама не оценила:

– Роб! Что за… ты зачем дверь снял?!

– Моя комната! Что хочу, то и делаю! – пропыхтел я, типичный подросток.

Я слушал радио «Люксембург» – когда ловил эту волну, шла постоянная трескотня – и воскресную программу Джона Пила «Высшая передача» на новом Радио 1. Мне нравились старые блюзовые артисты, которых он крутил, и я о них никогда не слышал: Мадди Уотерс, Воюющий Волк[20] и Бесси Смит.

Если ты был манерным подростком, коим я себя считал, в конце 1960-х музыка была крайне важна. Я вбирал ее в себя. Джимми Хендрикс сорвал мне крышу, и я скупил все его альбомы. Мне нравились Rolling Stones, но больше всего тянуло к артистам с мощными голосами вроде Джо Кокера или замечательной Дженис Джоплин.

Боба Дилана сложно было назвать мощным певцом, но мне нравилось, как он использует слова. Только не привлекал политический контекст. Даже когда я с ним соглашался, все равно считал, что именно музыка дает возможность сбежать от всей этой грязи.

Точно так же я считал по поводу Лета Любви 1967-го. Мне нравилась идея мира и любви, особенно когда об этом говорил Джон Леннон, хотя я смотрел на зверства, творившиеся во Вьетнаме, и события в Родезии[21], и все это казалось бесконечно далеким от такого идеализма.

Жителям Черной страны присуща определенная унылость, даже угрюмость, которая не признает культуру хиппи и силу цветов[22]. Я покупал журналы NME (New Musical Express) и Melody Maker и читал все о мире и любви в Калифорнии, но мне казалось, что это было на Марсе.

Я жил в муниципальном доме в Уолсолле и ездил на работу на мопеде. Я хорошенько нажирался в «Гадком утенке». Вся эта хипстерская хрень казалась недосягаемой: мы жили в совершенно другом мире.

Но время от времени эти миры пересекались. Однажды в 1968-м в воскресенье после обеда я устраивал утренний спектакль в Большом. Я в тот день отвечал за кинопрожекторы, и крошечная комнатенка, из которой я ими управлял, так нагрелась, что превратилась в сауну.

Там было маленькое окошко, и во время перерыва я его открыл и высунул голову – охладиться. Я услышал, как с улиц доносится музыка, и выглянул. По улице, держась за руки, шла патлатая парочка в джинсах-клеш, с повязками на голове и в украшенных бахромой замшевых куртках. Они выглядели так, будто шли по Хэйт-Эшбери[23]. У них был транзисторный радиоприемник, и, как и полагается, в мою душную комнатушку доносилась песня – это был прошлогодний хит, песня Скотта Макензи «San Francisco (Be Sure to Wear Flowers in Your Hair)». Я с изумлением посмотрел на них и подумал: «Твою же мать! А хипстерская мечта осуществима! Даже до Вулверхемптона добралась!»

Годы спустя я читал, как Оззи Осборн говорил абсолютно то же самое: «Раньше я слышал о калифорнийцах с цветками в башке и думал: "А я-то здесь каким боком? Я из Бирмингема, да с дырками в карманах!"»

Музыканты первой группы, которую я увидел живьем, определенно были не мечтающими хипстерами, пытающимися изменить мир. Это были Дэйв Ди, Дози, Бики, Мик и Тич, поп-группа из западной части страны. Многие их песни висели в хит-параде Это было не мое, но, узнав, что они выступают в клубе Вулверхемптона «Серебряная паутина», я пошел посмотреть.

– Молодо выглядишь, – сказал вышибала, окинув меня взглядом.

– Не, приятель. Все нормально. Я в Большом театре работаю!

Развод удался, и он меня впустил. Концерт был потрясающим В их музыке присутствовали нотки глэма, а еще там был бар, поэтому я знатно нарезался, и мне понравилось стоять возле самой сцены и смотреть, как настоящая группа исполняет песни, которые я видел только в передаче Top of the Pops.

В одном местном злачном небольшом клубе я заценил выступление Crazy World of Arthur Brown. У него был всего один хит, зато какой: «Fire», который он исполнял на Top of the Pops в горящем шлеме. На концерте было не больше сотни человек, но Артур исполнил полноценное театральное сценическое шоу с кораблем из папье-маше.

Было прикольно, но за сердце меня брала совершенно другая музыка. Случилось это в конце 1960-х, когда я услышал Led Zeppelin и Deep Purple.

Учитывая мое происхождение и личностные качества, появление более тяжелой музыки в моей жизни было неизбежным. И случилось это в самый подходящий момент. В конце 1960-х все старались быть громче – что в итоге привело к появлению хеви-метала.

Джим Маршалл изобрел огромные усилители, благодаря которым гитары звучали громче, поэтому барабанщикам приходилось дубасить по барабанам сильнее, чтобы их было слышно. Девушки кричали громче; «Битлз» не слышали себя из-за криков на стадионе «Ши». Всюду росла громкость.

И пока гитары и барабаны становились громче, вокалисты не отставали. Мне нравились мощные голоса, и, услышав, как Роберт Плант и Ян Гиллан вопят во всю глотку, я понял, чем хочу заниматься в жизни.

Их голоса поражали, и я понял: вот оно. Именно эту музыку я и хочу исполнять.

Led Zeppelin снесли мне крышу. Никогда не забуду, как лежал в кровати в Бичдэйле между двумя колонками и услышал «Whole Lotta Love». Взаимодействие двух гитар по левому и правому каналу в исполнении Роберта Планта и Джимми Пейджа унесло меня в другую вселенную.

Zeppelin и Purple задели нотки моей души… и изменили мышление. Я ведь все еще хотел стать актером. Каждый вечер стоял сбоку сцены Большого театра, наблюдал, как актеры и комики тонут в бурных аплодисментах, и считал, что, наверное, это самое приятное чувство в мире. Но, услышав Планта и Гиллана, я вдруг понял, что хочу стать певцом.

Благодаря одному из моих школьных учителей музыки я пару лет валял дурака в местных группах. Он попросил меня спеть в его группе, Thark – жуткое название! – поэтому я ходил на репетиции и горланил в микрофон. Просто прикалывался и не считал, что это к чему-то приведет.

В Уолсолле была местная любительская музыкальная сцена, и через Thark я познакомился с ребятами из группы Abraxis. Я зависал на репетициях и тоже исполнял с ними каверы. Позже они стали группой Athens Wood, где были я и трое парней по имени Майк Кейн, Бэрри Ширу и Фил Батлер. Мы играли блюзовый прог-рок и относились к своей музыке чуть серьезнее.

Что интересно, играть на гитаре и любом другом инструменте я совершенно не желал. Таскать с собой барабанную установку было совершенно неинтересно. Хотелось быть просто певцом. Мой инструмент – я сам[24]. Я хотел лишь орать во всю глотку.

Музыка стала играть в моей жизни главную роль, но я по-прежнему каждый день не спеша ехал на мопеде в Большой театр. И возникающее ощущение сексуального замешательства, которое досаждало мне в школе, не проходило – оно лишь усиливалось.

В театрах всегда хватало друзей Дороти[25], и наш не был исключением. Работавший там парнишка по имени Рой был первым геем, с которым я познакомился (не считая тех двух извращенцев, которые меня домогались). Он познакомил меня со своим парнем, Дэнни, профессиональным трансвеститом.

Дэнни должен был выступить со своим шоу в городке Скегнесс[26], и мы втроем поехали туда на выходные – взяли трейлер с одним койко-местом. Я спал посередине: как котлета между двух булочек. Мы слегка повозились друг с другом, правда, дальше этого не зашло.

Ну, так мне, по крайней мере, казалось. Через неделю, вернувшись в свою комнату на Келвин-роуд, я почувствовал, как в паху что-то зудит, и опустил штаны, чтобы посмотреть. На лобке прыгали крошечные твари, словно носясь по зараженным джунглям. О, черт! Это еще что за херня? Я понятия не имел, что это, поэтому пошел искать отца.

– Пап, у меня… проблемка, – промямлил я.

– Что такое?

Я приспустил брюки и показал ему. Он один раз взглянул и сразу же все понял.

– У тебя мандавошки! – сказал он мне. – С кем ты ошивался?

– В смысле? – спросил я нервно, прекрасно понимая, о чем он говорит.

– Ну, тебя ими мог только кто-нибудь заразить, – пояснил отец. Ему стало меня жаль. – Или на сиденье в туалете подцепил.

– Да, так и есть! – охотно согласился я. – На сиденье! – А сам сгорал от стыда.

Папа нашел мне врача и принес бутылку с какой-то жидкостью вроде молока, велел приложить вату и каждый день протирать лобок. Жгло, будто я прижигал кислотой. Несколько месяцев не мог избавиться от этих чертовых мандавошек; никак они не проходили. И Рою сказать так и не решился.

Ощущение сексуальной неполноценности все усиливалось. Мир геев оставался для меня загадкой. Мне было любопытно – а как иначе? – но я боялся из-за предыдущего неудачного опыта. Я был совсем мальчишкой, потерянным, но отчаянно хотел попробовать на вкус этот мир и завести отношения.

В газете я увидел маленькое объявление от парня, который искал встречи с другими мужчинами для «дружбы или, может быть, чего-то большего». Ага! Я написал ему на почтовый ящик, он ответил, и мы договорились, что я приеду к нему в Редхилл, что в графстве Сюррей.

Не знаю, чего я ждал, пока ехал к нему на поезде. Не сказал бы, что ожидал секса… но вероятность была. Неужели сегодня будет первый раз? Ничего не было. Он был милым парнем и моим ровесником, но искры не возникло. Мы отправились в Лондон за покупками, а потом я на поезде уехал домой.

В Большом театре, когда стартовал сезон пантомим, мы устроили пышное выступление с настоящим оркестром. Дирижер втрескался в меня не на шутку и ходил по пятам.

Он совершенно не скрывал своих чувств. Парень был гораздо старше меня и, я полагаю, гораздо наглее мужика с завода и мерзкого приятеля отца. Этот не пытался меня лапать или приставать. Он относился с уважением, но постоянно пытался флиртовать.

Меня это раздражало. Теперь я понимал, чего он хочет и к чему стремится, но он мне не нравился, и я должен был это прекратить. Ситуация выводила меня из себя. И однажды, когда он в очередной раз ко мне подкатил, я решил, что с меня хватит. Я знал – пора что-то сделать… Но что?

А потом случилось самое странное. Понятия не имею, как и почему, но мне вдруг шарахнуло в голову: «Надо пойти в церковь».

И я пошел. В обеденный перерыв ушел из театра и пошел по Личфилд-стрит в соборную церковь святого Петра. Это большая, богато украшенная старая католическая церковь в центре города, но, когда я пришел, никого не было. Подошел к статуе Девы Марии и… начал с ней разговаривать. Не помню, вслух или про себя, но вот что я сказал:

«Мне очень нужна помощь. Я совершенно запутался и не понимаю, что со мной происходит. Не знаю, правильно ли это, грех ли это, зло ли это либо все нормально. Не знаю, что делать!»

Случилось нечто невообразимое. Пока я проговаривал – или думал? – слова, меня накрыло волной умиротворения. Будто вся тревога и отчаяние прошли. Я почувствовал аромат роз. Оглянулся, но никаких цветов не было.

Что же случилось в той церкви в Вулверхемптоне в обеденный перерыв? Меня действительно благословила Дева Мария? Знаю, звучит глупо, но спустя 50 лет у меня по-прежнему мурашки от мысли об этом. И некоторое время страх и тревога меня не беспокоили.

Музыка мне помогла. Я нашел утешение в группах вроде Zeppelin. Когда я сбивался с пути, не желая быть тем, кем я был, и злясь на себя и свои желания, врубал музыку. Я искал спасения у Zeppelin и Девы Марии.

В 1970-м я поехал на остров Уайт, где проходил фестиваль и выступал Хендрикс. Это было на следующий год после Вудстока[27], ставшего поворотным моментом поколения хиппи в Америке. Я поехал с другом на пароме в Райд[28], думая, что настал наш черед: «Вот оно! Это наш Вудсток!»

Фестиваль был чем-то невообразимым. The Who в самом начале выступления ослепили публику противовоздушными прожекторами. Хендрикс вышел на сцену глубокой ночью, когда я уже был без сил, но он выступил потрясающе. Мы разбили палатку… ну, палатки у нас, кстати, не было. Легли на травку и вырубились.

Музыка манила меня, и я знал, что из театра пора уходить. Я замечательно провел там время, но приоритеты поменялись. Я пришел туда, потому что очень хотел стать актером… а теперь мечтал стать певцом в группе.

Athens Wood репетировали по вечерам, и если всю неделю приходилось пахать над горячим освещением, то на группу у меня не было времени. Мне нужна была дневная работа. И в 1970-м, проработав в театре всего два года, я распрощался с ним и стал… продавать одежду.

Раньше была международная сеть британских магазинов мужской одежды под названием Harry Fenton's. В их магазине на Парк-стрит, в центре Уолсолла, было объявление – требуется стажер. «Почему нет?» – подумал я. Позвонил, приехал на собеседование, и меня взяли.

Не успел я оглянуться, как уже был продавцом магазина. Продавать одежду – не в театре работать, но я не жаловался. График меня устраивал, платили неплохо, и мне нравилось добродушно подшучивать над клиентами. Единственное, в чем я так и не изменился: меня хлебом не корми – дай поболтать.

В магазине всегда продавалась традиционная, довольно старомодная одежда для мужчин, но компании нужно было придумать, как завлечь молодых ребят, которые обычно закупаются в бутиках. Вдруг нам поступила куча модной современной одежды: костюмы из полиэстера, брюки клеш, галстуки-селедка и туфли на каблуках.

Меня такая политика полностью устраивала, поскольку появился гораздо более крутой выбор шмоток, которые можно было спереть. Ну, не спереть – взять поносить. Любил я это дело. Хватал новый костюм или классную рубашку и джинсы клеш и носил на тусовках по выходным.

Утром в понедельник, все еще с похмелья, я пытался засунуть костюм, провонявшийся бухлом, сигаретами и «Олд Спайсом», обратно на полки и снова прикрепить кнопкой рубашку, запихнув в целлофановый пакет, как будто никто ничего не трогал. Чертовы кнопки!

Как только я стал менеджером, мог включать любую музыку. Мне нравилось слушать ее в магазине, поэтому я врубал «School's Out» Элиса Купера. Пару раз жаловались, но… Я же менеджер! Ставлю что хочу!

Athens Wood выбили себе пару выступлений в местных кабаках. Играть живьем! Именно этого я и хотел, только перед концертами чувствовал себя почему-то одновременно уверенно и ужасно.

Перед первым выступлением у меня был страх, что никто не придет или услышат первую песню и сразу уйдут. Я был недалек от истины. В бар приперлось несколько алкашей и молча смотрели. Если кто-нибудь уходил, я молился про себя: «Хоть бы в сортир, а не домой!»[29]

Но гораздо важнее было то, что мне нравились выступления. Мне было довольно легко скакать по сцене и визжать перед собравшейся кучкой незнакомцев. Я быстро понял, что, выходя на сцену, становлюсь увереннее и общительнее. Я не зазнавался, но и не забивался в угол.

Место прямо у края сцены, между гитаристом и басистом, идеально мне подходило. Я чувствовал себя в своей тарелке; там, где и должен быть.

У Athens Wood ничего не вышло. Вскоре все заглохло, и мы разошлись. Я уже не на шутку увлекся хеви-металом и пришел в блюзовую рок-группу Lord Lucifer, где была четкая позиция. И мне это нравилось. Теперь вместо мопеда у меня был мотоцикл BSA, и на топливном баке я написал название группы на фоне пламени. Выглядело отпадно – но Lord Lucifer так и не сыграли ни одного концерта.

Когда я сам не играл в группах, обязательно ходил на разные концерты. Я стал завсегдатаем рок-клуба Whiskey Villa в здании бывшей методистской церкви в самом сердце Уолсолла. Там я увидел еще одного кумира юности, Рори Галлахера с его первой группой Taste.

Теперь по вечерам я был свободен и ездил в Бирмингем на концерты, проходившие в клубах вроде «Дома блюза у Генри», на втором этаже паба. Я увидел, как там выступают замечательные блюзовые исполнители. Однажды вечером я видел Мадди Уотерса[30] и не мог поверить, что он стоит прямо передо мной, в Бруми[31]. Все равно что Моцарта увидеть!

Мы с сестренкой ездили в концертный зал Mothers в Эрдингтоне, мидлендскую версию лондонского клуба Marquee. Там я увидел Zeppelin и Pink Floyd и, кажется, однажды вечером, хорошенько нарезавшись, увидел Earth, еще до того, как они стали Black Sabbath.

Когда выдавался свободный вечер, я заваливался в «Утенка» и напивался. В дрова. Я реально уходил в запой и легко заливал в себя одну кружку крепкого эля за другой, а сверху засыпал таблетками нитразепама. Когда бар закрывался, во мне просыпался инстинкт почтового голубя, и я, шатаясь, брел домой.

Однажды в пятницу вечером Сью привезла меня в бар, и я выжрал шесть кружек эля и таблетку нитразепама. По дороге домой я блевал из окна ее машины. Утром, ничего не помня, проснулся от сердитого голоса Сью внизу. Она упрашивала отца:

«Пап, я вчера вечером отвезла Роба в "Утенка", и он мне всю дверь в машине заблевал! Он до сих пор в отрубе, а я на работу опаздываю – можешь, пожалуйста, вымыть дверь?»

Он вымыл. Понятия не имею, почему он не вытащил меня из постели и не заставил мыть.

Но Сью и сама была далеко не ангел. У сестры был беспечный период, она была неуправляемой. Помимо того что она работала в парикмахерской, она была еще и моделью в местном фотоагентстве, поэтому научилась недовольно дуться и носила облегающие шорты.

У меня к этому времени уже была приличная коллекция пластинок, и однажды вечером, когда диджей на рок-дискотеке в «Утенке» заболел, я вызвался его заменить. Приехал и понял, что, оказывается, кручу пластинки в перерывах между выступлениями танцовщицы – Сью! Мне хотелось защищать сестренку и очень не нравилось, когда ее жадно пожирали глазами всякие парни[32].

Если «Утенок» был закрыт или мы шли к кому-нибудь домой, я не спал всю ночь и, шатаясь, утром, все еще пьяный, брел на работу. К счастью, я был боссом, поэтому никто не мог мне ничего сказать. И казалось, что магазин приносит прибыль.

Есть один давний городской миф о том, что, прежде чем стать певцом, я снялся в порнушке. Этот маленький эпизод есть даже в «Википедии», и все мы, разумеется, знаем, что там написана истинная правда, верно? Ну, не совсем. Вот как все было.

По дороге на работу я проходил мимо нескольких дешевых магазинчиков в реконструированных зданиях викторианской эпохи. Они были там издавна, и в основном в них продавались всякие безделушки, либо это был ремонт пылесосов… Но за одной обшарпанной дверью, где отходила краска, находился магазин интимных товаров.

После воскресной поездки с геем и фотокниги Боба Майзера мне была любопытна порнография, и время от времени после работы я туда забегал. Магазин был размером с гостиную, и там были непристойные книги и порножурналы из Амстердама, висевшие на стенах в целлофановых пакетах.

Гей-журналы тоже были. Как ни странно, я себе так и не купил, но подружился с продавцом, и мы часами болтали о музыке. Однажды вечером по дороге домой после работы я зашел к нему, и он меня кое о чем попросил.

– Слушай, Роб, я следующие пару выходных занят – не присмотришь за магазинчиком? Я те заплачу.

– Да, без проблем!

И на выходных, две недели подряд, я работал директором магазина порнопродукции. Было круто.

Приходило немало женщин, потому что игрушки для секса и фаллоимитаторы там тоже были, но, как правило, захаживали мужики. Я сразу же мог сказать, что это за парень, как только он входил в дверь: «А, этот купит журнал с большими сиськами!» Я редко ошибался.

По дороге домой я много куда заходил. Помимо магазинчика с порно захаживал и в общественный туалет с целью найти партнера для секса.

Прямо рядом с магазинами одежды в центре Уолсолла находился подземный туалет викторианской эпохи с решетками возле входа. Я ошивался поблизости, пока не замечал симпатичного парня, идущего справлять нужду, а потом незаметно спускался вслед за ним.

Я пытался прикинуть, он пришел только помочиться или, может быть, хочет чего-то еще. Разумеется, 99 из 100 приходили справить нужду, но, если я хоть слегка пронюхивал, что он пришел не только поссать, я старался встретиться с ним взглядом и улыбнуться.

Я чертовски рисковал. Раньше геям прилично доставалось, и я знал, что рискую столкнуться с жесткой гомофобией. Нет, ну а что мне было делать? Жутко неприятно, что приходится подвергать себя опасности, пытаясь познакомиться с мужчиной.

В неприятности я ни разу не попал, за исключением странного подозрительного взгляда или вопроса: «Те какого хера надо?» Крайне редко мне везло и удавалось в панике быстро кого-нибудь полапать Но в основном я устало тащился обратно в Бичдэйл, подавленный, как рыбак, который так и не смог подцепить на крючок ни одного члена.

Меня это расстраивало… да и с музыкой ничего не получалось. Пылающее пламя на бензобаке мотоцикла не смогло разжечь огонь в группе Lord Lucifer, и мы развалились. Однако на следующий проект я возлагал куда большие надежды.

Я подружился еще с несколькими ребятами на местной музыкальной сцене, и мы сколотили группу под названием Hiroshima («Хиросима»). Парень по имени Пол Уоттс играл на гитаре, а Ян Чарльз – на басу, но лучше всего общение клеилось с нашим барабанщиком – дружелюбным, но дерганым парнем по имени Джон Хинч.

Hiroshima играли музыку, которую я и сам в то время слушал: очень громкий прогрессивный блюз-рок. Слушая старые блюзовые пластинки – и видя выступления Мадди Уотерса в Бирмингеме, – я загорелся идеей купить себе губную гармошку. Я соблазнительно играл на «арфе», как мы, меломаны, ее называем. И получалось неплохо.

Джон Хинч жил в Личфилде, по сравнению с Уолсоллом это был очень зеленый город среднего класса, и вечерами мы репетировали в церковном зале недалеко от его дома. Hiroshima не исполняли чужих песен, но я не уверен, что в наших собственных «песнях» была хоть какая-то структура: мы просто бренчали и мычали.

Возможно, именно поэтому пара наших концертов в пабах, которые нам удалось сыграть, была ничем не примечательна. Все, что я помню – это парней с кружкой пива в руке. Они посмотрели на нас, пожав плечами, и ушли в конец бара.

И до меня дошло, что с Hiroshima музыкального успеха мне не видать… Как вдруг замечательная возможность свалилась буквально с неба.

Все было предельно просто.

Сью перестала наглаживать гриву Льву Брайану и начала встречаться с дружелюбным парнем по имени Ян Хилл, с которым познакомилась в «Утенке». Ян был басистом группы Judas Priest, которая уже некоторое время ошивалась в местных клубах.

Недавно у них возникли проблемы. Вокалист с барабанщиком ушли, и нужна была замена. Однажды Сью рассказала мне об этом – затем замолкла и посмотрела на меня.

– А знаешь, Роб, тебе стоит попробовать, – предложила она.

Я взглянул на нее и вдруг прикинул: «Гм, а почему бы нет?»

– Да, – ответил я, – наверное, стоит.

4. Таинство священства

Оказалось, про Judas Priest я уже немного знал. Группа существовала года три-четыре. Поскольку Сью встречалась с Яном, кое-что мне о группе было известно, и я слышал, что у них были взлеты и падения. Поначалу у них играл гитарист Джон Перри, но он погиб в аварии. Как и в любой группе, были частые смены состава, и ребята тоже хлебнули по полной. В самом начале они подписали контракт на запись альбома, но лейбл обанкротился до того, как группа смогла что-либо выпустить. И Priest развалились, после чего реформировались практически в новом составе.

Я даже видел их разок живьем, где-то в Бирмингеме, годом ранее. Помню, гитарист Кен Даунинг был новичком в группе, а Ян выглядел потрясающе, худой как щепка басист с волосами до пояса. И я подумал, что в этих ребятах действительно что-то есть.

Они дали множество концертов в Мидлендсе, но теперь группа переживала очередную полосу неудач. Их вокалист Эл Аткинс был с ними с самого начала, но сказал, что должен уйти. Он был женат, с двумя детьми и не мог прокормить семью, играя в музыкальной группе.

Не все было радужно, но звучание Judas Priest и их внешний вид мне нравились, и они казались гораздо более профессиональным коллективом, нежели Hiroshima, которые топтались на месте. Я сказал Сью, что согласен. И попросил ее замолвить за меня словечко.

Спустя неделю парни приехали в Бичдэйл, чтобы познакомиться. Надо сказать, у нас с Кеном разные воспоминания о первой встрече. Кен говорит, когда Сью открыла дверь, впустила ребят в наш дом на Келвин-роуд и позвала меня, я спустился на первый этаж с гармошкой. Вполне возможно, так и было: я постоянно на ней играл. Но вот в чем разница: Кен утверждает, когда я спустился вниз, я напевал песню Дорис Дэй. Дорис Дэй?! С хера ли мне петь ее песню? Как бы там ни было, Ян говорит, это была песня Эллы Фитцджеральд, что гораздо лучше…

Не важно. Мы с Кеном и Яном сели в гостиной и болтали. Кен боготворил Хендрикса, и когда я сказал ему, что сам дико фанатею, мы сразу же нашли общий язык. Музыкальные вкусы, кстати говоря, у нас очень даже были похожи.

Кен был серьезно сосредоточен на Judas Priest, и мне это нравилось. Видно было, что он не собирается сдаваться, потеряв вокалиста, и с оптимизмом рассказывал о поставленных задачах. Ян был более спокойным и невозмутимым, хотя я об этом и так знал.

Priest не только потеряли вокалиста. Их барабанщик, парень по имени Конго Кэмпбел, тоже ушел, поэтому, когда Кен с Яном пригласили меня поджемовать – или, как мы говорили, «лабать», – я предложил кандидатуру Джона Хинча.

«Конечно, – ответил Кен. – Почему нет?»

Они объяснили, что обычно Judas Priest репетируют в школьном актовом зале, который получил прозвище «Святой Джо». Это была пристройка к церкви в Уэнсбери, в пяти километрах от Уолсолла. И спустя пару дней мы с Хинчи туда приехали.

Мы с Кеном, Яном и Джоном просто играли риффы и джемовали около трех с половиной часов. Обстановка была спокойной, поэтому я не нервничал. Наоборот, подошел к микрофону и стал вопить и кричать: «О, а, детка!», строя из себя Планта и Джоплин. Мне с самого начала все понравилось.

Если бы я проходил прослушивание в Лос-Анджелесе, разумеется, Ян и Кен сказали бы: «Ого, чувак! Это было круто! Да с таким голосом и гитарами весь мир будет у наших ног!» Но в Уолсолле все скромнее[33]. Мы сыграли, и Кен одобрительно кивнул.

«По мне так нормально, скажи? – выдал он – Хочешь в конце недели еще разок полабать?»

И все: скромно и просто. Теперь я был вокалистом Judas Priest Радостный, я поехал домой.

Мы сразу же стали репетировать по выходным и вечером по будням. На репетициях у Святого Джо был странный ритуал. Сам Святой Джо – отец Джо, пожилой приходской священник из соседней церкви – жил на территории и заходил, чтобы взять деньги за аренду.

Отец Джо выглядел как священник, любивший пригубить, и не делал из этого тайны. «Давайте быстрее, парни, у меня в горле пересохло!» – говорил он, пока мы рыскали по карманам в поисках пары бумажек. Он забирал и тут же радостно удалялся в кабак на углу улицы.

В холле Святого Джо мы джемовали разные чужие песни, но с первых дней пытались сочинять собственные. Когда я пришел в группу, у Priest уже было несколько крайне примитивных подобий песен, оставшихся от прежнего состава. Честно говоря, я не считал их классными, но мне нравилось звучание и атмосфера в группе.

Мы редко это обсуждали, но инстинктивно знали: если будем играть чужие песни, нас, возможно, так и запомнят, как группу без собственного репертуара. Таких в то время было полно, и ничего плохого в этом нет… Но мы хотели быть независимыми и оригинальными.

Мы никогда не обсуждали, что я должен быть основным автором текстов, но в этом была своя логика. Я со школы питал любовь к литературе и любил родной язык со времен Большого театра, и вокалисты в группах, как правило, сами пишут тексты: так устроено. Мне впервые выпал шанс попробовать выразить себя художественно.

Первые наши репетиции в основном проходили в обшарпанной квартире в квартале Мейнел-Хаус в Хэндсворт-Вуд, Бирмингем. Там жил Ян, и, хотя там была всего одна комната, большая половина Judas Priest, а также друзья постоянно у него ночевали. И, разумеется, Сью там тоже часто оставалась.

Эта обшарпанная квартира частично была коммуной хиппи, а частично ночлегом для рок-н-ролльщиков, и я провел там немало времени. Я бы сказал, очень много. Поздно ночью мы сидели, курили, джемовали и подбирали крутые риффы: «Постой-ка, Кен, что это ты только что сыграл? Сбацай-ка еще раз!» Уверен, соседи были от нас в восторге.

Еще я зависал у Кена в Блоксвиче, где он жил с девушкой, Кэрол. Я приходил домой после работы, ужинал, а потом ехал к Кену залипнуть в телик и послушать пластинки.

К тому времени я уже отрастил волосы и слонялся в хипстерском пальто с короткими рукавами – оно было вышито елочкой. Однажды вечером, около полуночи, я шел домой от Кена и только прошел наш местный завод, как вдруг рядом притормозила полицейская машина Что за?..

Выскочили двое полицейских и схватили меня «Ага, попался, оборванец! Думал, свалишь от нас, да?» – сказал один из них. Я был в шоке… и напуган.

– Эм? А что происходит? – спросил я.

– Закрой свой поганый рот! Ты знаешь, что натворил!

– Ничего! Просто шел домой от друга…

– Да? Отвезем тебя в дом, в который ты только что влез! Заткнись!

Они швырнули меня на заднее сиденье патрульной машины, дали подзатыльник для убедительности, и мы уехали.

Ехали мы всего минут десять, но я понятия не имел, где мы. Мы остановились возле дома, и полицейские вытащили меня из машины и потащили к входной двери. Нажали на дверной звонок, и открыла женщина средних лет.

«Поймали мы вашего грабителя, милочка, – сказал один из полицейских – Подтверждаете, что это он?»

Женщина мельком взглянула на меня. Поскольку у меня были волосы до плеч и пальто елочкой, я выглядел весьма узнаваемо.

«Кого вы мне привели? Это же не он!» – выпалила она, развернулась и закрыла дверь.

Полицейские переглянулись, пожали плечами, отпустили меня и ушли, а я тащился позади. Они открыли двери патрульной машины.

– Эй! А я? – спросил я их.

– Что ты?

– Я не знаю, где я. Можете меня подбросить туда, откуда забрали?

– Не наши проблемы, дружок, – сказал один из них, и они сели в машину и уехали. А я полчаса бродил, не зная, куда идти, пока не сориентировался и в 2 часа утра не добрел до дома. Такая она, квартальная полиция 1970-х!

Я хоть и знал, что гей, но некоторое время в душе это отрицал. Я не считал, что в геях что-то не так, я просто не хотел быть одним из них – вероятно, чувствовал, что впоследствии буду испытывать смятение и боль.

А это значило, что я по-прежнему иногда развлекался с девушками. У друга Сью была сестра Марджи, и она частенько зависала в доме Кена, когда и я там тусовался. Очень милая и тихая и любила Judas Priest.

Мы с Марджи обнимались и занимались петтингом на диване. Мне нравилось, и я даже возбуждался, но мне всегда было этого мало. К тому же в голове звучал голос: «Послушай, что ты творишь? Ты же гей!»

Однажды вечером мы подгадали, что останемся с Марджи у Кена в гостевой комнате. Я шел туда, полный намерений: «Ладно, может быть, сегодня я лишусь девственности с женщиной!» Все, как обычно, сидели за столом, а когда настало время ложиться спать, Кен отвел меня в сторонку.

«Когда поднимешься в комнату, загляни под подушку!» – прошептал он.

Пока Марджи принимала душ, я так и сделал. Кен оставил мне презерватив. Я понятия не имел, как реагировать. Даже решил, что Кен перегнул палку, но я понимал, что он хотел по-дружески помочь. Когда Марджи пришла в кровать, мы еще немного покувыркались… и все. Презерватив не понадобился.

И я решил перестать морочить Марджи голову: я был геем, и все. Она мне нравилась, и я не хотел ее обидеть, но у меня произошел конкретный гормональный и эмоциональный сбой, в чем я совершенно был не готов ей признаться.

Как и большинство парней, я повел себя как засранец. На следующий день после того, как мы провели вместе ночь, я уже сидел на кровати в своей комнате на Келвин-роуд – в воскресенье после обеда – и поигрывал на губной гармошке. В дверь позвонили, и Сью позвала меня с первого этажа.

– Роб! К тебе Марджи пришла!

Черт! Что же делать?

Я паниковал. «Не хочу ее видеть!» – прокричал я, чтобы Сью услышала.

– Эм? Роб, перестань нести чушь, Марджи здесь! Ты спускаешься?

– Нет, не спускаюсь! Не хочу ее видеть!

Мне было 22 года, а вел я себя как жалкий подросток. К счастью, Марджи оказалась гораздо лучше, чем я заслуживал, и мы остались друзьями. Но тело и разум недвусмысленно мне намекали. Очень долгое время я даже не пытался встречаться с женщинами.

А дома в Мейнел-хаус в Бирмингеме, на блат-хате группы у Яна обитал эксцентричный парень, ставший крайне значимой фигурой в истории Judas Priest, – Дэйв «Корки» Корк.

Корки был менеджером группы, хотя никто, честно говоря, не мог сказать, как это случилось. Казалось, он просто с ними зависал, а потом назначил себя на эту должность. Но никто не мог отрицать, что он взялся за работу с огромным энтузиазмом.

Корки был настоящим аферистом – вероятно, каждой группе не хватает такого человека на старте карьеры. Уроженец Уэст-Бромиджа, невысокого роста, полный, раздражительный парнишка с кудрявой шевелюрой, странными усиками, которые, похоже, не росли, и ужасным зрением, поэтому ему приходилось носить очки с толстыми стеклами.

Корки мог заговорить кого угодно. Он был милым жуликом, и его дар убеждения распахивал перед нами двери, которые мы бы в жизни не открыли. Он сказал нам, что в Бирмингеме у него есть офис. Ничего у него не было. Зато была машина, в которой он сидел рядом с телефонной будкой возле пивнушки Beacon в Грэйт Барр. Вместо офисного телефона он давал номер таксофона, сидел в машине, опустив окно, и ждал входящих звонков.

А затем он поднялся еще выше – в буквальном смысле! Корки получил доступ к офисному зданию в центре Бирмингема и каким-то чудом умудрился перенастроить домофон в лифте (который для связи с диспетчером в случае, если застрянешь) для внешних и даже международных звонков. Парень вел серьезные переговоры, катаясь по этажам.

Я услышал, как Корки делает свои плутовские телефонные звонки от нашего имени, и у меня челюсть отвисла «Добрый день! Звоню вам из министерства обороны Бирмингема и являюсь представителем международных артистов Judas Priest! – начинал он. – Это лучшая рок-группа в Британии с огромной армией поклонников».

Корки все заливал и заливал про нас, и у бедного парня на другом конце провода уже в ушах звенело, пока он наконец не сдался, сказав: «Ладно! Ладно! Они могут сыграть в следующий четверг! Заплачу им червонец!» Уверен, мы выжали максимум из своих первых концертов, потому что люди были готовы согласиться на все, лишь бы Корки повесил трубку.

Пришлось признать, что его метод действительно работает. Казалось, Корки знает промоутеров во всех крупных городах и пригородах Великобритании – даже в деревушках. И хотя контракт мы еще не подписали и мало кто про нас знал, от предложений выступить не было отбоя.

Нам каким-то чудом удалось наскрести на покупку фургона «Форд Транзит», и появилось больше возможностей. Теперь у нас был не только балабол Корки, но и свой транспорт, поэтому дела пошли в гору.

Бог знает, сколько часов – дней! – мы провели в этом фургоне в первые месяцы. Мы ехали в Манчестер, или Ньюкасл, или Кардифф, или Халл. Выступали в пабах на севере страны и в общественных клубах. Выступили в «Пещере» в Ливерпуле, и был ажиотаж. В Сент-Олбанс нас тоже всегда хорошо принимали.

Мы отыграли в Сент-Олбанс, а потом я загадил наш фургон. Мы ехали домой после выступления, и я был пьяный в хлам, и вдруг мне приспичило блевануть. Высунул голову из окна… и заблевал всю боковую сторону машины.

– Твою мать, что ты пил, Роб? – спросил меня Кен.

– Бутылочку божоле[34] и три таблетки диазепама, – промямлил я.

На следующий день пришлось драить фургон, но блевотина въелась, как растворитель. Никак не мог оттереть пятно. Так и ездили. Прекрасно!

Мы вкалывали как проклятые. Выступали перед алкашами, которые никогда про нас не слышали и приходили только ради пива. Нельзя было предугадать, как пройдет концерт. Бывало, мы давали жару. А бывало, после окончания песни в клубе царила гробовая тишина… или слышалась пара хлопков.

Один хлопок. Я задавался вопросом: «Это хлопок одобрения? Сарказма? Негодования? Что он значит?!»

Иногда наскребали на мини-гостиницу с завтраком, но обычно были на мели и ночью ехали домой либо спали в фургоне. Кемарить среди гитар и усилителей – дерьмовая затея, к тому же все курили, поэтому в фургоне постоянно стоял дым. Я спасался тем, что нажирался до беспамятства и вырубался.

Но те концерты шли нам на пользу. Удался или не удался вечер – мы все равно многому учились. Постепенно узнавали музыкальные возможности друг друга, становились сыграннее и слаженнее как группа и друзья. Тот период нас, безусловно, многому научил.

Я уже перерос свои музыкальные влияния, поэтому вырабатывал собственный стиль пения. Музыка переживала интересное время. Я по-прежнему боготворил Планта и Гиллана, но в душе был попсовой шлюшкой, и мне очень нравилось следить за хит-парадом.

В начале 1970-х глэм-рок переживал настоящий рассвет, и мне нравились эти элементарные аляповатые риффы и позерство. Внешний вид мне нравился не меньше музыки. Я всегда считал, что поп-звезда должна выглядеть и одеваться как поп-звезда, и глэмеры идеально с этим справлялись.

Мне нравились Марк Болан и T Rex в Top of the Pops, а Дэвид Боуи капитально снес мне крышу. Эти двое, а еще Roxy Music, казались мне чем-то волшебным, чужеземным и на голову выше остальных. Казалось, они выходили за рамки и привлекали к себе серьезное внимание.

Но далеко не весь глэм был изысканным, и также меня прикалывали более эксцентричные группы. Мне нравилась дерзость Sweet; горделивые поп-павлины целуют камеры в Top of the Pops. Гари Глиттер был классным и забавным персонажем, пусть даже из-за последующих событий слушать его было невыносимо.

У нас был свой местный герой-глэмер Slade были выходцами из Вулверхемптона, но Нодди Холдер был пареньком из Уолсолла и вырос в Бичдэйле, через две улицы от меня. Я с ним никогда не виделся, и он переехал, как только Slade стали знаменитыми, но время от времени я видел его «Роллс-Ройс», припаркованный на районе, когда он приезжал повидать маму[35].

Однако была одна группа из той эры, которая сносила мне крышу больше других и до сих пор сносит, – Queen.

Я услышал Queen, когда Алан Фриман[36] поставил их на Радио 1, а потом то же самое сделал Кенни Эверетт[37]. Мне понравилась их музыка, но лишь после того, как я увидел их в передаче Top of the Pops, меня конкретно накрыло. Фредди Меркьюри был для меня богом.

Не потому, что он был гей – я этого даже не знал. Я смотрел выступления глэмеров и задумывался: а гей или нет Брайан Коннолли из Sweet, но не был уверен насчет Болана или Боуи. Про Фредди я даже не подумал: я считал его экстравагантным, экстравертным, эксцентричным исполнителем.

Я видел Queen в начале их карьеры в Таун-холле Бирмингема. Все они были в белых костюмах от Зандры Роудс и выглядели потрясающе. Они начали выступление с песни «Now I'm Here», и слева от сцены под светом прожектора возник силуэт Фредди.

«Теперь я здесь…» – спел он.

Прожектор погас и зажегся справа от сцены – там был Фредди и пел!

«А теперь здесь…»

Как они это сделали?

У него есть клон? Из картона? Даже будучи бывшим светотехником, я понятия не имел как, но выглядело восхитительно. Прожекторы сменялись, и Фредди появлялся с обеих сторон… А потом вдруг погасли, и вот он стоял, в центре сцены и вопил во всю глотку. Потрясающе!

Вдохновило ли мое пристрастие к Фредди нашего менеджера Корки на злодейскую выходку, которую он провернул? Он организовал фотосессию для группы, для которой Сью сделала мне легкую химическую завивку. Спустя несколько дней Корки приехал в Святому Джо, с восторгом размахивая черно-белыми снимками.

«Ребята, я вам всем прозвища придумал! – объявил он – Пресса на нас так быстрее внимание обратит!»

Корки протянул фотки. Ян теперь был Ян «Череп» Хилл, эту новость он принял с присущим ему благодушным безразличием. Кен стал «Кей-Кей» Даунингом, и, похоже, ему это очень понравилось. А затем Корки передал мне мое фото.

Под снимком, где я ненамеренно стою в манерной позе, было подписано:

Роб «Королева»[38] Хэлфорд.

Что. За. Херня?

Мне хотелось нервно посмеяться, в основном из-за чувства неловкости… Но меня это оскорбило.

– Ты какого хрена творишь, мать твою, Корки? – спросил я его.

– Это только для того, чтобы на нас обратили внимание! – ответил он, ухмыляясь, и его глаза сверкали, несмотря на толстенную оправу очков.

– Ну, это не лучший способ, черт возьми!

Я был крайне огорчен, а когда забрал фотку домой и ее увидел отец, он был вне себя от ярости. Устроил настоящий скандал. «Разорви это к чертовой матери сейчас же!» – кричал он на меня. К счастью, прозвище Роб «Королева» Хэлфорд не прицепилось ко мне, как «Кей-Кей» к Даунингу.

Кен говорил, остальные участники Judas Priest с первого же дня знали, что я – гей. Возможно, это правда, но в душе я по-прежнему недоумеваю, что все было настолько очевидным.

В то время геев на телевидении представляли смехотворные персонажи вроде господина Хамфриса в ситкоме «Спасибо за покупку», которого сыграл Джон Инмэн. Это были кричащие жеманные гомики, которые манерничали и млели от каждого парня; смешные персонажи с тупыми крылатыми фразочками вроде: «Я свободен!»[39]

Я был совершенно не таким. Я знал, что был геем, но с виду был простым пареньком из Уолсолла. Я был таким же приземленным, как и Кен, Ян и Джон. Мы разговаривали на одном уровне и смеялись над одними и теми же шутками. Вместе нажирались и были просто друзьями Другим я себя не считал.

Однако ребята из Priest все понимали, и я очень благодарен за то, что они не только никогда не обращали на это внимания, но даже не упоминали. Для начала 1970-х они мыслили крайне непредвзято – а многие парни из рабочего класса Мидлендса даже церемониться со мной бы не стали.

Несмотря на мою страсть к глэмерам, собственный сценический образ я придумал наобум. Купил наряд на вещевом рынке «Оазис» в Бирмингеме и был уверен, что буду выглядеть так же таинственно, как Боуи. Не вышло. Выглядел я, как стоящий на каблуках игрок в крикет. До сих пор помню, как на меня искоса посмотрел Кен.

За годы я перепробовал на себе кучу причесок: короткие стрижки, завивки волос, челки – в зависимости от того, чем я на то время был увлечен, но теперь настало время еще больше отрастить волосы. Я наконец смог это сделать после того, как написал заявление об увольнении из магазина одежды.

После концертов Judas Priest стало слишком тяжело приходить домой в четыре утра, а уже к девяти утра тащиться в магазин. Безусловно, я рисковал, потому что регулярно терял деньги, занимаясь вроде бы неперспективным делом. Только мне так не казалось. Я хотел попробовать себя в группе. И точка!

Priest продолжали вкалывать и валиться с ног, колеся по стране. Балабол Корки по-прежнему что-то придумывал и летом 1973-го поставил нас на разогрев в туре группы Budgie, блюзового хард-рок-трио из Кардиффа.

Budgie нас впечатлили. Они были далеко впереди нас в том плане, что у них уже вышли альбомы, они были на крупном лейбле и я видел их по телику, да и в журнале Melody Maker. К тому же они оказались классными ребятами и присматривали за нами на гастролях, ни в чем не отказывая.

Все наши поездки в Сент-Олбанс были очень успешными, но мы знали, что, если Priest когда-нибудь куда-нибудь пробьется, лондонские концерты были Священным Граалем. Именно в Лондоне на концерты могли прийти агенты по подбору артистов и заметить новые таланты, и журналисты, которые могли про тебя написать. Именно там нам и нужно было быть.

К счастью, Budgie должны были отыграть большой сольный концерт – в легендарном клубе Marquee на Уордор-стрит в Сохо. Было волнительно ступать на ту сцену, где играли Хендрикс, Zeppelin и The Stones, но мы были в шоке, обнаружив, что гримеркой служила исписанная граффити каморка Разумеется, мы тоже отличились.

Помимо того что Корки выбивал нам выступления, он еще и зудел на ухо боссам лейблов, когда катался на лифте между первым и шестым этажами, пытаясь выбить нам сделку. Он себе и работу урвал крутую – устроился в начинающий лондонский лейбл Gull Records.

Корки убедил своего босса, парня по имени Дэвид Хоуэллс, заценить нас в клубе Marquee. Для группы разогрева мы выступили на ура и после концерта встретились с Хоуэллсом. Он был вежливым и учтивым парнем в костюме. Казалось, он знает свое дело и не пытается вешать лапшу на уши. Нам это нравилось.

Хоуэллс в тот вечер не спешил делиться планами, но сказал Корки: «Мне все равно, как они выглядят, но нравится их музыка». Мы сделали свое дело, и теперь оставалось лишь ждать его решения. В любом случае предстояло важное событие.

Judas Priest впервые собирались отыграть за границей.

Как оказалось, Корки не молол языком, и он, кстати, превратил Priest в международных артистов, договорившись о двухнедельном туре по Голландии и Германии. На пароме в город Кале и по дороге в Голландию нас переполняли эмоции. Как и любая молодая группа, впервые поехавшая с концертами в другую страну, мы чувствовали себя вторгающейся армией. Мы здесь, чтобы дать жару и покорить это место!

Концерты прошли великолепно, и мне показалось, что европейские фанаты врубались в нашу музыку лучше, чем в родной Англии. Нас приняли, особенно в Германии, где очень любят хевиметал. Мы научились заказывать яичницу и картошку фри.

Спустя некоторое время, в конце марта 1974-го, мы отыграли двухнедельный тур по Норвегии, отправившись на ночном пароме из Ньюкасла в Ставангер. Мы понятия не имели, что можно было забронировать каюту. Вместо этого мы всю ночь проторчали на палубе, продрогнув на сильном североатлантическом ветре и напившись в хламидомонаду, чтобы не склеить ласты Замечательно!

Тур стал наглядным примером того, как мы руководствовались исключительно интуицией. Пока мы гастролировали, Корки остался дома в Великобритании и продолжал выбивать нам концерты. Мобильных телефонов в помине не было, поэтому приходилось каким-то странным способом узнавать, куда ехать дальше.

Корки просил нас звонить ему в определенное время Поднимая трубку, он кричал: «Ручка есть? Быстрее, у вас еще три концерта!» Теперь он работал в офисе, но все еще привык тараторить, будто рядом стоит очередь в телефонную будку или же его спалят в лифте.

Один звонок Корки в Норвегию был гораздо более волнительным, чем остальные. Однажды после обеда мы позвонили ему из клуба прямо перед отстройкой звука. Голос его был преисполнен эмоций.

«Парни, парни, прикиньте! – трещал он. – Я вам контракт на запись альбома выбил!»

5. Чертов жмот!

Контракт был с новыми работодателями Корки – лейблом Gull Records. Это был совсем новый мелкий независимый лейбл, но их дистрибьютерами были Pye/Decca, и нас конкретно накрывало от этой мысли, потому что они были двумя из крупнейших лейблов в мире. Мы прикинули и подумали: «Ура! Вот оно! Мы своего добились!»

Gull предлагали аванс 2000 фунтов, чтобы загнать нас в студию для записи первой пластинки. Даже в 1974 году 2000 фунтов были весьма скудной суммой, но для нас такие деньги были целым состоянием. Было ощущение, что это два миллиона фунтов, ведь мы понимали, что появилась возможность записать настоящий альбом!

Вернувшись домой из Норвегии, мы сразу же поехали в Лондон, где и подписали контракт. Корки, возможно, пытался заставить нас прочитать пункты, написанные мелким шрифтом – не помню, – но не терпелось перейти к самой сути: «Да, да, как скажешь, Корки! Где поставить подпись?»

Теперь, когда Дэвид Хоуэллс стал нашим боссом на лейбле… у него появились интересные идеи для группы. Он, видимо, считал, что простенькие невзрачные рок-квартеты скучноваты, и предложил пригласить пятого участника. Клавишника? Саксофониста?

Эти замечательные идеи мы тут же отмели, но другая его идея заставила нас задуматься. Как насчет второго гитариста?

Гм. Может быть, теперь он дело говорит…

Мы слушали много разной музыки, и нам очень нравилась группа Wishbone Ash. У них было два гитариста, Энди Пауэлл и Тед Тёрнер, и их сдвоенные гитарные гармонии на альбоме Argus звучали потрясающе. Кену особенно нравилось их звучание.

Это было важно. Безусловно, если бы мы взяли второго гитариста, больше всех страдал бы Кен, а многие гитаристы очень ревностно охраняют свою территорию. Но надо отдать Кену должное – ему идея понравилась, и он сказал, что хочет попробовать.

И тогда Корки предложил нам Гленна Типтона.

Я не знал Гленна лично, но слышал про него. Он играл на гитаре в хард-рок-трио из Бирмингема под названием Flying Hat Band, которые дали множество местных концертов и обзавелись мощной армией поклонников. Я видел их живьем, и они мне понравились. Мы решили с ним связаться.

Мы с Кеном отправились на концерт Flying Hat Band и внимательно присмотрелись к Типтону. Гленн казался немного особенным. Спустя несколько дней мы с Кеном и Яном были в музыкальном магазине Wasp Records и Бирмингеме, и вдруг случайно зашел Гленн. Ни слова нам с Яном не сказав, Кен подошел к Гленну, представился и сразу же перешел к делу:

«Привет, Гленн. Мы – Judas Priest. У нас есть контракт. Не хочешь к нам?»

Мы с ним поболтали. Гленн молча слушал и мало говорил. Но я заметил, что одна фраза вызвала у него интерес: у нас есть контракт, чего у Flying Hat Band не было. Он поблагодарил нас за проявленный интерес и сказал, что надо подумать.

Оказалось, что Flying Hat Band себя изжили, и когда спустя несколько дней Корки из лифта позвонил Гленну, тот согласился и был принят в группу. Гленн приехал полабать с нами, зависнуть и познакомиться поближе.

Происхождение у Гленна было немного другое, нежели у нас. Если мы были детьми из муниципального жилья, он родился в благополучном районе Бирмингема и относился, скорее, к среднему классу. Он казался здравомыслящим парнем, держался слегка в стороне и не спешил раскрывать карты.

Но мы нашли общий язык и в первый же день сыгрались. Видно было, что Гленн – очень талантливый гитарист, и когда они с Кеном начали вместе играть риффы, Priest вышли на совершенно другой уровень. Наша музыка обрела весомость, движущую силу и напор. Наблюдать за этим было здорово.

И вдруг музыка нехило преобразилась!

У нас появился шанс привыкнуть друг к другу, поскольку весь июнь мы гастролировали по Британии в компании Thin Lizzy и наших давних корефанов, Budgie. У Lizzy был тогда мощный хит «Whiskey in the Jar», но они были простыми в общении и дружелюбными. Я считал их охренительной группой, и тур стал настоящим успехом.

Затем настало время идти в студию и сочинять альбом. Дэвид Хоуэллс выбил нам студию Basing Street в Западном Лондоне, которую оборудовал основатель Island Records. Крис Блэквелл. Дэвид также нашел нам продюсера – Роджера Бейна.

Роджер был довольно известным продюсером, и мы – во всяком случае, поначалу – благоговели в его присутствии. Он выступил продюсером трех первых альбомов Black Sabbath, а также парочки пластинок Budgie и завоевал в тяжелой музыке прочную репутацию.

Он внушал страх, как и Basing Street, первоклассная профессиональная студия. Она выглядела, как звездолет из фильма «Звездный путь». Но Роджер был спокойным парнем и готов был выслушать наши идеи, и постепенно в такой обстановке мы стали чувствовать себя комфортно.

Альбом мы сочиняли, скажем так, в непростых условиях. Gull Records не могли позволить оплатить дневные студийные сессии, поэтому работали в ночную смену, начиная с 8 часов вечера, когда уходили именитые и маститые группы, подписанные на крупные лейблы. И мы записывались до восхода солнца. Настоящие вампиры.

Только вот гробы, куда можно было бы прилечь и отдохнуть, мы себе позволить не могли. На номера с завтраком денег не было, поэтому приходилось дрыхнуть в фургоне, припаркованном возле студии. Летняя неделя выдалась адски жаркой, а Ноттинг-Хилл – это оживленная, шумная часть Лондона, поэтому высыпаться не удавалось.

В студии я ощущал давление гораздо больше, чем на концертах. Сначала почему-то стал паниковать, как только во время записи загорался красный огонек. «Вот оно! – думал я про себя. – Сейчас или никогда! Всего один шанс!»

Это было глупо, так как всегда можно записать еще один дубль, но я ненавидел это делать, потому что Роджер и остальные ребята глазели на меня через стекло в студии. Я чувствовал себя неудачником – хотя, думаю, многие музыканты чувствуют себя так же, впервые оказавшись в студии.

Нам повезло, что Гленн уже умел сочинять со времен Flying Hat Band и у него было полно идей. Он сразу же примкнул к нам с Кеном, и мы стали слаженной творческой командой[40].

Я выдумывал тексты песен из воздуха и был доволен тем, как получилась песня «Run of the Mill». Она о том, как старик оглядывается на прошлое, прожив никчемную жизнь. Я, конечно, жестковато с ним обошелся:

Теперь ты стал стариком,

а чего добился в жизни?

Воплотил свои амбиции,

делал, как велели?

А теперь я задаюсь вопросом: «Как такое можно было написать в 22 года?» Думаю, сам боялся, что жизнь пройдет мимо, и не хотел совершить его ошибок – вокруг ведь было много примеров.

«Dying to Meet You» была еще одной яростной песней. Она о бесполезности войны и легализованных убийствах, совершенных во имя войны, – песня написана от лица пацифиста и хиппи:

Убийца, убийца, никому не рассказываешь о своих мыслях,

Каждый день убивая и уничтожая…

Хеви-метал был совершенно новым жанром, поэтому мы чувствовали, что создаем эту музыку с нуля. Мы знали, что находимся в одном клубе с Purple, Zeppelin и Sabbath, но хотелось отличаться от других. Мы усердно старались выработать звучание, которое слышали в голове.

Роджер Бейн был спокойным парнем, может быть, слишком спокойным и безучастным, потому что в последнюю ночь, когда запись уже подходила к концу, он крепко заснул. Лежал и храпел на диване. За окном был рассвет и птички пели, когда он проснулся, сел и спросил нас: «Вы закончили?»

– Да, наверное, – ответили мы ему.

– Хорошо. Сейчас буду резать, – сказал он и лениво побрел на второй этаж.

Мы переглянулись и стояли как громом пораженные. Мы считали, что мастеринг альбома – процесс долгий и кропотливый, а не то, что ты проснулся и сварганил за час. Но у Роджера был богатый послужной список. Видимо, он знает, что делает. Мы сели в фургон и поехали обратно в Уолсолл.

Альбом во многом разочаровал. Нам не нравилось название, Rocka Rolla, но так назывался первый сингл с пластинки, а в то время все именно так и работало. И нам, безусловно, не понравилась обложка, некая пародия на логотип «Кока-колы» на крышке от бутылки. Выглядело дерьмово и хеви-металом даже не пахло.

Но больше всего разочаровало звучание альбома. Слабое и невыразительное. Мы задумывали совершенно иначе. Я ведь в студии орал как ненормальный, а Кен с Гленном выпаливали риффы, словно пули из двух пулеметов. Но Роджер упустил эту мощь, и звучало все… сдержанно и прохладно.

Нас по-прежнему переполняли эмоции, оттого что выйдет альбом. Помню, получил свою копию на виниле (спасибо, Gull!), она пришла в почтовый ящик на Келвин-роуд. Не терпелось увидеть реакцию мамы с папой, испытывающих гордость за сына. Я тоже был горд… Но все равно казалось, будто возможность упущена.

Эта впечатление подтвердилось, когда альбом с треском провалился. Не сказать, что пластинка вышла – скорее сбежала в мир рока.

В хит-параде она не выстрелила, да и по радио нас не крутили.

Мы дали несколько интервью, и ни хрена они нам не помогли. В рецензии журнала Sounds было написано: «Идите лучше работайте!», что было печально, поскольку я-то с работы уже свалил. Одна журналистка приехала и была убеждена, что наша группа называется Judith Priest. Может быть, она ожидала встретить серьезную женщину-композитора?

Во всех интервью вопросы были скучными и унылыми: «Откуда взялось такое название? Кто оказал на вас влияние?» В Priest мы сразу же придумали для музыкальных журналистов презрительное прозвище «рукоблуды» и даже показывали это экспрессивным жестом руки!

В жизни также настали крутые перемены, поскольку дому в Бичдэйле я сказал «au revoir»[41] (с хорошим французским акцентом). Сью уже переехала к Яну на Мейнелхаус, а я в свои 22 до сих пор жил с предками. Настало время сваливать.

Возможность представилась благодаря другу Нику, роуди нашей группы. Он жил в общежитии на Ларчвуд-роуд, в районе Ютри-Эстейт, что в восьми километрах от Бирмингема, и обмолвился, что у них пустует комната.

– О, серьезно? Думаешь, там смогу жить я? – спросил я.

– Да, если будешь вовремя платить за аренду!

Ник был санитаром в местной больнице Уэст-Бромиджа, а в двух других комнатах жили его коллеги – медсестра Дени́з и Майкл. Нам было двадцать с небольшим, и никто не состоял в отношениях, поэтому мы любили отрываться. Место быстро превратилось в настоящий дом для тусовок и вечеринок.

Мы считали, что отделены от общества гетеросексуалов, мужчин, поэтому сделали свое жилье богемным. В Уолсолле в 1974 году это значило, что у нас были диванные подушки и кресла-мешки (стулья были признаком буржуазии!) и спали мы на матрасах на полу, чтобы, так сказать, быть более приземленными… В доме всегда воняло ароматическими палочками и эфирными маслами с запахом пачули.

Ник и Майкл были геями. Они не признавались (в то время никто этого не делал), и мы никогда это не обсуждали, но все трое из нас знали, что мы – геи. И пусть мы об этом не говорили, но у меня как-то отлегло: «Фух! У меня есть друзья, и они такие же, как я!»

Ник с Майклом отвели меня в мой первый гей-бар. Находился он в отеле «Гросвенор Хаус» на Хэгли-роуд в Бирмингеме, и это было очень роскошное место, всюду плюшевые красные бархатные шторы, и парни незаметно друг друга снимают. Я ни с кем не познакомился, но место меня крайне впечатлило.

Еще ребята отвели меня в более оживленный гей-бар «Соловей-разбойник» в районе Бирмингема под названием (не смейтесь!) Кэмп-хилл[42]. Там-то я и познакомился с Джейсоном.

Он сидел с друзьями и ел, как вдруг я его заметил. Выглядел он очень даже аппетитно, и я дождался, пока он останется один, после чего набрался смелости подойти и представиться. Оба были довольно трезвыми и мило побеседовали.

Договорились о встрече и после второго свидания начали встречаться. Он был классным парнем – довольно накачанным, но немного похож на хиппи, ему очень нравился Моне[43], и он любил выращивать дикие цветы, но больше всего ему нравилась Барбра Стрейзанд.

Отношения с Джейсоном складывались очень легко. Ему не нравилась тяжелая музыка, но у нас было достаточно общих интересов, чтобы чувствовать себя друг с другом уверенно. Он не пил и не курил, и вообще мы были на мели, поэтому редко куда-то ходили. Обычно оставались дома, залипали в телик… и слушали альбомы Барбры Стрейзанд.

Про Джейсона я, разумеется, трепать не собирался. Соседи по общаге про нас знали, но я даже и не думал знакомить его с семьей или группой. Было здорово, что я не один, и, таким образом, стал понимать, почему я – гей: «Оказывается, может быть и ВОТ ТАК!»

Отношения были очень комфортные, но не уверен, что мы вообще когда-либо относились друг к другу серьезно. Я ни разу не был у него дома – думаю, он все еще жил с родителями. Оставался у меня в Ютри-Эстейт, но дальше ласк не заходило.

Я встречался с Джейсоном несколько месяцев, может быть, даже год, а потом мы просто… сдулись, и чувства угасли. Обошлось без сцен – не припомню ни одного резкого слова в адрес друг друга за время, что мы были вместе. Страсти не было, но, во всяком случае, я понял, как бывает, когда есть парень.

Партнер.

Осенью 1974-го Judas Priest отправились на гастроли в поддержку альбома Rocka Rolla. Было несколько запоминающихся моментов. Мы вернулись в клуб Marquee, а также выступили в престижном клубе Barbarella в Бирмингеме.

В туре нас не покидало чувство разочарования из-за того, что альбом с треском провалился. Вернувшись в начале 1975-го в Европу, мы сразу же ломанулись в местные магазины пластинок, надеясь увидеть на полках Rocka Rolla. Его не было. Нигде.

Gull Records нас развести решили?

В европейском туре было немало неудач – к тому же мы с Яном конкретно задубели во время снежного бурана в Германии. Эта история не для слабонервных.

К этому моменту мы уже забросили свою развалюху и умудрились достать подержанный гастрольный фургон «Мерседес». Это было значительное обновление… Пока мрачным февральским вечером Джон Хинч не пытался отважно провезти нас через буран, а за окном -31 °С.

Мы ехали на концерт в Штутгарт, но из-за кризиса на Ближнем Востоке ввели нефтяное эмбарго, поэтому по автобанам проезд был разрешен только фурам и рабочему транспорту. Дорога была как каток, и мы буквально ползли сквозь метель со скоростью 32 км в час.

Было настолько холодно, что дизель в двигателе замерз. Фургон последний раз проскользил по ледяному покрову и остановился. Твою мать! ТЕПЕРЬ-то что делать?

Кен с Гленном и Джоном мужественно вышли на мороз в поисках подмоги. Мы с Яном остались в фургоне охранять инструменты и ждали ребят.

Их не было целую вечность. Сначала мы сидели впереди салона, глазели на буран за окном. Стало невыносимо холодно, поэтому мы поползли в хвост фургона, легли на матрас и закутались в горы одеял.

Прошло несколько часов. Потом еще несколько. Есть и пить было нечего, и мы чуть не переохладились. Вырубились и спали. Когда я проснулся, было ощущение, будто нахожусь в яранге. На окне блестели морозные кристаллики. Я посмотрел на Яна – он все еще спал. Его длинные волосы замерзли, как сосульки.

Где их черти носили? Буран, что ли, унес?

Ян проснулся, мы поползли в перед салона… а потом увидели их. На заснеженном горизонте показались три силуэта, ковылявших прямо к нам. И похоже, у них что-то было в руках. Это была… коробка? И бутылка?

Кен с Гленном и Джоном открыли дверь и рухнули в фургон. От них воняло бухлом, и в руках у них была бутылка шотландского виски и коробка шоколадных конфет.

«Мы нашли хипстерское кафе, – радостно объяснил Кен. – Там очень классные люди – было отпадно! Нам дали немного еды, затем мы выпили несколько бокалов и немного оторвались. Кажется, мы вырубились… А проснулись только утром! Как бы там ни было, мы здесь! С вами все в порядке?»

Сказал бы спасибо, что мы его не придушили.

В этом плане я был совершенно невинным, но наш следующий неприятный инцидент в туре возник из-за меня – или даже моей задницы, которая вечно ищет приключений. Честно говоря, это была не самая деликатная ситуация.

Мы ехали через Амстердам. Я жутко хотел срать, а Нидерланды – замечательная страна, но там днем с огнем не сыщешь общественный туалет. Мне уже конкретно приперло, и, как мы говорим в Уолсолле: «Ежели приспичило – не терпи!» Я прибегнул к экстренным мерам.

Пока Хинчи крутил баранку, я залез в хвост фургона и увидел конверт из оберточной бумаги. Присел над ним и молча навалил. К счастью, жопа была чистой и подтирать не пришлось. А бумаги-то и не было. Дерьмо вылетело из меня, как олимпийский спринтер, сорвавшийся с линии старта.

Ну, отлично… За исключением того, что теперь я был в деликатной ситуации, держа конверт со своим дерьмом. Я прополз обратно вперед, опустил стекло и незаметно вышвырнул свое добро в один из известных водных каналов Амстердама.

Может быть, остальные не заметят, что я сделал? Разбежался! Они тут же догадались, потому что в фургоне стояла ужасная вонь. «Фу, Роб, ну ты и засранец!» – простонали они, когда мои какашки полетели в пруд.

В туре мы впервые появились на телике, в Остенде (снова этот город!). Это был семейный театр-варьете, и Корки выбил нам участие, сказав продюсерам, что мы, как Клифф Ричард и The Shadows. Мы обрушились с песней «Never Satisfied» на публику хорошо одетых бельгийцев среднего возраста, и они не могли понять, что это было.

Гораздо более интересный телепрорыв случился в Англии, когда нас пригласили на шоу «Старый серый свисток». С тех пор как я стал подростком, исправно смотрел еженедельное музыкальное шоу по BBC2. В отличие от гламурных хитов, столь интересовавших Top of the Pops, здесь смотрели на альбомы, и передача казалась более серьезной.

Мы предположили, что едем в Лондон в телецентр Би-би-си[44], что находится в районе Уайт-Сити. Я этого очень ждал, поскольку не терпелось познакомиться с легендарным ведущим этого шоу, «шепчущим» Бобом Харрисом, который всегда говорил так, будто рассказывает священный секрет.

Как же я был разочарован, когда Корки сказал, что эфир будет записываться в Pebble Mill Studios[45] Би-би-си в Бирмингеме. Мы приехали и увидели натянутый на стеки усилителей кусок ковра, подавляющий уровень шума этой ужасной громкой тяжелой музыки.

Первой мыслью было снять ковры. Исключено! Тогда всем заправляли профсоюзы, и ничего нельзя было трогать. Рядом на столе стояла картонная коробка с надписью на листке бумаги для работников студии:

ЗДЕСЬ ЗАТЫЧКИ ДЛЯ УШЕЙ

Я ни разу не был на британском телевидении и понятия не имел, что надеть. Порылся на днях в одежде Сью и взял у нее плиссированную розовую блузку с ремнем, которую надел с украшенными блестками брюками-клеш. Выглядел, как бюджетная копия Джима Моррисона.

Мы с ребятами не согласовывали свой внешний вид. Кен надел яркую рубашку с огуречным узором, которую ему сшила Кэрол, облегающие, расклешенные от колен брюки и белую фетровую шляпу. Ян был весь в белом, как исхудавший Иисус. Мы выглядели, как три группы в одной: коробка конфет Quality Street.

Мы исполнили две песни. Gull заставили нас сыграть заглавный трек с альбома Rocka Rolla, и мы исполнили «Dreamer Deceiver», меланхоличный шестиминутный прогномер в стиле Zeppelin со строчкой о «пурпурных туманных облаках», отдав дань Хендриксу. Это была мощная серьезная песня, поэтому я расстегнул свою – простите, Сью – блузку и вошел в раж.

Все закончилось, не успев начаться, но мне понравилось, и благодаря чудесам YouTube наше выступление можно посмотреть даже сегодня. Я стою на сцене в блестящей кофте Сью и смотрю в камеру сквозь падающую на глаза челку (эх, было время!).

Но пересматривать свое выступление я терпеть не мог. Как исполнитель ты раскрываешь душу, и что бы я потом ни пересматривал, постоянно думал: «Стоит ли мне вообще такое вытворять?» Даже сегодня терпеть не могу смотреть себя по телику.

Приятно было, что в программе был старый добрый «шепчущий» Боб, с торчащими зубами, бородкой и, как всегда, серьезный – он бормотал «Judas Priest здесь!», словно в трех километрах отсюда прогудел легкий ветерок. По крайней мере, он никогда не называл нас Judith.

Мы гастролировали вплоть до лета 1975-го, от Зимнего сада в Клиторпсе до Нагс-Хед в Хай-Уикоме – главных рок-кабаках 1970-х. Хоть денег и не было, но мы все же пытались сделать свои концерты зрелищными.

Я хотел носиться по сцене с микрофоном, при этом не держать саму стойку, поэтому взял метлу, покрасил в красный, отшлифовал и приклеил к верху крепление от микрофона Вуаля! Палка, на которой держится микрофон! Я приклеил к нему небольшие прямоугольные зеркальца, как на шляпе у Нодди Холдера в передаче Top of the Pops. Полдня провозился.

Также мы пытались использовать примитивный сухой лед (в качестве сценического дыма), не подумав ни о здоровье, ни об опасности дымовых шашек из армейского магазина. Приятель по имени Коша, который иногда был нашим роуди, зажигал за барабанной установкой Джона порошок на подносе и распылял дым по всей сцене.

Достоянием и гордостью Кена в то время была его белая фетровая шляпа, которую он надевал для телеэфира и перевозил в специальной коробке в фургоне. На одном из концертов я случайно услышал, как Кен яростно кричит в середине песни. Повернув голову, я увидел, как он яростно орет на Кошу.

Коша, словно веером, распылял шляпой Кена дым по сцене. Как и все нормальные техники, Коша, разумеется, несколько дней не мыл руки. Они были в саже, и белоснежная шляпа Кена теперь была вся в пятнах и помятая. Я как мог сдерживал улыбку. Не получилось.

Именно во время этой серии концертов мы, к своему удивлению, узнали, что выступим на фестивале в Рединге.

Ехать пришлось на окраину, и надо очень осторожно рассказать эту историю. На концерте тура где-то на севере страны один приятель, приехавший с нами, встретил в толпе какого-то парня, который сказал, что промоутеры фестиваля в Рединге попросили его порекомендовать новые крутые группы. И только когда мы уже ехали в фургоне домой после концерта, наш друг признался, что заключил сделку в сортире клуба.

– Знаете что, парни? Вы играете на фестивале в Рединге, – сказал он нам.

Чего? Мы были потрясены, и фургон наполнили возгласы недоверия и удивления. «Как тебе это удалось?» – спросил его один из нас, когда шум затих.

– Парень сказал, если я дам ему отсосать, вы можете сыграть на фестивале. Ну, я и дал!

Гм. А, ладно. Полагаю, пробиваться надо любым способом… Даже так!

И тут же я сломал всю голову, что надеть на фестиваль, и начал подыскивать прикид. В клубе я подружился с дизайнером моды по имени Фид, которая снимала комнату напротив магазинчика «Секс», принадлежавшего Малкольму Макларену[46] и Вивьен Вествуд[47], на Кингс-роуд в Лондоне. Я ходил туда и оставался у нее с ночевкой.

Фид шила одежду для Рода Стюарта и Элтона Джона и придумала для меня отличный прикид. Мне всегда казалось, что рок-музыканты, как средневековые поэты – поэты хеви-метала! – ездят из города в город, и в книге я нашел картинку средневекового лютниста в колете[48] с длинными рукавами. И попросил Фид сделать мне такой же.

Она сшила мне потрясающий красный колет и черно-золотистые полосатые штаны. Публика фестиваля в Рединге не знала, как реагировать[49].

В качестве финального штриха у меня была идея использовать фамильные реликвии. У отца была чудесная старая трость с серебряной ручкой, принадлежавшая его деду. И я представлял, как верчу ею, носясь по огромной сцене, и спросил, можно ли мне ее одолжить.

– А тебе она зачем? – поинтересовался он.

– В качестве реквизита, пап.

Он посмотрел на меня, подумав.

– Бери. Но не сломай!

Фестиваль в Рединге прошел великолепно. Мы открывали концерт в первый день на главной сцене, выступали при ярком солнечном свете в два часа дня. Я терпеть не мог выступать днем – до сих пор ненавижу, – но адреналин зашкаливал, поэтому я оторвался от души.

Честно говоря, не только адреналин. Я пригубил пару бокалов в старом крошечном закулисном трейлере, который нам выделили в качестве гримерки, и когда вышел на сцену, меня слегка покачивало. Вот почему под ясным голубым небом я поприветствовал публику словами: «Добрый вечер!»

Пьяная удаль дала о себе знать, когда я с голым торсом устраивал пируэты на сцене в ярком ансамбле, который для меня сшила Фид, и размахивал тростью отца, будто дирижировал невидимым оркестром. Отыграли мы замечательно и получили в свой адрес множество одобрительных возгласов. В тот день мы много с кем подружились.

Опять же, благодаря чудесам YouTube можно увидеть это выступление Judas Priest и показать потомкам. Сегодня, спустя сорок пять лет, это выглядит, будто я слегка не в себе. Парень в толпе снимал это на камеру Super 8, и картинка прыгает, а я ношусь по сцене как обкуренная дамочка из пантомимы. Почти так и было.

Я отчаянно стремился произвести впечатление. Ближе к концу выступления почему-то стал наезжать на публику, которая, между прочим, нам тепло аплодировала: «Может быть, эта песня вам понравится, если иголки из рук вытащите!» А? Как им такая юношеская самонадеянность?

После выступления я продолжил пить и нажрался в хлам. Все выходные не просыхал, потому что мы жестко отрывались и смотрели выступление UFO, Hawkwind, Wishbone Ash и Yes. Словами не передать, что я чувствовал, находясь за кулисами буквально через стенку от групп, которые считал своими кумирами и годами читал в журналах.

«Вот оно! – думал я. – Именно здесь нам и место!»

У фестиваля был один минус. Как полный придурок, я все выходные позировал с папиной тростью. И однажды вечером с кем-то повздорил и в пьяном гневе со всей дури шарахнул тростью о дверь нашего трейлера. Многострадальная палка сломалась пополам.

«Все, пиздец! – подумал я. – ЧТО же я натворил?» Я жутко боялся сообщить отцу. Когда я ему рассказал, он лишь вздохнул и расстроился. Но на душе было паршиво – лучше бы он меня как следует отчитал.

Однако после Рединга мы почувствовали, что здорово прибавили, сыграв всего одно выступление. Мы привыкли выступать по дешевым кабакам, пивнушкам и мелким клубам, но теперь отожгли перед огромной публикой на фестивале. Мы медленно шли к успеху.

Когда Priest не гастролировали, я пытался освоиться в новом доме на Ютри-Эстейт. Это была та еще умора. На Ларчвуд-роуд я много пил – в основном водку с тоником – и постоянно курил травку. Обдолбышем я никогда не был, но вскоре пристрастился.

Мы закатили крутую тематическую вечеринку «Не бойся быть другим». Пригласили всех своих друзей и сказали приходить в маскарадных костюмах – чем безумнее, тем лучше – и не как у всех. Я взял поносить форму полицейского: шлем, униформу, дубинку, наручники, свисток. Но ничего уникального в этом не было. Просто оделся, как блюститель порядка.

Поэтому я надел… труселя с рюшечками, черные ажурные колготки и туфли на огромных шпильках. Должен сказать, результатом я был крайне доволен. И мы устроили настоящий бедлам.

Наш район был мирным и спокойным, и возле большинства домов на улице Ларчвуд-роуд стояли машины, а это значило, что нашим друзьям негде было парковаться. Они приезжали, начинали сигналить и кричать, наматывая круги.

Уже будучи сильно пьяным, я подумал: «Кто может разрешить эту ситуацию лучше "гаишника"?» И выбежал на улицу в своей полицейской форме, ажурных колготках и на 15-сантиметровых каблуках и принялся регулировать движение и свистеть. В каждом доме на нашей улице была отдернута занавеска.

Как только вечеринка началась, дом наполнил узнаваемый аромат. Я и понятия не имел, что у него все свое. Ник выращивал семена прямо в нашей теплице.

Я даже представить не мог, пока не увидел, как он высушивает свою хрень в печи. «Чего готовишь, дружище? – спросил я его. – Больно запах знакомый!»

– Садоводством занимаюсь, – ответил он с ухмылкой. И потом до меня дошло.

Поначалу я волновался, потому что за выращивание травы можно было угодить за решетку. Но парни в голубом так ни разу и не постучали к нам в дверь (на высоких каблуках или нет), и я оценил, что теперь чтобы оттянуться, никуда и ходить не надо.

Нику нравилось курить. Он любил прикреплять кусок гарика к двум проводам автомобильного аккумулятора и вставлять в большой медицинский стеклянный колпак с дыркой наверху – таким образом он делал огромный бонг. Зажигал травку, и колпак наполнялся дымом, а Ник вставлял в дырочку соломку и крепко затягивался. И хоть бы раз кашлянул! Я редко решался попробовать – но, когда пробовал, кашлял и задыхался, захлебываясь, как туберкулезник.

Поскольку Дениз, Ник и Майкл работали в больнице, их часто вызывали на дежурство, даже если мы сидели дома и расслаблялись. Однажды в субботу в два часа утра мы развалились в гостиной, пили и курили, как вдруг раздался звонок.

Дениз взяла трубку. Звонили из больницы «Нам пора, – сказала она двум остальным. – Человек попал в аварию, и срочно требуется операция». Они обреченно вздохнули и потащились, встав с кресел-мешков, а я, наверное, выглядел очень расстроенным из-за того, что веселье закончилось.

Дениз посмотрела на меня «Если хочешь, можешь пойти с нами, Роб», – предложила она.

– Да, я с радостью!

По дороге в больницу меня штырило от косяков, бухла и переизбытка эмоций. Что же я сейчас увижу? Когда мы приехали, мне показали, где помыть руки перед операцией, дали халат и хирургическую маску и впустили в операционную.

Я встал в углу, а они помогали хирургу спасти ногу парня, попавшего в автомобильную аварию. Нога была изранена и искалечена, но дурно мне не стало. Мне такое нравится. Я всегда с удовольствием смотрел передачи, где показывали, как делают операции.

Я стоял один, меня немного качало, но увиденное завораживало. Хирург меня заметил – полагаю, пьяные обкуренные незнакомцы в операционной явно выделяются – и спросил: «Кто это?» Когда Дениз сказала: «О, да он с нами», он проигнорировал меня и принялся спасать бедняге ногу.

Тур в поддержку Rocka Rolla прошел замечательно, но сложно было отрицать, что альбом провалился – и, что хуже всего, мы были на мели.

Аванс в размере 2000 фунтов давно закончился, а деньги, шедшие с продаж пластинки, были мизерными. Я потратил свои накопления с работы в Harry Fenton's. Распродал друзьям любимую коллекцию пластинок, и некоторые участники Judas Priest устроились на сдельную работу, чтобы оплачивать аренду.

Кен взял жуткую подработку на фабрике, где отмечался утром, играл в карты и валял дурака. Ян собирал офисную мебель за 5 фунтов в день. Гленн продавал хот-доги возле Таун-холла в Бирмингеме. Однажды я на него там наткнулся. Этот скупердяй даже сосиской не угостил!

Дело было дрянь, и мы решили поговорить с лейблом Gull Records и посмотреть, смогут ли они платить нам раз в неделю. Тем летом им выпал внезапный куш – выстрелил сингл «Barbados», пародийный трек в стиле регги, спетый дуэтом Typically Tropical, поэтому мы надеялись, что лейбл на радостях даст нам аванс.

Мы сели в фургон, приехали в Лондон, встретились с Дэвидом Хоуэллсом у него в офисе на Карнаби-стрит и озвучили свое деловое предложение.

«Если бы ты мог платить нам пятак в неделю, было бы потрясающе, – сказали мы ему. – Получалось бы 25 фунтов в неделю. Мы бы смогли на эти деньги хоть как-то жить, и у нас было бы больше времени на сочинение песен, репетиции, выступления и группу».

«Извините, парни, – ответил он, – не могу. Нет у нас таких денег». И на этом все.

Не мог даже чертов пятак найти. Уму непостижимо. Полдороги в Бирмингем мы ворчали и фыркали, а потом просто сидели в унылой тишине.

Вот жмотяра!

Радовало лишь то, что Gull Records не хотели сливать нас после провала Rocka Rolla и отстегнули наличные за второй альбом. Дали столько же, сколько и на первый: 2000 фунтов авансом. Теперь-то мы уже знали, что это были копейки – сделку с Gull мы называли «шиш да ни шиша!», – но таков был выбор Хобсона.

Прежде чем вернуться в студию, мы знали, что в составе требуются перемены. В музыкальном плане мы развивались и хотели более отважного и оригинального барабанщика. Мы считали, что Джон Хинч для этого не подходит.

Репетиции стали вялыми «Джон, дружище, попробуй что-нибудь другое, – просили мы его, а он выдавал один и тот же ритм. Может быть, попробуешь сыграть так? Или так?» Джон старался как мог, но делал совершенно не то, что мы хотели, или, если уж быть честным, нас его звучание не устраивало.

Джона, конечно, жаль, потому что я был с ним со времен Hiroshima. Группа ведь как семья. Однако в конечном счете на первом месте музыка. Мы знали, что придется так поступить. Жребий пал на Гленна, и он поехал домой к Хинчи в Личфилд сказать о нашем решении.

Вернувшись, Гленн поведал нам интересный рассказ. Он не говорил Джону заранее, что собирается приехать, поэтому, когда Гленн постучал в дверь, Джон опешил:

– Привет, Гленн! Ты что здесь делаешь?

– Надо поговорить, – ответил Гленн.

Гленн сказал, что на Джоне лица не было и он выглядел шокированным, будто знал, что будет дальше. Вероятно, знал, потому что, когда Гленн вошел к нему в дом, Джон сразу же побежал на второй этаж, ни слова не сказав, чтобы совладать с эмоциями.

Когда спустя пару минут Джон спустился, Гленн не стал тянуть: «Прости, но у меня плохие новости. Мы решили, что ты больше не играешь в нашей группе».

Джон был прекрасным столяром и плотником и смастерил модную коробочку, в которой хранил наши кабели, когда мы были на гастролях. Она лежала на полу в холле. Как только Гленн его огорошил, Джон стал пинать эту коробку по всей комнате.

«Ну, тогда этого вы не получите!» – сказал он Гленну. Джон несколько раз пнул коробку, ударив ее о плинтус, расплакался и снова побежал на второй этаж. Гленн слышал, как Джон сопит. «Эм, Джон, я ухожу!» – прокричал он из холла и тут же удалился.

Грустная была история, и когда я ее услышал, мне стало жаль Джона. Дерьмово, когда тебя выгоняют из группы. Нужно было быстро найти ему замену, и, к счастью, она оказалась под рукой: Алан «Скип» Мур, барабанщик Judas Priest, игравший еще до моего прихода в группу, вернулся. Со Скипом[50] я знаком не был, но он был классным парнем, спокойным и невозмутимым, и идеально вписался.

Отлично. Теперь настало время записывать второй альбом – и в этот момент случилась сенсационная новость. Дэвид Хоуэллс сообщил нам, что хочет, чтобы продюсерами пластинки выступили… парни из Typically Tropical, выдавшие тем летом забавный регги-номер!

Изначально мы негодовали от такого безумного предложения! Мы играем хеви-метал, а не сраную карибскую пародийную попсу! Но, успокоившись, поняли, что идея неплохая.

Typically Tropical – это два студийных продюсера и звукоинженера по имени Макс Уэст и Джеффри Кэлверт. Когда мы встретились с ними в Rockfield Studios в графстве Монмутшир в Уэльсе, где собирались записывать альбом, они были с нами предельно откровенны.

Макс и Джеффри признались, что в металле ничего не смыслят, но сказали, что знают, как записать альбом с технической точки зрения: куда поставить микрофоны, как управлять микшерным пультом и прочее. И нас это вполне устроило, потому что мы знали, какого звучания хотим добиться.

В студии Rockfield можно было жить, и мы там остановились, пока записывали Sad Wings of Destiny. Мы ни разу не покидали этот комплекс: не было денег, чтобы куда-то пойти. Когда мы переключились на Morgan Studios в Лондоне, где сводили пластинку, Gull Records платили нам 50 пенсов в день, которые мы тратили на обед в студии. 50 пенсов! Мы чувствовали себя Оливером Твистом. Могли позволить себе поесть один раз в день.

Тем не менее опыт работы в студии нам очень пригодился. Макс и Джеффри оказались классными ребятами, сдержали слово и позволили выработать желаемое звучание альбома. На этот раз в студии я чувствовал себя гораздо комфортнее и был доволен своими партиями.

Я усердно работал над текстами песен. Меня раздражало, что многие рок-группы пели о том, как нажраться или трахнуть телку: банально и предсказуемо. Я читал много научной фантастики, Айзека Азимова, и мне нравилось использовать эти идеи в песнях вроде «Island of Domination» («Остров доминирования»).

Мы придумали парочку крутых песен. «Victims of Change» («Жертвы перемен») – по-прежнему одна из самых популярных у Judas Priest, правда, появилась она очень странным образом. У нас было готово две песни – «Whiskey Woman», песня Priest, которая была еще до моего прихода, и одна, которую я только что написал, – «Red Light Lady» («Дама из публичного дома»).

Мы попробовали сыграть обе, но ни одна не получалась нормально.

– Почему бы не взять куски из каждой песни и не соединить их вместе? – предложил Гленн.

– Эм? Так нельзя! – ответил я. – Это же две разные песни!

Но мы сделали, и получилось потрясающе.

Однажды Gull Records прислали нам в студию посылку с синглом, и Дэвид Хоуэллс хотел, чтобы мы записали его на альбоме. Это была «Diamonds and Rust», песня о Бобе Дилане, настоящий хит в Америке в начале того года. Исполняла ее американская фолк-певица Джоан Баэз.

Мы легли от смеха. Они прикалываются? Мы Judas, мать вашу, Priest! Они не по адресу! Но мы сели, внимательно послушали и поняли, что песня потрясающая и задевает за живое. «Ладно, – решили мы, – давайте покажем им, что можно с ней сделать…» В итоге песня на альбом не попала – по настроению не вписалась, поэтому мы оставили ее на потом.

Послушав Sad Wings of Destiny, мы были в восторге. И в буклете появилась очень важная информация: сопродюсеры – Judas Priest. С тех пор так на всех наших альбомах.

Мы только закончили запись Sad Wings Of Destiny, и перед самым Рождеством 1975-го я вернулся в свой район, как вдруг увидел по телику фильм, который снес мне крышу.

«Голый чиновник» был драматической биографией, где снимался Джон Хёрт в роли Квентина Криспа, эпатажного гомосексуалиста из пригорода Британии, чтобы стать манекенщиком, мальчиком по вызову и светским львом а-ля Оскар Уайльд и кутилой. Он никогда не скрывал свою ориентацию, и его почти каждый день избивали.

В фильме показана вся боль, душевные муки и дерзость героя, и я смотрел, очарованный его честностью и мужеством. Быть геем настолько открыто! Мне это казалось немыслимым и бесконечно далеким от собственного существования, где приходилось постоянно себя сдерживать и ограничивать.

Интерес Квентина к натуралам и мужчинам в форме отразил несколько признаков, которые я уже замечал в себе, и в фильме «Голый чиновник» было полно незабываемых цитат. Больше всего мне нравилось, как он описывал, почему никогда не реагирует на нападки гомофобов в свой адрес: «Любить – значит никогда не закрывать ладонь и не сжимать кулак».

В 1976-м Ян Хилл стал моим шурином. Он женился на Сью, они расписались в церкви Блоксвича. Раньше мальчишник устраивали за ночь до свадьбы, и Ян решил как следует оторваться! Мы пошли в клуб Bogart's в Бирмингеме. Скип так нарезался, что уснул в сортире. Мы даже не заметили.

Рано утром Скип проснулся в закрытом клубе – вокруг темнота. Он пытался выбраться, сработала сигнализация, и его повязали полицейские, которые думали, что он влез в клуб. Ночь он провел за решеткой и пропустил свадьбу.

Я был свидетелем Яна, но мало что помню, за исключением того, что жутко раскалывалась башка и на мне был галстук-селедка[51].

Я струсил произносить речь свидетеля – оказывается, по сцене носиться проще, чем толкнуть речь на свадьбе!

Благодаря таким передачам, как «Старый серый свисток» и фестивалю в Рединге, имя Judas Priest постепенно становилось известным. Когда весной 1976-го вышел Sad Wings Of Destiny, он пролез в хит-парад альбомов… оказавшись на 48-м месте, и продержался одну неделю. Вряд ли это можно было назвать глобальным триумфом, но уверенности действительно прибавилось: «Вашу ж мать! Мы в хит-параде!»

Мы вкалывали в поддержку альбома все жаркое лето. Концерты к тому времени, как всегда, проходили замечательно, но мы по-прежнему были на мели, и не покидало ощущение, что нужно не останавливаться на достигнутом Gull Records нас здорово продвинули – чего с ними дальше ловить?

К счастью, тут же появился ответ. Потому что Judas Priest собирались выбить себе настоящий серьезный контракт с крупным лейблом.

6. Супермен в шубе

Мы знали, что с Gull Records и Корки группа буксует. У лейбла не было ресурсов или идей продвигать нас, и, хоть мы были благодарны всему, что сделал для нас аферист Корки, он был не похож на того, кто сможет вывести нас на новый уровень.

Нам нужен был прорыв… И случился он удивительно легко. Гленн знал парня из Бирмингема по имени Дэвид Хеммингс, который недавно устроился в лондонскую менеджмент-компанию Arnakata. Хеммингс вместе с начальством пришли посмотреть на наше выступление, и Arnakata согласились заняться Judas Priest. Было тяжело сообщить об этом Корки. Ему это совершенно не понравилось.

Компанией Arnakata заправляли два брата с разными фамилиями – Майкл Долан и Джим Доусон. Мне это казалось немного странным, и я сомневался, что Arnakata врубаются в металл или хотя бы понимают, что мы делаем.

Все же у них были контакты, связи и профессионализм, которого нам все это время недоставало. Они знали агента по подбору артистов, Робби Бленчфлауэра, в CBS Records, которому нравилась наша музыка, и он рекомендовал нас своему председателю, Морису «Оби» Оберштейну.

Морис был американским парнем, который позже стал легендой музыкальной индустрии. Он пришел посмотреть на выступление Priest в Саутгемптоне, и этого хватило, чтобы он предложил нам сделку. Однако он, видимо, считал нас панк-рокерами, как сказал Дэвиду Хеммингсу: «Я удивился, что в меня не харкали!»

К сожалению, Gull, как и Корки, были крайне недовольны нашим уходом и не дали выкупить права на два первых альбома. Arnakata и CBS пытались вести с ними переговоры от нашего имени и ни к чему в итоге не пришли.

В последующие годы мы много раз возвращались к Дэвиду Хоуэллсу, предлагая все больше и больше денег за Rocka Rolla и Sad Wings of Destiny, но они наотрез отказывались. Жаль: первые два альбома являются важной частью истории Priest, но нам не принадлежат.

Подписав контракт с CBS, мы знали, что имеем дело с серьезными ребятами. Если Gull давал нам аванс в размере 2000 фунтов за каждую из тех двух пластинок, CBS вручили нам на запись альбома 60 000 фунтов. Вот они, денежки!

На самом деле сумма 60 000 фунтов была вполне обычной для группы из пяти человек, записывающей альбом в дорогой первоклассной студии, но для нас это было целое состояние. Мы и чувствовать себя стали уверенно, потому что крупный лейбл готов тратить на нас такие деньги.

Однако мы чувствовали, что заслуживаем этого. Группы набирают обороты на третьем альбоме, и теперь мы знали себе цену, к тому же демонстрировали неплохое владение инструментами. Мы были сплоченным коллективом, и Гленн регулярно подкидывал классные новые музыкальные идеи.

И когда в начале 1977-го мы вошли в студию Ramport Studios на юге Лондона, группа была в ударе. Там мы записали альбом, получивший название Sin After Sin… И не в последнюю очередь из-за репутации нашего продюсера.

CBS свели нас с Роджером Гловером, бывшим басистом одной из наших любимых групп, Deep Purple, и человеком, придумавшим название для песни «Smoke on the Water». Первой его задачей было помочь нам решить вопрос с составом.

Алан Мур проделал неплохую работу над Sad Wings of Destiny, но по-прежнему чего-то не хватало. Это означало, что третий альбом мы собирались записывать без барабанщика. Роджер Гловер спас ситуацию, сведя нас с юным вундеркиндом по имени Саймон Филлипс. Саймон был фактически сессионным музыкантом, но по-настоящему замечательным барабанщиком, понимал, чего мы хотим, в начале каждой песни и справлялся с первого дубля. Еще он был милым, уравновешенным, и работать с ним было одно удовольствие, несмотря на то что ему было всего пятнадцать лет.

«Хотите, чтобы я попробовал снова?» – спрашивал Саймон после очередного безупречного первого дубля. «Нет, все отлично, приятель, было хорошо!» – отвечали мы ему. Саймон был, несомненно, самым опытным музыкантом – и человеком – в студии.

Мы приступили к сессиям Sin After Sin, благоговея перед Роджером Гловером, и понимали, что выпал невероятный шанс с ним поработать. В течение недели мы его уволили.

И Роджер не виноват. Дело было не в нем, но, выступив сопродюсерами альбома Sad Wings of Destiny с ребятами из Typically Tropical, мы решили, что никто не знает лучше нас, как добиться желаемого звучания на пластинке. Гленн в этом вопросе был особенно подкован.

Ну, может быть, мы думали, что знали, потому что, пропинав балду в студии в течение трех, а то и четырех недель, пришлось спросить Роджера, не хочет ли он вернуться и снова принять бразды правления. Нам повезло, потому что он оказался не из обидчивых.

Как только Роджер вернулся и стал сопродюсером, процесс пошел. Я был решительно настроен написать свои лучшие тексты… Из-за чего Роджер изначально сложил обо мне неверное представление.

Когда я не записывал вокал, в студии меня было не заметить, и обычно я сидел сам по себе в углу и усердно штудировал книгу. Роджеру, безусловно, было любопытно, и спустя несколько дней он подошел ко мне поговорить.

– Я смотрю, ты очень поглощен этой книгой, Роб, – заметил он – Это… Библия?

– Едва ли! – рассмеялся я, показав ему книгу – Это «Тезаурус Роже»[52].

Роджер облегченно выдохнул.

Мы с мистером Роже не прогадали. Мне всегда хотелось расширять свой авторский словарь, и у меня до сих пор есть этот том. На альбоме Sin After Sin я был доволен текстами, поскольку выработал свой стиль, описывая психологические и философские травмы с помощью драматичных апокалиптических историй о богах, дьяволах и воинах, сражавшихся в эпичных битвах, где Добро – и хеви-метал – всегда побеждает Зло.

«Sinner» («Грешник») был хорошим тому примером. Мне нравилось использовать образное описание, и пусть звучит немного жеманно, но мне бы хотелось верить, что первые мои строчки в песне отдают чуть ли ни Блейкенской[53] эпатажной смертью:

Всадник-грешник скачет в бурю

Дьявол скачет рядом с ним

Дьявол – его Бог, и молвит, что скорбь ни к чему

Однако, несомненно, самой важной песней лично для меня на альбоме Sin After Sin была «Raw Deal» («Притеснение»).

«Raw Deal» – песня о посещении гей-баров на Огненном Острове[54], модном месте для тусовок при въезде в Нью-Йорк. Не то чтобы я всю жизнь провел на этом острове или устраивал охоту в гей-барах, за исключением странного танца в клубе Бирмингема «Соловей-разбойник». Текст родился (не)чисто в моем блудном воображении:

Войдя в бар, я поймал на себе все взгляды

Парни в коже и металле заигрывали с теми, кто был в джинсах

Парочка жеребцов вела себя грубо

Нью-Йорк, Огненный Остров

Я считал, что все более чем очевидно, смелое заявление о моем сексуальном желании «тяжелых изгибающихся тел, дерзко желающих перейти к делу». Однако в песне присутствует тяжелый мрачный оттенок. Неприятная последняя строчка подытоживает, что жизнь – всего лишь «чертово гневное притеснение».

В песне «Raw Deal» я признавался в том, что я – гей. Это был способ выразить тревогу гея, признающегося в своей ориентации. Я считал, что, возможно, перегнул, будут цепляться к текстам и додумаются. Двери для меня могли как открыться, так и, вероятнее всего, захлопнуться прямо перед носом.

Однако… ничего не произошло. Ребята из группы ничего по поводу текста не сказали – они всегда с большим уважением относились к моей лирике и никогда не лезли – и, возможно, думали, что я просто рассказываю историю. Ни фанаты, ни критики ничего не заметили. Это был яростный крик, который никто не услышал.

Я не знал, расстраиваться или облегченно выдохнуть.

Если это был яростный крик, «Here Come the Tears» («Наворачиваются слезы») был криком о помощи. Мы с Гленном написали эту нежную душевную песню, и для меня это был катарсис, поскольку я излил одинокую душу, спев о своей жизни, полной компромиссов:

Однажды я мечтал, чтобы наступила жизнь

и смела меня прочь

А теперь, похоже, жизнь прошла мимо меня,

а я все так же одинок

Трудно сдержать слезы

И снова никто не заметил! Ни до кого не дошло. Критикам было интереснее, что мы выпустили «Diamonds and Rust», кавер на Джоан Баэз, не вошедший в альбом Sad Wings of Destiny.

Когда мы включили альбом Sin After Sin «галстукам» из CBS, произошла настоящая катастрофа. Неизвестно почему Роджер Гловер врубил запись на всю громкость и оглушил наших корпоративных начальников. Я заткнул уши руками: не самый лучший способ слушать свой новый альбом!

Какого хера ты творишь, Роджер? Я был уверен, что CBS ужаснутся, но в итоге нас лишь поздравили и сказали, что пластинка классная. Они, видимо, хотели услышать настоящий рычащий хеви-метал, и мы им его дали.

Роджер до сих пор твердит, что ему так и не заплатили за работу продюсера на альбоме. Я понятия не имею почему, но мы здесь совершенно ни при чем. Спустя пятьдесят лет он по-прежнему время от времени в шутку достает меня, чтобы я прислал ему чек.

После выхода Sin After Sin мы очень боялись, что никто не будет его слушать – потому что тогда бал правил панк-рок. В 1977-м панк был всюду. Больше в музыкальной прессе не было ничего, и казалось, все остальное было не важно – в том числе и хеви-метал.

Я считал, это глупо. Некоторые панк-группы мне нравились, и приблизительно в то же время я сходил на концерт Sex Pistols в Вулверхемптоне. Это был секретный концерт, который они были вынуждены давать под псевдонимом Spots, потому что концертные площадки по всей стране запрещали их из-за негодования таблоидов.

Джонни Роттен вышел на сцену и, утонув в море харчи, сказал: «Я даже не знаю, сыграем ли мы для вас! Бабки мы с вас стрясли, так что можете уебывать! Нам плевать!» Они все же отыграли, и мне они понравились – как по мне, это был хеви-метал. Но панк был слишком раскрученным. Было ясно, что долго эта музыка не протянет… И не протянула.

Все же Джонни Роттену было бы крайне неприятно то, что я сделал в 1977-м! С тех самых пор, когда в шесть лет в уолсоллском дендрарии я увидел королеву, я был заядлым монархистом и даже поехал в Виндзор на серебряный юбилей Ее Величества. Она долго шла от замка через толпу и, как обычно, помахала только мне. Так мне, по крайней мере, казалось.

Когда Sin After Sin вышел, он пользовался успехом. Журналы, не повернутые на панке, оценили пластинку, и она попала в топ-30. Это был мощный альбом, и CBS здорово нас продвигали в плане маркетинга – не как раньше, когда какой-то парень звонил из лифта. Теперь настало время отправиться в тур.

Репетиции проходили в известной студии Pinewood на западе Лондона. В первый же день, установив оборудование, мы стали искать наш отель. Около десяти вечера оказались перед готическим особняком а-ля киностудия Hammer Horror[55].

А? Это он?

Мы позвонили в колокольчик… и дверь открыла крошечная монашка. Ой! Мы стали извиняться, думая, что ошиблись дверью, но она остановила нас и улыбнулась: нет, именно здесь мы и остановились, и она нас ждала. Монашка провела нас по старой скрипучей лестнице в номера.

В пять часов утра я проснулся от едва слышимого жужжания. Оказалось, что мы остановились в санатории, где всем заправляют шведские монашки – ну, зато сэкономили, – и утро они начинали с молитв. Я слышал их каждый день на протяжении недели.

Каждый день в семь утра мы с монашками завтракали, а ужинали в восемь вечера. Вкусный был хавчик, но их вид нас слегка пугал, поэтому мы молча сидели и ели. В конце комнаты сидела преподобная пожилая монашка. Выглядела лет на сто.

Однажды вечером она указала жестом в нашу сторону.

– Кто такие? – спросила она.

– Это музыкальная группа, – объяснила ей другая монашка.

– Какие-то они неразговорчивые, – сказала старушка-монахиня. – Много о себе мнят?

Очень хороший был вопрос.

Пока мы были в Pinewood, там снимали первый фильм про «Супермена». Однажды я пришел и, раскрыв рот, таращился на декорации. Готовились снимать известную сцену, где Супермен спасает Лоис Лейн, когда на крышу небоскреба «Дэйли Плэнет» падает вертолет.

Я возвращался в наш павильон, как вдруг увидел: что-то летит прямо на меня. Птица? Самолет? Нет, это был огромный парень, и, когда он приблизился, я узнал в нем Кристофера Рива. Было холодно, поэтому на нем была шуба… поверх костюма Супермена.

Я машинально брякнул: «О, привет, Супермен!»

– Привет, – ответил стальной человек, – как делишки?

– Я здесь репетирую со своей группой, – сказал я.

– Серьезно? А как называется?

– Judas Priest.

– Круто! Ну что ж, удачи тебе!

– Спасибо!

После чего мимо меня прошел Кларк Кент, чтобы снять шубу и спасти Лоис Лейн от падающего вертолета.

Теперь Priest были на крупном лейбле, и гастрольный транспорт у нас стал на порядок лучше. Вонючий «Мерседес» мы сменили на подержанную ярко-оранжевую «Вольво» – ездили на ней на концерты, пока наша дорожная команда (теперь и она была!) ехала впереди в фургоне. Отлично! Новый уровень.

Не успели мы проехаться на «Вольво», как нажили себе проблем. Мы поехали в Лондон на встречу с лейблом, и Ян вез нас по Вардур-стрит в Сохо. Гленн поедал сэндвич, и, пока мы стояли на светофоре, он уже наелся.

Гленн открыл окно и швырнул свой обед прямо на улицу. И мы наблюдали, как наполовину съеденный бутерброд медленно летит по воздуху и прилетает здоровенному байкеру прямо в затылок. Он обернулся и грозно уставился на нас.

Загорелся зеленый «Давай газуй!» – кричали мы на Яна, пока машина набирала скорость. Мы смеялись, думая, что нам все сошло с рук, но через минуту – черт! – байкер нас догнал, стал ворчать на нас и колошматить «Вольво» металлической цепью. Он оставил на багажнике огромную вмятину, так мы и ездили.

Концерты в Британии прошли успешно, и мы играли – и собирали аншлаги – на более крупных площадках. Выступление в концертном зале «Таун-Холл» в Бирмингеме было большим событием, а также в лондонском театре «Аполлон Виктория». Но мы считали дни до июня, нас ждала почти невероятно увлекательная перспектива – поездка в Америку.

Даже находясь в самолете, я не верил. Я был очарован Америкой с самого детства: музыкой, фильмами, иконографией, самой мыслью об этой стране. Это был предел мечтаний.

Поездка из международного аэропорта имени Джона Кеннеди в Манхэттен сразила меня наповал. Это были те самые виды, на которые я всю жизнь глазел с раскрытым ртом по телику: возвышающиеся небоскребы, сигналящие желтые такси, пар, поднимающийся из сточных труб на тротуарах. Было ощущение, будто я оказался в фильме.

Нью-Йорк в 1977-м был гораздо более жестким, беспокойным и захватывающим. Лето было невыносимо жарким, и все избегали Центрального парка, потому что по улицам города бродил серийный убийца, позже ставший известным как Сын Сэма. Он застрелил шестерых, а в августе его арестовали. Он сказал, что убивать ему приказала соседская собака.

Нас привезли в отель на Коламбус-сёркл, рядом с Центральным парком, где я заселился со своим привычным соседом по комнате, Кеном. Уставшие после перелета, мы поставили сумки на пол и тут же пошли впитывать дух Нью-Йорка.

Это было феноменально. Город настолько необузданный и огромный, что я просто не мог все это поглотить. Мы поехали в офис своего американского лейбла, и, казалось, это большое событие. Стоя на Таймс-сквер, я оглядывался по сторонам и впитывал атмосферу: «Ух ты! Совсем не похоже на Уолсолл!»

В той части Нью-Йорка по-прежнему были дешевые секс-шопы и кинотеатры, где показывали порнушку. Ощущение, что я оказался в фильме «Таксист» с Робертом Де Ниро, только я, в отличие от него, безмерно любил всех животных, шлюх и педиков в этом человеческом зоопарке. Мы с Кеном пошли на фильм «Глубокая глотка», о котором я много слышал. Фильм возбудил меня не на шутку.

Ньюйоркцы не похожи ни на кого на этой земле. Мы зашли в магазин продуктов купить поесть. Выбор оказался настолько велик, что у меня голова закружилась. Дойдя до кассы, я так и не решил, что мне нужно. Владелец орал на меня – «Давай уже! Вали отсюда!» – и отпустил парня, стоящего за мной.

Следующим вечером я поехал в «Студию 54». Столько я слышал об этом легендарном ночном клубе, где все дозволено, и полагаю, втайне надеялся подцепить какого-нибудь парня. Не получилось, но мне понравилась жизнелюбивая дискотечная атмосфера клуба. Я знал, что обязательно туда вернусь.

Спустя несколько дней блаженства в Нью-Йорке настало время гастролей. Мы летели из штата в штат, а в городе брали машины в прокат. Я не сразу привык к необъятности Америки и разным часовым поясам.

Мы выступали на разогреве у REO Speedwagon и Foreigner. Это были именитые американские коллективы, но мне ни один не понравился. Видимо, мы им тоже, потому что вне сцены мы их практически не видели – и слова друг другу не сказали. В их списке приоритетов группы разогрева были в самом низу, и это было видно. На некоторых концертах нам выделяли место впритык – оборудование себе чуть ли не на голову ставили. Мы для них были отбросами.

По херу! Нам было плевать! Мы были Judas Priest и гастролировали по Америке!

Первые пять концертов прошли в Техасе, где у нас уже была армия поклонников, в основном потому, что местному радио-диджею Джо Энтони понравился альбом Sad Wings of Destiny, и он ставил его до посинения. Когда мы приехали к нему на шоу дать интервью, он был от нас в таком восторге, как будто увидел «Битлз».

В большинстве городов мы выходили в абсолютной тишине, подрубали оборудование и пытались снести крышу. Была гробовая тишина, и у пришедших, видимо, возникал вопрос: «Кто это, блядь, такие?» – а затем мы покоряли их грубой силой и громкой музыкой.

Поскольку REO Speedwagon и Foreigner были популярными, мы выступали на крупных площадках. В Сент-Луисе мы играли на стадионе перед толпой в 45 000 человек, хедлайнером шоу был Тед Ньюджент. Тед качался на сцене с горящим луком и стрелами, как Тарзан, потому что… Ну, потому что он такое любит.

Казалось, толпа бесконечна… но сам концерт мне не понравился. Я нервничал и всю ночь не спал, да еще и палящее солнце светило и припекало ноги, поскольку я был в кожаных ботинках с металлическим мысом. Мне казалось, что у меня галлюцинации.

Но со всем справляешься, и я подумал о том, чему научился еще в Большом театре: «Когда выступаешь, старайся дотянуться до парня в самом конце». И я прыгал и махал, и приукрашивал каждое свое движение, и похоже, это сработало.

Мы любили колесить по Штатам, но я не мог дождаться, когда снова вернусь в Нью-Йорк, куда мы прилетали ночевать после последних нескольких концертов тура. Обратно в Нью-Йорк мы прилетели 13 июля 1977-го, и нас затянуло в один из самых скандально известных ночных клубов в истории города.

Не успел я вернуться в наш убогий отель возле Центрального парка, как свет в нашем номере без окон на 12 этаже погас. А? Я побежал к запасному выходу, где наткнулся на Яна, и выглянул в окно. Весь город объял мрак. Это какой-то сюрреалистичный сон?

Я зажег спичку, чтобы видеть, куда идти, и мы кое-как спустились через запасной выход. Когда мы наконец пришли, бар отеля был забит до отказа. Кто-то припарковал машину на тротуаре и оставил передние фары, чтобы они освещали комнату. А затем все принялись жестко бухать.

Это по-ньюйоркски: закатить вечеринку, вместо того чтобы горевать и вешать нос.

В Нью-Йорке у всех была паранойя из-за Сына Сэма, и стало хуже, когда по всему городу начались мятежи и мародерство. Мы всю ночь слышали выстрелы, а на следующий день я узнал, что все кварталы Бродвея сожжены и арестовано более четырех тысяч хулиганов и бунтовщиков.

Гленн прилетел позже всех и приехал в отель бледный как смерть. Он ехал на такси из аэропорта и видел мародеров с бейсбольными битами, громивших витрины и грабивших водителей в тоннелях из аэропорта. Ему удалось сбежать целым и невредимым, но его реально трясло от увиденного.

На следующий день свет появился, и мы завершили тур в нью-йоркском «Палладиуме», и это было настоящее событие. Затем мы поднялись еще выше. Arnakata позвонили из Лондона с безумной новостью. Роберт Плант услышал, что Judas Priest колесят по Штатам.

Как насчет двух концертов с Led Zeppelin?

Как?.. Черт, а они-то на какой ответ надеялись? Да мы были вне себя от радости и волнения. Выступить на разогреве у Led Zeppelin в Америке… Господи Иисусе, да это просто сказка какая-то! Единственное препятствие – логистика.

Концерты были в рамках фестиваля Day on the Green в Окленде/Аламиде в Колизее, Калифорния. До тех выступлений была почти неделя, а денег практически не осталось. Поэтому мы прилетели в Калифорнию и заселились в один номер дешевого отеля рядом со стадионом. Промоутером фестиваля был Билл Грэм, и мы задавались вопросом, удастся ли встретиться с этим легендарным человеком. Удалось! В день первого концерта мы слонялись за кулисами в зоне приема гостей. Гленн неуклюже закинул ноги на стол. Пришел Билл Грэм, подошел к нам и сбросил ноги Гленна со стола. «Вы какого хера тут делаете?» – спросил он. Решил, что мы кучка бездельников (он действительно здорово разбирался в людях).

«Это Judas Priest, сэр!» – сообщил ему один из его телохранителей. Билл извинился и после этого был к нам гораздо добрее. Нам удалось с ним подружиться, и каждый наш приезд в Америку он делал все, чтобы мы ни в чем не нуждались.

Шоу прошло невероятно, неземное ощущение. Поскольку у фестиваля был ранний комендантский час, мы выступали ни свет ни заря. Окленд накрыл туман, и, когда мы вышли на сцену, я видел только первые ряды. Все остальное было, гм, как в тумане.

Отыграли мы всего двадцать минут, но туман быстро рассеялся. К концу выступления я увидел 80 000 голов, тянувшихся от самого конца дальних колонн. Это был крышеснос, головокружительный и незабываемый способ завершить потрясающий дебютный тур по Америке.

Выступить на легендарном фестивале в Окленде было невероятно престижно, и мы реально заявили о себе в Америке. К сожалению, это было последнее выступление Led Zeppelin в Штатах, поскольку пятилетний сын Роберта, Карак, внезапно умер от вируса, и Zep отменили остаток тура, улетев домой.

Утром после фестиваля Day on the Green, проведя шесть недель в Америке, Judas Priest тоже отправились домой. И у меня было ощущение, что все каким-то образом изменилось. Теперь это была совершенно другая жизнь… Как у группы, так и у меня.

7. Вкус кожи на губах

Когда пробуждаешься от яркого живого сна, скучная блеклая реальность может серьезно расстроить. Гастроли по Америке были сродни горячечным галлюцинациям – или, если быть честным, голубой мечтой! Вернувшись домой, я несколько дней пребывал в глубокой депрессии.

Откатав несколько недель по Штатам, бегая с широко раскрытыми глазами по роскошной Таймс-сквер и прыгая перед толпой в 80 000 фанатов Zeppelin, мне было ужасно скучно в ожидании под моросящим дождем автобуса до «Гадкого утенка». Я вырвался за пределы страны, мир повидал, и вдруг мой район в Уолсолле показался мне ужасно тесным.

Возвращение с гастролей может вогнать в мощную депрессию. Сводишь восторженную толпу с ума, раздаешь автографы и даешь интервью на радио. А потом вдруг тащишься в магазин на углу, а когда возвращаешься, домочадцы высказывают за то, что забыл туалетную бумагу купить.

Хочется рассказать остальным обо всем, что ты делал, но они и слушать не желают.

– Как Америка, Роб? – спрашивал меня какой-нибудь приятель в «Утенке».

– О боже, потрясающе! – отвечал я. – Нью-Йорк просто невероятен, и Сент-Луис, а Роберт Плант – отличный парень…

– Серьезно? Звучит здорово! А я завтра тачку на ТО (техосмотр) везу…

Я был молод, развит не по годам, и меня расстраивала такая реакция – но теперь я старше, и понимаю, что эта унылость и пессимистичность – в крови у жителей Черной страны, это невозмутимое нежелание льстить кому-то и лизать зад, и мне очень повезло, что я, по сути, такой же. Потому что без этого качества легко бы превратился в конченого мудака.

Но не было времени себя жалеть – потому что Priest собирались работать над следующим альбомом.

Для альбома, получившего название Stained Class, CBS дали нам нового продюсера: Денниса Макая, с впечатляющим послужным списком, куда входили группы вроде Curved Air, Gong и Томми Болин. Мы начали работать в жилой студии Chipping Norton Recording Studios в Котсволдс.

Во время работы в студии я впервые заметил напряженные отношения между двумя нашими кудесниками гитары – Гленном и Кеном. Обычно ребята уживались нормально, во всяком случае, с виду казалось именно так, но нельзя отрицать, что они были очень разными.

Гленн был – и есть – крайне самоуверенным, наглым и целеустремленным. Он знает, что и как хочет делать. С самого начала у него было четкое видение относительно звучания группы, и это открыто проявилось на альбоме Stained Class.

Мы с ним написали заглавный трек к альбому и «Exciter», а сам он сочинил «White Heat, Red Hot». Однако мой любимый трек на альбоме придумали мы с Лесом Бинксом.

Лес здорово освоился как барабанщик Priest, и мы с ним сочинили «Beyond the Realms of Death» («Тезаурус Роже» действительно был на вес золота!). Это была песня о протагонисте, который боролся с миром на пределе возможностей. В песне было несколько личных строчек:

В своем сознании я в безопасности

И волен разговаривать с такими, как я

С такими, как я. Потому что в 1978 году возможность общаться с другими геями открыто, свободно и избегая позора была настолько же вероятной, как прыжок с шестом на Марс. Я просто знал: этого никогда, черт возьми, не будет.

Деннис Макай проделал отличную работу. Мы по-прежнему тяготели к заигрыванию с прогроком, и он увидел, что некоторые наши песни слишком затянуты. Он объяснил, что в этом нет необходимости, и постоянно повторял: «Обрежьте весь мусор! Атакуйте острым кончиком!»

CBS хотели включить в альбом трек, который поспособствует мощному эфиру на американском рок-радио, и предложили записать кавер на песню Spooky Tooth «Better by You, Better than Me». Ее добавили на альбом в последний момент, уже на стадии сведения, и Джеймс Гатри, пришедший по рекомендации CBS, выступил ее продюсером, поскольку Деннис Макай был занят.

Вышедший в начале 1978-го, альбом Stained Class был хорошо принят, и в течение двух месяцев после записи мы вернулись на гастроли. Площадки снова стали на уровень выше – привет, Hammersmith Odeon! добрый вечер, Birmingham Odeon! – и кое-что еще значительно изменилось.

Когда к Priest начинал приходить успех и наши треки стали крутить все чаще, контингент поклонников менялся. Оголтелые башкотрясы, образующие костяк нашей армии фанатов, были, как обычно, нам преданы, но мы также стали привлекать к себе женщин… и первых группиз[56].

Ну, меня это не касалось. На тот момент, разумеется, никто из фанатов не знал, что я – гей. Если какие-нибудь заблуждающиеся девушки начинали подбивать ко мне клинья, я их вежливо отшивал. Но если я тоже хотел развлечься на гастролях – а я очень хотел, – как мне это провернуть?

У натуралов все было просто. Они могли пригласить девушку за кулисы «Выпить не хочешь? А к нам в отель поехать? А давай я тебе свой номер покажу?»

Я же ничего из этого сделать не мог. Если мне нравился парень в толпе, как мне ему об этом сказать? Откуда я знаю, гей ли он (а если и гей, признается ли)? А что, если я ошибся, просчитался и получил пощечину? И, разумеется, не покидал преобладающий страх, который десятилетиями ограничивал мое существование:

«А что, если бы выяснилось, что я гей, фанаты не захотели бы иметь ничего общего с группой, фронтмен которой – гомик, и с Judas Priest было бы покончено?»

Важнее Priest в моей жизни не было ничего, и даже если я был готов пожертвовать этим ради ориентации – а я не был готов, – я просто не мог так поступить с Кеном, Гленном и Яном. Это было бы нечестно по отношению к ним. Все-таки проблема была моя, а не их.

Нет, безопаснее всего – и казалось, это единственный выход, – оставить все в тайне. А это означало, что нашим фанатам вход воспрещен.

Еще одно главное изменение в мире Priest за период 1978-го было в том, что мы полностью обновили имидж. Идея пришла в голову Кену, и я тут же с ним согласился. Мы с ним поехали в Лондон и закупились сшитой на заказ кожаной одеждой. Кен считает, как только он замерил мне внутреннюю сторону бедра, меня и уговаривать не пришлось, но хочется верить, что я не такая дешевка.

Не совсем.

Когда мы вернулись в Уолсолл и показали остальным ребятам свои новые черные кожаные короткие обрезанные футболки и штаны, всем идея понравилась. И мы снова поехали в Лондон сделать замеры и заказ на всю группу.

В некоторых магазинах замерщики были забавными. Одним местечком в Сохо заправлял высокий, очень манерный гомик средних лет с длинными волосами и козлиной бородкой а-ля Гай Фокс. Каждый раз, когда мы приходили к нему в магазин, он делал пируэт и восторженно хлопал в ладоши.

«Супер! Вот же они, мои мальчики!» – визжал он. Его коронным номером был впечатляющий выпад, как у девочек Тиллера[57] – ногу он задирал высоко над головой. «Неплохо для пятидесяти восьми лет, да, мальчики?» – спрашивал он нас. Нужно было отдать ему должное, он действительно был гибким… И вполне вероятно, извлекал из этого максимум пользы.

Сюзи Уоткинс, канадка, работавшая в Arnakata, отвела нас в Уондсворте в магазин для садомазохистов и фетишистов. Помимо кожаных штанов, кепок, ботинок и шипованных напульсников там были кольца на член, цепи и хлысты! Мне показалось, что некоторые парни из Priest чувствуют себя немного неловко.

Наш имидж с кожей и заклепками формировался постепенно, за несколько недель, и выглядел очень естественно. Я считал, что мы много чего передаем, от культуры мачо до Марлона Брандо, но в конечном результате мы вдруг стали выглядеть как хеви-метал-группа.

Самый известный миф о новом сценическом прикиде заключается в том, что я каким-то образом придумал этот имидж как прикрытие и выражение своей ориентации – то есть мне доставляло кайф наряжаться на сцене так, как хотелось бы ходить по улице или дома. Чушь собачья!

Садомазохизм, доминирование или вся эта гей-субкультура с кожей и цепями меня совершенно не интересовали. Меня это просто не прикалывало. Разумеется, я предпочитал мужчин, но был – и остаюсь – самым обычным геем, без всяких наворотов. Ни разу в жизни я не использовал хлыст в будуаре.

Или использовал? Дайте-ка подумать…

Лес позже всех смирился с нашим новым внешним видом. Он, видимо, не въезжал. Мы с Кеном, Гленном и Яном приходили на фотосессии, одевшись с головы до ног в кожу, и Лес, ухмыляясь, стоял в сторонке в джинсах и рваной ковбойской рубашке.

И меня это выводило из себя: «Лес! Мы вместе пытаемся придумать имидж!» Но я не знал, как с ним поговорить. «По крайней мере, его хоть за барабанной установкой не видно», – думал я. В конечном счете он безучастно согласился с большинством и купил косуху.

Наши фанаты, как женщины, так и мужчины, безусловно, не заметили в новом имидже никакого секрета и непонятного гейского элемента. Они считали, что мы выглядим как мачо и мужланы, настоящие альфа-самцы. В толпе стали появляться пародии на наш прикид, а это был верный признак того, что мы не прогадали.

Должен признать, я по-прежнему время от времени пересматриваю фотки Priest конца 1970-х и подозреваю, что это был наш «кожаный период» Ширли Бэсси. Но, возможно, так считал только я.

Я грезил вернуться в Америку, и это большое событие произошло в марте, когда мы начали двухмесячные гастроли. Мы прилетели в Штаты и начали с того, что дали два сольных концерта в огромном театре «Палладиум» рядом с Юнион-сквер. И это был не самый лучший старт.

Перед первым шоу CBS отправили к нашему отелю лимузин, но он так и не приехал. Стоя в фойе, мы начинали волноваться все больше и больше, поскольку время выхода на сцену неумолимо приближалось. Такси видно не было, и я спросил на стойке регистрации, как быстрее всего добраться до концертной площадки

«Сэр, вон оттуда отходит автобус…»

Пришлось забиться в рейсовый автобус – другого выбора не было. Ньюйоркцы много чего видели, но даже они были в шоке, когда ехали домой вместе с бандой потных паникующих британцев, одетых в металл и кожу и разговаривающих на странном непонятном языке: «Мы ни успеим!»

Перед вторым выступлением я воспользовался выходным днем в Нью-Йорке, чтобы снова улизнуть на Таймс-сквер и прикупить в секс-шопах несколько порножурналов для геев. Можно было достать то, чего в Великобритании я никогда не видел, и глаза вылезали из орбит. Честно говоря, выпирало все!

Приходилось прятать журналы в дорожных чехлах, чтобы после тура привезти домой. Я не уверен, что возил запрещенку, но, если бы таможенники их нашли, я бы со стыда сгорел. Ненавидел эти моменты, потому что все время чувствовал себя виноватым… А как иначе?

После концерта в «Палладиуме» мы отправились еще в одно мировое турне, на этот раз с Foghat and Bachman-Turner Overdrive. Было то же самое, как и во время первого тура по Штатам: никакого контакта с хедлайнерами и относились к нам дерьмово. На одном концерте они дали нам одиночный прожектор – и освещал он только меня, а группа играла в полнейшей темноте.

Мы передвигались на гастрольном автобусе. Поначалу были дико впечатлены нашим огромным ухоженным автобусом, где были койки и даже зона отдыха: «Ух ты! Вот это будущее!» Так и до клаустрофобии недалеко, но мне нравилось, что можно нарезаться и вырубиться на своей койке.

Мы держали путь через Техас в Калифорнию, и одна дата была обведена в моем личном календаре красным. Мы ехали в Сан-Франциско, город, известный своей гей-культурой и процветающим сообществом гомосексуалистов. Для меня это была страна изобилия.

С тех самых пор, как я читал об этом на каком-то газетном огрызке в клубе «Соловей-разбойник», я хотел добраться до «Адвоката», агитационной газеты для геев, выходившей только в Сан-Франциско. Priest остановились в гостинице Holiday Inn в «Рыбацкой пристани»[58], и я вышел из отеля и увидел, как при входе местные покупают в автомате свежие газеты.

«Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон Пост»… Стой, вот же она! «Адвокат».

Ощущение, будто я нашел Святой Грааль. Мне нужен был всего четвертак (25 центов), чтобы открыть ящик и взять копию, и я начал рыскать по карманам кожаных штанов. Черт! Была только бумажка в один доллар.

Мимо проходила хорошо одетая женщина средних лет, и от переизбытка чувств я ломанулся к ней. «Простите, нонимаглибывыразминятьмнечитвиртак, а?» – протрещал я.

Она вытаращилась на меня, подняв брови: «Что, простите?» И в этот момент до меня дошло, что они здесь, в Северной Калифорнии, видимо, не разговаривают на моем местном диалекте. Я замедлил речь и попробовал еще раз: «Я дико извиняюсь, но не могли бы вы разменять мне доллар на четыре четвертака?»

Она разменяла, я отнес «Адвокат» к себе в номер и прочитал от корки до корки. Там были страницы с различными гей-мероприятиями, статьи, дискотеки и объявления о знакомствах. Я сравнил все это с убогой и жалкой жизнью в Уолсолле, где нервно прятался в общественных туалетах. Я был на Святой Земле!

Главное гей-сообщество в Сан-Франциско находится в Кастро[59], и мне не терпелось его увидеть… Но не увидел. Как всегда, зассал. В Америке мы становились популярными, и время от времени меня узнавали – а что, если меня увидит фанат и пойдет слух, что Роб Хэлфорд таскается по гейским местам?

Также я купил в Сан-Франциско адресный справочник Боба Дэмрона. Это была тонкая неброская книжка, которая легко умещалась в заднем кармане джинсов – в ней был список гей-баров, бань и точек скопления геев в сотнях городов и пригородов по всей Америке.

Пока наш гастрольный автобус ехал по ночному шоссе, я лежал в койке, свет горел, а занавеска задернута, и пытался запомнить всю информацию из справочника. Оказывается, «Кострище» – лучший гей-бар в Бирмингеме, штат Алабама. А если я буду проездом в Ковингтоне, штат Кентукки, следует зайти в «Джуш Бо». А остановившись в Голливуде, стоит попробовать Annex West на Мелроз-авеню.

Но ни в одном из них я так и не побывал. Максимум, на что отваживался, это прогуляться по гей-кварталам, которые оказывались рядом с отелем, где остановилась группа, или же быстренько прислонить нос к окну какого-нибудь гей-клуба, как диккенсовский оборванец, жадно пожирающий глазами запретные булочки[60].

Выступая на разогреве на крупных площадках, я намеренно вел себя эпатажно и придумал несколько эффектных движений с микрофонной стойкой. В Agora Ballroom в Кливленде мне это аукнулось, когда я пробил ею потолок и на голову посыпалась штукатурка.

После Кливленда мы на одну ночь вернулись в Нью-Йорк, чтобы отыграть в Bottom Line. Я ждал этого момента… Поскольку после концерта собирался отлучиться по своим делам. Искушенный гей в CBS свел меня со своими друзьями, «которые жаждали со мной познакомиться».

Мы встретились после концерта, и они отвели меня в большой дом возле Центрального парка. Я чувствовал себя прекрасно – не успел прийти, как мне тут же налили, и местные парни стали ко мне подкатывать, говоря, как сильно любят Judas Priest и как здорово я смотрюсь на сцене.

Кто-то снова налил мне выпить, и я поплыл. Затем я уже конкретно начал пьянеть: «Какого хера происходит?» Двое парней отвели меня в другую комнату, а потом я помню лишь их руки по всему своему телу… И тот, который постарше, сделал мне минет.

Я знал, что этот человек был старше, поскольку он вытащил зубной протез, чтобы я спустил ему в рот.

Я доковылял обратно в отель. Лишь на следующий день я понял, что мне в напиток что-то подмешали. Было неприятное ощущение, что меня надули, я был расстроен и зол… И вспоминал те ужасные моменты с другом отца, «так любившим театр».

Priest быстро понимали свои возможности после подписания контракта с крупным лейблом. Завершив американское турне, мы всего на пару месяцев вернулись в Мидлендс, после чего отправились в следующее большое приключение – первую поездку в Японию.

Это был крышеснос! Мне сразу же понравилось японское общество. Мой первый визит в Нью-Йорк был потрясающим, но город казался невероятно знакомым, поскольку я видел его во многих телешоу и фильмах. В Токио мне казалось, будто мы высадились на другой планете.

CSB забронировали нам крошечный отель, который был фактически для японских бизнесменов. Номера были размером с почтовую марку. Если ты стоял в центре комнаты, раздвинув руки в стороны, можно было дотронуться до обеих стен по бокам.

Я в то время брал с собой кучу шмоток. По какой-то невообразимой причине брал все вещи, которые у меня были, как для сцены, так и просто – переодевался три или четыре раза в день, потому что, ну не знаю, так ведь и делают рок-звезды, верно? Я запихивал шмотки в алюминиевый чемодан, как это делали на чертовом «Титанике».

В первый вечер я заказал в номер ужин из трех блюд. Дверь была приоткрыта, и вошел официант, с трудом неся два груженых подноса. Разумеется, мой огромный чемодан в комнате он не увидел.

БАХ! ШЛЕП!

Парень полетел. Это был настоящий фарс! Бедняга споткнулся о мой багаж, и тарелки с едой разлетелись по всей комнате, падая на кровать, стены, пол, телик. Даже я был весь в еде!

Это была настоящая комедийная миниатюра, и я ржал как ненормальный… Пока не увидел, что парень со стыда сгорает. Он кланялся как заведенный, складываясь пополам так быстро, что было не видно его торса, и лихорадочно извинялся.

Я тут же превратился в мультяшного англичанина за границей: «НИЧЕГО СТРАШНОГО». Гавкал я на него в три раза громче своего голоса, как будто от этого он меня лучше понимал. Я улыбнулся ему и ободряюще поднял большой палец. «НЕ ПАРЬСЯ!»

Но официанту было не до шуток. Продолжая кланяться, он попятился назад из номера, чтобы скорее найти уборщицу.

Хотелось бы мне сказать, что я приравнял стандарты отеля к уровню уважения и благопристойности его сотрудников… Но это не так. Все концерты в Японии начинались в 6 часов вечера, а это значило, что в отель мы возвращались в 9, изрядно надравшись, и убивали время. Это была лютая смесь.

Я никогда не отличался тем, что громил номера отелей – будучи пареньком из рабочего класса, я знал, что чьей-нибудь бедной маме придется убирать за нами этот бардак, – но одно время питал слабость к огнетушителям.

В туре в поддержку Stained Class я забрал один из них в пустой лифт, открыл, нажимал кнопки на каждом этаже, а затем, как только двери закрывались, выбегал. И стреляющий неуправляемый огнетушитель катался между этажами по отелю, поливая посетителей, ожидавших лифт. Так я не веселился с тех самых пор, как Корки катался в лифте и обрабатывал клиентов.

Priest всегда любили прикалываться над дорожной командой. Когда я узнал, что один из них остановился в Токио в двух номерах от меня по коридору, медлить нельзя было ни секунды – я хотел, чтобы о моей любви к огнетушителям узнали не только на родине.

Я схватил огнетушитель со стены, откупорил носик под дверью этого бедолаги, нажал на верх, а сам смотался к себе в номер. Дверь у меня была приоткрыта, и я наблюдал за этим весельем, как вдруг услышал очень грубый крик… На японском?

Я ошибся номером! Дверь резко открылась, и оттуда заковылял японский бизнесмен, с ног до головы покрытый розовым порошком. Тот же самый порошок я увидел на стенах и коврах в его номере. Я думал, все огнетушители наполнены водой, но, видимо, у японцев все по-другому!

Я легонько захлопнул дверь. Пострадавший парень в розовом выл, и я слышал крики, и люди бежали по коридору, а потом, спустя пять минут, завыла сирена. В окно я увидел, как возле отеля припарковалась полицейская машина.

Твою же мать!

Услышав, как идут по коридору и стучат во все двери, я тут же надел свое подарочное кимоно и собрал волосы в пучок. В дверь моего номера стали барабанить, и я спросил: «Кто?»

«Полиция! Полиция! – отозвался голос. – Нам нужно с вами поговорить!»

Я открыл дверь, театрально зевая: «Чем обязан?»

За дверью стояли двое полицейских и менеджер отеля, говорящий по-английски «Кто-то сорвал огнетушитель! – сказал он. – Вам что-нибудь известно?»

– Какой ужас! – ответил я. – Нет. Я крепко спал. Простите, мне нужно выспаться. У меня завтра выступление.

– Простите за беспокойство! – извинился менеджер. Мы поклонились друг другу, и я пошел в кровать, залез под одеяло и ржал как ненормальный.

Сами концерты прошли с оглушительным успехом. Первый прошел в театре Nakano Sun Plaza, размер которого в два раза превосходил Большой театр Вулверхемптона. Мы были потрясены, когда узнали, что у Priest в Японии есть армия поклонников. Я был тронут и никак не мог этого осознать.

В голову пришла блестящая идея, как открыть свое выступление. Для вступления мы использовали «Богатырские ворота» Мусоргского, красивую классическую композицию. А затем занавес опускался…

– Разве было бы не круто в самом начале повернуться к публике спиной? – предложил я ребятам.

– На кой черт тебе это? – вполне логично задались они вопросом.

Я объяснил им свою благородную идею. У публики крыша поедет, когда они услышат вступление. А когда опустится занавес и они увидят сквозь сценический дым наши спины, и вовсе дар речи потеряют… А потом и рассудка лишатся, когда мы повернемся к ним лицом! Мы трижды сведем их с ума!

Видимо, ребята были не сильно убеждены, но поддержали мою идею. И в первый же вечер мы заняли свои места, зазвучала великолепная музыка Мусоргского, опустился занавес и… За нами развернулась настоящая «битломания» – или правильнее будет сказать, «пристомания».

Это было необычно. В конце 1970-х западный поп и рок только начинали проникать в Японию. В стране было ощущение, что эта музыка только для девочек, поэтому треть публики состояла из девушек и женщин, вопивших во всю глотку.

Это была настоящая «битломания». Не успели мы начать играть первую песню, как над головой полетели мелкие предметы. Это было как во время концерта «Битлз», когда Джордж Харрисон обмолвился, что группа обожает мармелад «Желейные детки», и фанаты их ими закидали.

И вот мы пытаемся сыграть «The Ripper» («Потрошитель»), а пара тысяч японских девочек вопят как сумасшедшие, и на сцену, исчезая в сценическом дыму, летит разная еда, конфеты, мягкие игрушки и другие небольшие сувениры. Вот это вечерок!

В Японии было полно таких приключений. Помимо зализанного модернизма Токио мы увидели древний город Киото с его потрясающими руинами, где я купил маме несколько маленьких кукол в национальных костюмах. Я всегда привозил ей кукол и знал, что и эти приживутся.

Год выдался невероятным. Мы прилетели в Хитроу, и правильнее всего было бы немного отдохнуть, прийти в себя, расслабиться и переосмыслить произошедшее. Мы заслужили перерыв.

Поэтому сразу же вернулись в студию, где начали работать над следующим альбомом.

8. Командовать у себя дома будешь!

В конце 1970-х Judas Priest демонстрировали невероятную производительность. Для нас было парой пустяков отыграть масштабный многомесячный американский и европейский тур, вернуться домой, отдохнуть не больше недели, а затем вернуться в студию и работать над новым альбомом.

Отчасти нас подгонял лейбл. «Вы сейчас реально набираете обороты! – говорили нам CBS. – Конкурируете с именитыми группами, поэтому об отдыхе можете забыть. Нет времени сбавлять скорость. Надо оставаться в поле зрения!»

Это была упорная работа… Но не было ощущения, что мы себя истязаем. Мы сами этого всецело хотели. Сложный график мы считали испытанием и доказательством своей стойкости и решимости как группы. Сразу же пойти в студию после тура казалось абсолютно нормальным и правильным решением.

Поэтому не успели мы прийти в себя после акклиматизации, вернувшись из Японии, как поехали в Лондон сочинять второй за 1978 год альбом. Продюсером наняли Джеймса Гатри, потому что нам понравилась его работа над кавером Spooky Tooth (несмотря на малые сроки). Приехав в студию, тут же взялись за дело. Полагаю, в этом было преимущество безостановочных студийных сессий и изнуряющего гастрольного графика. Мы всегда были вместе, у нас не было свободного времени, и мы постепенно превращались в хорошо слаженный металлический механизм.

К тому же мы чувствовали, что не стоим на месте. Становились сыграннее, увереннее, полностью посвящали себя группе и думали над тем, как сделать её еще мощнее. Сегодня мне нужно прилечь от одной только мысли о том изнуряющем графике. Но раньше это было обыденностью.

Priest никогда не сочиняли в дороге, поэтому мы всегда могли пойти в студию – у нас ничего не было готово – и начать с чистого листа. Нас это никогда не заботило, и на этот раз песни рождались и обретали форму невероятно быстро. Мы были в ударе и выжимали из этого максимум.

Есть тонкая грань между «влиянием» и «вдохновением» от другой группы. Когда ты «под влиянием», зачастую ты просто копируешь других артистов и пытаешься звучать, как они. Но когда мы сочиняли «Take on the World», меня, безусловно, вдохновила песня Queen «We Are the Champions».

Когда Гленн придумал сумасшедший рифф, мне тут же захотелось написать похожий текст на классические темы Priest: оптимизм, вера в себя, триумф перед лицом невзгод. Только «Take on the World» был чем-то большим. Мы пели о мощной связи с фанатами – своей преданности им. Металл все еще постоянно подвергался насмешкам, а это было заявление в стиле гимна о нашей вере в ценность музыки, и фэны разделяли эту точку зрения. Мы были едины:

Возьмемся же за руки, чтобы наши голоса услышали

И вместе свернем горы!

Когда мы заканчиваем сочинение песни, я всегда слышу в голове, как она будет звучать живьем. Когда мы записали ее, я уже слышал, как нам подпевают тысячи фанатов. У меня от этой мысли мурашки бежали по коже.

Гленн был в ударе и придумал трек, который стал классикой Priest на все времена. В студии я не выпускал из рук свой надежный тезаурус, и фраза просто бросилась на меня: «Эй, парни, послушайте-ка: "Чертовски быстро"[61]! Ух ты! Это же настоящий Priest!» Гленну фраза понравилась, и он придумал остальное – а рифф-то какой!

Однажды вечером мы решили отдохнуть от записи и посмотреть по телику в баре студии бой Мухаммеда Али против Леона Спинкса за звание мирового тяжеловеса. Парни все еще работали, а я смотрел преамбулу перед боем, и ребята попросили меня позвать их, когда начнется бой.

Когда Али и Спинкс вышли на ринг, я побежал в комнату с микшерным пультом и на эмоциях подпрыгнул, вбежав через дверь: «Эй, парни, бой начинае…»

БАХ! Слишком высоко прыгнул. Долбанулся макушкой о звуконепроницаемую дверную раму и рухнул на спину, как будто Али врезал мне ниже пояса. Ай!

– Не беспокойтесь, это всего лишь царапина, – предположил я, неуклюже пытаясь встать на ноги, и кровь хлынула к лицу.

– Нет же, черт возьми, не просто, – запаниковал Гленн. – Я твою черепушку вижу, дружище!

Я провел в отделении травматологии пару часов, и мне наложили несколько швов – великий бой я, разумеется, пропустил. Зато остался на память шрам, напоминающий о победе Али.

Гленн сочинил музыкальный номер под названием «Killing Machine» («Безжалостный убийца»), и мы решили так назвать альбом, потому что фраза идеально описывала нашу группу на тот момент: искусная безжалостная металлическая машина. Мы видели в этом глубокий смысл… но затем нам позвонили из Arnakata.

Менеджмент сказал, что в Великобритании CBS такое название устраивает, но в Америке не прокатит. За последние месяцы в Штатах был всплеск массовых перестрелок, и они считали, что такое название слишком скандальное и вызовет негативное освещение в прессе.

Больше всех негодовал Гленн. «Мы ведь про себя поем – мы и есть машина для убийств! – жаловался он – Мы не убиваем людей: машина – это наша музыка Judas Priest – машина для убийств с мощью металла. Неужели они не въезжают?»

Ирония состояла в том, что, разумеется, в качестве альтернативного названия американский лейбл выбрал Hell Bent for Leather, и это был гениальный ход, принесший дивиденды как им, так и нам.

Killing Machine удостоился хвалебных отзывов в Великобритании и стал нашим третьим альбомом подряд, попавшим в топ-40. Мы всегда пристально следили за своей позицией в хит-парадах. Каждый артист так делает. Любая группа, которая отрицает это, – врет! В общем, мы были потрясены тем, что случилось дальше. Наши предыдущие синглы никогда даже близко в хит-парады не попадали. Мы этого и не ждали: мы ведь играли хеви-метал, и это был не наш мир. Но первый же сингл с этого альбома все изменил.

Мы охренели, когда «Take on the World» оказался в топ- 40 на 31-м месте, и не могли поверить, когда он продолжил подниматься до 14-го места. Четырнадцатого! Но больше всего мы были удивлены, к чему все это привело: нас пригласили на передачу «Вершина популярности» (Top of the Pops).

Ничего себе! Это уже что-то! Мы появлялись в телике и много раз на радио, но… Top of the Pops? Шоу, которое я ребенком исправно смотрел каждую неделю, восторгаясь Хендриксом, Боланом, Боуи и Queen? Теперь мы действительно о себе заявили!

Меня переполняли эмоции по дороге в Шепердс-Буш, где находился телецентр Би-би-си. Маме, папе, Сью и Найджелу также не терпелось увидеть это по телику. Можно сочинять альбомы, давать концерты, даже гастролировать по Америке, но именно когда попадаешь в Top of the Pops, семья и друзья знают, что ты чего-то стоишь!

Шоу было не таким, как я ожидал. Студия была убогой, а в зале не больше тридцати подростков. Помимо нас в тот день еще выступали Dr Feelgood, которые мне нравились, и Донни и Мари Осмонд, волновавшие меня гораздо меньше.

Мы все еще работали над своим новым «кожаным» имиджем, но я уже его полностью на себя примерил. Черная кожа с ног до головы, фуражка с козырьком, ремень из пулеметной ленты. Длинные нарукавники с заклепками, и в последний момент я добавил еще один интересный элемент гардероба: длинный пастуший кнут, который купил в сельской лавке в Уондсворте.

Из-за этой последней детали возникла небольшая проблемка. Возможно, меня мало интересовала Мари Осмонд, но, похоже, она ко мне проявляла больше интереса. Priest зависали в гримерке и репетировали, и вдруг вошел один из продюсеров шоу и объявил неприятную новость.

– Роб, боюсь, кнут придется оставить, – сказал он.

– Эм? С чего вдруг? – спросил я. – Это же часть моего образа!

– Мари Осмонд жалуется. Ей не очень нравится.

Что? Я всегда был спокойным и добродушным парнем, который терпеть не может скандалы, но в этот раз был крайне возмущен.

– Подожди-ка минутку! Мы – британская хеви-метал-группа, на британском телевидении, и какая-то американская певичка указывает нам, что делать?

– Ну, эм… – замялся продюсер, – дело в том, что…

– Пошел вон!

Гримерку Осмондов было найти несложно. Когда я влетел туда с хлыстом в руке, Мари сидела в огромных бигуди, и ей делали макияж. Я был очень сердит, и плевать мне было на ее бумажные розы[62].

– Мари, я Роб из Judas Priest! – представился я.

– О! Привет, Роб!

– Что значит, ты не хочешь, чтобы я выступал с хлыстом?

– Ой, эм… ну…

Даже договорить ей не дал.

– Хлыст – часть нашего шоу, нашего образа! – провозгласил я таким тоном, который уже не терпел никаких возражений. Мари неуклюже улыбнулась и кивнула. «Присты» – 1; Осмонды – 0.

Накатив пару стаканов в баре Би-би-си, я спел живьем, а группа сыграла под фанеру. Прикол был в том, что в конце песни я как раз забыл щелкнуть хлыстом, но само выступление мне понравилось. Мы ощущали себя послами металла.

Более твердолобые и убежденные фанаты Priest были не согласны. Они считали Top of the Pops слащавым попсовым шоу, и, согласившись на выступление, мы их фактически предали. Некоторые недовольно ворчали, что мы «продались».

Но времени спорить у меня не было. Я всегда считал, что мы должны любым путем продвигать группу и музыку – и металл в целом. Top of the Pops хотели дать нам возможность показать наш сингл 15 миллионам зрителей? Отлично – мы только за!

Пока это был наш самый мейнстримовый поступок, и мне было интересно, изменится ли от этого моя повседневная жизнь. Стану ли я публичной фигурой, знаменитостью, без конца раздающей автографы, и, может быть, теперь и по улицам родного города не смогу пройти, не собрав вокруг себя толпу?

Не стоило беспокоиться. Всем было плевать. Даже сегодня в Америке меня останавливают и просят сфоткаться, но в Уолсолле этого никогда не бывает. Меня узнают и думают: «А, чего его беспокоить?! Он ведь отдыхает – не будем навязываться!» Это замечательно, и я очень им благодарен.

В любом случае времени наслаждаться новообретенным звездным статусом у меня не было. Мы должны были отправиться в тур почти на весь 1979 год. Я посмотрел на календарь, впереди было почти 140 концертов.

Из-за того что в 1979-м не было бы времени сочинять новый альбом, CBS придумали запасной план. Мы начинали тур в Японии, и они договорились записать два шоу в Токио, чтобы потом свести их для концертного альбома – Unleashed in the East – и выпустить в конце года.

Я был не против концертного альбома, но время его записи вызывало опасение. В Японии голос был не в лучшей форме, отчасти из-за того, что я не высыпался. Всегда мучился от бессонницы и в той поездке испытал, наверное, самую отвратительную акклиматизацию.

Перед одним из концертов я не спал буквально всю ночь, ни разу не сомкнул глаз. Как опытный актер, я, конечно, продержался, но сомневался, что на записи получится что-то стоящее.

После этого настало время на два месяца вернуться в Америку и дать концерты в Штатах. Большую часть этих концертов мы разогревали UFO, которые, мягко говоря, творили полный пиздец. Мы каждый вечер с ними отжигали. Жестко. Priest были те еще тусовщики, но UFO – вообще без тормозов.

На сцене я вел себя театрально. Музыка Priest была настолько громкой и мощной, сильной и динамичной, что я хотел соответствовать – в том числе и физически. Носился по сцене, и размахивал руками, и начал придумывать коронные номера.

Каждый вечер размахивал хлыстом и делал вид, что лупцую кнутом первый ряд. CBS не стали терять времени и вместе с Arnakata начали продавать провокационные футболки и значки:

МЕНЯ ОТХЛЕСТАЛ РОБ ХЭЛФОРД!

Я решил вывести свой сценический арсенал на новый уровень и раздобыл пулемет, из которого стрелял в аудиторию холостыми, обычно в конце песни «Genocide» («Геноцид»). Мы не исполняли ее каждый вечер, но когда играли, отрывались по полной. Иногда затягивали песню минут на пятнадцать.

Еще в определенные моменты выступления мы с Кеном и Гленном выстраивались в линию и синхронно трясли башкой, слегка согнувшись и покачиваясь. Все это было обязательным элементом концерта Priest. Мы знали, что наша музыка сносит крышу, поэтому хотели показывать достойное шоу.

Мы превзошли себя, когда в мае прилетели домой, чтобы отыграть в Великобритании. Где-то в Мидлендс мы еще больше раздвинули границы своего живого выступления – было это во время нескольких первых концертов тура. Думаю, мы были в Дерби.

Приехали на площадку после обеда, чтобы отстроить звук, и наблюдали, как наши техники загружают оборудование в узком переулке со стороны театра. Я увидел несколько припаркованных вдоль переулка мотоциклов, и ВДРУГ мне пришла в голову замечательная мысль.

– Эй, парни! – сказал я. – А круто, если сегодня вечером во время песни «Hell Bent for Leather» я выеду на сцену на мотоцикле?

– Ты спятил, мать твою! – была общая реакция. – Давай так и сделаем!

Я тусовался на улице, и, когда байкер вышел проверить, на месте ли его железный конь, я рассказал о своих планах и спросил, можно ли мне одолжить байк. Чувак был огромным поклонником Priest, поэтому тут же согласился. Мы загнали байк на площадку и припарковали сбоку сцены.

Эффект был просто феноменальным. Когда в начале песни я сел на байк и завел рычащий двигатель, публика не могла понять, что происходит. Я выехал и увидел море ошеломленных лиц:

«А? Что это за шум? Похоже на… твою же мать, он выехал на сцену на мотоцикле!»

Публика лишилась рассудка. С того момента мотоцикл был одним из наших обязательных ритуалов, и фанаты очень полюбили этот элемент шоу и всегда с нетерпением ждали. У Arnakata возникла головная боль, поскольку им приходилось договариваться с каждой площадкой, чтобы нам разрешали выезжать на мотоцикле на сцену, но оно того стоило: это было настоящее зрелище.

После успеха песни «Take on the World» CBS решили вторым синглом выпустить «Evening Star» с альбома Killing Machine. И нас снова пригласили на Top of the Pops. В тот же день у нас был концерт в Birmingham Odeon, но мы решили, что нам не составит труда успеть везде.

Мы ошибались.

В тот день мы потеряли кучу времени на Top of the Pops, болтаясь туда-сюда, как говно в проруби. Часами слонялись без дела и ждали. Была отстройка звука, прогон одежды; репетиция выступления. Возникли технические неполадки – бог знает, что за неполадки. Но время тикало.

Мы начинали беспокоиться все больше и больше: «Чорт вазьми, вы время видили?»

Наступило шесть часов, и мы знали, что в лондонский час пик на шоссе М1 и М6 никак не успеем вовремя приехать на площадку в Бирмингем. Женщина из Arnakata сидела в студии не отходя от телефона. А можно ли заказать самолет? А вертолет? А полицейский эскорт? Бесполезно.

В итоге мы выступили на Top of the Pops, но к тому времени как приехали в Birmingham Odeon, уже час как должны были быть на сцене. Некоторые поклонники сдались и ушли домой, думая, что мы не приедем, и когда мы наконец вышли из автобуса, услышали вдали свист негодования. И это в родном-то городе! Нам было ужасно неловко из-за этого фиаско.

После выступлений в Великобритании выдался на редкость свободный от концертов месяц, поэтому появился шанс заняться сведением альбома Unleashed in the East. Я послушал запись концерта в Токио, и худшие опасения подтвердились.

CBS свели нас с парнем по имени Том Аллом, чтобы он выступил продюсером альбома. В течение нескольких следующих месяцев мы стали кровными братьями и много лет продолжали продуктивно и успешно сотрудничать – хотя по первым впечатлениям так не казалось.

Том Аллом был на несколько лет старше меня, с безупречным произношением. Он был самым модным и элегантным парнем, которых я встречал. Вполне мог бы быть каким-нибудь дальним родственником королевской семьи или военным – отсюда и прозвище Полковник.

Однако, как только мы перестали замечать в нем аристократические манеры, Том оказался классным парнем и настоящим рок-н-ролльщиком. Ему нравились Priest и хеви-метал, и он сразу же въехал в нашу группу. В отличие от некоторых продюсеров, он знал музыкальную грамоту и умел играть на пианино, что нас крайне впечатлило.

Том с первой же нашей встречи стал шестым участником Priest и проделал превосходную работу во время сведения Unleashed in the East. Группа была в порядке, а я едва попадал в ноты. Сказывалась накопленная усталость от перелетов. Я растягивал ноты и откровенно лажал.

Мы пересводили пластинку в комплексной студии Ринго Старра в Титтенхёрст-парк, великолепном георгианском особняке недалеко от Аскота. Ринго купил дом у Джона Леннона и Йоко Оно. Находиться там было невероятно круто – но времени глазеть по сторонам не было. Мы переживали кризис.

Том старался как мог, но даже он не смог сделать из дерьма конфетку, и мне было противно от одной мысли о том, что фанаты Priest услышат меня в такой отвратительной форме, едва попадающим в ноты. Пока я слушал пленку, постоянно вздрагивал от ужаса, а потом принял решение.

«Послушайте, ребята, – начал я, – я пойду в комнату с микрофоном и спою весь альбом от начала до конца. Давайте его запишем и посмотрим, что можно сделать». Так и поступил. Этот вокал был в разы лучше, и Том свел мои партии прямо с выступлением группы в Токио. Мы долгие годы об этом молчали, и когда все узнали – потому что один пустомеля проболтался в интервью! – поклонники стали называть альбом Unleashed in the Studio.

Мой перезаписанный вокал вызвал небольшую полемику – но совесть наша была чиста. Мы не пытались обмануть фанатов: просто не собирались выпускать посредственный продукт Priest. Если бы выпустили – обманули бы еще больше.

Снова начались гастроли, и мы впервые поехали в Ирландию выступить на фестивале в Дублине вместе с группой Status Quo. Мы с ними уже виделись, и они милые ребята, но мы чуть не оказались у них на разогреве, потому что обстановка слегка накалилась.

Ирландские промоутеры и полиция сказали нам, что я не смогу выехать на сцену на мотоцикле. Они, видимо, считали, что это спровоцирует беспорядки в толпе. А я считал, что это полная чушь. Фанаты ждали байк, и мы не хотели их подводить.

Никто в Priest никогда не строил из себя примадонну, даже я, но на этот раз мы не собирались сдаваться: если не будет мотоцикла, мы на сцену не выйдем. Безвыходное положение продолжалось до самого выхода на сцену… И вдруг организаторы сдались. Публика заревела, как и мой байк, когда я выехал на нем, – в итоге мы оказались правы.

Концерт в Дублине должен был стать последним для Леса Бинкса. Вдруг наш барабанщик ушел. Это было неожиданно, и я не до конца понимал, в чем дело, хотя годы спустя Лес рассказал Кену, что всему виной денежные разногласия с Arnakata.

Мне нравился Лес, и в итоге он даже перестал надевать свои ковбойские рубашки, но, честно говоря, когда он ушел, я не сильно расстроился. Я считал его слишком уж типичным барабанщиком, который мог бы заморочиться и улучшить технику, а не зацикливаться на основных аспектах музыки Priest.

На его место пришел Дэйв Холланд, игравший в Trapeze, группе, которая нам нравилась, но, когда мы навели о нем справки, он был рад к нам примкнуть. Как только он приехал, мне понравилась разница между ним и Лесом. Лес, безусловно, привносил в нашу музыку сложность, но Дэйв придал нам простоты, драйва и мощи – именно это и было нужно.

Уже осенью вместе с Дэйвом мы снова вернулись в Штаты отыграть еще несколько концертов, на этот раз в поддержку Unleashed in the East. Первые шоу прошли на аренах и стадионах в поддержку истинных королей американского рока – KISS.

Когда нам предложили, мы долго размышляли. KISS не играли металл, и в музыкальном плане мы были с ними на разной волне. Но Джину Симмонсу и Полу Стэнли нравились Priest, и они лично нас попросили, что было приятно. К тому же нельзя было отказываться от возможности заявить о себе перед сотнями тысяч новых фанатов.

Армии поклонников KISS, как известно, угодить сложно, но нас приняли хорошо. Мы играли всего полчаса, поэтому выходили и рубили, показывая настоящую металлическую атаку. Публика принимала нас, потому что мы были свирепыми, преданными своему делу, да и имидж им наш нравился.

Может быть, Джину с Полом нравилась наша музыка, но за кулисами мы их практически не видели. Однако я был в восторге от того, что Джин встречался с певицей Шер, по которой сохнут все геи. Я придумывал разные глупые отмазки, лишь бы зависнуть рядом с ней и поздороваться.

Пока мы играли с KISS, CBS выпустили альбом Unleashed in the East. Мы понятия не имели, как он будет продаваться – полагаю, не с чем было сравнивать, – поэтому были поражены, когда он попал в топ-10 Великобритании и даже прополз в американский хит-парад Billboard 200!

Что? Концертный альбом? Серьезно? Было ощущение, что все, до чего мы дотрагивались, превращалось в золото. Голова кругом шла.

Но впереди меня ждало невероятное событие. Когда концерты с KISS закончились, мы сольно проехались по театрам и аренам в Техасе, Канаде и на Западе, закончив выступлением на уже хорошо известной территории – в нью-йоркском «Палладиуме».

CBS организовали нам вечеринку по случаю окончания тура – в ночном клубе «Грязь», где мы играли в начале тура. После полуночи мы отыграли короткий концерт, и, пока я драл глотку, не мог не заметить парня, который делал фотки прямо у меня перед носом. Он был мелким и в возрасте, волосы покрашены пергидролем. В руках держал крошечную камеру «Олимпус» и сильно напоминал…

Подожди-ка, да он не напоминает, а это и ЕСТЬ он! Энди Уорхол!

Я знал об Уорхоле все и был огромным поклонником его поп-искусства и авангардных фильмов. Для меня он и был Нью-Йорком, в самом чистом и артистичном смысле этого слова. Буду честен, когда после нашего выступления меня ему представили, я почувствовал себя мальчишкой-фанатом.

– Привет, Энди! – начал я – Спасибо, что пришел! Классное место, правда? Мы уже здесь выступали!

– Серьезно? – медленно тянул слова Энди, продолжая меня фотографировать. ЩЕЛК!

– Да! Мы сегодня «Палладиум» собрали!

– Серье-е-езно? ЩЕЛК!

– Да, и мне очень нравятся твои работы! Очень!

– Да ты чтоооо? ЩЕЛК!

Я выпил пару бокалов, и его красноречивая манера общения начинала меня раздражать. Всегда слышал, что Уорхол был неуклюжим в общении и говорил очень мало, и вот как раз убедился. Но даже если так… Я разговаривал с самим, мать его, Энди Уорхолом!

Я попробовал начать беседу заново.

– Обожаю приезжать в Нью-Йорк!

– Серье-е-езно? ЩЕЛК!

Ну все. С меня довольно! Помимо хлыста в качестве сценического реквизита я еще и наручники стал использовать, и они как раз свисали с ремня, усеянного заклепками. И я почему-то их снял, один наручник надел себе, а другим приковал Уорхола.

Он посмотрел на меня и нервно засмеялся.

– Энди, у меня для тебя плохие новости, – сказал я ему.

– Серьезно?

– Ключи потерял!

– СЕРЬЕЗНО? – он отвечал все теми же словами, но его голос, безусловно, стал выше и волнительнее!

– Нет, дружище. Я прикалываюсь! Вот они! – сказал я, достав ключи из кармана. Видно было, что он почувствовал облегчение.

– О, серьезно? – улыбнулся он.

Уорхол разнообразил свой языковой репертуар и предложил пойти в клуб «Студия 54». Мы вышли на улицу, поймали желтое такси, сели на заднее сиденье и помчались по утреннему Манхэттену.

Я выглядывал из окна, и вдруг до меня дошло, где я и с кем еду. Неужели это правда? Это был не Канзас – или Блоксвич! Мы приехали в «Студию 54», Энди Уорхол потусил со мной две минуты… и пропал. Просто растворился в толпе. И больше я его не видел.

У меня остались фотки с той знаменитой встречи, и когда я на них смотрю, в глаза бросается одна деталь. Моя футболка. На ней был рисунок известного эротического гей-художника, Тома из Финляндии[63], и там изображена настоящая гомосексуальная оргия: изобилие эрегированных членов, ягодиц, фелляции и анального проникновения.

И теперь мне просто интересно: о чем я, на хрен, думал? Я все еще скрывал и с ужасом боялся признаться, хотя футболка, наверное, была чуть ли не неоновой вывеской над головой с надписью: «Я – ГЕЙ!»

Если вы хотите одно фото в момент тревожности и паники, долгие годы сковывающей меня в Judas Priest, – посмотрите на мою фотку с Уорхолом. Я очень хотел признаться и перестать жить во лжи, но не видел возможности этого сделать.

Неудивительно, что я бухал как сволочь…

Наши гастроли должны были закончиться. У меня было меньше недели на Ларчвуд-роуд, чтобы потрещать с Ником, Майклом и Дениз о том, как я познакомился с Шер и приковал себя наручниками к Энди Уорхолу, после чего настало время отправляться в финальную часть нашего странствия: европейский тур на разогреве у AC/DC в поддержку их альбома Highway to Hell.

Это было для нас большим событием. Мы дико котировали австралийских рокеров, которые уже гремели на весь мир. И, как и в туре с KISS, мы знали, что это отличный шанс показать себя сотням тысяч металлюг, которые нас, вероятно, еще не знают. Нужно было, чтобы с нами считались.

Вместо того чтобы спускать деньги на отели, мы решили взять гастрольный автобус и проехаться по Бельгии, Голландии, Германии – в Германии отыграли МНОГО концертов – и Франции. Взяли себе достаточно большой автобус, чтобы уместить группу, технический персонал и оборудование.

Справедливо было бы сказать, что это совершенно лишние траты. Так гастролировать нормально два или три дня, но жить друг на друге несколько недель жутко выматывает. Мы были как загнанные животные, которых запихнули в один автобус, – начинала ехать крыша.

Мы терпеть не могли этот сраный автобус.

С фанатами AC/DC мы ладили нормально, но хедлайнеров практически не видели. Обычно мы заканчивали свое выступление, а ночью ехали в другой город. И спустя несколько дней Ангус Янг вышел и нашел нас.

– Мы вам не нравимся? – спросил он нас.

– А? Ты о чем?

– Вы с нами никогда не тусите!

– О, да мы бы с радостью, – начал я его убеждать. – Ничего личного! Нам сразу же после выступления нужно уезжать, потому что мы живем в идиотском, мать его, автобусе!

– О, да забудь! – сказал Ангус. – Поехали на нашем и пивка выпьем!

Когда до нас дошло, что их «автобус» оказался первоклассным комфортабельным домом на колесах, с кондиционерами и всеми удобствами, мы тут же согласились.

И частенько катались с ними. Парни из AC/DC были милыми ребятами, очень щедрыми, и с ними было здорово. Мы с Боном Скоттом быстро нашли общий язык, два метал-певца, не умолкая, болтали в их гастрольном автобусе (гораздо комфортнее нашего).

Ангус Янг практически не пил. Я спросил у него, почему он и капли в рот не берет. «Потому что после одного бокала я в говно», – сказал он мне. Я не знал, шутит он или нет, но однажды вечером увидел сам и понял, что не шутит. Не успел он выпить бокал шампанского, как тут же валился с ног. Менялся прямо на глазах.

Бон Скотт был полной ему противоположностью. Он пил всегда: этот парень был бездонным. Пил до тех пор, пока не падал на кровать и не отрубался, а на следующий день вставал и выходил прямо на сцену. Вот так и работал.

Бон никогда не выглядел неопрятным и помятым. Казалось, он несокрушимый. В конце тура Highway to Hell AC/DC и Priest обнялись и пообещали снова поехать в тур. Спустя четыре недели Бон умер от передоза. Мы были потрясены.

1979-й мы провожали изможденные, но довольные. Вот это год! У нас был хитовый альбом и синглы, мы прокатились по миру с одними из крупнейших рок-коллективов, завоевали сердца миллионов новых фанатов… и я приковал себя наручниками к Энди Уорхолу.

Я думал, лучше быть уже не может. Как же я был неправ. Потому что следующий альбом превратит нас в суперзвезд.

9. Дырка[64] в стене

Иногда нет ничего лучше, чем взять себя в руки, поехать за город и навести порядок в голове.

После того как на Рождество 1979-го мы отдохнули в Уолсолле и Бирмингеме, как обычно, настало время возвращаться в студию. К моей радости, все мы вернулись к Тому Аллому в Титтенхёрст-парк, в поместье Ринго Старра, где сводили Unleashed in the East.

Последний наш визит туда был мимолетным, а для меня еще и суматошным, ведь я спасал вокальные партии с концерта в Токио, поэтому не было шанса все внимательно посмотреть. Теперь же мы собирались остаться там на месяц, у меня появилась возможность все изучить – и мне понравилось то, что я увидел.

Мы с Гленном были дикими фанатами «Битлз», поэтому круто, что Ринго купил дом у Джона и Йоко, которые когда-то там жили. Мы по очереди отправлялись на разведку вокруг особняка, затем встречались и, задыхаясь от переполнявших нас эмоций, рассказывали друг другу, что нашли.

В первый день Гленн сказал мне: «Ты должен прийти и увидеть это». Он показал мне довольно обычную комнату – но прикол в том, что ванна объединена со спальней. Два туалета, в полуметре друг от друга, с обеих сторон, и за каждым написано:

ДЖОН ЙОКО

Я пытался представить, как они сидели рядом друг с другом, держась за руки, и испражнялись. И действительно, иногда любовь не знает границ.

Мы с удовольствием ели и сочиняли в большой комнате, где Джон и Йоко снимали клип на песню «Imagine». Белого рояля Steinway, на котором играл Джон, давно уже не было, но ставни от пола до потолка, которые открывала Йоко в клипе, остались нетронутыми.

Однажды мы вместе с Томом сидели в этой комнате и обедали, залипали в телик, как вдруг начался этот клип. Мне крышу снесло, когда я посмотрел вокруг себя, а в это время крутили клип. Я думал: «Ух ты! Я же сейчас нахожусь в этой, мать ее, комнате!» Ну, говорят, беднякам не приходится выбирать…

Похоже, Ринго ничего не докупил – только убрал из гостиной стилизованный камин и заменил похожим на огромное стальное кольцо. Совершенно не в тему… Но ему, видимо, нравилось[65].

Я поселился над комнатой «Imagine», поскольку хотел вид из окна на озеро, где Джон с Йоко гребли на лодке в клипе «Jealous Guy». Я держал себя в форме и частенько бегал по утрам вокруг озера. Каждый раз представлял их на воде.

Альбом, который получит название British Steel, рождался с невероятной легкостью. Звезды на небе так сошлись. Том Аллом был крайне организованным и профессиональным продюсером. Еще он был проницательным и умелым и видел наши уязвимые места.

Том знал, что Priest брали живым исполнением – тогда-то и рождались многие наши лучшие идеи. На предыдущих альбомах мы сначала записывали барабаны, а потом уже набрасывали все остальное. Том просил нас всех вместе играть в студии. Прежде мы так никогда не делали, и это было здорово.

Помимо того что он был замечательным продюсером, Том также был и прекрасным звуковым инженером, который знает, как использовать пространство для максимального эффекта. Большую часть вокальных партий я записал в кладовке для швабр. Должен признать, меня не покидало ощущение, что я пою не выходя из шкафа[66].

Мы с Кеном и Гленном впервые начали сочинять как трио. Это был огромный скачок вперед. Раньше мы придумывали идеи для песен самостоятельно или парами, а потом распределяли авторство. Теперь же все авторство выглядело так: Типтон/Хэлфорд/Даунинг. Это было сделано для того, чтобы избежать потенциальных прений, если бы один из нас подумал, что его идеи игнорируют и недооценивают. Я полагаю, многие группы разваливаются из-за того, что не могут поделить авторские права, – это самая частая причина.

Priest всегда следили за тем, что происходит в музыкальном плане. Мы к панковскому движению никаким боком не относились, но внимательно за ним следили, и я думаю, суровые и молниеносные хлесткие трех-, а то и двухминутные песни оказали немалое влияние на British Steel.

Том помогал нам совершенствовать процесс, который мы начали еще на Sin After Sin: срезать с песен лишний жир до тех пор, пока не останется сырое вкусное мясо. Мы все урезали до минимума, наш девиз был: «Минимум – это максимум».

Наша крайне панковски звучащая песня, которую мы написали давно, называлась «Breaking the Law». Judas Priest никогда не были политической группой – это не наша тема, – но в песне, бесспорно, прослеживается тонкий намек на социальный подтекст.

Будучи аполитичным, я с безразличием относился к тому, что в предыдущем году к власти пришла Маргарет Тэтчер. Я и не подозревал, что женщина на посту премьер-министра – большое событие. Однако спустя несколько месяцев после начала ее правления стало очевидно, что в стране много проблем.

Тяжелая промышленность и автопроизводители в Мидлендсе, да и по всей стране, с трудом пытались выжить, и уже пошел слух о том, что заводы закрываются. Росло число безработных. А хуже всего, у миллионов молодых людей не было надежды, и они чувствовали, что их игнорируют.

Сочиняя текст к песне «Breaking the Law» («Нарушая закон»), я пытался представить себя безработным молодым парнем, которому хоть в петлю лезь:

Я был совсем опустошен, без работы и в депрессии

Это подрывало душевные силы,

когда я мотался из города в город

Такое чувство, что всем плевать, жив я или мертв

Я не пытался ничего проповедовать: никогда этим не занимался. Но вокруг себя видел бесправие, гнев и анархию, и хотелось осветить это и отразить.

«Grinder» («Мясорубка») была еще одной социально острой песней о том, как людям лгут, манипулируют, как марионетками, и скармливают машине капитализма, которая потом их выплевывает. Я также добавил сюда сексуальный подтекст: «Мясорубка ищет свежее мясо…»[67]

Однажды в судьбоносную ночь, в четыре утра, я пытался заснуть, а Гленн подключил усилок и бренчал на гитаре – в комнате «Imagine» подо мной. Я вздохнул, надел домашний халат и спустился на пару слов.

– Гленн, ты какого черта делаешь? – поинтересовался я.

– Ой, извини, я тебя разбудил?

– Да, пытаюсь заснуть!

– Сейчас выключу, – сказал он, копаясь с усилителем.

Я уже собрался уходить, но не сдержался и съязвил: «Ты полуночник, вот ты кто!»

Я замер. Мы улыбнулись друг другу. «Вот! Охренительное название для этой песни!» – сказал он. На следующий день я написал текст о тусовках и отличном времяпрепровождении. Том тут же прочувствовал атмосферу, и к вечеру песня была полностью готова.

Сочиняя «Metal Gods» («Боги металла»), я вдохновился гигантским роботом с обложки альбома Queen News of the World, а также из «Войны миров» и разных научно-фантастических фильмов, которые по-прежнему смотрел запоем.

Это была песня о металлических монстрах, которые уничтожают человечество. Кто бы мог подумать, что меня самого так прозовут?

На той пластинке мы коснулись очень многих разнообразных тем, от рок-н-ролльных песен на вечеринках вроде «Living After Midnight» до социального протеста и гимна противостояния «United» («Едины»). Мне нравилась разносторонность альбома.

Тому Аллому хотелось, чтобы мы экспериментировали со звуком. Разбитое стекло в песне «Breaking the Law» – это Гленн разбивает бутылки с молоком и пивом об уличную стену студии. В «Metal Gods» я придумал марширующих роботов, тряся перед микрофоном ящиком с ножами и вилками. Приятно, когда работа становится забавой.

Послушав результат, мы поняли, что все звучит очень круто. «Черт возьми, изумительно!» – восхищался Том своим аристократичным английским. Мы чувствовали то же самое, поскольку знали, что пластинка действительно особенная.

Теперь нужно было лишь название альбома – и я четко знал, чего хочу. По дороге на концерт на севере страны я выглянул из окна машины и увидел возле завода огромную табличку: «БРИТАНСКАЯ СТАЛЬ». Похоже, название идеально олицетворяло наш альбом.

Польский художник Рослав Шайбо, уже оформлявший наши обложки для Stained Class и Killing Machine, показал нам иллюстрацию, на которой рука держит лезвие с надписью Judas Priest и названием альбома. Изначально он сделал так, что из пальцев сочится кровь, поскольку в них впивается лезвие, но мы решили, что без крови картинка выглядит жестче:

Мы – хеви-метал-группа! Настолько жесткие и суровые, что кровь из нас не льется!

На сочинение, запись, продюсирование, сведение и мастеринг British Steel ушло тридцать дней! Невероятное достижение, но не было ощущения, что мы куда-то спешим. Ушло именно столько времени, сколько требовалось.

Уезжая из Титтенхёрст-парк, мы были крайне довольны своим новым детищем – и я не мог уехать, не прихватив сувенир, напоминающий о проведенном времени в любовном гнездышке Джона и Йоко.

В чулане, в котором я поведал миру о своей тревоге и записал вокальные партии, хранилась различная символика «Битлз» и Леннона. Были фотки, золотые диски, даже мастер-ленты – а еще предмет, который я сразу же узнал.

Это был декоративный элемент, обелиск из оргстекла полметра высотой… он еще был в клипе «Imagine». Когда Джон играл на рояле, эта штука стояла на специальном постаменте, а Йоко ходила и открывала ставни.

Ух ты! Вот же он!

Я глазам не мог поверить. Взял его, и было ощущение, будто держу в руках кусочек музыкальной истории. Должен признать, что выкрал эту штуку из особняка, чтобы показать друзьям в Уолсолле. Прошло уже 40 лет, а обелиск до сих пор у меня дома[68].

British Steel должен был появиться на фоне изменившейся обстановки в СМИ. Мы привыкли к тому, что рукоблуды музыкальной прессы регулярно насмехаются и глумятся над хеви-металом. И теперь же, к нашему удивлению, они придумали музыкальную сцену, восхваляющую этот жанр.

Газета Sounds была первой, кто продвинул Новую волну британского хеви-метала. Основными группами были Def Leppard, Motörhead, Saxon, Samson… и Judas Priest.

И теперь многим группам не нравилось, что их причисляют к придуманным журналистами непонятным движениям и лениво навешивают на них ярлыки, но мне нравилась идея Новой волны. Я решил: после многих лет наплевательского отношения приятно, что металл в кои-то веки удостоился хоть немного внимания. Было ощущение, что эта музыка наконец-то добилась признания.

Во время британской части тура в поддержку British Steel на разогреве у нас выступали Iron Maiden, одна из новых групп, которую продвигала пресса. В интервью перед началом тура их тогдашний вокалист Пол Ди'Анно сказал, что Priest каждый вечер будут отсасывать у Maiden на сцене. Меня его слова совершенно не трогали, потому что а) это была чушь и б) молодым группам вроде как положено так дерзко высказываться! Мы сами каждый раз так поступали, когда разогревали именитые группы. Так чем же Maiden хуже? Меня это забавляло.

Но Кену было не до шуток Он был крайне возмущен и оскорблен и потребовал вышвырнуть Maiden с тура. Мы ему сказали, что глупо так реагировать на легкомысленное замечание, но Кен был вне себя от ярости.

Я безумно его люблю, но он никогда не простит Iron Maiden эту дерзкую выходку! Когда они сидели и смотрели, как мы отстраиваем звук перед одним из первых концертов тура, Кен посчитал это личным оскорблением, и я, честно говоря, не мог понять почему.

Мы с ребятами из Maiden особо не зависали и не подкалывали друг друга, но, может быть, я воспринял слова Ди'Анно о том, что Priest будут отсасывать у Maiden, слишком буквально… Потому что однажды вечером мы с ним нарезались, и я пытался его соблазнить! Мы пошли ко мне в номер и продолжили пить, но я был слишком пьян, чтобы предпринять какие-то попытки, а он – слишком пьян, чтобы понять, чего я от него хочу.

Уверен, оно и к лучшему.

Мы были уже в туре, когда CBS выпустили «Living After Midnight» первым синглом с альбома British Steel. Сингл попал в хит-парад, и в конце марта нас в третий раз пригласили на передачу Top of the Pops. Классно! Только одна проблемка. У нас в тот вечер был концерт… в Birmingham Odeon.

Что?!

Разумеется, нет! После того как мы на час опоздали на свой концерт в прошлом году, больше не могли так рисковать! Мы попросили Arnakata сказать Бибу: «Спасибо, не надо. Мы в туре и не можем себе такое позволить».

Реакция была негативная. Никто не отказывался от участия в Top of the Pops! CBS и наш менеджмент ужаснулись от такого решения и тут же принялись использовать всю силу личного обаяния, чтобы заставить нас передумать. Разве мы не знаем, какую поддержку это может оказать альбому British Steel? Они бы объяснили продюсерам нашу ситуацию. И в худшем случае мы бы уехали из студии в шесть вечера.

Больше таких проколов не будет. Обещаем!

Они не собирались сдаваться, и, вопреки здравому смыслу, мы поддались их сладкозвучным убеждениям. ЛАДНО, ЛАДНО! Приедем! 27 марта 1980 года мы снова оказались в телецентре Би-би-си.

И снова все повторилось.

Это был ужасный дурной сон. Приключилась абсолютно та же история, что и раньше: безмозглые продюсеры занимаются ерундой, технические неполадки, часы ожидания в гримерке, затем волнение, а потом у нас просто едет крыша из-за дикой паники.

Как такое может случиться снова? Кого уволить? Кого ПРИКОНЧИТЬ?

Было даже хуже, чем в предыдущий раз, потому что из Шепердс Буш мы уехали только в девять вечера. К тому времени, как мы доехали до Birmingham Odeon, было уже одиннадцать – мы в это время уже должны уходить со сцены. Твою мать!

Когда наша машина припарковалась возле концертной площадки, некоторые фанаты Priest были на улице и дымили. И нам дали неслабо прикурить!

– А вот, блядь, и вы! Не прошло и полгода!

– Второй раз нас опрокинули! Второй!

– Плевать вы на нас хотели – считаете, что сраный Top of the Pops гораздо важнее!

Мы лишь снова и снова извинялись и чувствовали себя полным дерьмом. И в ту же секунду зареклись, что больше никогда не будем выступать на Top of the Pops в день концерта. И сдержали слово.

Когда спустя две недели вышел British Steel, он удостоился лучших отзывов. И пластинка понравилась не только критикам. В неделю выхода альбом взлетел в хит-параде альбомов… на четвертую строчку.

Ого! Такого мы не ожидали! Мы предполагали, что альбом будет пользоваться успехом, но это было нечто! Я не мог оторвать глаз от хит-парада в Melody Maker, пытался въехать в то, кто попал в первую десятку: Genesis, Status Quo и, эм… Boney M. Будьте уверены – это и была высшая лига.

Все это ознаменовало начало новых ощущений – во-первых, мы начали снимать клипы. После того как «Living After Midnight» почти попал в десятку, вдогонку CBS выпустили «Breaking the Law». Лейбл свел нас с режиссером клипов Джульеном Темплом.

Темпл уже снимал нам концертное видео для «Living After Midnight», но больше всего ассоциировался с панком. Он снял клип для песни Sex Pistols «God Save the Queen» и только завершил работу над их полноформатным видеофильмом, «Великое рок-н-ролльное надувательство».

Как и Том Аллом, Джульен был аристократичным и прекрасно знал, что делает, а работать с ним – огромное удовольствие. Он рассказал, о чем будет клип «Breaking the Law»: мы – преступники, грабящие банк, но вооружены своими преданными гитарами и силой металла.

Это было потрясающе Джульен снял, как я под «фанеру» пою на заднем сиденье коричневого «Кадиллака» с откидным верхом, когда мы мчали по Уэстуэй[69] в Лондон, а затем участники группы вооружились гитарами, как пулеметами, и мы приводили в ужас покупателей в заброшенном банке «Барклай» в Сохо.

Съемки клипа вновь разожгли во мне актерские амбиции, изначально приведшие меня в Большой театр Вулверхемптона. Я откровенно переигрывал, не боясь выглядеть смешно и нелепо.

Когда «Breaking the Law» навис прямо над топ-10 – черт возьми, это становилось уже привычкой! – мы отыграли на нескольких весенних европейских фестивалях. Было несложно понять, какая часть континента любит Priest больше всего. Мы отыграли одиннадцать шоу; девять из них – в Германии.

Дома дела шли прекрасно, но, я думаю, даже на той стадии можно было сказать, что настоящего успеха мы должны добиться именно в Америке. Вместо театров теперь были спортивные арены, и British Steel вслед за Unleashed in the East попал в хит-парад Billboard 200.

Тем летом мы прилетели в Штаты на десятинедельный тур – и у меня появился шанс попробовать воплотить в жизнь одну из своих самых рискованных сексуальных наклонностей.

В 1980-м я находился в сложной ситуации. Я больше чем когда-либо обожал быть в Priest; мы создали альбом, который я искренне считал шедевром; мы становились успешными по обе стороны Атлантики. Наша карьера вряд ли могла развиваться лучше.

Однако вдали от золотых дисков и аншлагов на концертах… Каждую ночь, выключая свет и засыпая (пьяный, всегда пьяный) в кровати в очередном неизвестном номере отеля или (время от времени) в своей кровати в Ютри-Эстейт, я был подавлен и несчастен. И одинок.

С тех пор как мы встречались с Джейсоном, прошло пять лет. За исключением редких мимолетных ласк где попало, я был один… Не просто один, а вынужден был подавлять свои желания и порыв, нужды, себя самого. Приходилось жить во лжи, от которой я задыхался, иначе угробил бы группу, которую любил.

За дверью этой комнаты я был Робом Хэлфордом из Judas Priest, мачо-талисманом и богом металла. Но здесь я был Робертом Джоном Артуром Хэлфордом, грустным, запутавшимся в себе почти тридцатилетним парнем из Черной страны, страстно желающим запретный плод.

Но у меня не могло быть партнера, как у обычных натуралов, и я это знал. Максимум я мог рассчитывать на периодические сексуальные утехи с незнакомцами.

И настало время выйти на охоту.

Первые десять концертов тура по Штатам снова проходили в Техасе. Мне не терпелось выйти на сцену концертного зала Уилла Роджерса в Форт-Уорте, «Дома оперы» в Остине и «Колизея» в Эль-Пасо, но точно так же не терпелось зайти в несколько туалетов придорожных кафе в Техасе.

Американские придорожные туалеты – это охотничьи угодья для геев, ищущих спонтанные сексуальные контакты. Парни захаживают туда, потому что остановки находятся в захолустье, и ни друзья, ни (часто) жены и семьи не прознают. Очень мало шансов, что тебя заметят или узнают.

Шансы практически равны нулю, если не видишь лицо парня, которому отсасываешь или который отсасывает тебе! Поиск партнера в туалетах – идеальный вариант случайного секса, как назвала его Эрика Лонг. Наверное, раньше в мужественном и энергичном Техасе невозможно было быть геем, и поэтому – я прочитал это в адресной книге Боба Дэмрона – стоянки придорожных кафе пользовались особой популярностью.

Романтикой это вряд ли назовешь… Но казалось, это лучший вариант, которым я мог воспользоваться. Честно говоря, это был единственный вариант.

Путем проб и ошибок и тайных походов в общественный туалет рядом с британскими хозяйственными магазинами в Уолсолле я познал ритуал охоты на партнера. Сначала находишь кабинку со «славной дыркой» – небольшим отверстием в соседнюю кабинку на уровне паха. Закрываешь дверь на щеколду, садишься на толчок и ждешь.

Ждешь и ждешь, а потом еще немного ждешь. И наконец приходит парень и заходит в соседнюю кабинку. Даешь ему несколько секунд усесться, а затем топаешь ногой. Легонько.

ТОП-ТОП-ТОП.

Обычно никакой реакции. Но если он делает так же – ТОП-ТОП-ТОП, – подвигаешь ногу чуть ближе к его кабинке и повторяешь. Если это происходит три или четыре раза, ваши ноги в итоге соприкоснутся под перегородкой. Вот тогда ты в деле.

Встаешь и засовываешь в дырку член. Парень в соседней кабинке хватает его, возбуждает тебя и отсасывает. Когда ты кончил, то же самое делает он, и уже ты ему отсасываешь.

На протяжении всей этой быстрой операции (и поверьте, она действительно быстрая) нельзя произносить ни слова. В любую минуту в туалет могут зайти справить нужду ничего не подозревающие посторонние. И если это происходит, ты просто замираешь, чтобы не вызвать подозрений. И молишься, чтобы это были не копы.

Существует определенный этикет. Как только вы друг другу отсосали, один остается в кабинке, пока другой не выйдет, не помоет руки и не покинет туалет. Это идеальный человеческий контакт, где, по сути, нет совершенно никакого человеческого контакта.

Но на безрыбье, как говорится, и рак рыба…

Если во время тура Priest делали перерыв и заезжали пообедать в придорожное кафе, я тут же шел в туалет. Не уверен, что остальные ребята знали, чем я занимаюсь. Возможно, подозревали. Я им никогда не говорил; а они и не спрашивали. Как настоящие друзья они не лезли в мое личное пространство.

Ночью в таких местах вероятность добиться успеха гораздо выше, и пару раз после выступления с Priest я даже брал такси и ехал в такие придорожные кафе. И пока другие пили пиво за кулисами (или развлекались с какой-нибудь на все готовой фанаткой), я извинялся и говорил, что мне нужно вернуться в отель… А сам пускался в ночные приключения.

В такси я сидел и представлял, как фанаты Priest, которые буквально десять минут назад видели меня, скачущего по сцене и заставляющего зал петь припев «Take on the World», ужаснулись бы, если бы только знали, куда я еду Господи, пожалуйста, хоть бы они никогда не узнали.

Приезжая в кафе в каком-нибудь захолустье, я садился на холодный стульчак, и было слышно, как бешено бьется сердце. Обычно ничего не происходило, и я уезжал домой. Но время от времени – очень редко – кто-нибудь садился в соседней кабинке. Такой же бедолага, ищущий приключений, как и я.

ТОП-ТОП-ТОП.

Когда это случалось… было нечто. Это был не эмоциональный выплеск, но, по крайней мере, физический. И казалось, на большее рассчитывать не приходится.

Американский тур в поддержку British Steel был классным. Все билеты проданы и сами концерты были настоящим кайфом. Мы крепко подружились с ребятами из Def Leppard, которые отыграли с нами последние несколько шоу Scorpions тоже оказались милыми парнями.

В то время у Priest был британский менеджер по связям с общественностью, Тони Брейнсби, с кучей связей, когда дело касалось продвижения в прессе. У него всегда было несколько идей относительно того, как раскрутиться в прессе, и ему было плевать, правда это или нет.

Пока мы гастролировали в поддержку British Steel, Тони предложил придумать газетную историю о том, что я снялся в порнофильме. Мне это казалось немного глупым. Альбом и тур пользовались спросом, и я считал, что никакая раскрутка и рекламная шумиха не нужны. Но согласился: «Ладно, давай…» Тони опубликовал историю, но единственной газетой, согласившейся это опубликовать, были «Мировые новости», ныне не существующий скандальный воскресный таблоид… И к сожалению, именно эту газетенку мои предки читали еще со времен моего детства.

Где бы я ни находился, по воскресеньям всегда звонил родителям. И в то воскресенье, когда я позвонил домой, находясь где-то на Среднем Западе, у меня совершенно вылетела из головы эта история, придуманная Тони.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ! Трубку взял папа.

– Привет, пап! Это Роб!

– Привет, – голос его звучал необычно холодно и грубо.

– Что случилось? Ты в порядке, пап?

– Я-то в порядке, – ответил он. – А вот мама нет.

– Что такое?

– Новости читал?

Я все никак не мог понять, в чем дело.

– А? А что там?

– Твой порнофильм.

Ой, бля! Отец объяснил, что они с мамой открыли газету и прочитали о моих якобы непристойных похождениях. Мама недавно устроилась на полставки в местную школу и с ужасом думала, как смотреть в лицо коллегам.

«Я этого не делал! – уверил я его – Это сфабриковано!» Думаю, отец мне поверил, потому что больше они с мамой никогда не брали в руки эту «сволочную» газетенку. Хоть какая-то от нее польза.

Priest завершили год гастролей выступлением на хеви-рок-фестивале в Нюрнберге… И теперь я знал, что мне нужно. Отпуск.

Единственными, с кем я мог вести себя открыто, были Майкл, Ник и Дениз в доме на Ларчвуд-роуд. Тем летом 1980-го Майкл выбил себе работу на стойке регистрации в отеле Миконоса, греческого острова, куда геи отправлялись понежиться на солнышке, искупаться в море и заняться сексом. Я решил полететь и составить ему компанию.

До того как добраться на лодке до Миконоса, я провел ночь в Афинах, поэтому пошел в гей-бар, о котором много читал. Там яблоку негде было упасть, и я выпивал в уголке, как вдруг прямо напротив себя, на другой стороне бара, заметил… Фредди Меркьюри.

Это странно, но, несмотря на то что Фредди был моим кумиром, у меня к нему было неоднозначное отношение. Queen только выстрелили с большим хитом «Crazy Little Thing Called Love», и в клипе Фредди слезает с мотоцикла, весь в черной коже, и бросает байкерскую фуражку. И мне не давала покоя мысль: он косит под меня?

Еще я читал пару интервью, где Queen спросили, являются ли они хеви-метал-группой, и Фредди ответил, что нет. Меня это беспокоило. Сейчас это звучит нелепо и бессмысленно, да так и есть, но когда я его заприметил, сразу же об этом подумал.

Фредди увидел меня, помахал и подмигнул. Я был бы рад подойти к нему и поговорить, но в баре невозможно было рукой пошевелить, и, честно говоря, я нервничал. А когда собрался с духом, он ушел.

Мы с Майклом замечательно провели время на острове. Я каждый день брал лодку и плыл на гейский нудистский пляж «Бесподобный рай». Он был всего в пятнадцати минутах, но парни норовили раздеться догола еще в лодке. Я думал, что умер и оказался в бесподобном раю!

На пляже я снова увидел Фредди. Его сложно было не заметить. У него была большая яхта, украшенная розовыми воздушными шариками, и он плавал вокруг острова с кучей гомиков-качков в стрингах, развалившихся вокруг него на палубе, словно придворные. Потрясающее зрелище!

Фредди Меркьюри позже спел, что хочет освободиться от оков. Учитывая, что происходило в той лодке, я полагаю, ему это неплохо удалось.

Прилетев в Уолсолл, я хотел купить родителям новый дом. Они жили в Бичдэйле почти тридцать лет. Мама особенно устала и хотела переехать. Она не питала к этому месту отвращения – просто хотела перемен.

Через местных риелторов я нашел замечательное место на Бирмингем-роуд возле дендрария, в элитном районе Уолсолла. Мы с сестрой сказали родителям, что в воскресенье возьмем их прокатиться, а в итоге привезли в машине Сью к новому дому.

– Нравится? – спросил я.

– Да! – ответила мама. – Разве он не чудесный?

– Ну, я бы хотел вам его купить, – сказал я. – Если хотите, он ваш.

Мама с папой в ужасе на меня уставились и покачали головой. «Не дури, Роб! – сказала мама. – Ишь чего удумал!» Отец также был непреклонен. Он был гордым и считал, что содержать своих детей – его обязанность, а не наоборот.

«Но вы двадцать лет заботились обо мне – теперь я хочу сделать что-то для вас!» – спорил я. Они меня и слушать не желали. Мы с сестрой отвезли их обратно в Келвин-роуд и все вместе выпили чаю. Я подумал: ладно, не все сразу…

Однако раз уж мама с папой не захотели, чтобы я купил им дом, по крайней мере, я мог купить его себе. Я шесть лет вкалывал как проклятый, а своего угла так и не имел. Мимолетный образ жизни, который большинству показался бы странным и непонятным, стал для меня привычной рутиной.

Несколько недель в студии. Несколько дней интервью. Несколько месяцев на чемоданах, сон в отелях или в автобусе и безумные гастроли вокруг света. Несколько выходных дней. И снова недели в студии…

И снова, и снова.

Я не жаловался. Именно такой жизни я всегда хотел и по-прежнему чувствовал себя посланником и проповедником, несшим металл в массы. Но мне действительно пришла в голову мысль, что было бы здорово провести несколько редких выходных, не теснясь в каморке общежития в муниципальном доме.

Мне нравились Ник, Майкл и Дениз, и было круто жить с ними под одной крышей. Я фактически спас себе жизнь, находясь с двумя другими геями, когда был крайне уязвим и не уверен в себе и своей ориентации.

Но теперь, после успеха British Steel, я начинал получать чеки на суммы, каких в жизни не видел. Я не поймал «звезду» и не сошел с ума, но и не видел необходимости продолжать жить, как бедный студент.

Как и любому другому, мне хотелось иметь свой уголок, где можно развалиться и расслабиться в свободное от работы время. И однажды, когда я только прилетел из Миконоса, Ник вернулся домой с работы. «Видел сегодня очень милый домик на продажу, – сказал он. – Я бы себе такой купил. Может, тебе подойдет?»

Мы запрыгнули к нему в машину и поехали смотреть. Это было чудное местечко, старый каретник[70], неприметно спрятавшийся за заборчиком, в неплохом районе, всего в десяти минутах пешком от центра Уолсолла. Требовался ремонт, но теперь у меня, по крайней мере, было на что его сделать.

Как только я увидел этот домик, знал, что куплю его, – и отдал 30 000 фунтов наличными. Разумное вложение? Ну, спустя 40 лет я по-прежнему трачу огромную сумму за каждый год проживания в нем. Поэтому да, я думаю, вложение того стоит.

Я всегда собирался купить дом в Уолсолле. На секунду я подумал о том, чтобы купить жилье в Лондоне, потому что проводил там много времени, работал и выступал, но быстро выбросил эту мысль из головы.

Родом я был из Уолсолла, где жила моя семья, и именно там мне и хотелось быть. Мое место там. Вот и все.

10. Поездка в Финикс

Настало время работать над следующим альбомом. Процесс должен был кардинально отличаться. В октябре 1980-го Priest улетели на Балеарские курортные острова Ибицы и снова встретились с «Полковником» Томом Алломом в Ibiza Sound Studios.

Как окажется, это была ошибка – и, честно говоря, сегодня я считаю, что надо было вернуться в поместье Ринго. В Титтенхёрст-парк мы решительно взялись за дело и хотели сочинить лучший альбом.

На Ибице слишком многое отвлекало от работы. Остров еще не стал рассадником балеарика[71], кислотного хауса[72] и экстази и был фактически спокойным убежищем для хиппи, коим являлся с 1960-х. Но отдыхающие все равно стекались туда толпами, и всю ночь были открыты бары и клубы. Было явно не до работы.

Не знаю, согласятся ли со мной остальные ребята, но я считал, что, сочиняя альбом, получивший название Point of Entry, Judas Priest сбились с пути. Конкретно сбились. Мы выпустили великолепную мощную пластинку и должны были сделать что-то достойное или даже лучше, но у нас это просто-напросто не получилось.

У нас был некий график сочинения песен, и после обеда или ужина мы собирались с Томом в студии, но было ощущение, что главная цель – поскорее закончить и свалить в город, чтобы нажраться. И таких вечеров было немало.

Рядом со студией были небольшие бары, но девять раз из десяти мы оказывались в городском клубе «Пача». Двери этого огромного клуба были открыты семь ночей в неделю, и если бы у нас была клубная карта, пришлось бы заводить новую.

Когда из ночных клубов мы тащились обратно на виллу, солнце уже вставало. Бессонница только усиливалась, и я попросил номер в дальнем конце отельного комплекса, подальше от людей и шума. Мне дали, хотя он был не больше кладовки.

К сожалению, он еще и располагался прямо у бассейна! На рассвете я пьяный падал на кровать и ерзал, пытаясь уснуть хотя бы на несколько часов. Просыпался от испуга, разбуженный оттого, что остальные участники группы и наша дорожная команда смеются и плещутся в бассейне.

Какого хера? Я пытаюсь поспать! Чертовы эгоисты!..

Я смотрел на будильник. На часах было полчетвертого вечера.

Много чего отвлекало от работы. Мы арендовали мотоциклы для мотокросса и рассекали по островным холмам и горам. После ужасной аварии один из наших роуди чуть ласты не склеил.

Мы брали в прокат машины и ужасно любили переключать передачи, не выжимая сцепление. И неудивительно, что они глохли, а мы снова заводили и переключали скорости. И так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день к нам на виллу не явился владелец проката машин.

– Больше никаких машин! Ничего не получите! – кричал он, а мы сидели за столом возле бассейна и пили пиво.

– Эм? Почему?

У парня в руках был конверт, и он открыл его и вытащил содержимое, положив на стол. Вывалилась куча серой пыли, напоминавшей асбест. Это был очень важный компонент в переключении передач в его машине, который мы стерли в металлический порошок.

– Вот почему! – негодовал он. Как тут возразишь?

Мы не винили парня за то, что он вышел из себя. После долгой пьянки. Ян случайно заехал в пруд на одной из машин, стоявших перед виллой. Тачка проторчала в воде дня два или три, пока этот бедолага не приехал и не вытащил ее.

И каким-то образом на фоне всего этого безумия и бесконечных аварий появился альбом. В нем были и сильные моменты. Мне до сих пор нравится песня «Heading Out to the Highway», настоящий гимн байкеров. «Desert Plains» и «Hot Rocking» тоже ничего. Даже без особых усилий мы время от времени брали шармом и обаянием.

Но слишком много песен оказались провальными. Надо было продолжать развивать успех British Steel, но при прослушивании треков вроде «Don't Go», «You Say Yes» и «All the Way» чувствовалось, что качество нашего материала заметно ухудшилось. Думаю, мы и сами знали… Но почему-то промолчали и все так и оставили.

В начале декабря мы завершали запись альбома, как вдруг Джона Леннона застрелили. Эта новость поразила меня. Подростком я сутками слушал «Белый альбом» в своей комнате на Келвин-роуд, и тут меня конкретно накрыло.

Нет! Почему?! Что за придурок мог такое сделать?

Я не знал, как справиться с этим горем, поэтому залез на крышу студии… И случилось что-то очень странное. На горизонте сверкала молния и бушевала гроза, но, не успев начаться, закончилась. И прямо над студией появилась радуга.

Не буду нести чушь и говорить, что Джон Леннон передал мне послание, но казалось, что это именно так. И может быть, он хотел сказать:

«В следующий раз, ребята, такое дерьмо не выпускайте!»

Альбом Point Of Entry мы фактически сделали на автопилоте. Даже название и обложка были сделаны на скорую руку. Что это, черт возьми, вообще значит? «Точка отсчета». Я придумал большую часть названий для альбомов Priest и даже не помню, как мне пришло в голову это убожество! Обложка с крылом самолета была отвратительной – какой-то дешевый закос под Pink Floyd.

Прилетев домой с Ибицы, я не считал наш новый альбом полнейшим провалом. Просто знал, что такого удовлетворения, как после работы над British Steel, не испытывал. Это был не шаг вперед, а два назад.

Point of Entry вышел в феврале 1981-го и получил рецензии, которых заслуживал: «посредственный и ничем не примечательный». И мы собрались весь оставшийся год провести на гастролях в его поддержку.

Во время первой европейской части тура World Wide Blitz на разогреве у нас выступали Saxon. Приземленные суровые парни из Барнсли, некая йоркширская версия нас самих, и мы с ними стали близкими друзьями, что продолжается по сей день.

Отправившись в Америку, мы начали со Среднего Запада, где теперь стабильно собирали арены на 8-10 тысяч человек: конференц-центры, концертные залы. Мы привыкли к этим самолетным ангарам: редко можно было увидеть на концерте табличку «СВОБОДНЫЕ МЕСТА».

Менеджмент посоветовал взять охрану. Мы загорелись этой идеей: круто! мы настолько популярны, что без охраны теперь никуда! Нам сказали, что с нами встретится парень по имени Джим Сильвия, бывший нью-йоркский полицейский со связями в секретной разведке.

Нам сказали, что встреча с ним состоится в баре отеля в полвосьмого вечера. Мы глушили пиво и ждали, что сейчас войдет какой-нибудь верзила в боевом снаряжении, как вдруг к нам бочком подошел одетый с иголочки миниатюрный паренек в костюме.

«Парни, выжи Judas Priest, верна?» – спросил он с резким нью-йоркским акцентом, будто говорил со дна Гудзона.

Он был совсем не таким, как мы ожидали, но мы сразу же нашли общий язык. Он вступил в наши ряды и быстро из охранника превратился в гастрольного менеджера, держал нас в ежовых рукавицах. Следующие 35 лет он будет неотъемлемой частью семьи Judas Priest.

Спустя месяц гастролей, в начале июня, Iron Maiden – к полнейшему восторгу Кена – поехали с нами в качестве разогрева. Первый их концерт с нами состоялся в театре «Аладдин» в Лас-Вегасе, городе, в котором мы ни разу прежде не были. Нагловатый кичливый неприятный привкус Вегаса вызвал у нас крайнее негодование.

Прежде чем мы отправились домой, я купил в магазинчике «Аргоз» в Уолсолле дешевую «мыльницу». Когда наш гастрольный автобус припарковался на Вегас-стрит, я заснял неоновые водопады и огромные щиты, где старомодные иконы музыки заманивали в казино: Фрэнк Синатра, Дин Мартин, Сэмми Дэвис-младший…

Безусловно, в такой компании Judas Priest чувствовали себя как дома. И у меня до сих пор где-то есть картридж с теми зернистыми кадрами. Надо как-нибудь посмотреть.

Ночью из Вегаса мы ехали в Финикс, штат Аризона, где следующим вечером играли концерт. В город мы приехали в четыре утра, но на улице все равно было адское пекло. Летом в Финиксе ужасная засуха, и, когда ночью я вышел из автобуса, меня обдало теплом, будто я вошел в сауну или поднес к лицу фен.

Черт возьми! Это было невероятно! Утром мы проснулись в Долине. Выглядывая из окна, я увидел вереницы диких гор, пустыню и гигантские кактусы – под звук невидимого необозримого хора стрекочущих сверчков. Я уже много чего видел в Америке, но это было нечто. Особенное место.

Именно в этот момент что-то во мне щелкнуло. Инстинктивно я почему-то подумал, что этот город и штат будут манить меня еще долгие годы. Тогда я и не подозревал, насколько оказался прав…

Тем днем прямо перед концертом в мемориальном Колизее ветеранов Аризоны Priest давали в магазине автограф-сессию. Для нас эти мероприятия теперь уже были простым делом – мы, как обычно, сидели за длинным столом, общались с фанатами и расписывались им на альбомах, футболках, руках и где попросят.

Пока Джим Сильвия следил за очередью, один парень подошел и протянул копию альбома Sin After Sin. Когда я подписал, он наклонился через стол и прошептал на ухо: «А песня "Raw Deal"[73] – о геях?»

Чего?! Меня словно обухом по голове шарахнуло. Неужели этот парень слушал мою песню и понял то, что фанаты и критики четыре года назад не уловили?! Неужели я впервые в жизни достучался до американского гея?

Я поднял голову и посмотрел на него. Он был младше меня на несколько лет, может быть, ему было двадцать с небольшим – накачанный, симпатичный, с огоньком в глазах. И ждал ответа.

«Эм… почему бы тебе не остаться и не подождать? Я закончу, и мы поговорим, хорошо?» – предложил я.

Он дождался. Слонялся без дела и, после того как Priest отстроили звук, вернулся в наш отель поговорить со мной в баре. Звали его Дэвид Джонсон, и он переехал в Финикс из Аризоны и работал в хозяйственном магазине.

Дэвид мне сразу же понравился. Помимо того что выглядел замечательно, по-американски, был умным, забавным и интересным. В баре отеля мы нашли общий язык, и я сказал, что он совершенно прав по поводу песни «Raw Deal». И позже, после шоу, снова с ним увиделся.

Дэвид был спортивно сложен и сказал, что ему нравится играть в баскетбол. Я не был уверен в том, что он гей, но, похоже, в нашем разговоре чувствовался флирт, и я нагло попросил его подарить мне что-нибудь на память.

Честно говоря, не что-нибудь. «А как насчет "ракушки"?[74]» – предложил я. (У меня тогда был такой фетиш.) Утром, перед тем как автобус группы отправился в Эль-Пасо, Дэвид подъехал к отелю. Он выглядел немного неловко и, может быть, смущенным, но никто не смотрел, и он протянул мне в лифт «ракушку».

А-ха! ЭТО вселяет надежду…

Группа отправилась на юг, а затем на восток, в Нью-Йорк, и мы с Дэвидом продолжили общаться и писали письма. Переписка наша не была интимной, но в ней чувствовалась теплота и нежность. Мы, безусловно, нашли общий язык.

Наше общение продолжилось и после тура, и я вернулся в Уолсолл и обжился в новом доме. Постепенно начал с нетерпением ждать авиаконвертов от Дэвида с его узнаваемым почерком, которые забирал из почтового ящика.

Я часто писал ему, как меня поразил Финикс и что я влюбился в его жаркий климат и дикие, потрясающие, почти лунные пейзажи. Ответ Дэвида меня ошарашил: «А чего бы тебе тогда не переехать сюда?»

Я в то время был весьма импульсивным и сразу же загорелся этой идеей.

Да, почему бы нет?

Мне нравился город и Америка. Priest становились все популярнее, и было бы сподручно иметь там свой уголок. Деньги у меня были, и было бы действительно здорово переехать… А если и с Дэйвом сложится, так еще лучше!

Возможно, ни с того ни с сего переехать через Атлантику – поступок крайне безумный, но тогда я и так неделями путешествовал, поэтому рейс в Америку для меня практически то же самое, что поехать на автобусе в Бирмингем. Я не считал, что эмигрировал: можно было жить в двух новых домах.

«Да, хорошо, – написал я Дэвиду, – уговорил!»

Дэвид предложил помощь с поиском дома и довольно быстро позвонил и сказал, что нашел классный таунхаус к северу от Финикса. Он смог бы уладить все вопросы и подготовить для меня дом к тому времени, когда я прилечу.

Чудесно! От слов к делу! Я всегда был весьма приземленным парнем, но несколько дней пребывал в опьяняющем тумане. Ведь могла начаться потрясающая новая жизнь: прекрасный домик в Уолсолле, свой дом (и может быть, еще и свой парень?) в Финиксе, и я бы совмещал, мотаясь по необходимости эти одиннадцать тысяч километров. Идея казалась необычной и безумной.

Тур World Wide Blitz закончился в конце 1981-го концертами в Британии и Европе. Казалось, что Priest и все тяжелые группы всегда гастролировали суровой, мрачной и глубокой зимой. Может быть, именно в это время года музыка звучала лучше всего и воспринималась соответствующим образом.

Концерты в Британии прошли успешно. Мы отыграли два вечера в Birmingham Odeon, приехав на оба вовремя, а также два шоу в Хаммерсмите. Европейская часть тура тоже прошла здорово, особенно потому, что к этому времени мы уже собирали приличные площадки, которых в Германии не было.

Но все же я не мог дождаться, когда начнется мое приключение в Финиксе. Дэвид продолжал писать нежные письма и отправлял фотографии дома, который выглядел стильно. В конце тура, в середине декабря, я улетел в Штаты.

Было здорово. По крайней мере, на Рождество Аризона казалась огромной сауной, и таунхаус был действительно таким потрясающим, каким его описывал Дэвид. Это был дом с двумя гостиными на первом этаже и двумя комнатами наверху – а район назывался Топейшо-Клиффс. Похоже, здесь я действительно мог счастливо жить.

С Дэвидом все было не так, как я надеялся. Он по-прежнему был добр ко мне, и мы ладили. Я приезжал к нему увидеться, и он проводил в моем доме много времени. Если мы с ним выпивали, он мог остаться на ночь, и пару раз мы даже оказались в одной постели – правда, ничего не было.

Ну и что? Меня это устраивало… Во всяком случае, пока. По правде говоря, я полагаю, что был влюблен в Дэвида, и именно такие парни мне и нравились. Я был доволен, мы смеялись и зависали, и если он не хотел спешить, меня это не беспокоило. В конце концов, времени у нас было полно, и я на него не наседал.

В любом случае в ту первую поездку в Финикс у нас было не больше одного месяца, потому что настало время снова отправляться в студию и реабилитироваться за прошлую пластинку.

11. Люблю мужчин в форме

В январе 1982-го Priest снова встретились с «Полковником» Томом на студии звукозаписи Ibiza Sound Studios. Учитывая провальную работу на Point of Entry, вернуться на Ибицу было все равно что вернуться на место преступления. Однако на этот раз все должно было быть по-другому.

Мы знали, что упустили суть на Point of Entry, и не могли позволить случиться этому снова. Мы не стали затворниками: на Ибице мы по-прежнему веселились и отрывались. Но на этот раз каждый вечер уходили тусоваться, зная, что знатно поработали в студии.

План сработал. Лейбл давно намекал, что мы действительно в шаге от того, чтоб взорвать американский рынок. И если бы мы сделали альбом, понятный американской публике, эта страна стала бы для нас легкодоступным золотым кубком.

Именно так мы и поступили на альбоме Screaming for Vengeance. Том слегка щелкнул хлыстом (на сцене этим занимался я, а в студии – он!), и мы сосредоточились на сочинении, как это было на British Steel. Мы были по локоть в работе, и в результате получились классные песни.

Одним из первых получился заглавный трек. Мне понравилась идея песни, презрительный вой на корыстную коррумпированную планету:

Мы вопим об отмщении

Где в неволе томится весь мир

Кен с Гленном обрушили шквал риффов, а в самом конце Гленн заставил гитару безумно выть, дергая ручку тремоло, и получилось просто замечательно. Нам несказанно повезло, поскольку Гленн не собирался этого делать. Даже в январе Ибица кишела кровососущими комарами, и Гленн услышал ужасное жужжание – комар летел к нему и собирался атаковать, прямо когда Типтон заканчивал песню. В результате получился такой интересный звуковой эффект – Гленн дергался и вертелся, пытаясь увернуться от комара.

В «Jawbreaker» («Зубодробилка») я использовал свою фирменную фишку, снова тайком поместив на альбом текст с гейским смыслом. Это была песня о гигантском члене, который должен кончить, и настолько мощном, что мог бы сломать челюсть любого парня, решившего взять его в рот:

Смертоносный, словно гадюка,

что выглядывает, свернувшись кольцом

И вот-вот выпрыснет свой яд

Группе я об этом не говорил. Не был уверен, как они отреагируют, если бы я выдал это в студии и сказал: «Эта песня о большом члене, ребята!» Я решил, кое-что лучше держать при себе[75].

Записав большую часть альбома на Ибице, мы перебрались в студию во Флориде, где теперь жил Том Алом. Там собирались закончить и свести пластинку.

На Ибице мы экспериментировали с песней «You've Got Another Thing Coming», но она никак не давалась. Она была в самом конце второй стороны альбома. В какой-то момент мы не были уверены, что она вообще попадет на альбом. Это был музыкальный номер о классических темах Priest: о решимости; о том, что нельзя сдаваться и надо верить в себя, и теперь, когда мы ее переслушали под ярким флоридским солнцем, поняли, что в ней гораздо более глубокий смысл и бодрый ритм. «Гмм, – сказали мы. – Классная динамичная песня, да?»

Пока мы заканчивали альбом во Флориде, я подружился с Юлом Васкесом и его девушкой Джиджи Фреди. Позже Юл стал известным голливудским актером и снялся в фильмах вроде «Американского гангстера», но тогда он играл в местной группе Roxx, исполнявшей несколько песен Judas Priest.

Я рано заканчивал запись своих партий, а потом шел в рок-клуб «Халабуда» рядом с городком Форт-Лодердейл. В три утра, когда закрывались местные стриптиз-клубы и все девочки переходили в «Халабуду», он был забит до отказа. Выступали Roxx, и я поднимался на сцену и рубил с ними песни Priest.

В «Халабуде» я нажирался в дрова. Мой коронный номер заключался в том, что я брал у Джиджи или стриптизерш туфли на шпильке и пил из них пиво или шампанское. Клуб всегда был открыт до шести утра. И я тусовался до победного. Сомневаюсь, что бедняжка Джиджи хоть раз пришла домой с сухими ногами.

Закончив запись Screaming for Vengeance, мы решили, что альбом получился оголтелым: мощный, компактный и мы добились максимального эффекта с первого по последний трек. Он был цельным и связанным между собой, и именно такой альбом мы должны были выпустить после British Steel.

Музыкальные журналисты согласились, и, согнув запястья, поаплодировали нам и похвалили Screaming for Vengeance. Пока мы устраивали в Англии промотур в поддержку альбома, Джулиан Темпл снял клип на песню «You've Got Another Thing Coming» на водопроводной станции в Кемптон-парк. Мы играли под фанеру и позировали, и силой хеви-метала я обезглавил бюрократа в котелке. Старый добрый Джулиан!

Когда настало время ехать на гастроли в поддержку альбома, мы назвали турне World Vengeance, и было ясно, насколько сильно лейбл сосредоточен на Америке. Они расписали нам свыше ста концертов в США – и ни одного в Британии или Европе.

Мы скептически отнеслись к этой идее. А справедливо ли изменять своим британским фанатам? Мы считали себя послами хеви-метала, и для британского металла покорить Америку было бы замечательно, но поклонники в Британии поддерживали нас с самого начала, и мы не хотели их опрокидывать.

В итоге у нас не осталось выбора. Американский лейбл сказал, что они не могут ждать месяц, пока мы отыграем в Великобритании, и мы нужны в Америке прямо сейчас – Arnakata были с ними солидарны. Поэтому мы доверились менеджменту.

Перед началом тура я урвал несколько свободных деньков в Финиксе. Не терпелось снова увидеть Дэвида, но я все больше начинал задаваться вопросом, а взаимны ли наши чувства и желания.

Я знал, что он мне нравится, – хоть я и любил Финикс, но в Штаты перебрался именно ради Дэвида. Да, он мне предложил, но меня и уговаривать не пришлось. Теперь я находился там и не понимал, чего он от меня хочет.

Казалось, у Дэвида ко мне чувства. Он был нежным и ласковым и стремился помочь, когда я пытался прижиться на этой чужой новой земле, за тысячи километров от дома. Он скорее меня защищал и оберегал… Однако никакого интима практически никогда не было.

Несмотря на это, мы здорово проводили время. Прожив в Финиксе несколько лет, я знал все лучшие бары и клубы, где можно зависнуть, и он с радостью познакомил меня с друзьями. Все они были милыми парнями и, как и мы, любили хорошенько нарезаться.

Если мы с Дэвидом оказывались у меня в доме, распивая бутылочку вина или виски, и я пытался спьяну к нему подкатить, он либо вежливо меня отшивал и шел спать в свободную комнату, либо игнорировал и притворялся, что ничего не происходит. Ну, а я молча нажирался как свинья – это вполне в моем характере.

Но если мы все же оказывались в одной постели, Дэвиду, похоже, этого не хотелось, и он поворачивался ко мне спиной и тут же засыпал. И я стал задаваться вопросом:

Неужели он не гей?

Чего он хотел от наших отношений? Был ли он в душе просто фанатом Priest, которому в кайф зависнуть с фронтменом этой группы, и получал удовольствие, когда его видели в городе рядом со мной?

Я не знал ответа на этот вопрос. Понимал лишь, что ситуация крайне непонятная и печальная, как в эмоциональном, так и в физическом плане. Честно говоря, я не знал, чего ожидать от переезда в Финикс, но уж точно переехал не для того, чтобы человек, которого я надеялся видеть своим парнем, конкретно от меня морозился.

Однако бывало, что Дэвид вел себя так, будто мы действительно пара. Временами он казался ревнивым – или мне так просто хотелось думать? Когда перед началом тура World Vengeance он нежно и ласково помахал мне на прощанье, я был совершенно сбит с толку.

Америка сходила с ума от Priest. Когда в августе 1982-го группа встретилась в Пенсильвании, чтобы приступить к семимесячному туру, Screaming for Vengeance расхватывали как горячие пирожки. По продажам он превзошел все наши предыдущие пластинки.

Когда в начале тура мы выпустили сингл «You've Got Another Thing Coming», все вышло на совершенно новый уровень. Канал MTV только появился и правил миром музыки, и им пришелся по вкусу безумный клип Джулиана, который стали регулярно крутить.

Сингл добрался в хит-параде Billboard до четвертого места, и казалось, эту песню крутят по всем рок-радиостанциям. Она набрала такой ход, что ее было просто не остановить – как и нас.

Это был наш момент. Мы обзавелись армией фанатов, исколесив в последние пять лет всю Америку вдоль и поперек, вкалывая как проклятые, и теперь вдруг у нас был хит, который звучал чуть ли не из каждого утюга. Мы достигли переломного момента.

Мы больше не были культовым британским метал-коллективом. Теперь мы были настоящей хард-рок-группой, собирающей арены. В Америке Judas Priest были настоящими императорами.

Но без происшествий, разумеется, не обошлось. Автобусная компания, с которой мы сотрудничали, выдала нам ранний прототип новой модели – фактически это два соединенных вместе автобуса, а в середине – гармошка: в Британии мы называли такие автобусом-гармошкой. В хвосте автобуса располагались койки, а впереди было место для отдыха и общения.

Все было замечательно, но спустя две недели после начала тура, в День Труда, по дороге в Сан-Антонио навернулся кондиционер, а за бортом было +40. Было невыносимо. У нас были открыты все окна, и когда мы мчали по техасскому шоссе, я лежал на полу автобуса, пытаясь остыть. И когда мы подумали, что хуже быть уже не может, навернулся и сам автобус.

Мы свернули на обочину, не доехав 80 километров до Сан-Антонио, где должен был состояться концерт. За дело взялся Джим Сильвия. Он обложил трехэтажным тех, кто дал нам в прокат этот автобус, и к нам тут же отправили механика… Только он привез не те запчасти. И Джим каким-то чудесным образом намутил вертолет.

Вертолет приземлился прямо на шоссе. Мы запрыгнули… А взлететь не могли. Пилот по радиосвязи передал информацию другому вертолету с инженером – теперь вертолетов было два. Выли сирены, и копы мчали к нам по шоссе, чтобы увидеть, какого черта происходит.

Большой автобус-гармошка, два вертолета, рок-группа… неудивительно, что проезжавшие машины притормаживали, чтобы поглазеть. Мы отсюда когда-нибудь выберемся? Я сразу же вспомнил наше фиаско в Бирмингеме – но теперь нас ждало в пять раз больше фанатов и был аншлаг.

В итоге инженер отремонтировал вертолет, и мы наспех схватили шмотки и запрыгнули в кабину. Пилот сказал, мы сможем приземлиться на вертолетную площадку на крыше небоскреба рядом с ареной. Фуф! Но, взлетев, мы узнали, что придется лететь вокруг в аэропорт Сан-Антонио, поскольку посадочная площадка занята.

Наш вертолет приземлился в аэропорту… И тут же был окружен вооруженными охранниками, которые приняли нас за мексиканских контрабандистов. Полиция сопроводила нас до арены, мы забежали за кулисы, надели кожу и цепи и через минуту были на сцене. Пятнадцать тысяч ликующих техасцев понятия не имели, через что нам пришлось пройти.

Продолжалась трансформация нашей фан-базы. В первых рядах на американских концертах были теперь не только трясущие башкой парни. Вдруг стали появляться жующие жвачку, похожие на Мадонну телочки в полуперчатках с тесьмой, с бантом на голове с химической завивкой, и они подмигивали и показывали сиськи.

Остальные участники, разумеется, были в восторге и стремились сблизиться с как можно большим количеством фанаток – во всех смыслах. Но только пока они развлекались и наслаждались женским телом, я страдал от сексуального неудовлетворения.

Я считал, чем круче становились Priest – а мы действительно были на вершине, – тем больший вред я нанесу группе и нашей карьере, если вдруг где-то всплывет информация о том, что я – гей. Я представил огромный хор голосов наших с трудом завоеванных фанатов где-нибудь на Среднем Западе и в Техасе: «Твою мать! Не собираюсь идти на концерт группы, где поет чертов педик!»

Я тайно надеялся обрести покой и гармонию в отношениях с Дэвидом, но это выглядело все менее и менее вероятно по мере того, как развивались наши платонические отношения – или, скорее, дружба.

«То есть он хочет быть просто друзьями, да? – решил я. – Ну, во всяком случае, он дает мне полную свободу действий…»

Настало время для плана Б.

Я по-прежнему носил с собой тайную адресную книгу Боба Дэмрона. В крупных городах вроде Чикаго и Детройта я начал захаживать в магазины порнографической литературы. В конце этих магазинов были кабинки, где можно было посмотреть гей-порно и передернуть – или, если повезет, встретить того, кто поможет передернуть.

Мне редко улыбалась удача. На самом деле такие моменты можно было по пальцам одной липкой руки пересчитать.

Поступая более дерзко и опасно, я начал искать партнеров на сцене. Я прекрасно знал кодовое значение бандан, которые геи повязывают на разные части тела, чтобы показать свои сексуальные предпочтения в надежде кого-нибудь подцепить. Платок или бандана в левом заднем кармане означает, что ты «сверху» или даешь. С правой – значит, что ты «снизу» или берешь. Цвета банданы как бы намекают, чего ждать. Светло-голубой означает, что ты любишь минет. Темно-синий – анальный секс. Оранжевый говорит о том, что ты неприхотлив и любишь все. «Мне вполне можно попробовать и такое, – подумал я, – чем черт не шутит!»

Когда я носился по сцене перед публикой в 5000 человек в Хьюстоне или Сент-Луисе и пел «Victim of Changes», Гленн, Кен, Ян и Дэйв понятия не имели, что бандана на моих кожаных щитках намекает геям, что я не прочь отведать золотого дождя или фистинга[76].

И вновь я почувствовал себя рыбаком, лелеющим надежду поймать на крючок член, – и снова возвращался в автобус к себе в койку или номер отеля разочарованным, с пустым неводом.

Не считая моих хождений по мукам, тур прошел замечательно Казалось, Priest – само совершенство. Пока мы продвигались по бесконечному гастрольному графику, я считал дни до 2 октября 1982-го: в тот вечер мы должны были играть в Мэдисон-сквер-гарден.

Я знал об этом легендарном месте в Нью-Йорке с тех пор, как в детстве с широко раскрытыми глазами читал за занавеской у себя в комнате в Бичдэйле журналы NME и Melody Maker. Мэдисон-сквер-гарден! Там выступали Rolling Stones, Хендрикс, Led Zeppelin… а теперь и Judas Priest!

Я собирался оторваться на всю катушку. Регулярно звонил домой родителям, и, когда позвонил за два дня до шоу в Нью-Йорке, папа сказал, насколько гордится тем, что я выступаю на такой крупной площадке. Даже отец о ней слышал! Он гордился сыном… И вдруг мне захотелось, чтобы папа там тоже был.

Я сказал, что завтра же куплю билеты всей семье, найду отель, а потом они полетят домой – разумеется, за мой счет. Папа был взволнован и пошел разговаривать с мамой. Я сказал, что перезвоню через десять минут.

Когда я перезвонил, мама решила, что двухдневная поездка будет для нее слишком суматошной и она подождет, а потом, когда тур закончится, спокойно прилетит в Финикс. Сью уже ездила с Яном и не спешила прилетать так скоро, поэтому я взял билеты папе и Найджелу.

Они впервые приехали в Америку и носились по улицам Нью-Йорка, как дети, посетив Эмпайр-стейт-билдинг, статую Свободы и Центральный парк. Они за один день увидели больше городских достопримечательностей, чем я за десять раз, что был в Америке!

И пока они развлекались, в группе назрел кризис.

Джим Доусон из Arnakata переехал в Нью-Йорк. Он собрал группу в нашем отеле прямо перед тем, как мы поехали на концерт. Это было необычно, но я предположил, что он хочет толкнуть речь или с чем-нибудь нас поздравить. Как же я ошибался.

Джим приехал в отель, весь взмокший и раздраженный, и покусывал губы. Он говорил и нервничал.

«Ребята, пора вам искать нового менеджера, – сказал он – Простите, но у меня личные проблемы. Вы становитесь реально популярными, и я просто не могу больше этим заниматься!»

Ошарашенные этой новостью, мы уставились друг на друга.

Твою же мать! Так дерзай, приятель! В чем дело?

Несмотря на эти шокирующие новости, концерт в Мэдисон-сквер-гарден прошел феерично. Как только я завел «Харлей», у здания чуть крыша не оторвалась. Посмотрев в зал в конце шоу и увидев 20 000 ликующих фанатов, я ущипнул себя.

Это был сон? А если да, можно меня не будить?

Было ощущение, что всю карьеру мы шли к этому моменту. И оно того стоило. Мы достигли вершины – и теперь надо было не только удержаться, но и подняться выше.

Каждую ночь и день, неделю за неделей, мы колесили по Америке. Все было замечательно, мы выступали на крупнейших площадках, и публика нас боготворила. Но в обычной жизни у меня все было совершенно иначе. Я все больше напивался до беспамятства, от безысходности и отчаянья. Постоянно пытался тайно завести интрижку, мерзкие грязные перепихи… И это (почти всегда) оборачивалось провалом.

За исключением тех случаев, когда мне все-таки улыбалась удача…

В Питтсбурге, как и в многочисленные вечера тура, после концерта я в одиночку напился в баре отеля. Там было несколько военных парней. Как я уже сказал, мужчины в форме всегда были моей слабостью – и желание с них ее снять, – и в разные периоды моей жизни я попадал из-за этого в неприятности. Но один солдат в баре той ночью был настолько горячим, что я от восторга чуть язык не проглотил.

Этот парень выпивал с кучкой римских католических священников в собачьих ошейниках. Они смеялись и шутили, но солдатик продолжал на меня поглядывать. Мы несколько раз встретились взглядом. Встретились? Или мне так хотелось?

Солдат пошел в туалет, а я – за ним. Он справлял нужду, а я встал рядом с ним возле писсуара.

– Привет! – сказал я ему.

– Привет, как дела? – спросил он меня.

– Очень хорошо. А у тебя как?

– Отлично! – ответил он. – Только эти священники меня уже достали. Домогаются до меня.

– Серьезно? – переспросил я, вспомнив Энди Уорхола.

– Да! Все развлечения им подавай!

– Не вижу в этом ничего такого… – улыбнулся я.

Он улыбнулся в ответ: «Ты прав, чувак! А сам не хочешь развлечься?»

И вот оно. Дело в шляпе! В этом и заключается охота на геев. Либо часами проводишь в одиночестве и отчаянии и уходишь ни с чем, либо это происходит быстро и легко. Он сказал, в каком остановился номере, и мы по очереди вернулись в бар.

Через двадцать минут парень ушел, подмигнув мне. Я тут же пошел за ним.

Солдат открыл мне дверь, как только я постучал. Он все еще был в форме – супер! Я заметил, что у него на столе стоят недоеденная еда и несколько роз.

– Ой, а ты был не один? – спросил я его.

– Девушка приходила.

Вскоре я снял с него форму, и мы около часа страстно наслаждались друг другом. Спустя пару часов я упал на кровать, изможденный, но довольный, и был ужасно рад, что и мои рядовые на параде побывали.

Теперь, когда Джим Доусон вдруг ушел, нужен был новый менеджер. Выступая по аренам США и постоянно мелькая по MTV, мы были ценным приобретением, и несколько человек были не прочь стать нашим менеджером. Но нужен был настоящий рокер. Им стал «Дикий» Билл Кёрбишли.

Билл прилетел из Лондона на один из последних концертов нашего тура по Штатам. Он уже руководил группой The Who и, когда мы встретились, решил открыто с нами поговорить о том, что он о нас думает и что нужно делать дальше. По его серьезному поведению было ясно, что мы не собираемся плясать под чужую дудку. Я всегда неосознанно уважал жесткий подход в управлении группой а-ля Питер Грант и Led Zeppelin, и Билл, похоже, очень хорошо подходил на эту роль. Он нас впечатлил, и решение нанять его было единогласным. Мы понятия не имели о колоритном прошлом Билла: он отсидел за вооруженное ограбление (сам говорит, что ни в чем не виноват) и дружил с близняшками Крэй[77]. Но когда мы узнали, нас это, безусловно, не оттолкнуло.

Я заметил, что часть пальца у Билла отсутствует, и мне было интересно, действительно ли он потерял его во время какой-нибудь бандитской разборки в Ист-Энде. Оказалось, в детстве он перелезал через проволочный забор старого разбомбленного здания.

Билл был уже нашим менеджером, когда в мае 1983-го мы завершили тур Vengeance выступлением на главном событии в мире хеви-метала – американском фестивале в Сан-Бернардино, штат Калифорния.

Это было большое дело. Фестиваль организовал в предыдущем году сооснователь компании Apple. Стив Возняк, а промоутером стал Билл Грэм. Этот четырехдневный фестиваль, проходивший в выходной, в День Памяти, мог похвастаться днем новой волны, рока, кантри – хедлайнерами были соответственно Clash, Дэвид Боуи и Уилли Нелсон, – и днем хеви-метала.

Последний проходил в воскресенье и привлек больше людей, чем первые три вместе взятые. Также в составе были Mötley Crüe, Оззи, Scorpions и Quiet Riot. Хедлайнерами были Van Halen, которые позже в том году взорвали атомную бомбу, выпустив в Америке свой хит – сингл «Jump».

Публика? Ой, пришла треть миллиона…

Этот «металлический» день американского фестиваля называли металлическим Вудстоком, и было несложно увидеть почему. Дорожное движение вокруг этого специально построенного для мероприятия амфитеатра было настолько безумным, что все бросали машины и шли пешком. Каждая группа прилетала и улетала на вертолете.

Из отеля мы летели всего ничего, но я никогда этого не забуду. Подлетая к фестивалю, первое, что мы увидели, – машины. В Штатах у каждого есть машина, и 150 000 человек приехали в Сан-Бернардино. Сверкающие на калифорнийском солнце американские автомобили растянулись по всему горизонту – не было видно ни конца ни края.

Затем мы увидели людей – людскую массу. О, боже! Это был Вудсток и остров Уайт в одном флаконе. Никогда в жизни я еще не видел столько людей, и было невероятно трогательно, что все они приехали ради одной причины – хеви-метала; лучшей причины я и не знаю.

Judas Priest заслужили выступить на этом фестивале. Мы долго и упорно вкалывали, проливая кровь, пот и слезы, чтобы завоевать американскую публику. Мы чувствовали себя там как дома. И знали, что ни в коем случае нельзя проморгать эту сумасшедшую возможность. Поэтому ухватились за нее обеими руками.

Под палящим солнцем я выехал на сцену на своем «Харлее», и мы тут же обрушились с треком «Electric Eye». С такой огромной толпой было невозможно сосредоточиться на ком-то одном или даже группе людей. Мы знали, что нас показывают на больших экранах, поэтому дали жару и пытались всем снести башню.

Казалось, будто мы провели на сцене какие-то жалкие секунды, но все же те двадцать минут были потрясающими; превосходными и незабываемыми.

Можно сказать, что Западное побережье Judas Priest покорили, когда выступили на разогреве у Zeppelin в Окленде. Что за день! Никогда не забуду, как это было здорово.

Мы вернулись в отель на вертолете, а утром Priest, как обычно в конце тура, собрались, обнялись и разъехались кто куда. Тур стал зрелищным триумфом, и остальные ребята – за исключением бедняги Яна, который расстался со Сью, – не могли дождаться, когда вернутся домой, увидят родных и близких и вдоволь отдохнут.

А я глубоко вздохнул и полетел обратно в Финикс. Хотелось бы вернуться домой в нежные и ласковые объятья партнера – но, по-моему, и ежу было понятно, что Дэвид этим человеком никогда не станет.

12. Оно, конечно, здорово, но зачем же стулья ломать?!

Раз уж я летел домой страдать из-за сексуальной неудовлетворенности, по крайней мере, хотелось делать это в более комфортной обстановке.

Теперь я знал Финикс немного лучше и решил улучшить жилищные условия. В таунхаусе не было ничего особенного, и мне нравился вид в Райской долине, слегка за чертой города, на фоне дикого необузданного пейзажа, который изначально и привел меня в восторг и потянул в Аризону.

Я присмотрел себе большой дом в стиле ранчо, с бассейном, прямо у подножья возвышающейся горы Мамми. Месячная аренда была такой же огромной, как и сама гора, но мне нравилось это место, и к тому времени, как я вернулся домой после американского фестиваля, дом уже был мой.

С Дэвидом мы продолжили там же, где остановились… То есть нигде. Каждый день тусовались, ходили по магазинам, ели и пили, но на физическую близость не было ни малейшего намека. К этому времени я даже перестал что-либо придумывать, чтобы быть к нему ближе. В сущности, я был возбужденным, отчаявшимся молодым геем, который боялся признаться… И жил, как евнух.

Не ТАК я себе, черт возьми, представлял свою жизнь!

К счастью, мы с Дэвидом продолжали неплохо развлекаться и видеться с друзьями. Финикс раньше был рассадником многих американских рок- и метал-групп. Лос-Анджелес был полон коллективов, пытавшихся чего-то добиться, и все они старались играть в одних и тех же клубах на Сансет Стрип, поэтому в качестве альтернативы некоторые из них приезжали в Финикс.

Центром средоточия этой музыкальной сцены был рок-клуб и площадка под названием «Кружка Мейсона», где мы с Дэвидом повидали огромное количество групп и сотню раз нажирались в дрова. В этом клубе мы подружились с группой Surgical Steel.

Хорошо известные в Финиксе и больше нигде, Surgical Steel были некой хард-рок/метал-группой, коих в любом провинциальном городке Америки было не счесть. Они были местными героями, постоянно репетировали и выступали. Старались как могли, но так никуда и не пробились.

Surgical Steel были милыми талантливыми ребятами, а их вокалист Джефф Мартин и гитарист Джим Килер стали нашими главными собутыльниками. Джефф обожал оружие и возил меня в дикие места Аризоны на охоту и рыбалку.

Еще мы любили зависать в баре «Рокеры», на западе Финикса. Мне это место нравилось, и не в последнюю очередь потому, что двое братьев, которые заправляли этим заведением, всегда ставили мне кружку пива на стол, стоило зайти и сесть. Бывало, я пропадал там неделями.

Там постоянно что-нибудь происходило. Однажды пришел парень с огромным питоном вокруг шеи. Я никогда не боялся животных, поэтому спросил: «Можно твою змейку потрогать, дружище?» (Он был не первым, кому я такое говорил!)

«Конечно!» – ответил он, и положил питона мне на плечи. Змей был тяжелым… И медленно начал сдавливать шею, лишая кислорода. Я пытался ослабить хватку, но тягаться с такой огромной змеей бессмысленно.

– Чувак, он у меня уже много лет! Кормлю его мышами… – рассказывал мне его хозяин.

– Да, это здорово, – отвечал я, с трудом дыша, – но не мог бы ты его с меня снять? Мне уже дышать нечем!

Парень вместе с приятелем стали буквально развязывать питона, чтобы тот перестал меня душить. После такого нужно было тяпнуть еще кружечку пива!

Ребята из Surgical Steel всегда приезжали ко мне в гости, и возле бассейна мы стали устраивать дикие пьяные вечеринки с наркотой. Не знаю, что они думали насчет нас с Дэвидом: считали нас парой? Или просто хорошими друзьями?

Они не спрашивали, и я был этому рад. Потому что сам чувствовал себя все глупее, питая хоть какую-то надежду на то, что мы станем парой.

В сентябре Priest должны были вылететь на Ибицу записывать следующий альбом. Но прежде я провел немного времени в Уолсолле… И родители наконец-то разрешили купить им дом. Увидев меня на сцене Мэдисон-сквер-гарден, отец в итоге сдался и принял помощь и заботу.

Это было совершенно не похоже на предыдущее роскошное место, которое я им показал, но мама с папой разрешили мне перевезти их из Бичдэйл в бунгало в глухом переулке совсем рядом с моим домиком. Когда я был дома, мне до них было всего пять минут ходьбы. Все остались довольны.

Папа также согласился принять от меня в подарок новую машину. Я бы купил ему абсолютно любую, но он родом из Уолсолла и не стал просить меня какой-нибудь «Феррари», или «Ламборгини», или даже спортивный «Астон Мартин MG». Вместо этого я купил ему… «Фиат Уно». Разумный выбор.

Когда Priest прилетели на Ибицу, мы только и делали, что пили да нежились на солнышке… Потому что студия была пустой. Из нее вывезли все оборудование: микшерный пульт, микрофоны, колонки. В столовой не было даже вилки с ножом. Как так?

Похоже, у Фрица, хозяина студии, возникли кое-какие проблемы с деньгами, и кредиторы забрали у него оборудование, пока он не выплатит им долги. У нас, как были сроки, поэтому мы подкинули Фрицу на запись небольшой аванс, чтобы решить эту проблему.

Пару дней спустя подъехал грузовик с микшерным пультом Аллилуйя! Это был тяжелый пульт, огромный, и мы помогали двум грузчикам вытащить его из грузовика на улицу. А потом эти парни просто сели… и уехали.

Огромное спасибо, ребята!

Пульт был слишком тяжелым, и мы не могли затащить его в студию, поэтому пришлось искать альтернативу. На обочине мы увидели несколько бревен, положили их, как роликовую ленту возле аппарата для осмотра багажа в аэропорту, и медленно, вытирая пот со лба, закатили пульт в студию.

Спустя три месяца после того, как нас на вертолете доставили на крупнейший американский фестиваль, мы вдруг оказались неоплачиваемыми квалифицированными рабочими, собирающими студию звукозаписи! К счастью, никто не строил из себя примадонну! И я подумал про себя: «А KISS такой хренью заниматься бы не стали…»

Альбом Defenders of the Faith («Защитники веры») получился очень умело и искусно. Мы знали, что альбом Screaming for Vengeance был чем-то особенным, и хотели развиваться дальше, выйдя на новый уровень.

Поскольку я очень серьезно отношусь к своим текстам, я всегда сочиняю их в трезвом виде и полностью сосредоточен. Я должен быть с ясной головой и в отличной форме. Однако один трек на альбоме Defenders of the Faith все же стал исключением.

Однажды вечером мы пошли в местный бар, а обратно в студию ковыляли в стельку пьяные. У нас был основной музыкальный сюжет для одной песни, но текст я еще не написал. И, будучи пьяным, решил не медлить ни минуты.

Когда Том врубил мне музыку через студийные колонки, я схватил ручку и накалякал несколько слов. Накачавшись пивом и дешевым винишком, я решил, что песня «Eat Me Alive» («Съешь меня живьем») будет о радостях классного минета:

Обернутый крепко вокруг меня

Как вторая плоть

Прижимается к моему телу

Когда начинается экстаз

Я скрыл от остальных ребят значения нескольких наших песен, но здесь и ежу понятно, о чем песня. На самом деле, когда я добавил, что парень, которому делают минет, держит у виска второго парня пушку, а также весьма недвусмысленную метафору – «Стальной стержень впрыскивает!», – они валялись со смеху!

Но спустя пару лет эта песня доставила нам немало проблем. Мораль сей истории? Лучше писать тексты на трезвую голову…

И опять же, когда ты в дрова, может произойти что-нибудь гораздо хуже, чем тексты на деликатную тему. Однажды вечером мы пошли в клуб Jet Circus на оживленной улице в центре Ибицы. Когда рано утром мы вывалились оттуда, не обратили внимания на темную, по-видимому, безлюдную улицу. И вот тогда таксист на скорости влетел Кену в задницу.

Звучит забавно, но было не до веселья. Кен подлетел на три метра и упал спиной на капот с омерзительным глухим звуком. Выглядело ужасно.

Черт! Он умер?

И в темноте раздался стон: «Ай! Твою ж мать! Мая нага!»

Нет, Кен был жив, но выглядел хреново. И в этот момент Гленн бросился к нему на помощь. Верный напарник Кена по сцене тут же превратился в героя британского ситкома «Травмпункт 10». «Ведите его обратно в клуб, – инструктировал он нас – Аккуратно! Нужно промыть рану! Дайте полотенце и горячую воду! Быстрее – ну же, пошевеливайтесь!»

Я не знал, что у Гленна за плечами годы медицинской практики, и был впечатлен! Пока другие помогали затащить стонущего пьяного Кена обратно в клуб, я побежал на кухню, набрал в миску горячей воды и принес Гленну.

Гленн уже успел найти кучу полотенец для лица. Окунул их в миску, скривил лицо, крикнул: «Ай – руки обжег!», и начал кататься по полу. И тогда мы поняли, что Гленн на измене. Поэтому и возомнил себя медиком.

Кена отвезли в местную больницу, где младший врач, который тоже вел себя крайне странно, плотно обмотал ему ногу эластичным бинтом и выставил его в коридор. Кен вылетел из кабинета, и когда через пару дней снимал пластырь – испытывал адскую боль. Но спасибо хоть ничего не сломал.

Заканчивая альбом, мы остались довольны Defenders of the Faith. Нам казалось, пластинка здорово отражает дух Priest; в ней было все, что мы собой представляли. Для меня этот альбом остается одним из самых сильных и свирепых в нашей дискографии.

Вернувшись в Финикс, я тут же пошел в Mason Jar и Rockers и напился вместе с Дэвидом и нашими друзьями по рок-сцене Финикса. Парни из Surgical Steel, видимо, все еще не понимали, какие у нас с Дэвидом отношения, потому что однажды вечером один из них отвел меня в сторонку и спросил.

«Роб, приятель, ты же в курсе, что Дэвид встречается с телками, да?» – начал он.

Я как бы знал. Наполовину. Но до конца уверен не был. Теперь все стало ясно.

Узнав, я странно отреагировал на эту новость. Физического контакта с Дэвидом у нас не было, но мы все равно все делали вместе, и я почувствовал предательство с его стороны.

Со стороны мы с ним остались настолько же близкими друзьями, какими были всегда. Я никогда не любил скандалов и споров, хотя сейчас, будучи уже в возрасте, могу и отпор дать, если необходимо. Но в тот период жизни – я бы сказал, десятилетия – я боялся споров и всячески их избегал.

Может быть, сразу вспоминались ужасные ночи в Бичдэйле, когда мы с сестрой еще школьниками, пытаясь заснуть, с ужасом слушали, как мама с папой кричат друг на друга, и вздрагивали, услышав внезапный ШЛЕПОК! Пощечина? Наверное, да.

Я ненавидел эти ночи, и на душе остался глубокий порез. Каждый раз, когда в жизни дело доходило до конфликта, я тут же вспоминал эти ссоры родителей и давал задний ход. Потому что хуже не могло быть ничего.

И вместо того чтобы что-то сказать Дэвиду, я промолчал и пожирал себя. До боли. Молчал и пил еще сильнее. При малейшем поводе напивался до потери сознания – и День благодарения стал прекрасным поводом.

Я позвал Дэвида, ребят из Surgical Steel и других приятелей-собутыльников из рок-клубов. Я нарезался еще до того, как приготовил индейку, но приготовил особенно тщательно и был немного расстроен, видя, как ее швырнули в бассейн.

Затем туда полетели винные бутылки и пивные банки, а потом стали прыгать пьяные местные рокеры в одежде. Я укрылся в доме, пока крики, смех и звук битого стекла наполняли аризонский воздух.

Даже когда я жил с Ником в Ютри-Эстейт, никогда особо не увлекался травкой, но в последнее время это стало очередной вредной привычкой. Я скрючился над стеклянным кальяном, как меня учил Ник, дымил и залипал в телик с огромным экраном, как вдруг меня похлопали по плечу.

В состоянии счастливой эйфории я поднял голову… И увидел, как на меня пялятся два офицера полиции. Они вошли в широко открытую дверь.

– Роб? – спросил один из копов, уверенный в ответе.

Я неуклонно кивнул: «Да».

– Соседи звонили, жаловались на шум. Нужно прекратить эту вечеринку НЕМЕДЛЕННО!

Шатаясь, я вышел во двор и увидел, как в бассейне плавает моя садовая мебель. Чтобы меня услышали, пришлось крикнуть. К счастью, голос у меня всегда был громкий.

«А ну-ка пиздуйте отсюда! – крикнул я. – Полиция приехала!»

Очень эффективный способ разогнать гостей. Все выпрыгнули из бассейна и расползлись, как муравьи. Через две минуты дом и сад были пусты.

Копы сделали мне выговор: «Нам уже не первый раз жалуются. И сюда мы приезжаем не первый раз. Если это повторится – загремишь в тюрягу».

«Гм. К счастью, я собираюсь на гастроли», – подумал я.

Тур в поддержку Defenders of the Faith мы назвали Metal Conqueror, в основном из-за огромного робота, «Металлиона», установленного в виде сценических декораций. Дэйва Холланда с барабанами помещали между лап этого монстра, на высоте пятнадцати метров, потому что больше было некуда.

Тур начался перед Рождеством 1983-го несколькими концертами в Великобритании, и было как-то боязно. В прошлом туре мы вообще не играли в Британии – а не съедят ли нас фэны? Не стоило беспокоиться. Все билеты были проданы, и фанаты приняли нас потрясающе. Поддерживали, как, впрочем, и всегда.

Было приятно на Рождество увидеться с родителями – они теперь жили в своем бунгало в двух шагах от моего домика. А в новом году началась европейская часть тура. И мои пьянки становились серьезной проблемой.

Я никогда не выходил на сцену трезвым. Даже в первые дни в Priest перед тем, как выйти на сцену к публике, любил слегка тяпнуть. С тех пор как группа стала добиваться популярности, в период British Steel, я стал пить все больше, а теперь ситуация и вовсе вышла из-под контроля.

К тому времени, как весной 1984-го мы добрались до Америки, перед выступлениями я закладывал за воротник большие пластмассовые кружки с водкой и тоником, будто это был апельсиновый сок с мякотью. Раньше я всегда пил воду на сцене, чтобы не было обезвоживания. Теперь это была водка «Смирнофф».

И, прощаясь с публикой в конце шоу, я едва держался на ногах – СПАСИБО! ДОБРОЙ НОЧИ! – и тут же бежал за кулисы, чтобы как следует бахнуть. После шоу обязательно залпом выпивал две большие банки «Бадвайзера», после чего догонялся бутылочкой шампанского «Дом Периньон». Выжирал, будто у меня отнимают, но ничего не мог поделать.

Я никогда не пил до такой степени, что падал без сознания, но становился настолько мертвецки пьяным, что Джим Сильвия иногда вынужден был затаскивать меня в автобус, а потом обратно в отель. И в этот момент я пытался убежать в бар или сдаться и опустошить мини-бар в номере.

Я терпеть не мог быть трезвым. Ненавидел это состояние – и был сам себе противен.

Утром я чувствовал себя мерзко и отвратительно. Черт, не хочу завтра чувствовать себя так же ужасно – сегодня не буду налегать на алкоголь! Но хватало меня ровно до того момента, пока мы не добирались до концертной площадки перед шоу, и все это стало напоминать фильм «День сурка»:

Нужно что-нибудь тяпнуть перед выходом на сцену! Выпью-ка я водки с тоником… и еще…

Теперь в моих жестких загулах и пьянках появился еще и порошок. Странно, но я не помню, где мы были, когда я впервые попробовал, или кто меня угостил, но ощущения незабываемые. Это была любовь с первого вдоха.

О, боже! Это же настоящий рай!

Я впадал в эйфорию и тут же становился сильным и могущественным. А еще невероятно хитрожопым. Находил ответ на любой вопрос и считал своим долгом поделиться эмоциями с окружающими.

Это была ангельская пыль. После двадцатого стакана алкоголь вгонял в депрессию. Но стоило употребить, и я тут же становился бодрым и уверенным в себе. Я мог пить больше, а потом и больше употреблять. Отлично!

Стоило начать, и остановиться уже было невозможно:

Еще!

Еще!

Еще!

Однажды вечером я сидел с роуди Priest на кровати в номере своего отеля и балдел, пока не не наступил рассвет. Я рассказывал об отце и сокрушался, что никогда не говорил, как сильно его люблю, и жаль, что не сказал.

«Почему бы тебе ему не позвонить? – спросил техник. – Скажи ему прямо сейчас!»

Это явно была глупая идея, но под кайфом я решил, что идея отличная. К сожалению, я был слишком обдолбан, чтобы взять в руки телефон, поэтому наш техник открыл мою адресную книгу и позвонил отцу в офис.

«Здравствуйте! Роб хочет сказать вам, что любит вас!» – сказал он, когда папа взял трубку. Техник передал телефон мне.

– Привет, пап! Ты в порядке? Да, я в Америке! – я нес какую-то белиберду. – На гастролях! С Priest, Judas Priest! Да! Эм, я люблю тебя! Знаю, что никогда не говорю тебе этого, но я правда тебя очень люблю! Тебя и маму! Да! Понимаешь меня?

– Роб? Роб? – услышал я голос отца. – Что происходит? Ты в порядке, сынок?

Даже вусмерть пьяный, я слышал, что он расстроен Бля! Что я творю? Я запаниковал.

– Прасти, мнепарапап! Люблю тебя! – выпалил я и с грохотом опустил трубку. Наверное, папа от такого звонка обалдел. И как истинные уолсолловцы, мы с ним никогда больше не упоминали об этом разговоре.

Не хотелось после концерта оставаться одному в отеле. Мне нужна была компания, мужская компания, но это было запрещено: запретный плод, который я не осмеливался сорвать.

Все навалилось. Годы воздержания, страх признать себя настоящего. Ужасная пытка и муки гея, который является лицом настоящей мужской группы в мире мачо. Разочарование после отношений с Дэвидом, ради которого я переехал на другой конец света. Я был вымотан и чувствовал, что нервы сдают – мне казалось, это уже чересчур.

Сегодня я не сомневаюсь, что в том туре меня посещали мысли о самоубийстве… но у меня был камень, наковальня, которая не давала развалиться на части. И, как всегда, спасала музыка и Judas Priest.

Как только я выходил на сцену, по-прежнему считал – знал, – что все остальное не имеет значения. Проблемы начинались, когда я уходил со сцены…

Сексуальная неудовлетворенность становилась совершенно невыносимой. Я знал, что никогда не осмелюсь даже подумать о том, чтобы сорвать маску, признаться, но использовал все больше возможностей удовлетворить сексуальный аппетит. И подвергал себя все большему риску быть разоблаченным.

После шоу в Сан-Антонио мы всю ночь ехали в Остин, и ранним утром наш автобус заехал на заправку, где останавливались дальнобойщики, – в придорожное кафе. Я, как обычно, сразу же направился в туалет. Как только я вошел, увидел в кабинке посередине чьи-то ноги под дверью. Зашел в соседнюю и запер дверь.

ТОП-ТОП-ТОП!

Я еще даже сесть не успел, как эта нетерпеливая нога начала дергаться. Я снова топнул. И через пять секунд мы начали свой одинокий танец под техасским ночным небом.

Нет, дырки в стене не было, но с одной стороны было расстояние между перегородкой. Парень просунул руку и спустил мне. Давненько у меня этого не было, поэтому давайте просто скажем, что долго ему дрочить не пришлось. Затем я сам протянул руку и сделал то же самое ему.

Мы не сказали ни слова. Ясное дело.

Как только он кончил, я открыл дверь и пошел мыть руки. Согласно этикету, второй парень должен ждать в кабинке, пока я не выйду… Но ждать он не стал.

Я услышал, как за спиной открывается дверь его кабинки, но не поднял голову и продолжал мыть руки. Человеческую природу не обманешь, и я не удержался и взглянул в отражение, чтобы увидеть его лицо. Это был молодой парень, и он, разинув рот, пристально смотрел на меня.

Он с ног до головы был в атрибутике Judas Priest.

Ох, как неловко! Что же ему сказать?

Выходя из уборной, я подмигнул ему «Увидимся в следующем туре!» – сказал я, залез в гастрольный автобус и в ночь направился в город Остин.

После того как я годами жил в свете софитов, а сексуальную жизнь держал в тени и был вынужден украдкой искать низкий и подлый выход эмоциям и чувствам, я разваливался на части. Чрезмерное количество алкоголя снимало всякие запреты. Я слетел с катушек.

Время от времени после концертов я тайно захаживал в гей-бары и бани, несмотря на риск быть преданным гласности. Без внимания это не осталось. Наш менеджер отвел меня в сторону и велел воздержаться от походов в злачные места, сказав, какой вред они могут нанести Priest, если вдруг об этом станет известно.

Разговор прошел вежливо и с благими намерениями – слово «гей» даже не упоминалось, – но смысл был чрезвычайно понятен. Можно пересказать в нескольких предложениях:

Ты – гей.

Мы в курсе.

Но не забывай, что ты поешь в известной на весь мир метал-группе.

А это мир настоящих мачо.

Фанаты тяжелой музыки толерантностью не отличаются.

БУДЬ ОСТОРОЖЕН!

Я понял, зачем он мне это сказал… Но все же негодовал. Я знал, что у них был пунктик, как «защитить» репутацию группы, но все же, разменяв четвертый десяток, был не в восторге от лекций о том, что мне следует и не следует делать. Я, блядь, им не мальчик.

Поэтому в полной мере продолжил делать то, что хотел.

Доехав до Канады, мы отыграли шоу на Stampede Corral в Калгари. Там еще ежегодно проходили родео, а также это был тренировочный центр для начинающих ковбоев.

После концерта я в одиночку нажрался в баре отеля «Хаятт», голова закружилась и глаза начали охоту. Я был в настоящем раю для геев.

Ковбои! Куда ни глянь – везде ковбои!

Я встретился взглядом с одним из очень симпатичных крепких парней – на нем были шляпа, ковбойская рубашка, джинсы и ботинки со шпорами. Огромная пряжка на ремне аппетитно подчеркивала выпирающее достоинство. Мы начали болтать: он – о родео, а я – о металле.

Мы сразу же нашли общий язык и после закрытия бара пошли ко мне в номер и опустошили все мои запасы. Он стал хвастаться, как во время чемпионата по родео трахает своих фанаток, а я рассказал, как такие же готовые на все девочки преследуют рок- и метал-группы.

Можно с полной уверенностью сказать, что ему наш разговор доставлял больше удовольствия, чем мне. И, как ни странно, мне это было на руку. Ковбой так возбудился, что вдруг выдал: «Дружище, я так возбудился, что готов и тебе в рот дать!»

Именно этого я и ждал. Я принялся за работу, но, когда конец уже был близок и его фейерверки вот-вот должны были выстрелить, он выпалил: «Не останавливайся – мне всего шестнадцать!»

Черт! Что? А выглядел лет на пять старше! Я аж пошатнулся. В голове вдруг услышал вой полицейских сирен и как захлопывается решетка в тюрьме, и… храп? Я поднял голову. Как только мой начинающий ковбой кончил, он тут же заснул.

Чувствуя ужасную вину, я пытался его разбудить. Во-первых, не хотел, чтобы ночью он захлебнулся блевотиной, а на меня бы еще и непреднамеренное убийство повесили. Он крепко спал, поэтому я сдался и через минуту уже находился в глубоком, затуманенном алкогольном беспамятстве.

Когда утром я проснулся, «Джон Уэйн-младший» ушел. Я встал и дошел до туалета… И увидел, что из кошелька, лежавшего на столе, пропало несколько сотен долларов и кредитки Бумбокс и около пятидесяти кассет тоже пропали.

Так этот черт меня обчистил.

Мы вернулись в Америку. В Мэдисон, штат Висконсин, нам пришлось уместить 10 000 человек под крышей Колизея Дейн-Каунти, когда приближался ураган. Мы с Гленном выглянули из черного входа и уставились на нависшие черно-синие тучи и ярко-зеленое небо над головой – завыли сирены и начался ураган.

А затем, спустя лишь неделю, уже мы сами ураганом обрушились на Нью-Йорк.

Второй концерт в Мэдисон-сквер-гарден в какой-то степени значил даже больше, чем первый: оказывается, он был не единственным! Теперь мы могли регулярно там выступать! По крайней мере, мы так думали. К сожалению, это было наше последнее шоу на легендарной площадке.

Концерт проходил потрясающе, пока мы не вышли на бис. Я стал напевать «Living After Midnight» и вдруг краем глаза заметил, как в меня что-то летит. А? Что это было? И потом еще… И еще…

Доиграв песню, я обернулся и увидел целую гору сидений, валявшихся по сцене. Я посмотрел и увидел, как над толпой в нашу сторону летит еще больше сидений. Оказалось, одно из них горит.

Перед песней «Hell Bent for Leather» я побежал за кулисы и запрыгнул на «Харлей». К тому времени как я выехал на сцену, было ощущение, что я еду на мотоцикле по рынку, где продают напольные обивочные материалы. Сидений на сцене было уже больше, чем в самом зале.

Какого хера? Возникли две мысли: а) Это превосходно! Мы устроили настоящий бунт! и б) Двери этого концертного зала навсегда для нас закрыты!

Мы с Гленном, Кеном и Яном, доигрывая концерт, прыгали на поролоне, потому что на сцене не осталось ни одного свободного места. Позже Кен сказал, это все равно что играть на гитаре, прыгая на батуте. Быстро исполнив «You've Got Another Thing Coming», мы смотались со сцены и спрятались в гримерке.

Позже нам объявили, что фанаты нанесли ущерб в размере 250 000 баксов. Мы никак их не провоцировали, но нам навсегда запретили там выступать. Администрация решила, что вреда от нас больше, чем пользы.

Спустя пару лет Гленн с Кеном приехали в Гарден на благотворительный теннисный матч между Джимми Коннорсом и Джоном Макинроем. Оба гитариста были в бейсболках – сомневаюсь, что иначе их бы впустили. В середине матча к ним подошел охранник:

– А вы, ребята, случайно не из Judas Priest?

– Да, – ответили они, и душа в пятки ушла. Они ждали, что их сейчас вышвырнут.

– Отлично! Спасибо вам за новые сиденья! – сказал швейцар. – Благодаря вам нам тут все заменили!

Надеюсь, однажды Judas Priest смогут вновь выступить в Мэдисон-сквер-гарден. Но ведь история может повториться. Поэтому, может, оно и к лучшему, что нас туда не пускают.

Тур Metal Conqueror оказался масштабным и изнуряющим. Закончив концерты в Америке, в том числе два шоу в голливудской Sportatorium и Cow Palace в районе залива Сан-Франциско, Priest дали шесть выступлений в Японии и были выжаты как лимон. Мы знали, что требуется перерыв.

Новый менеджер, Билл Кёрбишли, тоже это видел. Между собой мы решили, что в 1985 году Judas Priest займутся тем, чем не занимались уже больше десяти лет. Целый год будут отдыхать от гастролей. Да, возьмем двенадцать месяцев отпуска, чтобы расслабиться и восстановить силы, насладиться богатой жизнью и сочинить на досуге крышесносящий новый альбом. Потрясающий план!

Вместо этого меня ждал самый тяжелый, бурный и ужасающий год в жизни.

13. Любовь нечаянно нагрянет!

К концу 1984-го я нажирался до такой степени, что не мог даже водить машину. Я вел двойную гламурную жизнь в Финиксе и Уолсолле, но, если хотел куда-то поехать, приходилось полагаться на такси либо на друзей.

К тому времени прошло уже больше пятнадцати лет с тех пор, как мы с Львом Брайаном за рулем «Мини Купера» отскочили от припаркованных тачек в переулке в Уолсолле, и я решил, что пора попробовать снова. Вбил в голову, что, если куплю машину, сразу же научусь водить.

Ян Хилл был фанатом машин и поехал со мной к дилеру «Астон Мартина» в Бирмингеме. Я сразу же влюбился в красный «Астон Мартин DBS» и решил совершить чересчур самоуверенный поступок рок-звезды, купив супердорогую тачку.

– О-о, посмотри, вот же «Дженсон Перехватчик», – сказал Ян.

– Если купите DBS, на «Дженсон» сделаю скидку, – ответил продавец, возможно, в мыслях уже тратя свои проценты от продажи столь дорогой машины.

Я купил «Астон Мартин» и фиолетовый «Дженсон» и попросил, чтобы обе машины доставили в мой домик в Уолсолле. Машины были припаркованы в гараже, где стояли, нетронутые, несколько недель.

Однажды у меня возникло желание сесть за руль «Астон Мартина» и попробовать. Я сел, начал сдавать назад, нога соскользнула со сцепления… И я влетел прямо в яблоню. «Да, Роб, ты не забыл, как это делается!» – подумал я. Осторожно закатил DBS в гараж, где он стоял несколько месяцев.

В Финиксе я решил попробовать снова. Джефф Мартин из Surgical Steel был смелым парнем и несколько раз катал меня на своей тачке. В Америке получить водительское удостоверение довольно просто. Отвечаешь на несколько вопросов о безопасности, проезжаешь в автошколе мимо конусов и… вуаля! Теперь я наконец-то был мобилен!

И как только в начале 1985-го я добрался до Финикса, пошел и купил небольшой красный «Корветт». Принс[78] бы таким гордился.

Мы с Дэвидом по-прежнему тусовались, напивались и несколько раз даже конфликтовали, как будто были парой – и многие так действительно считали. Наши странные отношения без секса были неэффективными, однако в эмоциональном плане мы по-прежнему друг от друга зависели.

Поэтому я испытал – и не испытал – настоящий шок, убедившись, что парни из Surgical Steel правы. Дэвид действительно встречался с женщиной. «Что ж, ну и хер с тобой!» – подумал я. Но опять же, я с ним не ругался и даже не поднимал эту тему. По-прежнему боялся вступать в спор и конфликтовать. Словно вспомнились жуткие ночи в детстве в Бичдэйле, когда мама с папой орали друг на друга и ссорились.

В любом случае вскоре Priest снова было пора приступать к работе. Для начала мы планировали собраться в Марбелье, на юге Испании, чтобы начать сочинять песни для следующего альбома. Мы арендовали виллу, которая принадлежала испанской принцессе, и принялись сочинять и бренчать в местной студии.

Спустя несколько дней я на выходные улетел на свадьбу друга в Ньюкасл. Мы поехали вместе с Дениз из дома на Ларчвуд-роуд. Все выходные я не просыхал. После свадебной гулянки мы с Дениз нашли гей-бар, где я подцепил очень горячего парня. Отсосал ему в туалете клуба и прилетел в Марбелью с ужасного бодуна, но с улыбкой на лице.

Мы стали сочинять песни, но через несколько дней Гленн взволнованно посмотрел на меня.

– Роб, ты в порядке? – спросил он меня.

– Да! – ответил я. – А что такое?

– Ну, ты… весь желтый.

– Ты о чем? – спросил я возмущенно.

– Желтый. Кожа у тебя желтая, и зрачки расширенные Подойди к зеркалу и посмотри.

Я подошел. Черт! Гленн оказался прав! Все лицо было ужасного желтого цвета И выглядело не очень. Прислуга на вилле едва могла по-английски пару слов сказать, но, как только я ее нашел и показал на лицо, она сморщилась и вызвала врача.

Местный врач приехал и один раз взглянул на меня. Ему даже не нужно было меня слушать, чтобы поставить диагноз. «У тебя гепатит, – сказал он – Это серьезно, потому что стадия поздняя и отравлено все тело».

Что за?..

– Где я мог его подцепить? – спросил я доктора.

Врач нахмурил брови. «Ну, обычно такое передается половым путем».

Чушь! И я тут же вспомнил этого горячего парня в туалете гей-бара в Ньюкасле. Врач ушел, вернувшись через час с лекарствами для хронического гепатита и большим шприцем, который вставил мне в задницу. А еще прочитал лекцию.

«Этот гепатит очень опасный, – сказал он мне. – Он уже разрушил твою печень. Я буду приезжать раз в неделю и делать укол, а еще тебе нельзя красное мясо… И никакого алкоголя!»

– Надолго? – спросил я его.

– На полгода.

Чтоб мне провалиться! И началась долгая жизнь на вареной курице и овощах на пару, пока мы работали над альбомом. Все это помогло организму избавиться от шлаков, и я чувствовал себя превосходно, но в то время я к такому ощущению совершенно не привык.

Как ни странно, хоть мне и пришлось завязать, у меня не было никаких симптомов при воздержании от алкоголя. Тело как бы размышляло: «Ладно, приходится жить так – давай с этим смиримся!» Но все же, несмотря на запрет, перед записью вокала мне нужно было хоть каплю тяпнуть. Я просто не мог представить, как буду петь трезвым.

Моя новообретенная, пусть и нежеланная, трезвость помогла сосредоточиться на ранних студийных сессиях. Они были… интересными. Компания инструментов в Америке отправила Гленну новый модный гитарный синтезатор Hamer A7 Phantom. Когда в начале одной песни, над которой мы работали, он включил свою педаль, был шум заведенного мотоцикла.

«Эй, напоминает ревущий двигатель с турбонаддувом», – сказал я. И в тот момент у нас родились название для альбома и песня, ставшая «Turbo Lover»:

Я – твой турбореактивный любовник.

И скажи мне, что больше у тебя никого нет.

Короче… «Turbo Lover» была о сексе в машине. Прямолинейная и довольно наглядная. Строчка «Двигатель ревет между ног» – новый пример того, как в текстах Judas Priest я снова пытался завуалировать упоминание о члене. Хотелось бы думать, что это прекрасная традиция.

Мы далеко не сразу согласились использовать гитарные синтезаторы. Мы знали, что многие фанаты Priest посчитают синтезаторы никчемным: и «ну не металл это», и было бы рискованно их использовать. Многие годы одна из моих любимых групп, Queen, гордо писала о них в буклетах своих альбомов:

ВО ВРЕМЯ СОЗДАНИЯ ПЛАСТИНКИ НЕ БЫЛО ИСПОЛЬЗОВАНО НИ ОДНОГО СИНТЕЗАТОРА

Однако звук у этих гитар был очень мощный, что давало нам много новых тесситур, с которыми можно повозиться, поэтому мы их оставили. Мы не считали, что «предаем хеви-метал», – что за чушь?! Наша философия была такой: Priest – это метал-группа, и мы делаем что хотим, и в конечном результате всегда получается металл. Мы и сегодня так же считаем и всегда будем так думать.

В Марбелье мы придумывали столько классного материала, что даже подумывали выпустить двойной альбом и назвать его Twin Turbos. Это были продуктивные несколько недель, и тем летом мы договорились о встрече с Томом Алломом на Багамах – Багамах! – чтобы записать пластинку.

У нас было несколько недель отдыха, которые я провел в Финиксе и Уолсолле, по-прежнему трезвый (не то чтобы добровольно, но, по крайней мере, желтизна прошла!), и гордо совершенствовал водительские навыки. Еще меня попросили принять участие в очень благородном и достойном проекте.

Ужасные фотографии голодающих в Эфиопии несколько дней заполняли новостные выпуски, и Боб Гелдоф уже собрал известных британских поп-звезд для записи благотворительного сингла «Do They Know It's Christmas?». Ронни Джеймс Дио решил, что мир металла должен всех превзойти и записать целый альбом, названный Hear 'n Aid («Услышь и помоги»).

Я даже не сомневался в своем участии, и в мае 1985-го вылетел в Лос-Анджелес. Там было много звездных имен. Я знал Теда Ньюджента и ребят из Journey и Iron Maiden, но многих никогда прежде не встречал: Dio, Mötley Crüe, W.A.S.P., Twisted Sister…

Но больше всего я был рад тому, что Майкл Маккин и Харри Ширер, игравшие Дэвида Сент-Хаббинса и Дерека Смоллса в фильме «Это Spinal Tap!»[79], там тоже были! Вот теперь там действительно была вся металлическая элита!

Годом ранее мы с Гленном посмотрели этот фильм в Сан-Диего. Прочитали, что это настоящая, полная сатиры жизнь хеви-метал-группы на гастролях. Также нам сказали, что режиссер Роб Рейнер и его соавторы были на паре концертов Priest… Вероятно, в поисках вдохновения? Поэтому мы, задрав воротники, прокрались на утренний сеанс, чтобы не спалиться: не стоило беспокоиться, поскольку, кроме нас, в зале почти никого не было.

Как только фильм начался, мы поняли, что он по ошибке попал в другую категорию. Это была не сатира, а документалка. Каждый сценарий несчастной британской рок-группы, гастролировавшей по Америке, идеально показанный в фильме, нам хорошо знаком. Заблудиться по дороге на сцену? Да, было такое. Автограф-сессии для пары человек? И такое поначалу было. Проблемы с едой за кулисами? Несомненно, даже если нам хватало мозгов сделать себе сэндвич.

А эти извечные проблемы с барабанщиками? Джон Хинч не сгорел заживо, да и Лес Бинкс не травмировал руку, работая в саду, но быстрая смена барабанщиков в Spinal Tap совсем не казалась нам совпадением.

Эй – а не о нас ли говорят эти парни?

Разве что с самоиронией у нас никогда проблем не было. Мы всерьез относимся к своей музыке, но не к себе, поэтому мы сидели и ржали как ненормальные.

Несколько металхэдов в зале, которые нас не узнали, посчитали фильм оскорбительным и вылетели из кинотеатра: «Да ну на хер, чувак, эти парни нас дурят! Чертовы придурки!» Разумеется, от этого мы визжали еще сильнее. Казалось, это самый забавный и правдивый фильм, который мы видели.

На записи Hear 'n Aid парни из Spinal Tap сутками напролет находились в образе, независимо от того, работали камеры или нет. «Эй, ребята, вы же Judas Priest и Iron Maiden, да? – спросили они у меня и Эдриана Смита. – Да если бы не мы, вы бы не приехали. Вы нам всем обязаны!» Они были невероятно забавными, и я тут же попался на крючок.

Тем же летом 1985-го гораздо менее забавным или приятным было еще одно событие. В Вашингтоне появилась инициативная группа, назвавшая себя Родительским комитетом по цензуре в музыке, или просто PRMC[80]. Возглавляемый Типпер Гор, женой будущего вице-президента США Эла (Альберта) Гора, изначально PRMC состоял из жен четверых влиятельных мужей в Вашингтоне. Им не давали покоя музыка и песни, которые, по их мнению, были настолько непристойными, что даже могли нанести вред общественной нравственности (да, конечно!).

PRMC составил список из пятнадцати песен, которые посчитал чересчур отвратительными, – «Грязную пятнашку». И был он, мягко говоря, разнообразным «Слишком сексуальными» (а такое возможно?!) были признаны песни Мадонны «Dress You Up», Синди Лопер «She Bop» и Mary Jane Girls «In My House». Ладно еще Принс был чересчур сексуальным, но… Шина Истон? Серьезно?!

Неудивительно, что на вершину «грязной пятнашки» попал хеви-метал. Разумеется, там были Black Sabbath, Twisted Sister, W.A.S.P., Def Leppard, AC/DC, Venom, Mötley Crüe, Mercyful Fate и… Judas Priest.

Оказалось, песня «Eat Me Alive», которую я написал на Ибице в пьяном угаре, вызвала гнев. Видимо, Типпер и другие «вашингтонские жены» были не согласны, что грубый минет под дулом пистолета – ужасно классная штука.

Они, разумеется, совершенно правы, но… Наша песня была приколом. Текст был на уровне красочного комикса. Услышав, что мы попали в «грязную пятнашку», не знали, злиться или смеяться. Это было просто смешно, и, видимо, являлось частью политического плана, который нас совершенно не интересовал.

Поскольку эти дамочки были женами весьма влиятельных людей Америки, PRMC не составило труда получить широкое распространение и внимание прессы и СМИ. Они даже умудрились запугать индустрию звукозаписи США, заставив прилепить наклейки на все альбомы с ненормативной или непристойной лексикой.

На стикерах было написано:

ВНИМАНИЕ! НЕНОРМАТИВНАЯ ЛЕКСИКА

Ирония, разумеется, заключалась в том, что любой уважающий себя американский подросток, любитель рока, тут же начинал искать альбомы с этой наклейкой. Благодаря PRMC продажи пластинок подскочили до небывалых высот!

Наступило лето, и настало время собирать медиаторы и плавки и отправляться на Багамы записывать альбом Twin Turbos. Мы вылетели в начале июня и встретились с Томом Алломом в студии Compass Point Studios в Нассау.

Мы выбрали это место, поскольку считали, что в жилой студии будем работать и жить вместе и полностью сосредоточимся на музыке. Почему мы вдруг решили, что этот рассадник веселья и разврата на Карибском полуострове не будет отвлекать нас от работы – сказать не могу. Неужели Ибицы было мало?

Первое, что мы поняли по приезде, – лейбл Columbia отверг нашу просьбу выпустить двойной альбом. Мы не могли понять почему – надеялись, мы им бесплатно дадим больше музыки? Но пришлось принять их решение. Поэтому прощай, Twin Turbos, и привет, Turbo.

Карибские острова были так же прекрасны, как и на праздничных брошюрах – белоснежные пляжи и блестящие лазурные моря, – только вот не помню, чтобы по прибытии меня что-то настолько поразило. По-настоящему обрадовало меня совсем другое – я наконец-то закончил лечиться от гепатита и снова мог пить.

И да, черт возьми, я с лихвой наверстал упущенное за полгода!

Я быстро въехал в местный способ пить пиво залпом через проделанную в банке дырку. Нужно было взять большую банку какого-нибудь невероятно крепкого ямайского светлого пива Red Stripe и отверткой проделать отверстие на дне банки. Затем переворачиваешь банку, направляя в рот, и дергаешь за металлическое ушко.

ВУЩЩ! Сжатый воздух под давлением силой выбивал пиво со дна банки прямо в рот, а это значило, что уже через мгновение ты был пьян. Это было замечательно – и почему я раньше об этом не знал?

Как только мы прилетели, я купил Джеффу из Surgical Steel билеты на выходные. Мы устроили с ним «Пивную олимпиаду» и провели два дня с секундомером, замеряя, кто быстрее выдует всю банку Red Stripe. Я гордился личным результатом: две с половиной секунды.

Изначально Priest полностью сосредоточились на работе над Turbo. Морока с PRMC все еще была свежа в памяти, и я хотел дать отпор самозваным пуританским цензорам. Припев песни «Parental Guidance» было сложно назвать непонятным, но зато ни у кого не возникло сомнений, что мы по этому поводу думаем:

Обойдемся уж как-нибудь

без родительских наставлений!

Priest быстро вошли в привычный ритм – днем сочиняли альбом, а ночью молниеносно выжирали пиво из банки в местных барах и клубах. Мы были там уже месяц, и вдруг Билл Кёрбишли позвонил из Лондона с важными новостями.

Боб Гелдоф повысил ставки. В июле он собирался устроить всемирный благотворительный концерт, чтобы собрать больше денег для жителей Эфиопии. Самые популярные и именитые поп- и рок-звезды должны были отыграть на концерте Live Aid, который одновременно проходил в Лондоне и Филадельфии, – и Гелдоф хотел, чтобы мы прилетели в Штаты.

Группы могут очень глубоко погрузиться в свой мир, и поначалу мы были возмущены. «Мы альбом сочиняем, и это нам реально мешает! – ворчали мы друг на друга. – А надо ли нам ехать хер знает куда ради трех чертовых песен?»

К счастью, вскоре мы одумались. Голод в Эфиопии был варварским. И если мы могли оторвать от стула ленивые задницы, оставить эту нирвану, прилететь и сыграть пару песен, принеся тем самым пользу, – разумеется, черт возьми, это надо было сделать! К тому же там будут наши друзья – например, Оззи. Заодно и поржем.

Концерт Live Aid, прошедший 13 июля 1985 года, был чуть больше, чем повод поржать. Лишь добравшись до стадиона имени Кеннеди в Филадельфии, мы осознали весь масштаб мероприятия. Там была половина самых легендарных музыкальных артистов – а другая половина в это же время выступала на стадионе «Уэмбли» в Лондоне.

Было очень круто принять участие в чем-то важном и значимом, и концерт Live Aid с самого начала давал ощущение сюрреализма и отстраненности. Мы должны были выйти на сцену в то время, когда обычно в Нассау уже ложились спать. В девять часов утра я смотрел, как Джоан Баэз исполняет «Amazing Grace».

Спустя десять минут мне за кулисами передали послание: «Мисс Баэз хочет сказать тебе пару слов». Я, как непослушный школьник, которого поймали за проделками, сразу же подумал: «Ой, бля! Хочет высказать мне, что Priest испоганили ее песню "Diamonds and Rust"?»

Но вот она семенит ко мне, улыбаясь и маша руками «Привет, Роб! – начала она. – Просто хотела подойти и сказать, что версия "Diamonds and Rust", которую ты исполнил…»

«Ну, приехали», – подумал я.

«…очень нравится моему сыну. Он считает, это круто, что песню мамы перепела метал-группа!»

– О, это замечательно! – ответил я. И действительно был рад Джоан оказалась очень милой и любезной.

Judas Priest вышли на сцену в полвосьмого утра, после Crosby, Stills and Nash и перед Брайаном Адамсом. Публика была такой же громадной, как на фестивале в США. Мы знали, что исполним три песни, не успев оглянуться, поэтому за эти 20 минут выложились по полной.

Рок в Филадельфии всегда пользовался спросом, поэтому приняли нас замечательно. «Вижу, у нас сегодня пару тысяч метал-маньяков!» – сказал я, и услышал в ответ: «Priest! Priest! Priest!» Но в тот день гораздо важнее было совсем другое. Мы лишь сделали, что смогли.

Выйдя на сцену в столь ужасно ранний час, я прекрасно понимал, что можно нажраться сразу же после выступления. Что и сделал. И остаток дня прошел в полной феерии – это было похоже на сон.

Я уже посмотрел выступление Sabbath, игравших раньше нас – интересно, а Оззи спать-то вообще ложился? – и Zep были прекрасны. Помню, как спьяну жутко гордился тем, сколько здесь групп из Бирмингема и Черной страны: Sabbath, Zep, Priest… Ой, ну ладно, еще Duran Duran.

Live Aid все никак не кончался. По MTV продолжали твердить, что Фил Коллинс выступает на «Уэмбли», а потом садится в «Конкорд» и летит выступать еще и в Филадельфии. У меня это почему-то вызвало негодование. Я считал, он просто выпендривается и ведет себя как придурок.

Будучи еще той попсовой шлюшкой, я остался в восторге от выступления Мадонны. Я всегда был ее фанатом-геем. Но конкретно мне снесло крышу от Мика Джаггера и Тины Тёрнер. Шоумен и звезда из меня хреновые, и эти двое определенно показали настоящий класс. Они были сногсшибательны, особенно когда Тина вышла на сцену на высоких каблуках.

Я вышел на сцену под финальную песню и вместе со всеми три тысячи раз бормотал припев «We are the World», когда Лайонел Ричи вытащил весь свой ансамбль.

«Потрясающий день, – подумал я, – и повод замечательный, но не пора ли уже покончить с этой песней? Серьезно? Что – ЕЩЕ ОДИН припев?»

Priest остановились в отеле «Времена года», где мы всегда останавливались в Филадельфии, а после концерта для всех артистов и представителей концерта Live Aid была организована вечеринка в роскошном пентхаусе элитной многоэтажки, находившейся через дорогу. Я дошел туда самостоятельно.

Первое, что я заметил, – там была сауна, и все прокрадывались туда парами, в одежде, а выходили помятыми и неопрятными. А еще я заметил, что, прислонившись к стене рядом с сауной, в солнцезащитных очках стоит… Джек Николсон.

Джек объявлял со сцены Live Aid выступления нескольких коллективов и весь день бродил за кулисами, но я к нему так и не осмелился подойти. А теперь, выпив для куража, осмелел и подвалил.

– Привет, Джек! – начал я.

– Привет, Роб! Видел ваше выступление сегодня – круто было!

Твою же мать! Джек Николсон знает, как меня зовут!

– Эм, спасибо! Отличный день, а не?..

Договорить я не успел, потому что в этот момент до нас докопался какой-то парень, пьяный в говно. Я и сам весь день пил, и Джек немного пригубил, но этот придурок превзошел всех.

«Джек Николшшон, чуваак! – начал он растягивать, брызгая слюной. – Чувак из "Сияния", "Кукушкино, бля, гнездо"! Заебись!»

Парень не затыкался. Меня это начинало раздражать – «Иди на хер, приятель! Ты мне все портишь! Я тут, между прочим, с Джеком Николсоном разговариваю!», – но Джек был настоящим примером галантности и терпения: «Спасибо! Мне очень приятно». После пяти минут плевков и бормотания этот алкаш, шатаясь, поковылял в бар.

– Тебе, наверное, уже не привыкать? – спросил я Джека.

Он вздохнул и поднял глаза к небу: «Да, куда ни пойди!»

О-хре-ни-те-ль-ный день! Меня очаровала Джоан Баэз, я спас Африку, развлекая миллиардную телеаудиторию, подпевая Лайонелу Ричи, затем бухнул с Джеком Николсоном. После чего, шатаясь, побрел обратно в отель «Времена года». «Тяпну-ка я на сон грядущий», – подумал я и присел в баре.

Я сразу же его увидел. Высокий, с волевым подбородком, симпатичный, настоящий альфа-самец. Мой типаж. Сидел напротив меня с другой стороны бара и пристально смотрел, как и я на него. Мы не могли друг от друга глаз оторвать.

Меня тянуло к нему как магнитом. Я просто взял и подошел, и завязался разговор. Когда через пару минут я пошел в туалет, парень, не раздумывая, пошел со мной.

Не успев дойти, мы сразу же принялись за дело. Бросились в объятья друг друга. Завалились в одну из элитных кабинок, и в ход пошли руки и рот – мы готовы были друг друга сожрать. Настоящая животная страсть. Необузданная. Раскрепощенная.

Приходилось все делать тайком. Зачем-то в дверцах туалетных кабинок были жалюзи. Когда кто-нибудь заходил помыть руки, приходилось замолкать, чтобы нас не спалили. Услышав, что никого нет, мы продолжали развлекаться.

Секс был до одурения умопомрачительный. Мы провели там целую вечность, снова и снова доводя друг друга до оргазма. Надолго ли? Откуда мне было знать? Я потерял связь с реальностью. Но в голове вертелась мысль:

Да! Именно ТАК и должно быть!

Когда мы наконец закончили и по очереди прокрались обратно в бар, надолго мы там не остались. Но и в номер ко мне он не пришел. Звали его Брэд, и он только что дембельнулся. Родился и вырос в Филадельфии. И он просто пошел домой… После того как мы договорились встретиться на следующий день.

Я пошел к себе в кровать, пребывая на седьмом небе от счастья. Не мог дождаться нашей встречи. И, к счастью, долго ждать не пришлось.

Утром Брэд вернулся. Мы сели к нему в машину и разговаривали. Неловко было общаться на трезвую голову после той безумной ночи, но я вел себя так, будто давно его знаю.

Он был моложе, чем я думал: ему было всего двадцать. Но он был здоровым, широкоплечим, матерым и выглядел гораздо старше своего возраста. Он был из семьи рабочего класса и, вернувшись из армии, по-прежнему жил с предками.

Круто, что, встретившись со мной в отеле, он понятия не имел, кто я такой. Когда я сказал, что пою в Judas Priest, ему это ни о чем не говорило. Он вообще металл не слушал – да и музыкой не увлекался.

– И куда ты потом, Роб? – спросил он меня.

– Домой на недельку, в Финикс, а потом в Нассау, на Багамы, заканчивать пластинку, – ответил я.

– О, здорово.

– Был когда-нибудь на Багамах, Брэд?

– Нет.

– А хотел бы?

Опять же, я спросил, ни секунды не задумываясь. Это был важный момент. И, разумеется, Брэд ответил: «Да, хотел бы!»

И мы договорились, что через неделю он прилетит в Нассау. Мы выбрали день. И я снова воспользовался фирменной фразочкой.

– Подаришь мне что-нибудь на память, пока не увидимся снова? – спросил я.

– Что именно? – спросил Брэд.

– Что угодно, – ответил я.

Брэд улыбнулся, снял джинсы и бросил на сиденье.

Я увидел на нем узкие трусы с металлическими застежками сбоку – геи такие любят! Он отстегнул застежки, сорвал с себя трусы и протянул мне.

«Спасибо! – сказал я. – Увидимся на следующей неделе!» Мы быстро поцеловались на прощанье, я вышел из машины, и он уехал.

Я был вне себя от радости. Встреча с Брэдом – лучшее, что со мной произошло, и я понял, что не так в моей жизни. Это было пылко, страстно, красиво и взаимно.

И теперь, после встречи с Брэдом, все изменилось. Отныне все будет по-другому. Все.

Я ждал этого всю жизнь.

Это была.

Настоящая.

Любовь.

14. Король Филадельфии

Теперь я чувствовал себя совершенно новым человеком. Не терпелось увидеться с Брэдом.

Вернувшись в Финикс, я со всеми встретился, в том числе и с Дэвидом, и, к своему восторгу, узнал, что чувства к нему в одночасье прошли. Проще говоря: я к нему остыл. Я ему ни слова не сказал о том, что познакомился с Брэдом, потому что, честно говоря, его это никоим образом не касалось.

По сравнению с тем вулканом чувств, который во мне пробудил Брэд – а он уже успел устроить мне несколько извержений! – отношения с Дэвидом, а точнее их отсутствие, вдруг перестали иметь какое-либо значение. Ему нравятся девушки? Ну и что? Флаг ему в руки! Больше я не испытывал к нему ни малейшего интереса или ревности.

Я не стал ненавидеть Дэвида. Я был уверен, что мы останемся собутыльниками. Он, вероятно, так и не заметил во мне изменения: разумеется, он так и не узнал, что я был в него влюблен. А я был. Теперь же я просыпался и засыпал лишь с одной мыслью… Брэд. Не мог дождаться, когда снова увижу его в Нассау, и несколько теплых дружеских поздних телефонных звонков лишь усиливали томительное ожидание.

Осталось всего шесть дней! Пять! Четыре…

Вечером в субботу, чтобы убить немного времени, я доехал на своем маленьком красном «Шевроле Корветт» до клуба Rockers, где встретился с парнями из Surgical Steel. Братья, заправлявшие клубом, как обычно, уже успели мне налить, и вышел я оттуда после полуночи уже хорошенький.

Я сел в тачку, даже не подумав, насколько пьян. Я этим не горжусь… Но, давайте честно, такое дерьмо творил далеко не я один. Это были восьмидесятые, когда можно было все, и я не первый раз ехал домой пьяным. Но последний.

Я едва успел съехать с автомагистрали, как вдруг увидел в зеркало заднего вида голубые мигалки. Когда меня попросили прижаться к обочине, я почему-то не особо заморачивался: а, да нормально все будет! Видимо, считал себя неуязвимым.

Когда я опустил стекло, коп, наверное, чуть в обморок не свалился от адского амбре, да еще и увидел на мне кожаные штаны, кожаную жилетку и браслеты с заклепками. Изучил водительское удостоверение и регистрацию, а затем спросил: «Оружие есть?»

У меня было. Я возил с собой маленький заряженный револьвер – обычное дело в Аризоне. Он лежал в бардачке между сиденьями, и я жестом указал, что он там.

«Не тянись туда! – рявкнул коп – А теперь выходи из машины!»

Он заставил меня дунуть в трубку. Вся моя бравада закончилась, когда я вдруг увидел, что прилично превысил лимит. «Ты арестован за вождение в нетрезвом состоянии», – сказал полицейский и защелкнул на мне наручники (честно говоря, привычное ощущение!).

Он повел меня в полицейскую машину, где нас ждала его напарница, и швырнул на заднее сиденье. В пьяном состоянии я всегда любил поболтать и сострить, и тут меня настиг словесный понос. Я чуть было не спросил: «А вы в курсе, кто я?»

«Ой, мне так стыдно! – сказал я им. – Только отыграл на фестивале Live Aid со своей группой, Judas Priest! Я праздновал…»

Я слышал, как говорю это, и почувствовал себя ужасно неловко. «Чертов придурок! – подумал я. – ЗДЕСЬ тебе и место!»

В участок мы приехали в два часа ночи. Несколько офицеров полиции тут же меня узнали и поздоровались: «Эй, Роб, как дела? Мы любим Priest, чувак!» Круто – может быть, меня отпустят? Ни хрена. Меня внесли в протокол и сфоткали[81].

Копы снова попросили дунуть в трубку. Да, лимит по-прежнему превышен. После нескольких литров пива я чувствовал, что мочевой пузырь сейчас лопнет. «Простите, но мне нужно отлить!» – сказал я.

– Придётся потерпеть, – ответил один из них.

– Не могу! Если не пойду в сортир, придется прямо здесь!

– Без сопровождения нельзя! – грубо ответил мне коп. – И я не собираюсь снимать с тебя наручники!

– О, а это уже интересно, – ответил я.

Коп сжалился и пошел со мной. Снял мне один наручник и застегнул себе на руке, как будто был Энди Уорхолом. Как и многие парни, я не могу мочиться, если кто-нибудь смотрит. «Может, отвернешься?» – спросил я. Он вздохнул и отвернулся.

В полиции сказали, что я просижу до утра, а на следующий день, после разговора с судьей, выйду. Мне разрешили сделать один звонок, и я позвонил Дэвиду. «Я в обезьяннике! – сказал я. – Звони Джиму Сильвии!» У меня была жалкая надежда, что мой гастрольный менеджер и бывший коп сможет меня вытащить.

Копы заперли меня в большой одиночной камере. Во всяком случае, поначалу. Затем подсадили еще одного пьяного, потом еще одного, и еще. Некоторые были в такие дрова, что просто рухнули на пол. Двое в стельку пьяных коренных американцев завалились к нам в камеру и сразу же узнали меня в рокерском прикиде.

«Эй, Роб, мы любим Judas Priest! – сказали они. – Дай обниму, чувак!» Они начали долго и упорно спорить, сравнивая Priest с Mötley Crüe. К шести утра в камере было уже человек пятнадцать, а то и двадцать.

Копы принесли завтрак: бутерброд с колбасой, пластиковый стакан жидкого водянистого апельсинового сока и… пакетик с табаком в папиросной бумаге. Казалось, курение не только разрешалось, но и принуждалось, и мне это показалось очень странным. Затем последовал тюремный обмен. Один из коренных американцев обменял бутерброд с колбасой на табак.

Спустя час в камеру вошел коп и указал на меня пальцем: «Ты! Свободен!» Позже я узнал, что Джим Сильвия действительно позвонил в участок и попросил меня отпустить… Но не сразу.

«Подержите его до утра, – сказал им Джим. – Пусть этот чертов идиот извлечет урок!»

Выйдя из участка, я оказался в центре Финикса, было это в воскресенье утром. Кожаный прикид вонял, термометр уже показывал + 43 °С, а мой «Корветт» стоял закрытый в восьми километрах, на шоссе. Потребовалось двадцать минут, чтобы поймать такси и добраться до дома.

Джим Сильвия смог обезопасить меня от зала суда, но отвез к судье. Она прочла мне строгую лекцию, оштрафовала на 500 баксов, дала условный срок и запретила водить полтора года (восемнадцать месяцев). «Если я тебя еще раз увижу, будет гораздо хуже», – сказала она на прощанье. Что ж, справедливо.

Мне не терпелось свалить из Финикса и вернуться на Багамы, и, сев в самолет до Нассау, я облегченно выдохнул. Мы возобновили работу над пластинкой, но, честно говоря, мысли были о другом. Не терпелось увидеть Брэда.

Он прилетел в выходные, и было невероятно круто его увидеть. Я испытывал к нему такую же страсть, как в туалете на фестивале Live Aid, и секс был так же хорош. Похоже, он чувствовал то же самое. Мы снова насладились друг другом.

С Брэдом все получилось как-то наоборот. Сначала я влюбился, а теперь хотел узнать получше. Что было круто – и совершенно неожиданно: чем больше я видел и узнавал об этом красавчике из Филадельфии, тем больше он мне нравился. Разумеется, служба в армии сделала его матерым и старше своих лет, но у него также было неотразимое экспрессивное чувство юмора. Он был добродушным и веселым и любил посмеяться. Я млел от его милого хихиканья, переходившего в дикий ржач.

Брэд много смеялся, потому что был неисправимым затейником и мастерски умел стебаться. От него можно было всего ожидать. И больше всего ему нравились приколы с водой.

Проведя день в Нассау, я понял, что Брэд – настоящий «водный приколист». Я был слегка потрясен, когда он вылил на меня стакан воды – так сказать, выпал в осадок. Еще я вошел в дверь, а мне на башку упал наполненный водой воздушный шарик. Но вскоре я привык.

Сам-то я никогда в розыгрышах силен не был. Если бы это дерьмо со мной сделал кто-нибудь другой, я бы врезал либо попросил разобраться Джима Сильвию. Но я был настолько влюблен в Брэда, что меня все это забавляло. Он смешил меня, и мне нравилось проводить с ним время.

Поэтому да, мы с Брэдом наслаждались друг другом – в постели и в жизни, – и нам нравилось узнавать друг друга. Но больше всего нравилось бухать.

Брэд был таким же пьянчугой, как и я. У меня складывалось ощущение, что он бездонный, и он показывал впечатляющие результаты – умел выпивать пиво через отверстие в банке не хуже меня. Мы с ним в Нассау зависали в пабе «Герцог из Веллингтона». Однажды вечером я так нажрался, что не мог идти, и Брэд закинул меня на свое мужское армейское плечо и отнес домой в кровать.

Да! Вот ЭТО мне уже нравится!

Я сходил от Брэда с ума еще в первую встречу, а проведя с ним несколько увлекательных дней на Багамах, втрескался по уши. Когда он улетел обратно в Филадельфию, я осознал, как сильно буду скучать, пока через две недели он не прилетит обратно.

Надо мной сгустились тучи. Стало жутко его не хватать. В студии я только о нем и думал; в барах, везде. Искал любое оправдание, чтобы позвонить ему в Филадельфию и распланировать следующие встречи, полные приключений.

И второй его приезд доставил мне не меньше радости и удовольствия. Я становился настолько одержим Брэдом и дорожил проведенным временем, что не хотел ни с кем его делить. Хотел, чтобы он принадлежал только мне. Поэтому купил нам билеты в Мексику, в курортный городок Кабо Сан Лукас. Мы провели несколько потрясающих дней, а когда настало время лететь обратно, казалось, что время пролетело незаметно. Я купил ему билеты, чтобы из Филадельфии он через три недели прилетел обратно в Нассау, и запланировал для нас еще более экзотические приключения.

Мы на три дня полетели на Бермудские острова и арендовали шикарный номер в элитном отеле, прямо возле пляжа. Я сказал, что нам лучше остаться в номере и уделить время «друг другу», но Брэду хотелось делать то, что делал бы любой адекватный человек, прилетевший в карибский рай: тусоваться, изучать местность и смотреть остров.

Словно плюнув на мои чувства, Брэд сказал: «Делай что хочешь, Роб, а я хочу прогуляться!» Он ушел на пляж и впитывал местную жизнь и атмосферу, пока я торчал в номере и пил до беспамятства, как хлюпик, – так говорят у нас в Уолсолле.

Молодец, Роб. Очень по-взрослому. Очень умно.

Когда мы с Брэдом прилетели обратно в Нассау, я обнял его на прощанье в аэропорту перед тем, как он прошел через таможню на свой рейс в Филли[82]. Я смотрел, как он исчезает, пройдя паспортный контроль, идет по коридору и заворачивает за угол.

Каждый раз, когда Брэд улетал из Нассау, казалось, надо мной нависала черная туча – в душе ощущалась омерзительная пустота. И вот снова. Я не мог этого выносить. Вдруг я понял, что должен его увидеть. Срочно. Прямо сейчас.

Я побежал к паспортному контролю. «Простите, мне нужно пройти туда на две минуты, просто поговорить с человеком!» – сказал я.

– Простите, сэр? – ответил парень. – У вас есть билет?

– Нет! Я не лечу! Мне просто нужно…

– Тогда простите. Я не имею права вас пустить.

– Но мне очень нужно сказать что-то важное! Послушайте, я Роб Хэлфорд из Judas Priest…

Я услышал, как эти льстивые словечки слетают с языка, и почувствовал к себе то же отвращение, что и тогда в полицейской машине в Финиксе.

– …и мне просто очень нужно увидеть своего друга! Я обещаю, что через две минуты вернусь. Пожалуйста, пустите меня!

– Ну, это противоречит всем правилам, но… – парень чувствовал, как мне это нужно и как я паникую. – Ладно. Через две минуты вы должны вернуться, иначе я вызову службу безопасности аэропорта!

– Спасибо огромное! – я промчался мимо него и побежал по коридору за угол. Не знаю, чего я ожидал, когда снова увидел Брэда. Классическое, киношное, страстное прощание? Наш момент «Касабланки»?[83] У нас всегда будут Бермудские острова?

Когда я вбежал в зал вылета, Брэд сидел с компанией ребят и женщин, с которыми успел познакомиться. Он разговаривал, и все смеялись. Узнаю Брэда: сразу же находит себе друзей, куда ни пойдет. Он мельком взглянул на меня, увидел, и на его лице читалось удивление.

– Эй, Роб! Ты-то чего здесь делаешь? – он даже не встал.

– Просто нужно было увидеть тебя снова прежде, чем сядешь в самолет, – сказал я. – Хотел еще раз попрощаться!

Брэд улыбнулся, как будто в этом не было ничего особенного. «О'кей. Давай, конечно! Ты звони мне в Филли! Скоро увидимся!»

Уходя из зала вылета, я повернулся и увидел, как он продолжает разговаривать с новыми друзьями. Мне вслед он не смотрел.

И тут же в голову полезли параноидные мысли:

«Я ему нравлюсь не так, как он мне? А если не так, то почему? Он настроен на серьезные отношения или нет? Я его люблю – а он меня?»

Вопросы не давали мне покоя следующие несколько дней в Нассау, в студии и за ее пределами. Я пытался их отбросить своим излюбленным способом – утопить в море алкоголя. Сидел один в номере и хлестал пиво Red Stripe или ром и задавался вопросом, чем же Брэд занимается в Филадельфии:

«Думает ли он обо мне, как я о нем? Он один? Или… с кем-то другим?»

Мне было 33 года, а вел я себя как влюбленный подросток.

А между тем, разумеется, нужно было сочинять альбом. Я появлялся в студии и пытался показать желание и записывал партии… Но мысли все равно были о другом. Еще никогда я не чувствовал себя так отстраненно во время работы над пластинкой Judas Priest.

Парни были в прекрасной форме, и музыка рождалась легко, но я никак не мог сосредоточиться. В студии я, казалось, постоянно был либо пьян, либо с бодуна, хотя обычно и то, и другое. С вокальными партиями проблем не было, но, когда доходило до сочинения песен, я включал автопилот.

Я знал, что выгляжу паршиво. От постоянных пьянок чувствовал себя дерганым и изможденным, гневным и расстроенным, что приходится быть так далеко от Брэда. А потом во мне проснулось то, чего никогда не было, – агрессия.

Случилось это в один прекрасный летний вечер на Карибских островах. Группа решила несколько часов отдохнуть от работы. Мы зависали на красивейшем заливе неподалеку от студии, арендовали водные скутеры, взяли с собой несколько баночек пива и рыбку половили. Кайф!

Когда мы взяли лодки, парень, сдававший их в аренду, прочитал нам лекцию о безопасности. «Пожалуйста, будьте крайне осторожны с моими лодками! – предупреждал он, указывая на определенное место в заливе. – Там коралловые рифы. И если вы на них налетите, повредите пропеллеры, и придется платить!»

Да, да! Как скажешь! Мы его даже не слушали, и, как только оказались в заливе и я открыл первую баночку, у меня тут же вылетело из головы все, что он мне сказал. Я завел лодку и помчался к кораллам. И услышал треск пропеллера: ХРЯСЬ!

Ой! А, ладно! Еще пивка?

Младшая дочь Гленна, Карина, была с ним, и он тоже налетел на кораллы. Никто из нас ни одной рыбы не поймал, слишком жарило солнце и было невыносимо, и к тому времени, как мы накатались, я был пьян, зол и агрессивен.

Мы вернули лодки. Парень нагнулся посмотреть пропеллеры и был в ужасе от того, что увидел. «Ну все, – орал он, – больше ни черта не получите! А за это заплатите! Мне нужны деньги, сейчас же!»

Разумеется, отмазываться было бесполезно, поэтому мы заплатили, но само поведение парня, отсутствие улова и – в первую очередь – то, что я был пьян в говно, вызвало у меня раздражение, и чесались руки кому-нибудь врезать. Долго искать не пришлось.

Когда мы шли по пристани к нашим арендованным тачкам, на нас несся джип с откидным верхом, а в нем кричали и веселились местные. Водитель ржал и не смотрел на дорогу, и мне пришлось резко схватить Карину и убрать с дороги. Когда они проехали, я, матерясь, крикнул им вслед.

Водитель с дредами дал по тормозам и быстро сдал назад, подъехав к нам. Выпрыгнул из джипа, подошел ко мне и стал орать на сильном местном жаргоне. Хер знает, под чем он был, но глаза его вылезали из орбит.

– У тебя, блядь, какие-то проблемы? – налетел он. – А? Мудило ватное!

– Смотри, мать твою, куда прешь! – сказал я ему. – Чуть девочку не сбил!

– Черт! Да лучше бы сбил! – заорал он.

– Че ты сказал?

Ну, сука, держись! Я сжал кулак и прописал ему! Он покачнулся, схватил меня и вдруг мы с ним покатились по земле, в грязи, колошматя друг друга.

Я убью этого ублюдка!

«Остановись! Стой! Роб, прекрати!» – заорал Гленн и отцепил меня от парня. Тот лежал в пыли с разбитой губой. Его друзья пытались помочь ему встать, сбежались другие местные и окружили нас. Вдруг мы оказались в меньшинстве.

– Надо сваливать отсюда! – сказал Гленн. – Их слишком много. Побежали! Бежим!

Мы метнулись к своим тачкам и смылись оттуда. Багамцы орали на нас, запрыгнули в свой джип и поехали за нами. Преследовали минут пять, кричали и моргали фарами, а мы на бешеной скорости неслись к себе на базу, но потом они сдались и развернулись.

Это было совершенно на меня не похоже, но, когда в студии мы все проанализировали, я был слишком разъярен, чтобы чувствовать вину. Да ну на хер! Он напрашивался! Я бы ему еще раз харю начистил!

Думаю, мы в Нассау съехали с катушек, и настало время сваливать с острова. Том Аллом приостановил студийные сессии в Compass Point, и в конце года мы договорились встретиться в Лос-Анджелесе, чтобы завершить альбом.

У меня появилось три месяца отдыха. Я в предвкушении потирал руки. Каждую минуту я собирался провести с Брэдом.

Первым делом я хотел забрать Брэда в Финикс. Мы замечательно провели время. Ему понравился мой дом возле горы, а бассейн дал бесконечные возможности для «водных» розыгрышей (разве не хотелось бы, чтобы вам на голову бросили пакет с хлорированной водой?)

Мне нравилось оставаться с Брэдом дома, и, когда мы куда-нибудь шли, он идеально вписывался в местные компании клубов Rockers и Mason Jar. Парням из Surgical Steel он нравился, отчасти потому, что пил даже больше, чем они. Один из них отвел меня в сторонку и сказал, что никогда еще не видел меня таким счастливым.

Однако я стал замечать, что Брэд очень быстро переключается с одного на другое. После недели пьянок в Финиксе он решил, что ему все наскучило, и захотел сменить обстановку.

«Я возвращаюсь в Филли, – сказал он мне. – Почему бы тебе не полететь со мной и не остаться на пару дней?»

Я знал, что он недавно купил себе жилье, поэтому согласился и с нетерпением этого ждал. Но когда мы приехали в Филадельфию, я ужаснулся. Он жил в убогой коммуналке над магазинчиком в таком районе, где, выйдя за молоком, запросто можно получить по башке. Подержанная мебель здорово поизносилась, а крысиный помет на кухне говорил о том, что Брэд жил не один.

Это был настоящий клоповник, но Брэд сказал, что ничего другого позволить себе не может. В любом случае у него на уме были другие мысли. Мы пару часов сидели в его мерзком притоне, пили и смотрели какой-то старый фильм на крошечном черно-белом телевизоре, а потом он предложил «Порошка не хочешь? – спросил он. – У меня есть немного!»

Брэд еще в Нассау рассказал мне, что любит это дело, да я и сам был рад попудрить нос и решил, что идея превосходная. Но нам едва хватило на пару раз… А потом захотелось еще.

Началось все после обеда, затем наступил вечер и ночь – мы стали, как однажды в своей песне сказал Лу Рид, «ждать своего человека»[84]. Брэд сказал, у него есть номер местного барыги по кличке Король. «Да, у меня есть несколько сотен баксов! – сказал я. – Звони ему!»

Брэд набрал номер. Парень взял трубку.

– Короля можно?

– Нет его. Перезвони через пять минут!

– Хорошо.

Через пять минут:

– Король здесь?

– Нет. Перезвони через пять минут…

– Ладно.

Наверное, дозвонились до Короля раза с двадцатого. Он отправил одного из своих гонцов – дерганого, потрепанного мертвенно-бледного парня. Товара на 200 баксов хватило от силы на час.

– Алло! Король на месте?

– Нет Перезвони через пять минут.

И так продолжалось несколько часов. День сменял вечер – насчет ужина мы не парились, – и проходила вся ночь. И когда взошло солнце, мы все еще сидели, в поту, с красными глазами, губы сгрызены в кровь. Король разжился на тысячу баксов. Минимум.

Прилетев обратно в Финикс несколько дней спустя, я проанализировал и ужаснулся, как живет Брэд. Он не мог оставаться в этом клоповнике – и он всегда на связи с Королем? Я решил, что квартира тянет его на дно. С нормальным жильем была бы хоть какая-то поддержка. Стимул.

Я позвонил Брэду и попросил прислать банковские реквизиты. «Я тебе брошу на счет деньги, – сказал я. – Подбери себе нормальное жилье. Плевать, сколько оно стоит, – просто сделай это!»

Брэд был благодарен. Когда в следующий раз я прилетел к нему, он встретил меня в прекрасном двухкомнатном таунхаусе в центре Филадельфии. Брэд выглядел счастливым. «Спасибо огромное, Роб! – сказал он. – Это место очень классное. Прямо то, что нужно. Как насчет снежка?»

И как я не догадался? Брэд употреблял не потому, что жил в дерьмовой квартире, – а потому, что ему это нравилось. Как, честно говоря, и мне. В Priest я зарабатывал столько, что деньги не были проблемой, и аппетиты быстро росли.

У нас была странная модель отношений. Я был старше и при деньгах, но Брэд брал энергетикой альфа-самца и харизмой, поэтому главным был он. Говорил, что мы будем делать, и я соглашался – в девяти случаях из десяти мы пудрили носы.

Не каждая моя поездка в Филли была настолько мерзкой. Мы ездили на ужин в дом к его предкам. Родители добрые и гостеприимные. У Брэда было две сестры, и они на нас так смотрели, что, видимо, все поняли. Его предки не сомневались, что у нас все серьезно.

Однако по большей части мы сидели в таунхаусе Брэда в Филли, бухали как черти и сливали сотни – нет, тысячи – долларов Королю и отморозкам вроде него. Мы превращались в гейскую копию «Сида и Нэнси»[85]. К концу лета мы стали настоящими братьями по несчастью.

Затем настало время ехать в Лос-Анджелес завершать работу над Turbo. Брэд поехал со мной. Мы встретились с ребятами из Priest и переехали в крутые апартаменты в Бёрбанк. Оттуда было несколько минут езды до голливудской студии Record Plant Recording, где мы собирались закончить и свести альбом с Томом Алломом.

В Лос-Анджелесе достать наркотики никогда не было проблемой. Мы с Брэдом продолжили пудрить нос – только еще больше. Теперь наше пьянство и употребление были настолько коварными, что эта дрянь стала смыслом нашего существования. Мы вдвоем провели в изоляции лето и осень и существовали в своем безумном наркотическом мире, и лишь когда я встретился с парнями из Priest, осознал, в каком ужасном состоянии нахожусь.

Бля, в кого я превратился? Как это случилось?

День в Бёрбанке начинался, когда мы с Брэдом в шесть вечера с трудом выползали из кровати. Сразу же хватались за бутылку – пиво, водка, все, что осталось в холодильнике с вечера. Затем шел белый порошок и наступало время «Человека со шрамом».

Нечеловеческие пьянки и наркотические подвиги не сильно способствуют гармонии в отношениях, и между нами нарастали трения и противоречия. Водные розыгрыши с шариками были в прошлом. Мы спорили из-за всякой херни:

– Эй, Роб, пойдем сегодня вечером в бар после студии?

– Не, в падлу. Давай лучше вернемся домой и будем пить.

– Ну, и иди на хер, а я пойду!

– Отлично! Вот и пиздуй!

Обычно мы ладили. Но если случались ссоры – готовы были друг друга на куски разорвать.

Придя в студию, я был в отвратительном состоянии. Если в Нассау я чувствовал себя отстраненным от альбома Turbo, теперь я вообще потерял всякую связь с альбомом. Пришлось записывать свои партии в короткие мгновения трезвости, потому что я был слишком пьян, чтобы петь долго. Даже стоять было тяжело.

Еще и свой надежный тезаурус не взял. Когда настало время сочинять тексты, я перестал что-либо пытаться делать и просто лепил старое дерьмо. Наверное, я спрашивал остальных: «Так пойдет?» Когда сегодня читаю некоторые свои тексты Turbo, меня аж передергивает.

Все названия песен были полной хренью. «Отрывайтесь по всему миру», «Дикие ночи, горячие и безумные деньки», «Страстно желаю любви» – музыка, которую парни придумывали, заслуживала нормальных текстов, а не это дерьмо. Это были идиотские клише, а не хеви-метал.

Плохо помню, как сочинял тексты к альбому Turbo. Мое появление и исполнение в студии стало еще хуже, когда я раздобыл измельчитель. Он выглядел как примитивная мельница для перца, и мое существование напрямую зависело от этой штуки.

Ближе к вечеру мы с Брэдом просыпались, сидели в номере и пили, а я вращал ручку измельчителя, превращая большие комки в порошок. Я сыпал (ложкой) в маленькую бутылочку и забирал на студию. Эта бутылка здорово выручала меня в туалетах студии Record Plant[86]. Я ускользал туда между дублями, чтобы кайфануть. Возвращался в студию дерзким, в поту и дерганым и постоянно смотрел на часы, желая поскорее свалить.

Я едва сводил концы с концами. На самом деле не сводил. Я был никчемным, ходячей катастрофой, искал приключений. Но под страхом и смятением кипела свирепая вулканическая ярость. Когда она вырвалась наружу, это было то еще зрелище.

Однажды мне пришлось позвонить кому-то с лейбла по телефону, висевшему на стене в прихожей Record Plant. Все пошло не так Бог его знает, о чем мы спорили, но я тут же начал орать и, будучи под кайфом, нес какую-то бессвязную яростную чушь. С грохотом положив трубку, я ударил ближайшую дверь, матерясь сам с собой… И голыми руками сорвал телефон со стены.

Я услышал за спиной шум. Развернулся. И увидел, что за мной нервно на цыпочках идет Ди Снайдер из Twisted Sister.

– О, привет, Роб! – бодро сказал он.

– Привет, Ди! – ответил я, держа в руках телефон.

Когда я слетел с катушек, никто из группы мне ничего не сказал. Это «не по-пристовски». Но они видели, что я жалок, не контролирую себя и просто загибаюсь. Дальше так продолжаться не могло. И я решил остановиться.

Вскоре после этого мы с Брэдом напились в номере Бёрбанка. Вокруг нас валялись пустые бутылки от пива и водки, на кровати и полу. Мой измельчитель для кокса требовал передышки – я мучил его несколько часов. Когда сильно нажирались, мы как обычно начинали препираться друг с другом.

Кто знает, о чем именно? Кто должен позвонить в следующий раз и заказать наркоту? Какой канал смотреть? Это могло быть что угодно, но становилось только хуже, и мы стали орать друг на друга во всю глотку. Замолчали, лишь когда услышали стук в дверь.

«Откройте! Полиция!»

Я начал носиться по комнате, пытаясь спрятать измельчитель и пустые обертки от кокса, пока Брэд не открыл дверь. Вошли два офицера из полиции Лос-Анджелеса. «Другие гости жалуются, – проинформировали они нас. – Вам, ребята, стоит вести себя тише. Если приедем еще раз, мы вас арестуем».

Копы ушли Мы с Брэдом на некоторое время успокоились. Занюхали последнюю дорожку и, когда все закончилось, легли спать. Мы снова начали цапаться… И потом я сорвался. Крыша поехала капитально. С меня довольно!

«Да, ты ебаный тупой придурок! Чертов неудачник!»

Я душил Брэда коленом в кровати, прописывая по мордасам. Я не мог остановиться и не хотел. Его лицо превращалось в кровавое месиво, и именно этого я и хотел. Кулаки были в крови. Отлично!

Бывшие армейцы такого дерьма не спускают. – Брэд лежал и отбивался. Колошматил меня со всей дури и вырывал клочья волос. Это был настоящий животный беспощадный бой.

Я думаю, один другого точно бы прикончил, если бы Брэд вдруг не вскочил и не выбежал из номера. Я смотрел, как он бежит. Он выглядел так, будто попал в аварию или из фильма ужасов. Все лицо в крови. Той ночью он не вернулся. Я понятия не имел, куда он ушел. Я рухнул на кровать и вырубился.

Проснувшись утром, я был один, встал, все еще в вонючей одежде, в которой пил и часами напролет нюхал прошлой ночью. Прыгнул в такси и погнал в аэропорт купить билет на самолет в Финикс. Я даже не принял душ и не посмотрел на себя в зеркало.

Прилетев домой, вошел и увидел себя в зеркале в коридоре. Я выглядел так, будто только что был на ринге с Майком Тайсоном и мне прилично досталось. Выглядел еще хуже, чем Брэд. Но врача не вызвал – лег в кровать и отключился. Проснувшись, увидел на подушке еще больше клочьев волос.

Я позвонил Брэду в Филадельфию, и он взял трубку. Голос его звучал виновато – как и мой. Мы помирились – вроде бы. Но я не мог заставить себя вернуться в Лос-Анджелес и посмотреть в глаза ребятам из Priest. Я вообще никуда не мог пойти или что-либо делать. Позвонил в студию Record Plant и сказал Тому, что заболел, улетел в Финикс и мне нужно время прийти в себя.

«Вернусь через несколько дней», – пообещал я. Вряд ли я так думал.

Это был предел. Самое дно. Я испытывал к себе жалость. Остался дома и неделю не вылезал и пил, пока лицо не зажило и не стыдно было показаться на людях. Затем, почувствовав себя одиноким, позвонил Дэвиду и предложил где-нибудь провести вечер. Хуже ведь быть не могло, верно?

Дэвид приехал ко мне, и мы взяли такси в бар Rockers. И вскоре он пожалел, что вообще согласился. Погрязнув в жалости к себе, я тут же нажрался до беспамятства, как последняя тварь.

И все по-новому. Литры крепкого эля и таблетка нитразепама: только теперь в Финиксе.

Мы сидели в баре до тех пор, пока нас не стали выгонять, затем взяли такси ко мне. Дэвид выпил слишком много, чтобы ехать домой, поэтому вырубился в гостевой комнате. Шатаясь, я доковылял до кровати с бутылкой «Джека»[87] – а зачем прекращать вечеринку? – и остановил взгляд на коробке возле кровати.

За последние недели из-за кокса и бухла я стал спать еще хуже, и любезный доктор из Лос-Анджелеса велел целый месяц принимать снотворное. И вот эти таблетки лежали возле кровати. Улыбались и подмигивали мне. Заманчиво.

Я принял решение. Это было удивительно легко.

Конечно. Давай! Почему нет?

Если я сдохну – всем насрать!

Никто меня не любит!

Я перекатился через кровать, откупорил бутылку «Джека» и открыл коробку с таблетками. Вытащил пластину и проглотил одну таблетку. Запив глотком «Джека».

Никто меня не любит.

Таблетка.

Глоток «Джека».

Никто не любит.

Таблетка.

Глоток Джека.

Никто не любит.

Бог знает, сколько раз я это сделал Двадцать? Двадцать пять? Я сбился со счета. Но пока все это продолжалось, в голове я услышал еще один голос, низкий, но настойчивый – он говорил со мной. Я узнал его. Это был мой собственный голос:

«Что же ты ТВОРИШЬ, Роб, идиот ты безмозглый?!»

Я пришел в себя. Почти. Меня уже клонило в сон, но я встал с кровати и побрел в гостевую комнату. Постучал в дверь. Когда я открыл, Дэвид был в полудреме.

– Чего тебе?

– Кажется, у меня передоз, – сказал я ему.

– О боже! – Дэвид побежал ко мне в комнату и увидел пустую коробку из-под таблеток и бутылку «Джека». – Садись ко мне в машину, быстро! – сказал он, а сам побежал одеваться. – Сейчас же!

Он отвез меня в медицинский центр Джона К. Линкольна в Финиксе. Меня тут же повезли в реанимацию, откачали и дали какую-то черную жидкость, от которой я проблевался. Я не был напуган. Было ощущение, что это происходит не со мной – как в фильме.

Когда мне сказали, что жизни ничего не угрожает, доктор усадил меня, чтобы поговорить. Я все еще был пьян, но чувствовал себя собранным и в рассудке.

«Мы считаем, вам надо с кем-то поговорить, – сказал он. – Вам не следует этого делать. Вам надо поговорить и понять, что не так».

Я знал, что он прав. Я был благодарен ему за доброту и отзывчивость. Я себя чуть не угробил – разумеется, мне нужно было с кем-то поговорить. Но я был не готов. Не сейчас. Я поблагодарил доктора и сказал, что подумаю.

Дэвид отвез меня домой. Он боялся, что я снова с собой что-нибудь натворю – да я и сам боялся, – поэтому предложил на несколько дней остаться у меня. Он выбросил все таблетки в доме, но я все еще мог пить и пил – каждый вечер, пока не вырубался.

Гнев пожирал меня: моя сильная, неоконченная ярость, которую я накопил за двадцать пять с лишним лет жизни во лжи. Я всячески старался контролировать эту ярость, а теперь слишком устал. Я сдался. Она одолела меня. Овладела мной.

Конец настал через неделю. Это было 5 января 1986 года Я пил в своей комнате и вдруг стал плакать, выть и бить кулаком в стену, как убитый горем, потерявший рассудок зверь БАМ! БАМ! БАМ! БАМ! Бледные отпечатки кулаков смотрели на меня со стены. Костяшки были стерты до мяса и кровоточили.

БАМ!

БАМ!

БАМ!

Пожалуйста, Господи, останови это!

Когда Дэвид влетел ко мне в комнату, я лежал, свернувшись, и рыдал на полу. Он подбежал и встал, смотря на меня сверху.

– Роб, тебе надо лечиться, – сказал он, – иначе ты ласты склеишь!

Я пристально уставился на него.

– Тебе надо в реабилитационную клинику. Сейчас же!

Я кивнул.

– Да, – согласился я. – Да, я знаю. Поехали.

15. Запах пороха

Дэвид отвез меня обратно в медицинский центр Джона К. Линкольна, и меня определили в отделение реабилитации. Медсестры отвезли меня в палату, где лечат от алкогольной зависимости, и поставили капельницу. Я лежал в кровати, оглядывался по сторонам и взвешивал все обстоятельства.

И вот я здесь. Теперь я официально признан алкоголиком и наркоманом. Нет сомнений, что я проведу в этой больнице довольно долгое время.

Что я чувствовал?

Прежде всего… облегчение. Чувствовал себя очень спокойно. Знал, что дошел до ручки и дальше падать уже было нельзя. Я находился в состоянии свободного падения, и следующим шагом была бы смерть. Я был там не по своему желанию. Это была необходимость.

Не хочу вдаваться во все эти подробности о терапии – знаю, как это скучно, – но попытка самоубийства была криком о помощи. Подсознательным криком. Жизнь моя уже давно вышла из-под контроля, и я цеплялся, пытаясь выжить и надеясь на лучшее.

Ну, лучшее еще не настало. Испытывая ярость и отчаяние, я наконец-то признал, что у меня проблема, и я бессилен ее решить, и мне нужна помощь. Это был чертовски важный момент.

Многие наркоманы, уходя в клинике в завязку, страдают от мощной ломки, поэтому мне и поставили капельницу, но никакой ломки не было. Было странно: все то время, что я был в клинике, я не жаждал ни наркотиков, ни бухла.

Просто я сам по себе такой. Даже в те моменты, когда бухал как черт (а это было всю жизнь, за исключением шести месяцев и по настоящий момент!), если нужно, мог на несколько дней тормознуть. И всегда врал себе, что никакой я на самом деле не алкоголик. Но теперь же я понял, что это неправда.

В отделении реабилитации был очень приятный и спокойный распорядок дня. Тяжелее всего было просыпаться рано утром. Из-за бессонницы я всегда это ненавидел – даже сегодня. Но мы вставали рано и садились в круг для собраний АА (анонимных алкоголиков).

Моими соседями по палате были обычные люди: бизнесмены, водители автобуса, учителя. Многие женщины были домохозяйками. Некоторые из них знали, кто я. Большинство понятия не имели. Всем было плевать. Мы сидели все вместе, и впервые я публично произнес эти известные слова:

«Всем привет! Я – Роб, и я – алкоголик».

Я спокойно их произнес… Поскольку знал, что это правда. С тех самых пор, как я каждый вечер нажирался в «Гадком утенке».

Я дал Дэвиду номер, и он позвонил в студию Лос-Анджелеса сообщить ребятам, что я в клинике и временно вышел из строя. Парни из Priest были в шоке – как и я, они этого не ожидали. Вся группа тут же вылетела в Финикс повидать меня.

Я все еще лежал под капельницей, и они сели вокруг койки. Мы пытались общаться, как нормальные, но им было немного неловко, и они не знали, что и сказать, поэтому я им ответил: «Я здесь, потому что алкоголик».

– Какой ты алкоголик, Роб? Прекрати! – сказал Гленн.

– Нет, Гленн, я – алкоголик!

– Нет, дружище! Просто любишь выпить, как и все мы!

Гленн всячески старался сделать так, чтобы мне было лучше, но он ужасно ошибался. Я был алкоголиком. И теперь я это знал. Перед тем как уйти, они сказали лежать здесь, сколько мне нужно, и что я всегда могу на них рассчитывать. Я и так знал, но приятно было это слышать.

Ежедневная терапия была непростой. Наставник приносил в комнату бейсбольную биту, ставил какой-нибудь предмет на стул в центре круга и просил нас выбить из этой хрени все дерьмо. Идея была в том, что этот предмет олицетворял человека либо случай, который причинил тебе боль И, вымещая на нем весь свой гнев, ты очищался.

Женщины в нашей группе справлялись лучше мужчин. Я сидел в кругу и смотрел, как скромные девушки слетают с катушек, разрывая бедного плюшевого мишку в клочья, затем падают на пол, чувствуя, как проходят горе и тревога. «Ого! А мне лучше!» – говорили они. Мужчины были сдержаннее.

Я ни разу не брал бейсбольную биту. Ардит, моя наставница, милейшая женщина старше меня на несколько лет, говорила: «Ты подавляешь в себе это чувство, Роб!» И, возможно, она была права. Но я просто не хотел этого делать.

Реабилитация напоминала свой отдельный мир, но нам время от времени разрешали позвонить. Я позвонил родителям сказать, где нахожусь. Ардит с ними тоже разговаривала. Они вздохнули с облегчением. В голосе мамы слышалась радость. Полагаю, они долго наблюдали, как я лечу в пропасть.

Еще я позвонил Брэду. Было приятно услышать его голос, и даже еще лучше, когда он сказал, что рад, что я прохожу лечение, он скучает по мне и сам собирается лечь в клинику. Сердце мое радостно забилось. Наконец-то он одумался!

«Замечательно! – подумал я. – Может быть, еще не все потеряно?» Ведь я знал, что по-прежнему хочу с ним отношений и люблю его.

Я провел в клинике тридцать дней, а когда вышел, знал, что жизнь изменилась. Дал обещание, что больше никогда не буду принимать наркотики и алкоголь. Настало время. Мне надоело постоянно чувствовать себя как дерьмо. Я уже много лет не ощущал себя физически здоровым. Надо было что-то менять.

Еще одним большим стимулом было желание снова стать лучшим вокалистом. Хотел почувствовать былую связь с Priest и нашей музыкой. Группа была – и есть – важнее всего в жизни, и алкоголизм и наркозависимость опустили меня на такое дно, что я потерял связь с реальностью и жизненной силой.

Клиника изменила мою жизнь. Она ее спасла. Я вышел и продолжал общаться с Ардит. Она была добрейшей души человеком. Пока я лежал в клинике, она даже приехала в Уолсолл поговорить с мамой. Они стали хорошими подругами и даже вместе ездили в отпуск в Шотландию!

Я уже тридцать четыре года не притрагиваюсь к алкоголю и наркотикам. Не могу сказать, что этого никогда не случится, но надеюсь, Господь не допустит. Тут ведь все просто: проблемы надо решать по мере поступления. Я знаю, что сегодня трезв. И надеюсь, что завтра тоже буду трезвым.

С тех пор как я вышел из клиники, больше ни разу не посещал собрания АА. Просто перестал пить и держусь. Не говорю, что это каждому поможет, но мне помогает. Думаю, это уолсоллский менталитет:

«Если нужно что-то сделать – возьми и сделай!»

Я вернулся в Лос-Анджелес завершить работу над Turbo. Мое возвращение было негромким. Просто однажды после обеда незаметно пришел в студию Record Plant. Остальные ребята были заняты работой.

– Как дела, парни? – спросил я.

– Отлично! Как сам, Роб?

На этом все. Они не стали донимать меня вопросами. Не лезли в душу и просто были рады тому, что я вернулся, восстановился и готов продолжить работу над альбомом.

Я был больше чем готов. В прекрасной форме. Впервые записывал вокал для Priest трезвым, но, когда пришел спеть «Out in the Cold» и «Reckless», реально дал жару. Было круто. Может быть, было легче петь, когда не в стельку пьян? Кто же знал?

Поскольку Тому Аллому пришлось терпеть мои никчемные попытки что-то сделать в Нассау, а потом и в Лос-Анджелесе, он был в неописуемом восторге от своего нового, более совершенного вокалиста. «Черт возьми, Роб, ты поешь гораздо лучше! Шикарно!» – расхваливал меня наш аристократичный старый картезианец-продюсер[88].

Я никогда не умел принимать комплименты в адрес голоса или чего-то еще, но с радостью принял его слова. Не хочу звучать дерзко и нагло, но я знал, что он прав. Действительно пел гораздо лучше. Трезвым я был совершенно другим.

Когда мы закончили Turbo, с нами связалась кинокомпания и попросила использовать песню «Reckless» в новом фильме с Томом Крузом, «Лучший стрелок». Это означало, что мы не сможем использовать трек на альбоме, чего нам не хотелось, и мы посчитали фильм хреновым, поэтому отказали. Смело, да?

Я долгое время – месяцы – был «в самоволке» или, по крайней мере, не в здравом уме и стал нагонять дела группы. Из Лондона пришла новость, что Билл Кёрбишли попросил сотрудницуего команды, Джейн Эндрюс, стать полноценным менеджером Priest.

Стратегически Билл продолжал принимать участие, но нашими ежедневными делами занималась Джейн. Мне она с первого же дня понравилась, и я подумал, что идея замечательная. Джейн была полна энтузиазма, и я знал, что она идеально подходит для нашей группы. И тогда… и сейчас.

Как только я добрался до дома, чувствовал, что пора начинать с чистого листа. Я продал дом возле горы Мамми, где отрывался как мог, и тут же присмотрел новое замечательное местечко. Всего в пяти минутах от «Райской долины»[89]. Смотря на этот дом, я не переставал восторгаться: «Это потрясающе!» Прекрасный воздух и простор, а от великолепия аризонской природы и пейзажа челюсть отвисала.

Стоя на площадке перед бассейном, я видел, как вдали над аэропортом Финикса садятся самолеты. «Папе здесь понравится!» – подумал я. Я тут же влюбился в этот дом и заплатил 500 000 долларов наличными, прямо на месте. Как и домик в Уолсолле, это была разумная покупка: я по-прежнему тут живу, уже больше тридцати лет.

Затем я улетел в Филадельфию, чтобы увидеться с Брэдом. Сначала поговорил по телефону с одной из его сестер, и она сказала, что он в порядке. Я не видел его с того самого ожесточенного боя в Лос-Анджелесе, поэтому нервничал, но мы быстро все забыли. Дела давно минувших дней.

Брэд говорил, что собирается ложиться в клинику… Но так и не лег. Когда мы снова увиделись в Филли, он пару раз уезжал в командировку (по поручению), а когда возвращался, от него воняло пивом. Я ничего не сказал – зачем снова нагнетать?! – но меня это беспокоило.

Я переживал не только за Брэда, но и за себя. Став трезвым, я знал, что больше не могу рисковать и сорваться. Было здорово видеть его, но он продолжал вести все тот же дикий и буйный образ жизни. Брэд – гуляка и любитель повеселиться. Он был как заряженное ружье, готовое выстрелить в любой момент, а мне нужна была стабильность.

Домой я улетел, чувствуя какую-то настороженность.

Наконец-то после долгих мучений, в апреле 1986-го, вышел альбом Turbo. Приняли его хорошо, пусть даже несколько металхэдов и негодовали из-за этих противных ужасных гитарных синтезаторов. Поскольку я потерял связь с пластинкой, теперь она мне нравилась – и подарила нам два больших американских хита, «Turbo Lover» и «Locked In».

Мы неделю репетировали перед нашим первым почти за два года туром. Репетиция прошла замечательно, и мне понравилось, что не нужно каждые две минуты делать паузу между песнями, чтобы бахнуть водки с тоником. И я понимал, что на гастролях нужно быть в адеквате и собранным.

Fuel for Life стал самым амбициозным туром в нашей карьере. Мы носились между многочисленных металлических платформ, будто находились в какой-то машине пришельцев. Гигантские руки робота поднимали меня высоко вверх. Нет, после бутылочки «Смирнофф» такое не вытворишь!

Тур продлился почти год. Лейбл по-прежнему делал основной акцент на Америке, поэтому в Британии концертов не было – опять, – но были забитые арены и Колизеи США, затем последовала четырехнедельная европейская часть, и, наконец, мы отправились в Японию. Я уже с закрытыми глазами знал наш маршрут, но на этот раз было одно большое существенное отличие.

Я еще ни разу, черт возьми, в жизни не выступал трезвым!

Ночью перед туром снова началась бессонница, и ранним утром я лежал в панике и места себе не находил. Все те же вопросы лезли в голову: «Как я смогу встать и спеть перед многотысячной публикой без алкоголя? Сорвусь ли? Как с этим справлюсь?»

Ответов не было, только страх и слепая надежда, и в первый же вечер я ужасно нервничал. О, черт! Стоя на краю сцены полностью забитого «Колизея Тингли» в Альбукерке, я чуть в штаны не наложил. Десять тысяч фэнов кричали Priest… И я бы предпочел быть где угодно, но не там.

Свет погас Толпа заревела. Я подошел к микрофону. И произошло нечто невероятно важное и настоящее.

Открыв рот и начав петь, я почувствовал то, чего никогда прежде на сцене не ощущал. Больше мне ничего не мешало выразить свои эмоции: ни алкоголь, ни химикаты. Я почувствовал самый настоящий приход: великую радость и ощущение человеческого голоса.

Открывая рот и давая жару, я пребывал в истинном животном восторге. Я мог бы спеть в душе. Мог бы снова спеть песню про кораблик, как в восемь лет. Было здорово. Это невозможно описать словами.

Я снова почувствовал связь с телом, разумом, душой. Весь концерт я чувствовал, будто парю. Пребывал в настоящей эйфории. И теперь, находясь на седьмом небе от счастья, я говорил:

«Ух ты! Мне всю карьеру не хватало этого ощущения! Но, слава богу, теперь оно есть!»

После концерта я чувствовал себя все таким же счастливым. Прежде я рыл носом горы кокса или выпивал бутылку «Джека». Теперь же я сидел тихо, сам по себе, и наслаждался теплым чувством гордости и осознанием успеха. Это были ощущения, которых я слишком давно не испытывал.

Пока мы ехали через Калифорнию и Средний Запад, я каждый вечер чувствовал себя потрясающе. Бывало, за кулисами я с трудом не поддавался соблазну. Остальные ребята из группы ведь не перестали пить и отрываться, да я и не ждал, что они это сделают.

В гримерке всегда был алкоголь. Как правило, после концерта мы куда-нибудь шли, и, хоть другие и старались попридержать коней – что я ценил, – вечер всегда заканчивался пьянкой. Я украдкой смотрел, как Кен или Ян опрокидывают бокал вина и ржут как ненормальные, и думал: «А это ведь прикольно!»

Но никогда по-настоящему не чувствовал соблазна. Не совсем. Думаю, меня спас менталитет Черной страны. Если я сказал, что сделаю, – я сделаю. Доведу дело до конца. Я чувствовал себя в безопасности – к тому же воспоминания о недавних кошмарах были слишком яркими, чтобы сдаться.

Вместо этого, как только я уходил со сцены, каждый вечер звонил Брэду в Филадельфию. Рассказывал, как прошел концерт и любые новости… А затем он просил спеть ему: «Раскачивайся медленно, прекрасная колесница». Он говорил, что ему эта песня помогает уснуть.

И каждый вечер, буквально спустя несколько минут после того, как я орал «Turbo Lover» или «Freewheel Burning» перед огромной публикой в 10 000 человек, я шел за кулисы, в тихую комнату, и напевал изумительную старую песенку, будто читая Евангелие, а засыпающий паренек в кровати в Филадельфии слушал:

Я взглянул на Иордан, и что я увидел?

Идущих за мной, чтобы отвести меня домой.

Я всегда ждал этого после концерта. Это был трогательный и очень интимный момент.

На концерте в Далласе произошел неприятный инцидент. Гитарный техник Кена перетянул ему струны на гитаре, но забыл обрезать кончики. Я вошел в раж, размахивал руками во время исполнения и неумышленно долбанул рукой гриф гитары Кена.

Она тут же подскочила вверх, и один из кончиков струны вонзился в правый глаз Кена. АЙ! Тут же хлынула кровь, и выглядело это крайне ужасно. Будучи стойким оловянным солдатиком, Кен доиграл концерт, но ему пришлось напялить солнцезащитные очки – особенно когда Уэйн Айшем снимал клип на песню «Parental Guidance» для будущего концертного видео.

Прикол в том, что все, смотря это видео, думают, что Кен ведет себя как настоящий позер! На самом деле он мучился от ужасной боли! Как говорил мне много-много раз.

Bon Jovi разогревали нас в Канаде. Они были классными, но наши более преданные и идейные фэны посчитал их слишком легкими и не приняли эпатажный поп-метал. И однажды вечером толпа закидала Джона и компанию бутылками. Надо отдать ему должное, они выстояли и отыграли с нами все концерты.

Ну, фанаты Priest знают, что им нравится, а что нет… И по крайней мере, парни из Bon Jovi не сломались.

Каждую ночь петь Брэду колыбельную – это одно. А взять его с собой в тур – совершенно другое. Я быстро шел на поправку, но знал, кто может оказать на меня дурное влияние. Он был паршивой овцой: смог бы я с ним теперь справиться?

Но я скучал по нему, и наши полночные разговоры были замечательными, поэтому пригласил его в тур. Как всегда, он идеально вписался. Веселил нас и снова придал энергии, и я вспомнил, почему влюбился в этого парня. Не то чтобы когда-то забывал.

Брэд не был трезвым, но и вмазанным и пьяным в говно тоже не был. Он старался быть лучше: я это видел. Только теперь я был трезвым и заметил в нем то, чего раньше не замечал, – или, возможно, игнорировал, потому что не хотел замечать.

Он мог быть резким и раздражительным. После того как выпивал, искал повод устроить скандал из-за всякой чепухи. Заводился без всякой причины. Еще каких-то полгода назад я бы тоже был пьян и ответил на его провокации Но теперь вел себя спокойно, уходил… И беспокоился за него.

В Брэде я видел все те же вызванные алкоголем и кокаином признаки упадка и ярости, от которых только что избавился сам. Мне не терпелось попросить его лечь в клинику и предложить заплатить за лечение, но я знал, что он придет в бешенство и сорвется на мне. Легче всего было ничего не делать. И я не делал.

«Мне на него не наплевать, но не знаю, сколько еще продлятся такие отношения, – думал я. – И не знаю, чем все кончится».

Но у Брэда были и трезвые дни, и мы с ним здорово проводили время на гастролях. Он снова стал устраивать «водные» розыгрыши (о, замечательно!), и девяносто процентов времени с ним было комфортно. Когда осенью настало время продолжать тур в Европе, я пригласил его поехать со мной.

Сначала мы провели несколько дней в моем домике в Уолсолле. Как только приехали и бросили сумки, Брэд принялся делать то, что регулярно делал в Филадельфии: говорить, что дальше и куда мы пойдем. Планировал за нас обоих.

– Подожди-ка! – сказал я ему не то в шутку, не то всерьез. – Мы на моей территории. И будем делать, как я решу!

Зря я это сказал.

Брэд тут же вышел из себя. И вдруг стал швырять в меня чашки и тарелки из кухни – они летели в стену. «Ебальник завали! – орал он. – Придурок! Со мной так никто, блядь, не смеет разговаривать!»

Я сжался от страха. Такого я от него совершенно не ожидал. Откуда, черт возьми, это взялось? И затем подумал: «Он всегда таким был, а у меня вечно были глаза залиты, чтобы заметить его поведение?» Так или иначе, это очень раздражало и расстраивало.

Годом ранее я бы ему ответил трехэтажным. Может быть, сначала втащил бы как следует. Может быть, снова без полиции бы не обошлось. Теперь же я просто извинился и не стал воспринимать всерьез: «Прости, я всего лишь пошутил! Давай лучше чаю попьем!» Потребовалось время, но я его успокоил.

Но все же, несмотря на всю эту ярость, Брэд любил подурачиться как мальчишка. В Уолсолле он почему-то подсел на игрушечные паровозики. Мы ходили в местный магазин детских товаров, и он выстраивал у меня в гостиной длиннющую железную дорогу. Локомотивы, станции, запасные пути и так далее.

Я познакомил его с семьей. Я не озвучивал, что мы встречаемся, но и не нужно было. Полагаю, им достаточно было на нас взглянуть. Брэд был очаровательным, и мама с папой обожали его с первой же встречи. Да и Сью он тоже очень понравился.

Однако ему не нравилось сутками напролет находиться со мной трезвым. В Уолсолле он сидел на измене, а руки так и чесались. В пяти минутах от моего дома он нашел круглосуточный бильярдный клуб и бар, и рано утром я лежал в кровати, мучаясь от бессонницы, гадая, когда же он вернется – и в каком состоянии.

Меня начала пожирать еще одна мысль. Секса у нас стало гораздо меньше, чем раньше, и его сестра недавно проговорилась по телефону, что в Филадельфии у Брэда есть близкая подруга. И вот тут меня охватила неизбежная паранойя.

Так он, может быть, натурал? Как и Дэвид? Я опять наступил на одни и те же дурацкие грабли?

«Разумеется, нет», – думал я. И наконец слышал, как пьяный Брэд пытается открыть ключами входную дверь, после чего я успокаивался и засыпал.

После европейской части Fuel for Life Брэд вернулся обратно в США, а мы завершали тур в Японии. Еще я провел с группой обычный, но важный разговор, затронув тему, которая меня давно не отпускала.

Трезвый я был в Priest как никогда счастливым, но также подумывал сколотить сольный сайд-проект. Просто хотелось посмотреть, что из этого получится.

Я не знал, как отреагируют ребята, но, когда упомянул об этом за кулисами после концерта в Японии, они выглядели совершенно невозмутимыми. «Да, почему нет? – ответили они. – Дерзай! Только убедись, что у нас в это время перерыв и это не сильно похоже на Priest, и будет круто!» У меня камень с души упал, когда я это услышал, и после тура каждый разъехался по своим делам.

В декабре Брэд вернулся в Уолсолл, и мы замечательно отметили Рождество в бунгало с родителями. Чтобы отпраздновать мой первый год в завязке, 6 января, Сью испекла торт в форме бутылки «Перрье»[90]. Я был тронут.

Затем я вылетел обратно в Финикс, а Брэд отправился домой в Филадельфию. Мы договорились, что я прилечу к нему на следующих выходных. Юл Васкес и Джиджи Фреди переехали в Нью-Йорк, затем расстались, по обоюдному согласию, но я по-прежнему виделся с ними. Мы с Джиджи собирались встретиться и наверстать упущенное, и Брэду она очень нравилась, поэтому мы решили ее пригласить. Весело ведь должно быть, верно?

Эта ужасная поездка будет преследовать меня до конца моих дней.

Это было 19 января 1987 года. Мы с Джиджи прилетели и сразу же поехали в таунхаус к Брэду. Там было две комнаты, поэтому мы планировали остаться у него. Приехали, зашли, подняли сумки Джиджи к ней в комнату… И Брэд завелся.

Я не понимал и до сих пор не могу понять, из-за чего. На пустом месте. Его могла вывести из себя любая безобидная штука, и он начинал кричать и все крушить. Именно этим он сейчас и занимался.

Видел я уже этот фильм. Называется «Демоны Брэда». И ничем хорошим это не заканчивалось.

«Думаю, нам лучше уехать и найти отель, – сказал я Джиджи. – Можешь вызвать такси?»

Джиджи побежала на первый этаж, отчего Брэд обезумел еще больше. Глаза у него были широко раскрыты, и он разносил комнату. Я пытался его успокоить, но этим только усугублял ситуацию. Поэтому я принял решение.

«Брэд, я ухожу, – сказал я. – Ухожу, потому что ничего не могу поделать. Тебе нужно завязывать. Я еду в отель. Позвоню позже».

Я спустился. Джиджи уже вызвала такси и ждала в машине. Я собирался сесть к ней, как вдруг Брэд выбежал на улицу.

Подбежал ко мне и обнял.

– Люблю тебя, – сказал он.

– И я тебя люблю, Брэд, – ответил я.

Когда он развернулся, я заметил: за поясом его брюк торчит рукоятка пистолета.

Я сел в такси.

– Твою мать! – сказал я Джиджи, когда мы отъехали. – Видела у него пистолет?

– Какой еще пистолет?

– У Брэда пистолет в брюках. Я даже не знал, что у него есть пистолет!

Мы попросили водителя отвезти нас в отель люкс возле аэропорта. Как только мы вошли в номер, я тут же позвонил Брэду. Он не взял трубку. Я знал – что-то случилось: Брэд всегда брал трубку. Я снова позвонил. Тишина.

– Мне это не нравится, – сказал я Джиджи. – У меня плохое предчувствие. Сейчас позвоню его дяде.

Дядя жил в пяти минутах, и у него был ключ от дома. Я позвонил и сказал, что беспокоюсь. «Хорошо, спасибо, что сказал, Роб, – ответил дядя. – Сейчас схожу к нему».

Войдя в дом, дядя почувствовал сильный запах пороха.

Я два часа находился в неведении, пока дядя не перезвонил. Оказалось, Брэд поднялся к себе в комнату и вышиб мозги. Выстрелил в висок за несколько минут до прихода дяди. Старик корил себя за то, что не успел.

Он не один себя корил.

Блядь! Я же видел пистолет. Видел, в каком он состоянии. Почему ничего не сказал? Почему ничего не сделал?

ПОЧЕМУ?

Я чувствовал… Как я себя чувствовал? Я не знал. Я будто оцепенел. По всему телу пробежал холод. Нет, я себя тоже чувствовал мертвым, мертвым внутри, потому что потерял человека, которого любил больше, чем всех бывших парней. Человека, за которого искренне переживал.

С Брэдом я видел рай и ад. Иногда в один и тот же день; часто – в течение пяти минут. Я не знал, что делать. Не знал, что сказать. Знал лишь, что как прежде уже никогда не будет.

Дядя сказал, что тело увезли в больницу Брэд на искусственном обеспечении, потому что семья хочет отдать органы. И как только я это услышал, знал, что должен увидеть его снова. Последний раз. Я не решился позвонить его родителям или сестре, чтобы спросить разрешения: а хотят ли они этого? Во всем винили бы меня? Джиджи видела, в каком я состоянии. Она решила сама позвонить его семье. Да, они сказали, я могу приехать и проститься.

На часах было три утра, я сел в такси и ехал по темным пустым улицам Филадельфии. Все они были полны воспоминаний о Брэде: бары, в которых мы зависали, цапались и любили друг друга. Клубы, в которых кутили. Рестораны, в которых ели. Отель, в котором мы познакомились.

Подойдя в больнице к столику регистрации, я объяснил, кто я и зачем приехал. Дежурный ночной смены кивнул и позвал санитара, который отвел меня по лестнице в темную палату. Провел меня в смежную комнату и ушел.

Брэд лежал на кровати. Изо рта торчали трубки, чтобы тело дышало, пока врачи не вытащат органы. Глаза налиты кровью, но он выглядел умиротворенным: наконец-то обрел покой. Я подошел, склонился над ним и поцеловал в лоб. А затем вышел.

Утром улетел в Финикс. Я был совершенно опустошен. Невыносимо было находиться дома одному, поэтому я сел в свой «Корветт» возле аэропорта, поехал к Дэвиду и рассказал, что произошло.

Дэвид, может быть, никогда не стал бы моим парнем, но в столь экстремальной и тяжелой ситуации повел себя как настоящий друг. «Мне жаль, Роб, – сказал он. – Оставайся у меня сколько нужно».

Я неделю жил у него в гостевой комнате, по-прежнему пребывая в глубоком шоке. Целыми днями ничего не делал, просто смотрел в одну точку. Затем мне позвонила Джиджи сказать, когда похороны Брэда.

– Хочешь пойти? – спросила она.

Я не мог. Я был раздавлен, пребывал в глубоком отчаянии и не хотел доставлять еще больше горя его бедной семье. Они были добры ко мне, но я не знал, хотят ли меня там видеть. Возможно, мое присутствие на его могиле будет только раздражать. Я решил почтить его память по-своему.

Когда Брэда хоронили, я поехал в красивейшее место в «Райской долине», куда мы с ним ходили гулять. Сел на холм, уставился вдаль и пытался мысленно представить, как он отправляется в последний путь, на расстоянии больше трех тысяч километров от меня.

Прийти на могилу я так и не смог. Я хочу и не хочу. Много раз говорил Джиму Сильвии, что должен туда пойти. «Роб, мы пойдем, как только ты захочешь, – всегда отвечает Джим. – Просто скажи когда».

Когда-нибудь я приду.

16. Попсовики-затейники

Если уж когда и можно было снова взяться за бутылку, так это после самоубийства Брэда. Ничто не ранит сильнее, чем внезапная смерть любимого человека, особенно при таких жутких обстоятельствах. Хочется комфорта и покоя. И зачастую на время можно забыться, утопив горе в алкоголе.

Я и сам годом раннее находился во мраке и пытался покончить жизнь самоубийством, но это ведь все равно было… по-другому. Даже когда я глотал таблетки, голос в голове останавливал меня. Это был крик о помощи. Выход из сложившейся ситуации.

Случай с Брэдом был совершенно другим. Приставить пистолет к виску, нажать на спусковой крючок… Какие глубокие эмоциональные муки надо испытывать, чтобы решиться на такое? Я лежал и ночами не спал, задаваясь вопросом, почему Брэд это сделал. А потом до меня дошло.

Джиджи разговаривала с одной из его сестер, и та думала, что Брэд обрюхатил девушку в Филадельфии. Так значит, он не был геем! Я представлял, как он пытался справиться с этим стрессом, к тому же наша совместная жизнь, да еще и пристрастие к алкоголю и наркотикам. И стало чуть понятнее. Совсем чуть-чуть.

Уверен, читая эту книгу, вы подумаете: «О, так Брэд был бисексуалом!» Но интуиция подсказывает мне, что Брэд был гетеросексуалом, который делал для меня исключение. Полагаю, мне могло бы быть больно и неприятно оттого, что он мне изменял, но я не испытывал этого чувства. Да и какая уже разница? Вместо этого я почувствовал грустное облегчение оттого, что он наконец отмучился.

Если бы я сам продолжал пить, смерть Брэда убила бы меня… Но трезвость помогла мне справиться с горем, и я смог совладать с эмоциями, как никогда раньше, будучи вдрызг пьяным. Я смог смириться со смертью Брэда. И был очень этому благодарен.

Почти весь 1987 год Priest отдыхали, и мне повезло. Появился шанс восстановиться и убедиться, что ужасная трагедия не выбила меня из колеи. Я засел дома в Финиксе, не ходил ни в бары, ни в клубы и жестко ограничил круг друзей, с которыми виделся.

В первой половине года Priest встретились с Томом Алломом во Флориде, где мы сводили концертный альбом Priest… Live! содержал треки из двух концертов тура Fuel for Life: в Атланте и Далласе, где я превратил глаз Кена в подушечку для иголок.

В отличие от Unleashed in the East, сведение было простым, и не нужно было в панике перезаписывать свои партии. Процесс проходил в непринужденной обстановке, и у меня появился прекрасный шанс понежиться на солнечном пляже.

Мы с Яном сняли прекрасную виллу прямо на набережной. Перестав пить, я был в хорошей физической форме, и после обеда бродил по пляжу в крошечных белых стрингах, строя глазки потенциальным ценным кадрам.

Я взял за правило съедать по яблоку в день, что и делал, когда жена Тома, Луи, заметила, как я в тонких стрингах пытаюсь флиртовать с пляжным спасателем. «Ей-богу, Роб, ты как Ева в саду Эдема!» – вздохнула она. И я полагаю, в чем-то она была права.

Поскольку до осени у Priest не было никаких дел, в начале лета я улетел в Уолсолл и провел дома несколько недель. Родителям было жаль Брэда. Зато я заметил, как они рады видеть меня трезвым и в здравом уме.

Нью-Йорк всегда был одним из моих любимых городов. Когда бы я ни прилетел из Великобритании в Финикс, любил на пару дней остановиться в Нью-Йорке. И летом 1987-го я так и сделал – и гостил у Джиджи на Манхэттене.

Мы пошли в «Огни рампы», несказанно модный нью-йоркский клуб в бывшем здании готической церкви. По городу прогуливался Билли Айдол. От шумного и громыхающего хауса болела голова, поэтому мы с Джиджи ушли в крошечную смежную комнату, где сидела крупная ямайская женщина.

Она представилась как Пёрл и сказала, что экстрасенс. Ясновидящая. «Ой, обычный клубный разводняк», – подумал я. Мне было неинтересно. Но Пёрл спросила меня: «Есть ли человек, с которым ты хотел бы поговорить?»

Я собирался сказать «нет» и выдать какое-нибудь скептическое замечание, как вдруг Пёрл начала: «Ну, а здесь есть тот, кто хочет поговорить с тобой».

Я непонимающе посмотрел на нее. А?

– Он хочет узнать, хранишь ли ты нижнее белье с застежкой сбоку, которое он тебе подарил.

У меня во рту пересохло. Сердце замерло. Было ощущение, что мир остановился. Что за…? Я никому никогда не рассказывал о том, что Брэд подарил мне свои трусы с застежкой. А тут какая-то ямайская женщина навеселе в ночном клубе о них говорит.

– У него ведь очень заразительный смех, да? – продолжила Пёрл. – Тот еще хулиган был.

– Да, – выдавил я незаметно для себя. – Да, был.

– А как же! Постоянно тебя водой поливал!

О. Боже. Что происходит? Не мог я раньше нигде встретить эту женщину, и она не могла всего этого знать. Это была совершенно интимная и особенная информация. Об этом знали только я и он. После этого ей – или ему – больше нечего было сказать.

Но Брэд действительно всегда был задирой и приколистом.

Эта необычная встреча сразу же еще больше убедила меня в том, что смерть, душа и загробная жизнь существуют. Теперь я знал, что после смерти мы куда-то попадаем. Знал, что тело Брэда было мертвым, но сам он жив и присматривает за мной.

А главное, я знал, что он по-прежнему громко и очаровательно смеется.

Ближе к концу 1987-го Priest провели пару недель в доме Гленна, который он купил на юге Испании, – там мы сочиняли песни для следующего альбома. И перед Рождеством вместе с Томом Алломом перебрались в Puk Studios в Данию, чтобы записать пластинку, получившую название Ram It Down.

В отличие от Ибицы и Нассау, Puk Studios находилась в ужасной глухомани, поэтому нас ничто не отвлекало от работы. Мы начали с песен, которые остались от Twin Turbos и не вошли в Turbo. Это был мой первый альбом, который я записывал в трезвом уме и полностью сосредоточился на текстах и вокальных партиях.

Мне никогда не нравилось слушать себя на записи, но, услышав треки со студийных сессий в Дании, могу сказать, что пел я действительно трезвым. Голос звучал иначе и резче, чем на предыдущих альбомах. Будто я находился на седьмом небе – так и было. Здорово снова отдавать себе отчет в происходящем и помогать ребятам.

Мне понравилось работать в Puk… А Дэйву Холланду – нет. Простота и прямолинейность барабанных партий Дэйва, которые нам нравились, когда он пришел на место Леса Бинкса, теперь ограничивали наши возможности.

Ох уж эти группы! Поди разбери, что им нужно!

Решили использовать драм-машину. Достаточно пару раз ударить по кнопке с барабаном или рабочему, и фактически в студии получался электронный барабанный ритм. А это значило, что наш бедный барабанщик был практически бесполезен.

Дэйва это изрядно раздражало, и я его не виню: я бы и сам разозлился, если бы вместо меня группа поставила петь какого-нибудь робота! И честно говоря, я действительно считаю, что барабаны на этом альбоме звучат искусственно.

Когда была готова половина пластинки, нас прилетел проведать Билл Кёрбишли. Он сказал, что нам предлагают записать песню для саундтрека к готовящемуся к выходу комедийному фильму «Джонни, будь хорошим», где снялись Энтони Майкл Холл, Роберт Дауни-младший и молодая Ума Турман.

После провала с «Лучшим стрелком» не хотелось упустить второй шанс, поэтому мы перепели песню Чака Берри «Johnny B. Goode» для фильма, а также поместили ее на альбом. Посмотрев фильм, я был расстроен, как сильно урезали песню… И, чего уж греха таить, это был не «Лучший стрелок».

Пока мы работали над альбомом, в студию Puk приехал Оззи и привез с собой несколько девочек модельной внешности. Он приезжал заценить это место, чтобы решить для себя, будет он тут записываться или нет. Он быстро решил, что студия совершенно не в его вкусе, но владелец студии из кожи вон лез, уговаривая Оззи.

– Ну, мне нужна вертолетная площадка! – объявил Оззи, предположив, что после таких безумных требований разговор окончен.

– Конечно! Без проблем, – ответил скандинав, убедительно кивая. – Построю я тебе вертолетную площадку!

Оззи так и не записывался в студии Puk, но, пока мы там были, они с Гленном нашли общий язык. Исчезли поплавать в «Олимпийском» бассейне прямо в здании студии. Позже я пришел к ним в плавках Speedo, а они с телками Оззи сидели и бухали в джакузи.

Заканчивая запись альбома, мы решили совершить удивительный прыжок в неизвестность… Хотя некоторые наши поклонники, возможно, назовут это игрой с огнем.

Как я уже сказал, может быть, я и бог металла, но и попсу обожаю. Всегда слежу за хит-парадами, а раньше мне нравился всякий сфабрикованный данс-поп: Кайли Миноуг, Рик Эстли, дуэт Bananarama – все, что рождалось из-под конвейера трио продюсеров Стока, Эйткена и Уотермана.

В конце восьмидесятых это трио правило британским хит-парадом синглов. Priest всегда предпочитали синглам альбомы, но в то же время сингла топ-20 у нас не было со времен «United» в 1980-м, и я стал задаваться вопросом: «А может быть, эта троица исправит ситуацию?»

Judas Priest и СЭУ (Сток, Эйткен, Уотерман)?! Звучит крайне смешно… но я всегда считал, ты не знаешь, что теряешь, пока не попробуешь. Не надо бояться, мать твою! Если попробовал, но не получилось, – по крайней мере, попытался.

Я озвучил идею ребятам. Понятия не имел, как они отреагируют, но после первоначальной медленной реакции – «Чего?!» – они согласились. Доверились моему инстинкту. Наверное, все подумали: «Это настолько глупо, что может даже что-то получиться».

Джейн Эндрюс обратилась к СЭУ, которые тоже загорелись этой идеей. Я думаю, им, как и нам, не хватало новизны. Хеви-метал, говорите? Конечно! Почему нет? И весной мы вылетели в Париж, к ним в студию.

Мне они тут же понравились. Особенно я проникся симпатией к Питу Уотерману[91], такому же жутко серьезному парню из Мидлендса, как и мы. Но я охренел, увидев, с какой скоростью и эффективностью каждый из них работает.

Мы собирались записать три песни. Первой был кавер на «You Are Everything» группы Stylistics, старый соул-трек из семидесятых, который мне всегда нравился. СЭУ собирались нам еще и две песни написать… И сделали это быстрее, чем мы себе бутерброд.

Все трое вступили в творческий сговор:

– Ладно, это у нас будет в припеве.

– Да, а эта нота пусть будет здесь. Хотя нет! Здесь она звучит лучше.

– Согласен А как насчет того, чтобы эту запихнуть сюда? Она улучшит куплет.

– А теперь хук[92]… и бридж[93]… Да, отлично звучит!

– О'кей, Роб, у нас для тебя все готово!

Я был поражен. Когда загорелась красная лампочка, мы спели «You Are Everything» и две песни, которые нам сварганили СЭУ: «I Will Return» и «Runaround». Так мы, безусловно, еще не работали! Справились буквально за несколько часов и улетели домой.

По дороге слушали, что получилось. Мне работа в студии понравилась, и я считал, что танцевальный ритм здесь в тему. Но мы, разумеется, знали, что песни могут вызвать неоднозначную реакцию – и, может быть, оказаться смертельным ударом для нашей карьеры. Последовал серьезный разговор.

Мы знали, что многие фэны считают Стока, Эйткена и Уотермана музыкальными антихристами; проповедниками никчемного поп-шлака для подростков. Я не согласился, но представлял, с какой враждебностью мы столкнемся:

Что это за дискотечное дерьмо? Вы совсем умом тронулись? Это не хеви-метал! ПРЕДАТЕЛИ!

«Johnny B. Goode» уже была на альбоме, и мы решили, что, если поместить туда еще и эти жизнерадостные песенки, действительно будет звучать попсово. А мы рубим металл. Осмотрительность взяла верх, и мы отложили эти треки в долгий ящик.

Пит Уотерман говорит, где-то дома у него остались эти записи. За годы несколько отрывков попало на YouTube. Выложим ли мы когда-нибудь песни целиком? Я, честно говоря, не знаю. Но мне нравится то, что у нас получилось, и я ни о чем не жалею.

Пока я был в Европе, встретился с Майклом из домика на Ютри-Эстейт – он теперь жил в Лондоне и работал в лондонском хосписе «Маяк», где лежат больные СПИДом[94]. Он знал принцессу Диану, она могла без предупреждения приехать среди ночи и успокоить пациентов.

Майкл сказал, что собирается на большой гей-парад против враждебного отношения Тэтчер к геям. Неожиданно для себя я решил пойти с ним.

Никогда не был политическим животным, но даже я считал, что правительство Маргарет Тэтчер творит какую-то дичь. Они внесли законопроект «статья 28»[95], запрещавший местному органу власти «намеренную пропаганду гомосексуализма», и в школах запрещалось разговаривать на эту тему с учениками. Геев стали пренебрежительно называть фриками и извращенцами.

Маршируя по центральному Лондону вместе с тысячами других геев, свистя в свисток и размахивая радужными флагами, я чувствовал себя весело и бодро: это мой народ! Ощущались настоящий ажиотаж и энергия. Да и посмотреть было на кого – я словно опять оказался в магазине сладостей!

Когда мы прошли Даунинг-стрит, я слился с массовыми скандированиями: «Мэгги! Мэгги! Мэгги! Вон! Вон! Вон!» Я представил, как она пьет чай, слушает и растерянно качает головой, видя эту массовую демонстрацию гейского бунта.

С моей стороны это было спонтанное и полезное решение… Но и, разумеется, очень рискованное. Я был геем, но по-прежнему это скрывал и боялся быть разоблаченным – в первую очередь я думал о том, что будет с группой. Достаточно было, чтобы меня увидел хотя бы один фанат или, что еще хуже, журналист... И что потом?

Но я остался незамеченным. Повезло. По крайней мере, в этом плане мне, похоже, всегда везло.

Альбом Ram It Down появился, удостоившись хвалебных отзывов, и после недели репетиций в Швеции мы поехали в тур Mercenaries of Metal. За шесть месяцев мы побывали в Европе и Британии, а завершили гастроли концертами в Северной Америке.

Priest к этому времени гастролировали уже пятнадцать лет, и каждый тур был круче и масштабнее предыдущего. Мы знали, что делаем. Мы были свирепым отлаженным механизмом… Пока не добрались до Штатов и у автобуса не отвалилось колесо.

Снова Judas Priest настигло проклятие барабанщиков. Дэйву Холланду не понравилось, что на альбоме Ram It Down его оставили не у дел.

Он был несчастным, как ослик Иа, и, когда мы добрались до мемориального Колизея ветеранов Нассау в Нью-Йорке, недовольство достигло критической точки.

Дэйву настолько все осточертело, что он заявил – с него довольно. Спина болит, говорил он, поэтому не может играть. Я сидел возле него два часа, проявляя искреннее сострадание и пытаясь сладкими речами заставить его передумать. На третий час он все же сдался, и мы продолжили тур.

Все билеты на концерт были распроданы, и мы сидели в гримерке, как вдруг Дэйв закатил очередную истерику. Несколько раз оскорбил Гленна, которого считал виноватым в использовании драм-машины, и сказал, что его достала гастрольная жизнь. В конце тура Дэйв покинул группу.

Но пока гастроли продолжались, Дэйв накапливал негатив, вымещая гнев на барабанах, однако концерты по-прежнему проходили с успехом. А затем в августе мы добрались до Миннеаполиса.

С момента смерти Брэда прошло уже полтора года. За исключением какого-нибудь редкого секса на одну ночь или спонтанного петтинга, я был одинок и без постоянного партнера. Влачил одинокое существование, и тут вдруг меня осенило: а ведь я готов к новым отношениям!

На концерте в Миннеаполисе в Met Center я не мог не заметить хорошенького молодого парня, он тряс башкой и отрывался в первом ряду. Он меня зацепил, и весь концерт я ловил себя на мысли: «Хочу с ним познакомиться».

Перед выходом на бис я на эмоциях схватил одного из наших техников за воротник и попросил дать тому парню пропуск за кулисы и пригласить зависнуть после концерта. Я время от времени так делал, если мне приглянулся какой-нибудь подтянутый паренек в толпе. Некоторые ребята в Priest так себе женщин снимали, а я чем хуже?

Парень пришел за кулисы, и его переполняли эмоции. Звали его Джош, и он пришел на концерт вместе с братом Тедом. Джошу было чуть больше двадцати, и они с Тедом жили в квартире в небольшом городке в Южной Дакоте – Джош был огромным поклонником Priest и металхэдом.

Это было совершенно не похоже на знакомство с Брэдом, где атмосфера была наэлектризована, а через десять минут после знакомства мы уже вовсю наслаждались друг другом в сортире.

Но Джош казался милым парнем, и мы душевно пообщались и сделали несколько фоток. Когда он ушел, я взял номер его телефона.

«Позвоню ему, – решил я. – Чем черт не шутит? Может быть, мне улыбнется удача…»

На протяжении всего тура над нами висела темная туча. Мы знали, что тремя годами ранее два молодых парня застрелились, слушая наш альбом Stained Class. Услышав эту новость, мы ужаснулись и расстроились – как можно так бессмысленно растрачивать свою жизнь?

Теперь же менеджмент довел до нашего сведения, что родители этих подростков собираются подать на нас в суд, утверждая, что в смерти их сыновей виновата наша музыка. Мы сразу же вспомнили, как три года назад в суд вызывали Оззи, после того как один из его поклонников застрелился, слушая песню Оззи «Suicide Solution» («Самоубийство – решение проблемы»).

Дело Оззи отклонили, и мы решили, что вряд ли окажемся в суде – все это казалось чересчур нелепым и курьезным. Однако, как только в сентябре мы подъехали к спортивной арене Starplex в Далласе, Джим Сильвия провел с нами беседу.

«Когда выйдете из автобуса, шериф даст вам повестку в суд, – сказал наш гастрольный менеджер. – Ничего ему не говорите. Просто возьмите и все».

Так мы и сделали. В повестке было сказано, что мы должны предоставить доказательства, если дело дойдет до суда. Мы встревожились – но нам это казалось настолько преувеличенным и нереальным, что мы особо не беспокоились. Передали повестки своим юристам и забыли.

Находясь на гастролях, я несколько раз звонил Джошу и, когда тур завершился, поехал к нему в Северную Дакоту. Он жил в заштатном городишке, где работал в местном тренажерном зале, а родители у него строгие, но очень вежливые и милые.

Я начинал влюбляться в Джоша… Но несколько недель не было ни романа, ни интимных связей. Когда же мы наконец переспали, ему это казалось экспериментальным, поскольку он впервые был с мужчиной (хотя кувыркался не первый раз, так как был нападающим в школьной команде по американскому футболу).

Мы познакомились в удачное время. 1989-й стал для Priest очередным сложным годом, поэтому я решил не спешить и узнать Джоша лучше. Медленно, но верно я влюблялся. Он приезжал два или три раза и весной 1989-го переехал ко мне в Финикс.

По сравнению с американскими горками, которые были с Брэдом, жизнь с Джошем протекала спокойно и расслабленно, но я решил, что именно это мне и нужно. Мы правильно питались, принимали пищевые добавки, тягали железо (у меня даже кубики появились!), зависали дома и залипали в телик.

Я привез Джоша в Уолсолл, и он понравился всей моей семье. Мы с ним целыми днями смотрели «Веселую компанию» – он был одержим этим сериалом! Я не совсем врубался в юмор, да и кабак совсем был не похож на «Гадкого утенка» (а где же нитразепам и танцовщицы?), но я видел, как ему нравится, поэтому и сам кайфовал.

У Джоша были проблемы с костями рук, поэтому, когда мы сидели и смотрели, как Сэм, Карла и Вуди шутят в баре, я делал ему массаж. Все было очень по-домашнему – мне это немного напомнило моего самого первого парня, Джейсона из Ютри-Эстейт.

В конце 1989-го настало время снова запустить машину Judas Priest. Это уже вошло в привычку, мы собирались в Испании дома у Гленна, обдумывали идеи для альбома, получившего название Painkiller («Болеутоляющее»). Сперва надо было найти нового барабанщика.

Не хотелось устраивать шумиху по поводу прослушивания кучи барабанщиков, лелеющих надежду получить работу. К счастью, у меня было альтернативное предложение.

Дома в Финиксе ребята из Surgical Steel наконец сдались и развалились. Джефф Мартин переехал в Лос-Анджелес и сколотил крутую метал-банду Racer X. Их барабанщик был полным энтузиазма талантливым парнем, молодым фанатиком Judas Priest по имени Скотт Трэвис.

Называя его «фанатиком»… я не шучу. Когда в туре Fuel for Life мы выступали в Колизее Хэмптона в его родной Вирджинии, Скотт решил притащить на парковку барабанную установку и сыграть, когда будет подъезжать автобус. Надеялся, что мы его заметим и предложим работу!

В итоге он возле служебного входа договорился с одним из роуди, чтобы тот передал нам демозапись Скотта. Не думаю, что мы ее когда-нибудь слушали – у нас на тот момент уже был барабанщик! Но когда я сказал Скотту, что место освободилось, он был в восторге.

Я рассказал о нем парням, и мы купили ему билет на самолет в Испанию. Он никогда не выезжал за пределы США и, как только приехал в наш отдаленный уголок в Марбелье, первым делом спросил: «Где ближайший магазин продуктов? "Макдоналдс" где?» Ужаснувшись, что ничего из этого нет, он назвал это место Лагерем Смерти 1.

Как только Скотт сел за установку, всем стало понятно, что барабанщик он охренительный. Скотт знал все наши песни и идеально подходил группе. Правда… он был американцем.

Сейчас это звучит глупо, но тогда мы всерьез задумались. Мы – британская хеви-метал-группа. А ничего, что у нас янки в составе? Получится ли с ним что-нибудь? К счастью, мы быстро одумались. В музыкальном плане Скотт подходил идеально. А цвет паспорта не имел значения.

Мы сочинили Painkiller в Studio Miraval на юге Франции в начале 1990 года. Выпустив с Томом «Полковником» Алломом шесть студийных альбомов и два концертных, мы решили нанять в качестве сопродюсера Криса Цангаридеса.

Дело было не в Томе. Мы знали, какого хотим добиться звучания, и были нацелены продюсировать самостоятельно. Крис был нашим звукоинженером на альбоме Sad Wings of Destiny и с тех пор успел поработать с Thin Lizzy, Magnum, Гэри Муром… и Самантой Фокс. Ну, все мы не без греха.

Студия Miraval располагалась в живописной деревушке и находилась так же далеко, как Puk (потрясенный Скотт эту студию прозвал Лагерем Смерти 2). Там даже телика не было. И хорошо. Ничто не отвлекало от работы.

Это было новое десятилетие, и музыкальный мир менялся. В Сиэтле появилось целое поколение, жанр рока – назывался он гранж. Яркими представителями считались Nirvana, Pearl Jam и Alice in Chains. Металл вступал в новый цикл.

И мы почувствовали, что это будет важный и поворотный момент для Judas Priest. Поэтому стремились создать самый сильный, мощный и агрессивный альбом в карьере. Мы считали, что от этой пластинки будет зависеть будущее группы.

Приступая к студийным сессиям, мы придерживались жесткой дисциплины и поставленной цели… И это сработало. Титаническая игра Скотта на барабанах вернула нам жизненные силы, все компоненты встали на свои места, и я по-прежнему считаю Painkiller нашим Sgt Pepper[96]. Это наша музыкальная вершина, которую все берут за ориентир.

Painkiller был безжалостным. За исключением симфоничной «Touch of Evil», он не давал продохнуть с первой до последней песни. Это был особенный альбом, и мы знали, что должны выпустить такую пластинку Мы стремились сделать музыку такой же бескомпромиссной, как и брутальный текст заглавной песни:

Быстрее, чем лазерный выстрел,

громче, чем взрыв атомной бомбы

Закованный в кипящий хромированный металл,

ярче тысячи солнц.

Мы остались довольны. Из Miraval мы переехали в Амстердам, где добили пластинку и свели. Я привез Джоша с собой… И купил квартиру.

Меня всегда привлекал Амстердам и нравилось, насколько там все приземленные и открытые. Там действительно непринужденная расслабляющая атмосфера… И больше всего, чего уж греха таить, мне нравится, что Амстердам – рассадник геев. Поэтому я купил себе небольшую квартиру рядом с художественным музеем, и мы с Джошем зависали там несколько недель. Замечательно провели лето… Но развлечение закончилось за день до того, как мы вернулись в Финикс.

Я Джошу не изменял – большую часть времени. Не изменять в мире геев – не так, как у натуралов: геи любят покутить, но мы обычно говорим, если завели интрижку на стороне. Иногда можно устроить старый добрый тройничок! Но мы с Джошем так не делали.

Я был счастлив с ним, но за день до отъезда из Амстердама мне приспичило. В десяти минутах от квартиры находился гей-клуб. «Знакомства у Дрейка». Там не только продавалась порнушка, хлысты и шлем-маски, но были комнаты для утех и кабинки со «славными дырочками».

Аппетиты росли. Надо было туда пойти. Немедленно!

«Пойду-ка я… пройдусь», – сказал я Джошу.

У каждого в Амстердаме есть велосипед, и я сел на свой и бешено покрутил педали к «Дрейку». Я был в «Мартинсах», синем бомбере[97], вязаной шапке и невероятно узких джинсах, в которые еле влез. Надо же было показать, что выпирает хозяйство.

Амстердам известен своими секс-шопами, велосипедами и трамваями… И я собирался объединить все три. Я так хотел попасть в этот клуб, что даже не смотрел, куда еду, и переднее колесо застряло в трамвайных путях. Я перелетел через руль.

О, черт! Я медленно летел по теплому вечернему воздуху. Отчетливо помню, как подумал: «Ничем хорошим это не закончится!» И не закончилось. Пытаясь не упасть, я выставил правую руку, с громким стуком рухнул на асфальт и вывихнул локоть.

ХРЯСЬ! Я услышал, как вылетела кость. Боль была невыносимая. Я думал, грохнусь в обморок. Хотелось потерять сознание, чтобы не мучиться от боли. Сбежались прохожие и встали надо мной, пытаясь успокоить. Они видели, что я в агонии, и вызвали скорую, которая тут же приехала.

Меня загрузили в скорую, и я корчился от боли – едва мог слово сказать. «Я дам вам газовоздушную трубку», – сказал врач скорой помощи, заметив, что мне некомфортно, и передал трубку и маску. Я поднес ее к лицу и жадно вдохнул.

ВУУУХ! Четыре года я уже не пил, и после первого же вдоха анестетика меня конкретно накрыло. Это был кайф! «Боже, как же мне этого не хватало! – подумал я. – Когда приду в себя, снова начну бухать и нюхать… А может, чего и потяжелее попробую…»

Врач аккуратно снял с меня куртку. Я посмотрел на локоть и охренел, видя, как кость выпирает через кожу. Но меня так накрыло, что было плевать. Мы приехали в больницу, меня положили на койку, пришел врач и осмотрел меня.

Сделал укол, сел на кровать и начал болтать со мной. Я наслаждался приятным разговором… И вдруг он без предупреждения схватил меня за руку и резко дернул. Было ощущение, что он пытался ее оторвать, но вместо этого вправил мне локоть. Это было мастерски.

На следующий день мы с Джошем прилетели в Финикс, на руке был легкий гипс. Несколько недель она болела, и дома надо было надевать гипс на всю руку. И вот – пытался изменить Джошу, хотел, чтобы мне кто-нибудь быстренько передернул! Как сказал однажды Леннон, меня настигла мгновенная карма.

В Америке нас ждали очень плохие новости. Painkiller был готов, лежал на полке и собирался выстрелить… Но вдруг альбом, которым мы так гордились и который нам не терпелось выпустить, был отложен. Последующий тур в его поддержку тоже был отложен. На самом деле вся наша карьера в одночасье приостановилась.

То, что казалось настолько нелепым и курьезным и вряд ли могло произойти… Произошло.

Judas Priest вызвали в суд.

17. А судьи кто?

Джеймс Вэнс и Реймон Белнап – два паренька из городка Спаркс, штат Невада. Вэнсу было двадцать, Белнапу – всего восемнадцать. Весь день 23 декабря 1985 года они провели в комнате Белнапа, пили, курили и слушали наш альбом Stained Class, после чего заключили пакт о самоубийстве.

Они взяли на детскую площадку обрез и попытались себя убить Белнап выстрелил себе в голову и моментально скончался. Вэнс смог отстрелить себе только нижнюю часть лица и выжил, безобразно себя покалечив.

История чудовищная – но то, что было дальше, вообще не укладывается в голове Вэнс написал родителям Белнапа, утверждая, что их заставила покончить с собой наша музыка: «Я считаю, что алкоголь и тяжелая металлическая музыка вроде Judas Priest ввели нас в своего рода транс». После чего Вэнс и его семья решили… подать на нас в суд.

Вэнс умер от передозировки метадоном, но родители парня были решительно настроены довести дело до суда. Изначально их сторона утверждала, что песня «Heroes End» («Умри как герой») побуждает к самоубийству, пока Джейн Эндрюс не отправила им текст, указав на то, что в песне говорится ровно наоборот: «Почему героем можно стать лишь после смерти?» Тогда семья решила действовать иначе.

Их адвокаты наняли звукооператоров, которые утверждали, что нашли на альбоме Stained Class «замаскированные послания». Они сообщили, что в нашей музыке содержится подсознательный посыл, призывающий любого, кто его слышит, покончить жизнь самоубийством.

Речь шла о перепетой нами песни Spooky Tooth «Better by You, Better than Me». Так называемые эксперты-фоноскописты выявили семь отдельных примеров, где во время припева я с хрипотцой говорю: «Сделай это!», что расценивалось как явный призыв к самоубийству!

Но и это еще не все. Возникли серьезные проблемы, так как нас обвинили в сокрытии на других треках с альбома так называемых «воспроизведенных задом наперед» посылов. Когда песни проиграли задом наперед, видимо, кому-то послышалось: «Попробуй суицид», «Воспой мне нечистую силу»[98] и «На хер Бога и всех вас». И это еще далеко не все.

Мы ушам не могли поверить, когда услышали, в чем нас обвиняют. Что за чушь собачья? Все настолько раздуто и преувеличено, что мы были сбиты с толку: за каким хреном нам это делать? Неужели кто-то мог воспринимать этот бред всерьез?

Ну, оказалось, что мог… и воспринимал. 16 июля 1990 года группу вызвали в суд округа Уошо в Рено. Семья Вэнса подала на нас и наш лейбл, CBS, иск в размере 6 миллионов долларов. Семью Белнапа устроила бы и сумма 1,6 миллиона.

Перед судебным слушанием мы сняли кооперативный дом на приличном расстоянии от Рено и засели там со своими адвокатами. Проводили с ними часы… дни… недели. Они хотели знать о Priest и Stained Class абсолютно все, чтобы на суде быть готовыми к любым нападкам и обвинениям в наш адрес.

Мы их во всем слушались, но отказывались верить в происходящее. Мы ни в коем случае не хотели приуменьшить значимость смерти двух подростков, которые столь внезапно закончили свое существование, но… Это был полнейший идиотизм.

В Британии ответчикам запрещается обсуждать свои судебные дела на публике перед судом… Но это была не Британия. Это была Америка, где все по-другому. В преддверии судебного слушания наша команда договорилась о том, чтобы мы появились в СМИ и озвучили свою точку зрения.

Я дал интервью на радио Говарду Стерну, хотя не был уверен, что это хорошая идея, поскольку Гордон – скандальный ведущий и любит шокировать. А поможет ли это нашему делу? Адвокаты убедили меня, что поможет, и все прошло хорошо. Говард считал, что все происходящее – бред сивой кобылы, и во время эфира разнес их в пух и прах.

Однако участие в ток-шоу Херальдо Риверы оказалось не таким успешным. Мы заранее узнали, что это засада: там должны были присутствовать родители обоих парней. И мы отказались. Ривера, республиканец, любящий всюду приплетать «сатанинское оскорбление», поставил в студии пустые стулья и назвал нас «ссыклом».

Казалось, будто мы участвуем в дурацком цирковом представлении, а само слушание только усилило это ощущение. Пока в первый день мы нервно поднимались по ступеням здания суда под щелчки камер и болтовню журналистов, местные металхэды, решив нас поддержать, скандировали: «Priest! Priest! Priest!» Они собирались у здания суда каждый день, и иногда мы успевали дать пару автографов и сфоткаться.

Как только мы попали внутрь, я увидел родителей Вэнса и Белнапа. Именно они заварили всю эту кашу, однако я не чувствовал ни капли гнева в их адрес. Их ввели в заблуждение, но они потеряли своих молодых сыновей. Их жизнь превратилась в ад. Мне очень хотелось просто подойти и обнять их.

Но вот по отношению к их адвокатам никакого сочувствия я не испытывал. Как только началось слушание, стало очевидно, что там, где британский суд трезво стремится докопаться до истины, американские судебные заседания, по сути, ничем не отличаются от шоу-бизнеса. И это стало понятно во время вступительного слова их ведущего адвоката.

«Ваша честь, дело в том, что эти бедные родители умоляют лишь о мести! – сказал он судье. – Они пришли сюда защищать свою веру! Они не хотят лететь на грустных крыльях судьбы…»[99]

Сидя в удобных костюмах с галстуками, мы с Гленном, Кеном и Яном уставились друг на друга, ошарашенные этим словесным поносом. Он прикалывается? Это что, шутка такая?

Суда присяжных не было. Дело слушал только судья – средних лет консервативный мормон по имени Джерри Карр Уайтхэд. Весь судебный процесс он сидел с невозмутимым лицом.

Судья Уайтхэд ошарашил нас еще до того, как завели дело. Иск по поводу песни Оззи «Suicide Solution» был отклонен, поскольку текст попадал под Первую поправку, гарантирующую свободу слова. Вот и мы надеялись на тот же исход.

Не свезло Судья вынес досудебное постановление, что, раз нас обвиняют в наличии «скрытого посыла» в песнях, в таком случае действие поправки не распространяется и судебный процесс продолжится. Наше дело осложнилось вдвойне… Из-за того, чего мы даже не совершали. Прекрасно.

Когда начался суд, адвокаты родителей привели целую гвардию «аудиоэкспертов», которые клялись, что в песнях альбома Stained Class они распознали пагубные злодеяния. Они включали кусочки наших треков задом наперед, по-видимому, для того, чтобы продемонстрировать скрытые в них зловещие послания.

Это была какая-то белиберда. То, что им послышалось во фразе «Воспой мне нечистую силу», больше напоминало «вапо ме читу сиу!». «White Hot, Red Heat» задом наперед уж точно никак не похожа на фразу: «На хер Бога и всех вас!», но, как написал журналист Village Voice, «будто скандирует зловещий дельфин».

Однако у адвоката родителей была совершенно другая линия защиты. Когда включили «Better by You, Better than Me», можно было лишь разобрать короткий, отрывистый гортанный хрип после главной строчки припева. Но, по словам защитника, если напрячься и прислушаться, оказывается, можно было услышать призыв: «Сделай это!»

Адвокаты истца крутили этот кусок до посинения. А я внимательно смотрел на судью Уайтхэда и в кои-то веки увидел вспышку одобрения на его каменном лице. «Твою мать! – подумал я. – Он им верит!» И даже если там что-то и было – а что значит «Сделай это»? Постриги газон? Выпей чашку чая? С чего они взяли, что это значит: «Убей себя»?! Это же немыслимый бред.

На протяжении всего слушания их юристы играли на публику, причем актеры из них были хреновые. Их главный адвокат объяснил судье, что, несмотря на то что мы были одеты соответствующим образом, на самом деле мы так не одеваемся.

«На сцене они выступают в коже, цепях и наручниках и размахивают хлыстами!» – сказал он, как будто это доказывало наши сатанинские намерения. И когда озадаченный судья внимательно посмотрел на нас, сердце мое еще раз екнуло. Что невозмутимое консервативное правосудие США может знать о металлических группах и том, как они одеваются?

Женщина-адвокат назвала всю нашу карьеру массовым гипнозом. «Они мастерски создают иллюзию и образы, – зловеще сказала она. – Они на этом миллионы зарабатывают; показывают все не так, как есть на самом деле».

Охренеть! НЕПЛОХО нас сейчас разложили!

В отличие от надуманных домыслов и предположений адвокатов истца, наша версия защиты звучала как нечто адекватное. Даже наши звукоинженеры указали на то, что так называемые призывы «Сделай это!» были не более чем аудиодефектами.

Это было сочетание случайных звуков, записанных на 24-канальный магнитофон, состоявшее из трех элементов: моего дыхания во время пения; необычного гитарного звучания и барабанного удара. Это был звуковой дефект; чистое совпадение. Ну, для меня-то это было чертовски очевидно – но поверит ли судья?

Наши адвокаты должным образом сосредоточились на происхождении двух этих бедолаг, покончивших жизнь самоубийством. В семьях обоих мальчиков присутствовали и издевательства, и домашнее насилие, и оба вылетели из старшей школы. Пили и употребляли наркотики и даже привлекались к уголовной ответственности.

Пока наш юрист рассказывал хронику их «печальной и несчастной жизни», меня посетила ужасная мысль: эти неблагополучные мальчишки влачили жалкое существование, а их любимая группа Judas Priest, возможно, значила для них невероятно много. И от этого трагедия показалась мне еще более ужасной.

А это действительно была трагедия, и я искренне им сочувствовал, как и родителям, но нашей вины в этом не было. Если мыслить логически, наше слушание казалось мне очевидным и простым… Но я понятия не имел, чем все закончится. Казалось, ситуация крайне непредсказуемая.

Родители мальчиков были опустошены, их юристы хитрили и юлили и четко излагали свои мысли, а каменное лицо судьи Уайтхэда было совершенно беспристрастным. Было ощущение, что мы боремся не только за жизнь своей группы, но и за весь хеви-метал – за музыку.

Если бы мы проиграли, последствия были бы колоссальными. И я был настроен пессимистично. Каждый день, когда мы выходили из здания суда, CNN и операторы других новостных каналов и репортеры освещали эти события. Призывали мы своих фанатов покончить собой? Помещали ли в альбомы подсознательный посыл?

«Если бы мы собирались поместить в свои альбомы подсознательный посыл, – вздохнул я, разговаривая с одним из журналистов, – мы бы не стали говорить: "Убей себя!". Мы бы сказали: "Покупай больше пластинок"». Такой черный юмор помогал не лишиться рассудка.

Мы знали, что одному из участников Priest необходимо будет дать показания, и на встрече с нашими адвокатами мы решили, что это буду я. У меня с этим не было проблем. Я же певец, автор текстов, умею вертеть словами. К тому же мне хотелось встать, рассказать правду и положить всему этому конец.

Наконец меня позвали на кафедру допроса. Идя по залу, я услышал воодушевленный комментарий, звучавший чуть громче, чем задумывалось. Гленн с акцентом брумми сказал:

«Давай! Вздерни их, Роб!»

Я был уверен в своих показаниях, однако знал, что придется ответить на каверзные вопросы. Адвокат семей вызвал молодую ассистентку, которая пыталась доказать, что сам по себе хеви-метал – это оскорбительная и деструктивная музыка для впечатлительных молодых людей. Я полностью опроверг ее аргумент.

Priest несет лишь положительный посыл, объяснил я. Если в наших песнях есть борьба добра и зла, добро всегда побеждает. А если и есть мрачный посыл, мы превращаем его во что-то яркое. Это была правда… И всегда так было. Наш юрист попросил меня исполнить припев «Better by You, Better than Me», чтобы продемонстрировать свой стиль пения и выдыхание воздуха, которое могли по ошибке принять за фразу «Сделай это!». Я спел прямо там, на кафедре для дачи показаний, точно так же, как пою в студии. Это был драматичный и, думаю, убедительный момент.

А еще у меня был припрятан козырь. Все утро я торчал в местной звукозаписывающей студии и слушал задом наперед другие треки с альбома Stained Class, стараясь найти бредовые абракадабры, которые называли «подсознательным посылом». Я раскопал золотую жилу.

На кассетном магнитофоне, который я принес в суд, я включил задом наперед песню «Invader». И в тексте есть строчка: «Они не лишат нас любви».

«Я думаю, ваша честь, – сказал я, обращаясь к судье Уайтхэду, – вы увидите, если послушать это задом наперед, можно услышать: "Сатри, ма, у мя стул сломался!"». Я включил, и зазвучала эта нелепая фраза, гораздо четче, чем все, что до этого якобы слышал суд.

Но на этом я не остановился. Затем я вежливо указал на то, что в песне «Exciter», прокрученной задом наперед, можно услышать еще более бессмысленную фразу: «Я – я – я попросил ее мятный леденец! Я – я – я попросил мне его купить!» Я включил, и были отчетливо слышны эти слова. В зале даже раздался смех.

«Включите любые песни задом наперед, будь то Judas Priest или Фрэнк Синатра, и услышите этот посыл, – сказал я судье. – Просто так слышит человек». Я смотрел на него, и складывалось впечатление, что я наконец-то до него достучался. Искренне на это надеялся.

На этом слушание закончилось. Нам оставалось лишь ждать совещания суда и письменного вердикта. И когда мы в последний раз выходили из здания суда, один из наших фэнов, которого я видел почти каждый день, подбежал ко мне.

Он вручил мне огромный национальный флаг США, полностью исписанный приятными пожеланиями от многих фанатов, собравшихся перед зданием суда. «Нам очень жаль, что наша страна с вами так обошлась!» – сказал он. Это было невероятно мило. У меня до сих пор хранится этот флаг дома в Финиксе.

И когда суд закончился, я не хотел зависать в Рено и ждать вердикта судьи. Я исчез в Пуэрта-Вальярта в Мексике, где провел несколько дней на чудесной вилле с бассейном – плавал с местным атлетом, которого подцепил в городе. Ну, мне было одиноко!

Когда мне с вердиктом позвонила Джейн Эндрюс, я был в Мексике. Судья Уайтхэд принял решение в нашу пользу. Он сказал, что в припеве песни «Better by You, Better than Me» слышит фразу, похожую на «Сделай это!», но это лишь «случайное сочетание звуков».

Неужели! Да быть того не может!

Судья также «не нашел доказательства» «замаскированных посланий». Он оштрафовал наш лейбл, CBS, на 40 000 долларов за то, они сразу же не предоставили суду наши мастер-ленты[100], но все обвинения с Judas Priest были сняты.

Однако решение суда меня не удовлетворило. Да я и сейчас недоволен. Получается, адвокаты истца просто не смогли адекватно доказать свои обвинения. Это не та поддержка и защита, которая нам была нужна и которой мы заслуживали.

Я хотел, чтобы судья сказал: «Judas Priest абсолютно не виновны в том, что эти два бедняги покончили с жизнью. Обвинения совершенно ложные. Сто процентов!» Но он так не сказал, и меня это огорчило.

Несмотря на сладкоречивое высказывание судьи, я выдохнул, радуясь, что наша взяла. Стало гораздо слаще и приятнее, когда Painkiller наконец вышел и получил невероятную поддержку.

Рукоблуды вывихнули себе запястья. Мы получили одни из лучших рецензий за всю карьеру. Похоже, критики поняли наш посыл – сделать самый тяжелый и настоящий металлический альбом, – и нам это удалось.

Мы с Джошем на пару дней смотались в Финикс, а затем настало время снова ехать на гастроли. Тур в поддержку Painkiller начался в октябре концертами в Канаде, и мы на десять дней поехали репетировать в ледяном спортивном комплексе возле озера Плэсид.

Там на меня снизошло озарение. Возвращалась мода на роликовые коньки, и я поехал в ближайший городок и тоже прикупил себе. И вскоре рассекал по сцене и пел, пока мы решали с оформлением и сет-листом.

«Парни, а разве не прикольно будет, если я во время концерта буду на роликах? – предложил я. – Еще и весь в коже?»

Некоторые мои идеи ребята одобряли – но на этот раз единогласно отреагировали: «Нет, будет НИ РАЗУ не прикольно кататься на роликах в туре, Роб!» Поэтому вот так. В туре я на роликах не катался.

Репетиции прошли хорошо, и однажды вечером я отдыхал в номере, смотрел MuchMusic, канадский эквивалент MTV. Парень по имени Даймбэг Даррел рассказывал о своей группе Pantera. Я никогда этих ребят не слышал, но Даймбэг сидел в футболке British Steel, поэтому мне стало любопытно.

Он говорил о Priest много приятного, а затем поставили клип на песню Pantera «Cowboys from Hell». Ни хера себе! Феноменально! Я знал одного парня с телеканала – оказалось, студия находится недалеко от отеля, поэтому я позвонил ему и попросил сказать Даймбэгу немного задержаться.

Я пошел до студии пешком. Даймбэг оказался милым парнем – буквально через несколько минут мне показалось, что мы знакомы целую вечность. Тем вечером Pantera выступали в Торонто. Я сходил на их концерт, и мне напрочь сорвало крышу. Вот это группа! А еще круче, что они добродушные и веселые техасцы.

Это был хеви-метал, и звучал он брутально, оригинально и свежо. На следующий день я рассказал о Pantera остальным ребятам. «Давайте возьмем их с собой в Европу!» – предложил я. Никто не стал придираться. По рукам! Отлично!

Тур в поддержку Painkiller должен был стать одним из самых успешных в истории Priest. Как и альбом, он установил очень высокую планку. После того как пришлось отложить тур из-за судебных разбирательств, фанаты страстно желали нас видеть, а новые песни звучали живьем мощно и свирепо.

В туре мы выплеснули весь негатив и недовольство после суда в Рено. Исполняя Painkiller невероятно мощным фальцетом на фоне пулеметных барабанов Скотта, я чувствовал, как очищается душа:

Быстрее пули, ужасающе кричит

Он полон ненависти и злобы, получеловек-полумашина

Пока мы были в Канаде, Джим Сильвия устроил мне небольшой приятный сюрприз. Я стал настоящим ценителем массажа перед концертами, и Джим сказал, что в качестве позднего подарка на день рождения нашел для меня в Виннипеге местного паренька. И в гримерку вошел… обалденный бодибилдер.

Ну, привет!

Пока паренек делал мне восхитительный массаж, мы болтали. Он рассказал, что подрабатывает в мужском стриптизе и вечером выступает – через час после концерта Priest. Хотел ли я пойти и посмотреть?

Мне, безусловно, поступали и более непристойные предложения!

Я сошел со сцены, и мы с Джимом Сильвией рванули в мужской стриптиз-клуб. Среди пришедших мы были единственными мужиками Несколько женщин оказались фанатками Priest и привлекали ко мне внимание. Пока не вышли стриптизеры, и в этот момент я уже сам себя не помнил.

«Сорви их! Покажи-ка своего петушка! Эй, иди сюда, здоровяк!»

Творился настоящий дурдом. Я не видел, чтобы тихие вежливые женщины так быстро превращались в диких самок, с тех пор… Ну, с тех пор, как мама устроила в Уолсолле настоящий реслинг. Но опять же, это было потрясающее стриптиз-шоу, и должен признать, я возбудился не меньше девушек. А может быть, даже больше.

Когда шоу закончилось и я активно пытался себя остудить, чтобы успокоиться, ко мне подошел мой массажист.

– Какие планы, Роб? – спросил он.

– О, вернусь, наверное, в отель, – ответил я.

– Замечательно! Мы пойдем с тобой! Для тебя у нас сегодня акция!

Я понятия не имел, о чем он говорит, но не терпелось выяснить. Массажист и второй накачанный стриптизер пришли со мной в номер, поставили на стол магнитофон и врубили на всю комнату хаус.

«Ложись на кровать», – приказали они мне.

Эм, хорошо…

Это был настоящий рай. Роскошные накачанные стриптизеры исполнили эротический стриптиз – для меня одного. Они лапали друг друга, и когда я уже сам втянулся, залезли на кровать, и начали ласкать меня и тереться. А потом…

На этом все. Обошлось без счастливого конца. Ну, возможно, оно и к лучшему. У меня ведь в Финиксе был парень (как бы)[101]…

В Штатах мы отыграли замечательно, это был настоящий успех. Игра Скотта на барабанах вывела нас на новый уровень и, безусловно, помогла продемонстрировать всю мощь и свирепость альбома Painkiller. Но без комедийных моментов, разумеется, не обошлось.

Последние годы волосы начали редеть (трагическая потеря для металхэда!), и где-то в период Painkiller я наконец решился и побрился наголо. Для татуировок пока еще не созрел и не забивался… Но сделал скромный первый шаг.

Одним ранним вечером где-то на Среднем Западе я больше часа стоял в гримерке перед зеркалом и рисовал маркером сбоку на голове «JP». Получилось настоящее произведение искусства. Выглядело потрясающе.

Джим Сильвия зашел сказать, что через десять минут выходим на сцену.

– Как тебе? – спросил я.

Джим посмотрел на меня. «Выглядит здорово… в отражении».

Что? Бля! Как идиот, я нарисовал его так, что «JP» видно только в отражении А на башке получилось.

Твою мать!

«И что мне теперь делать?» – спросил я Джима, когда мы уже стояли сбоку сцены.

Он пожал плечами «Просто тряси башкой! Никто не заметит!» Так я и сделал. Потом дня три стирал эту чертову мазню с башки, после чего начал ходить в тату-салоны, решил доверить это профессионалам.

После одного из концертов я листал журнал и увидел на странице знакомств объявление:

МОЛОДОЙ ГЕЙ-МОРПЕХ ИЩЕТ ПАРТНЕРА

Ну, я не был ни морпехом, ни молодым, но такую возможность упустить не мог! На блокноте в отеле я небрежно написал письмо, отправил почтой и забыл. До поры до времени.

Тур в поддержку Painkiller длился до Рождества, а в начале 1991-го в нашей гастрольной карьере произошло еще одно знаковое событие: мы впервые поехали в Южную Америку.

Фестиваль Rock in Rio был большим событием. Он проходил больше десяти дней на футбольном стадионе «Маракана» перед ежедневной толпой в 80 000 человек. Состав участников был таким же случайным, как и в Top of the Pops. Принс, INXS и Сантана, а еще A-Ha, Джордж Майкл и New Kids on the Block.

Мы впервые испытали, что такое горячие южноамериканские фанаты. Хотелось прогуляться по экзотическому Рио-де-Жанейро, но мы не могли из отеля даже шагу ступить, не наткнувшись на армию оголтелых металхэдов, наседавших на нас: «Пожалуйста, подпишите! Пожалуйста, фото!» Джим Сильвия неплохо с них бабла срубил.

В день хеви-метала мы были вторыми хедлайнерами после Guns N' Roses, которые тогда были крупнейшей группой в мире. Мне нравилась их музыка и харизма и подача Эксла Роуза. Я считал их металлической версией Rolling Stones. Но также слышал, что Эксл… сложный человек.

Это подтвердилось в день концерта, когда от Guns N' Roses мы узнали, что я не могу выезжать на сцену на мотоцикле во время песни «Hell Bent for Leather». Как мне сказали, Эксл этого не хочет. Снова было как в Дублине… Но я повел себя точно так же, как и тогда… «Ну что ж – тогда мы не будем выходить на сцену», – сказал я.

Ребята пытались меня уговорить: «Ой, да ладно Роб, мы такой путь проделали!» – но я был непреклонен. Ни хрена! Байк – часть нашего шоу. Фанаты ждут этого. И это дело принципа – какая, блядь, ему разница, на чем мы выезжаем на сцену?

Начались разногласия, и встревоженные организаторы бегали между нашими с «Ганзами» гримерками, пока наконец не материализовалось доверенное лицо с посланием от Великого.

«Эксл хочет, чтобы ты знал, к мотоциклу он никакого отношения не имеет, – утверждал он. – Он не говорил, что нельзя использовать байк. Дерзай!»

Был ли это назойливый зазнавшийся гастрольный менеджер или Эксл уступил, а теперь пытался не ударить лицом в грязь? Кто знал? Да и кому до этого было дело? Меня интересовало лишь, что я выезжаю на сцену на байке. А мнение Эксла – до лампочки.

Наше выступление транслировали по всей Южной Америке, и, как и во время концерта с Zep в Окленде, фестивале в США и Live Aid, адреналин зашкаливал – мы играли перед такой огромной толпой, что не было видно ни конца ни края. Мы знали, что нужно использовать всевозможные средства, поэтому дали жару.

Когда мы доехали до Европы, компанию нам составили ребята из Pantera. Они еще ни разу не выезжали за пределы Америки, но вели себя абсолютно бесстрашно. Не так просто выступать на разогреве у Priest. Наши фэны знают, что им нравится, и бывают весьма жесткими.

Парни из Pantera выходили и сносили крышу. Как мы на разогреве у KISS. Наши фанаты ничего подобного еще не слышали, поэтому первая песня исполнялась в гробовой тишине, но к концу выступления Pantera уже была своей. Потрясающее зрелище.

На некоторые европейские концерты я брал с собой Джоша. Ему нравилось находиться с нами в дороге, было приятно его видеть, и постепенно и спокойно прогрессировали наши легкие, лишенные драмы отношения. Поразительно, в скольких странах можно посмотреть «Веселую компанию».

Концерты в Европе прошли круто, но я начинал терять силы. Причиной тому были трения внутри группы. Гленн и Кен, наша неразлучная гитарная парочка, грызлись, как старая супружеская чета, и ближе к концу тура становилось только хуже. По ним можно было часы сверять.

Всегда было одно и то же. Кен ныл и высказывал недовольство, а Гленн острил и тут же забывал. Он забывал, а Кен – нет. И несколько дней переваривал. Было занятно… Но я видел этот фильм слишком много раз. Мне наскучило.

После этой ситуации мне еще больше захотелось отстраниться от группы и временно заняться сольным проектом, лишь бы не видеть этих перепалок. Так ведь многие артисты делают. Занялся бы своим творчеством, отдохнул от группы, а потом вернулся бы в Priest, когда этого потребовал бы календарь.

«Весной тур закончится, – подумал я. – Займусь своими делами, избавлюсь от негатива и буду готов к работе, когда в следующем году Priest начнут записывать новый альбом. Я докажу, что мне это по силам, и нам всем будет полезно».

И было ужасно досадно, что после этого тура Priest… сразу же снова поехали на гастроли.

Пока мы гастролировали в поддержку Painkiller, на Ближнем Востоке началась война в Персидском заливе. Иракские войска вторглись в Кувейт, а британские, американские и коалиционные силы организовали операцию «Буря в пустыне», чтобы вывести войска и сохранить мировые поставки нефти.

Во время тура мои друзья-армейцы и фанаты Priest отправляли нам видео, как живут в бараках, готовясь к военным действиям. Они настраивались перед боем, врубая на всю мощь Painkiller.

Я чувствовал это инстинктивно. Парни, как и их товарищи, шли на бой, зная, что могут умереть или получить увечья. Это был ужасный момент в их жизни… И вдохновение они черпали в нашей музыке. Хеви-метал – лучшая мотивация!

В честь победы американских войск нас вместе с различными артистами попросили отыграть в туре Operation Rock & Roll («Операция "Рок-н-ролл"»). Летом надо было откатать шесть недель в Штатах в составе Alice Cooper, Motörhead, Dangerous Toys и Metal Church.

Ехать? Было нелегкое решение. Как ни странно, мы ни разу не сели и не обсудили политический аспект: а на что мы подписываемся? Сейчас кажется странным, что об этом не говорили.

Гораздо больше напрягало, что время выбрано не самое лучшее. Мы ведь только откатали масштабный тур. И отдых требовался не мне одному. Мы задавались вопросом: а хотят ли фанаты приходить и видеть те же концерты?

Priest никогда не повторялись. Мы ехали в тур, когда у нас была новая музыка и новое сценическое шоу. На этот раз не было ни того, ни другого. Меня это беспокоило, и я знаю, что и Кен особого желания не испытывал. Однако мы согласились.

Я полетел в Финикс, чтобы увидеться с Джошем. У него были для меня новости. Как и многие парни из маленьких городов, он скучал по семье с тех пор, как съехал. Они вместе с братом, Тедом, были особенно близки, и Тед с невестой перебрались в Финикс.

Отлично! Я обрадовался, что Джош будет чаще видеться с Тедом, и решил, что вместе им будет веселее, пока я на гастролях Джош стал ходить к Теду в гости и иногда оставаться. А утром возвращался и потирал поясницу, жалуясь на ноющую боль.

«Теду еще мебель не привезли, поэтому приходится спать на кушетке, – жаловался он. – Жаль, нет свободной кровати!»

Проблемы я в этом не видел, поэтому мы с Джошем отправились за покупками в Финикс. Я купил ему кровать и договорился, чтобы ее доставили прямо домой к Теду. Когда я собирался на очередные гастроли, где мне хотелось быть меньше всего, Джош поехал со мной.

Тур «Операция "Рок-н-ролл"» оказался обычным и скучным. После потрясающего Painkiller, где мы были в превосходной форме и хозяевами собственных металлических владений, фестиваль на колесах казался обыденным. Честно говоря, мы вообще пожалели о своем решении.

Я был фанатом Элиса Купера с тех самых пор, как врубал «School's Out», работая в магазине одежды в 1972-м, но Элис был недоволен туром. Он выходил перед нами, а хотел быть хедлайнером. Меня это не парило, и я бы с радостью поменялся, заканчивал бы раньше и залипал в телик в отеле. Промоутеры вечно лезли с предложениями. Хотели все оставить и на уступки не шли – им было важно, чтобы Priest выходили последними. В качестве одолжения Элису ему дали выступить хедлайнером два дня: в родном Детройте и в финальный вечер тура в Торонто.

В коммерческом плане тур удался… Но не более. Если в рамках тура Painkiller мы собирали целые арены, полные безумных маньяков Priest, на многие концерты «рок-н-ролльной операции» оставалось куча непроданных билетов. Смотря на ряды пустых кресел, я еще больше убедился в том, что все это ненужно и жутко удручает.

Последний концерт тура проходил на стадионе CNE в Торонто 19 августа 1991-го, и я чувствовал, что мне срочно требуется отдых. Все не задалось с самого начала.

Мы приехали и увидели, что концерт будет на бейсбольном поле. Сцена располагалась в центре, а фанаты – на самом поле и трибунах. Это было необычно, и мы к такой расстановке не привыкли.

Выступление начиналось с песни «Hell Bent for Leather». Обычно включали вступительную запись, и в конце сцены поднимался гидравлический механизм с платформой. Я заводил мотоцикл, с ревом двигателя выезжал на сцену, и мы играли песню.

Что-то пошло не так. Кто-то облажался. Из гримерки на сцену меня везли в гольф-каре, как вдруг до меня дошло, что уже звучит вступительная запись. Твою мать! Я же должен быть на мотоцикле!

– Поторопись, приятель! – сказал я спокойному канадскому водителю. Казалось, он никуда не спешит.

– Э, чувак! Это же гольф-кар, – сказал он. – Быстрее он не может!

– А ты сделай, чтобы мог!

К тому времени, как мы доползли до моего байка, я уже должен был быть на сцене – она, как всегда, была передо мной в густом дыму. Я запрыгнул на «Харлей», дал по газам и с ревом рванул с места на большой скорости.

Я не знал, что техникам сказали, что нас еще нет на месте, и они только начали поднимать верхний ярус сцены. Из-за дыма я ничего не видел. Выехал на скорости на платформу, в туман, и…

ХРЯСЬ! Шмякнулся переносицей о твердый металлический каркас сцены, которая только-только поднималась. Я почувствовал, как ХРУСТНУЛА шея! Будто меня ударили кувалдой. Я свалился с байка, рухнул на сцену… и отключился.

В ПОЛНЕЙШЕМ ОТРУБЕ!

Минуту спустя пришел в себя и не понял, где я. Я лежал на чем-то твердом… В облаке дыма… И было невероятно громко… Я умирал от боли… И кто-то… меня пинал? Я поднял глаза и увидел, как вокруг носится Гленн и играет на гитаре. Он меня не увидел и снова врезал ногой по ребрам.

ААУ!

Гленн посмотрел вниз. «Роб? Это ты? Ты че делаешь? Ануфставай!»

Встать я не мог. Мучился от боли. Ко мне подбежали техники, унесли со сцены… и заклеили пластырем нос. А тем временем группа рубила «Hell Bent for Leather» без вокала. Фанаты понятия не имели, что происходит. Как и я.

У меня было помутнение рассудка и адски болела шея. И что я сделал? Что бы сделал любой адекватный рок-певец – рухнул бы в койку скорой помощи да поехал в местную больницу. Но уолсоллские парни так не поступают.

Когда видишь, как работяги вкалывают и варят чугун на местном заводе, так просто не сдаешься.

Если надо выполнять работу – вперед и с песней!

Я с трудом выполз на сцену и отыграл концерт. Одному богу известно как. Я думал, что нос и шея просто отвалятся. Это была настоящая агония. В любой момент я мог разрыдаться от адской боли. Черт, это было жестко.

Каким-то образом я совладал с эмоциями и дошел до гримерки. Джим Сильвия набрал 911, и они с Джошем сидели и подбадривали меня, пока мы ждали скорую помощь. И затем с другой стороны комнаты раздался шум. Ужасный, очень высокий скулящий голос. Сминя! Сминя! Сминя давольна!

Это был резкий ворчливый голос раздраженного парня из Черной страны. И он был вне себя от гнева.

Гленн с Кеном опять сцепились! Кто знает, из-за чего? Кому до этого есть дело? Но у Гленна обычно на лице была блаженная улыбка, как будто все эти склоки ниже его достоинства. А что до Кена…

Кен был настолько разъярен, что с голым торсом запрыгнул на журнальный столик – по телу все еще стекал пот после выступления. Лицо было красным от ярости, и он ревел белугой. Парень взбесился не на шутку и перешел на свой диалект.

«Сминя! Сминя, блять, давольна!!!»

Твою же мать! Прямо сейчас, в этот момент… Мне. Все. Осточертело.

Прибыли медики. Надели на меня шейный корсет. Я не мог пошевелиться. Джим поехал со мной в скорой, и пока мы ехали по дорогам Торонто, я мучился от боли и говорил себе:

«С меня довольно. Довольно ссор и грызни. Довольно гастролей. ДОВОЛЬНО ГРУППЫ. Мне нужно немного отдохнуть и заняться своим проектом. Сейчас же!»

В больнице мне сделали рентген и сказали, что я сломал нос и серьезно потянул спину. Следующие несколько месяцев пришлось ходить в шейном корсете. Я прилетел с Джошем в Финикс, разбитый, жалкий и в тяжелом шейном корсете, и мне стало себя жаль.

Джош сказал, что собирается на пару дней к брату, и исчез. Позвонил через пару дней.

– Привет, Роб!

– Привет! Как дела? Когда возвращаешься?

– Не думаю, что вернусь.

– Что?

– Думаю, останусь у Теда. Мне его не хватает, и мне здесь хорошо. Но было круто, спасибо за все! Пока!

И на этом все. С Джошем покончено. Хоть кровать ему купил.

Такой взрывной страсти, как с Брэдом, у нас не было, но мне было больно и не хватало Джоша. Несмотря на все мои похождения налево, я искренне считал, что нам с Джошем хорошо. Очевидно, ошибался.

Снова я был одинок, и меня накрыло. Полагаю, трезвость помогла справиться с расставанием, но я чувствовал себя… истощенным. Меня больше не было. Напряжение накапливалось. Я чувствовал себя скорлупой; абсолютно пустым человеком.

Мне исполнялось сорок, сложный возраст, и я был далеко не в самом праздничном состоянии. Слишком много всякого дерьма произошло. Судебный процесс, инцидент с байком, трения в группе, еще и Джош вдруг меня слил… И справиться с этим было сложно.

У меня не было шансов!

Я закрылся. Замкнулся в себе, влачил пустое унылое существование. Было ощущение, что я ничего не чувствую и на все плевать. Несколько недель я слонялся по дому в одиночестве. Ни разу не вышел и практически ничего не ел.

Я вспомнил маму после рождения Найджела, она впала в глубокую депрессию и ни с кем не разговаривала, пока не стала принимать транквилизаторы. Тогда я не понимал, каково ей. Теперь же понял.

Также я позволил себе признать то, что долгое время игнорировал и несколько месяцев отказывался признавать: Джош был натуралом. Все это время. Я думаю, он был сражен наповал, находясь с любимой рок-звездой, и поначалу ему нравилось со мной жить… Но потом все осточертело.

Да, Джош был натуралом. Как и Брэд. И Дэвид.

Почему же я продолжал оступаться и гонялся за натуралами? Что же со мной, черт возьми, было не так?

Существует теория, что некоторые геи неосознанно ищут себе натурала. Им годами вдалбливают, что они ничтожны, бракованный товар, и на подсознательном уровне они верят, что натуралы «лучше» их.

Вот и носятся за ними. Хотя если даже кого и цепляют, шансов удержаться нет. Это разрушающая, бесполезная и до идиотизма мазохистская установка… Но они все равно надеются на чудо. Снова и снова.

Блядь! НЕУЖЕЛИ я был одним из тех ребят? НЕУЖЕЛИ ЭТО ТАК?

Мне стукнуло сорок лет… Сорок! – посмотрел на себя со стороны и ужаснулся. Но я понятия не имел, как исправить ситуацию. Я понимал, что сексуальная ориентация загнала меня в угол – сам виноват, – с тех самых пор, как еще в школе понял, что гей.

Полжизни прошло, а я гей, гей в хеви-метал-группе, причем никогда и никому не смогу рассказать этот маленький мерзкий секрет. Ситуация безвыходная. Надежды нет.

Поэтому я сидел в одиночестве в Финиксе и занимался самоедством. Дело было дрянь.

18. Язык мой – враг мой!

C Джоном Бакстером я познакомился вскоре после того, как переехал в Финикс. Он был завсегдатаем местных клубов Mason Jar и Rockers и вместе с музыкантами Surgical Steel и другими ребятами любил выпить. Я всегда считал его классным парнем, и мы хорошо ладили.

Мы с Джоном стали общаться, когда он приобрел жилье в Лос-Анджелесе и начал там зависать. Я знал, что нужно передохнуть от этой летаргической жалости к самому себе, которой упивался в Финиксе, поэтому, когда он пригласил приехать к нему и остаться, я согласился.

Оказалось, Джон умеет слушать – я рассказывал ему о недавних муках и страданиях. Он оказал эмоциональную поддержку, и однажды вечером я вдруг рассказал ему о том, что разочарован в Priest и в свободное от группы время хочу заняться сольным проектом. Он меня здорово воодушевил.

«Да, Роб, ты, безусловно, должен это сделать! – сказал он. – Ты мог бы стать большой звездой. Посмотри на Оззи после ухода из Sabbath! Ты мог бы стать таким же успешным и популярным!»

Я очень сомневался, правда ли это, но был в крайне подавленном состоянии, поэтому энтузиазм и поддержка Джона действительно меня взбодрили. Он сказал, что недавно прошел курсы и сдал экзамен по музыкальному менеджменту. И спросил, не хотел бы я взять его в качестве своего менеджера.

По правде говоря, я не настолько этим заморачивался. Сольная карьера должна была в какой-то степени стать новым стартом, поэтому… Конечно, почему бы нет? Давай попробуем!

Ребята из Priest уже дали мне добро заняться сольным творчеством. Однако я считал, что о своих планах должен рассказать еще и Биллу Кёрбешли, и Джейн Эндрюс. Джон согласился и наблюдал, как я настукиваю им факс-сообщение.

Это заняло у меня пять минут. Я тогда об этом не особо думал, но, насколько помню спустя 30 лет, сказано было примерно следующее:

Дорогие Билл и Джейн!

Думаю, мне и ребятам нужно немного друг от друга отдохнуть. Я пока отойду в сторонку и займусь сольным музыкальным проектом. Я уже давно хотел себя в этом попробовать – и мне это НУЖНО. Менеджером проекта будет мой друг Джон Бакстер.

Всего наилучшего, Роб

Вот так. Я ни слова не сказал о том, что ухожу из Priest – потому что уходить не хотел. Мы с Джоном отправили факсом это письмо Биллу с Джейн, а на следующий день я о нем забыл. И пришел ответ Билла.

Он отправил очень агрессивное письмо, сказав, что глупо уходить из группы на пике и у меня не все дома. Разумеется, благословением и пожеланием всего хорошего это вряд ли можно назвать! Я был поражен. С чего он взял, что я ухожу?

Может быть, факс был чересчур двусмысленным и Билл решил, что я ухожу? Наверное, надо позвонить и все объяснить, но меня слишком обидели его слова и был неприятен его враждебный тон, поэтому звонить совсем не хотелось. Опять эта боязнь конфликтных ситуаций!

А тем временем Джон уже организовал пресс-конференцию, чтобы объявить о моем сольном проекте. Именно в тот момент я понял, что у журналистов, а следовательно, и фанатов было два важных ожидания или опасения по поводу этой таинственной пресс-конференции. Сначала они беспокоились, что на пресс-конференции я объявлю о том, что ухожу из Priest.

Они могли расслабиться. В этом вопросе я был абсолютно категоричен. Который уже раз и в прессе, и в сотнях последующих интервью я подчеркивал, что моя пока еще не получившая названия группа будет существовать в дополнение к Priest и уж точно никак не вместо Priest.

«Считаю важным всем вам сказать, что Judas Priest ни в коем случае не распались, – заявил я. – Мы по-прежнему вместе и в прекрасных отношениях. Наступит время, и мы вернемся».

Другие домыслы были гораздо более отвратительными и касались моей личной жизни. До меня дошел слух, что пресс-конференция была устроена для того, чтобы я публично признался в том, что болен СПИДом.

Время для сплетен было выбрано очень плодотворное и опасное. Недавно, буквально за несколько дней до смерти Фредди Меркьюри признался, что ВИЧ-инфицирован, и теперь скандальные таблоиды искали новую медийную жертву. Пустили слухи о том, что это я.

В какой-то степени это не было неожиданностью. Я по-прежнему не признавался в ориентации и в ближайшее время не планировал устроить драматичное признание. В то же самое время невыносимое давление, которое я испытывал, держа своих скелетов в шкафу, ослабло.

Во-первых, я вел трезвый образ жизни. С тех пор как шестью годами ранее бросил пить, больше не испытывал паранойю, что меня раскусят. В собственной шкуре я чувствовал себя счастливее. Меня меньше волновало, как ко мне относятся окружающие: участие в гей-парадах едва ли можно назвать хорошим способом не спалиться!

Также я чувствовал себя более спокойным и расслабленным, потому что временно отстранился от Priest. Еще со времен наших репетиций у «Святого Джо» меня не отпускала паранойя, и я боялся, что моя ориентация станет достоянием общественности и уничтожит группу. Теперь, когда я хоть на некоторое время был сам по себе, полагаю, я стрессовал по этому поводу гораздо меньше.

Недосказанность и косвенные намеки окружали меня долгие годы. Я привык, что в интервью журналисты забрасывали меня каверзными вопросами о моем отношении к геям. Я всегда использовал подход Фредди: «К группе это никакого отношения не имеет». Просто решил, что это не должно никого касаться. И когда об этом зашел разговор на пресс-конференции, я ответил крайне безучастно: «Нет. Нет, СПИДом я не болен. Спасибо, что беспокоитесь Следующий вопрос, пожалуйста!»

В это время произошло очень классное событие – пришло письмо от американского морпеха, на чье объявление я ответил, пока был на гастролях в поддержку Painkiller. Он сказал, зовут его Томас Пенс, и мне он показался интересным.

Томас писал, что вырос в крошечной деревушке на востоке Алабамы с населением три сотни человек, где нет светофоров и один магазин с товарами на все случаи жизни да горстка куклуксклановцев. Местные мальчики после школы отправлялись на военную службу. Девочки, дождавшись своих парней, сразу же выскакивали за них замуж.

Он сказал, в таком месте геям было сложно, и у него никогда не было ни отношений, ни сексуального опыта. Более того, он ни разу не встречал гея! Однако решил разместить крошечное объявление, чтобы, так сказать, помочить ноги в воде, немного потрепав себе нервишки.

Томас объяснил, что только вернулся со службы в Кувейте, открыл почтовый ящик и отправил свое небольшое объявление. Почтовый ящик наполнялся письмами каждый день. Томас не знал, что морские пехотинцы пользуются у геев большим спросом.

Ух ты! А этот парень действительно ДЕВСТВЕННИК!

В письме Томас писал, что 95 процентов писем от тех, кто ему отвечал, начинались со слов: «Я не морпех, НО…», и парень утверждал, что «чертовски горяч» или «сказочно богат». Томас получал письма от тех, кто называл себя голливудскими актерами и миллионерами.

Поэтому весьма оправданно он задал мне вопрос: «Ты говоришь, что поешь в Judas Priest, – это правда?»

Я тут же с предвкушением ему ответил. «Да, – сказал я. – Это действительно так».

Несколько недель мы с Томасом вели активную переписку. Ему было интересно задавать мне кучу вопросов о хеви-метале, Slayer и Оззи. А мне больше было интересно поговорить с ним о… сексе.

Спустя время мы стали созваниваться, и хоть он и считал мои неприличные косвенные намеки (иногда не могу удержаться!) слегка отталкивающими, ладили мы очень хорошо. Но потом вдруг он перестал звонить. Просто куда-то пропал.

Я понятия не имел, куда он испарился. Но мне очень не хватало наших разговоров.

Теперь, когда моя авантюра с сольной карьерой стала достоянием общественности, я погрузился в творческий процесс и стал сочинять песни. Потому что это была моя мощная мотивация: доказать себе и всем остальным, что я – я, я, я! – могу сочинять песни сам. Это меня волновало больше всего.

В группах обязательно нужно идти на компромисс. В Priest я не раз предлагал какую-то идею, но ее браковали. Меня это расстраивало… И в каждой группе это есть. Ну, вот и настал мой шанс взять перерыв, утолить жажду и вернуться в Priest свежим и с новыми силами.

Поскольку я всегда писал песни в тесно сплоченной команде, теперь мне могло быть страшно – но не было. Я, наоборот, почувствовал свободу; больше возможностей. Я писал, писал и писал, словно освободился от оков. Песни рождались очень быстро. Сам играл на гитаре и басу, и получалось на удивление неплохо – барабаны я забил в драм-машину. Все звучало так, как я и задумывал. Рождалось что-то исключительное мое.

Я купил дом в Марина-Дель-Рей[102], что в Лос-Анджелесе. Это было великолепное место, поэтому я стал сочинять там и в Финиксе, где находилось все мое оборудование.

Работал очень усердно. Но и на развлечения времени было полно.

Томас так и не появился. Я предположил, что перегнул с непристойными предложениями в письмах и телефонных разговорах и спугнул его. Жаль, потому что парень вроде классный, – ну и ладно! На нем свет клином не сошелся!

В баре в Мартина-Дель-Рей я разговорился с другим морским пехотинцем – высоким, симпатичным, очень мужественным парнем по имени Хэнк. Он много мне улыбался и пялился и пригласил посетить базу морской пехоты Кэмп-Пендлтон. Я доехал туда так быстро, что легко мог бы участвовать в марафоне.

Отворяй ворота!

Для гея Пендлтон был пещерой чудес. Там было невероятно много потрясающих мужских особей: молодых накачанных парней в превосходной физической форме! Поскольку я терял голову от мужчин в форме, глаза разбегались в поисках жертвы.

Хэнк был женат, но, как и многие моряки, на базе ему было скучно, и он был сексуально неудовлетворен и мутил с другими рядовыми. Вскоре я стал регулярным посетителем этой базы, и мы с Хэнком зависали и валяли дурака.

Учитывая наши обстоятельства и тот факт, что он женат, мы ограничивались обычным перепихоном, но меня это устраивало. Я был свободен от отношений, работа не напрягала, поэтому Хэнк оказался идеальным вариантом.

Но все закончилось очень печально. Хэнк любил гонять по базе на больших мощных мотоциклах и квадроциклах. Как и всем морякам, ему нравилось выпендриваться, и однажды он сел, громко завел рычащий двигатель на мотоцикле и вдруг переключился на первую скорость и перевернулся в воздухе.

Хэнк приземлился на живот, а байк упал на него. БАХ! Рухнул на спину и сломал позвоночник. Это называется «переломная» травма: тут же парализовало обе ноги, и он больше не смог ходить.

Когда он был в инвалидном кресле, мы продолжали общаться и я иногда приезжал к нему просто как друг. Я слышал, когда несколько лет спустя он умер, жена разбирала его личные вещи и наткнулась на мои письма… И поняла, что муж ей изменял.

Я чувствовал себя ужасно виноватым и понял, что столь вольготный и свободный в сексуальном плане способ иногда приводит к печальным последствиям и жертвам. С его женой так и не связался: просто не знаю, что бы я сказал. Бедная женщина.

Но жена другого морпеха на Пендлтоне была абсолютно не против наших потрахушек с ее мужем. Потому что сама с нами спала.

Хэнк познакомил меня с сержантом морской пехоты по имени Стив. Он был таким же красавчиком, как и Хэнк, но обожал «тройнички» – со своей женой Дон. Морякам разрешались семейные визиты, поэтому я приезжал вместе с его женой. Как только дверь в комнату закрывалась, мы часами развлекались. Я уходил оттуда вымотанным, как после тренажерного зала.

Кстати говоря, вот вам мировой эксклюзив! Дон – единственная женщина, с которой у меня был полноценный секс. Она была милой, красивой и с прекрасным телом. Большинство мужчин умереть были готовы, чтобы оказаться с ней в постели, и вот я жарил ее, а муженек нас подбадривал!

Я таки это сделал… Но сердцем понимал, что это не мое. Напомнило петтинг с Марджи на диване у Кена в Блоксвиче: я мог, но не хотел. Стив меня интересовал гораздо больше, и за мои стойкие марафоны с его женушкой награждал минетом и передергивал мне.

Несмотря на то что я регулярно тайком приезжал и уезжал из Пендлтона, база погрязла в большом сексуальном скандале. Мерзкий местный мексиканец Бобби Васкес кадрил сексуальных молоденьких морячков в барах соседнего Оушенсайда[103] и приглашал их домой.

Васкес угощал их пивом и сигаретами и, может быть, давал 20 баксов, включал порнушку и заставлял солдатиков дрочить. Затем снимал на камеру, а потом нарезал на DVD и продавал геям. Парень сколачивал себе целое состояние.

Васкеса поймали, и, я думаю, мое имя там тоже упоминалось, потому что однажды я вместе со Стивом шел на базу и охранник меня остановил.

«Простите, сэр, – сказал он. – Но, боюсь, вам сюда больше нельзя».

На этом все закончилось. Запрет на вход на военную базу США за непристойное поведение! Думаю, это своего рода достижение…

Промышлял я не только в Пендлтоне. Когда был в Финиксе, разъезжал по Папаго-парк возле старого зоопарка в поисках члена. Обычно это были провальные экскурсии, и я, расстроенный, ехал домой[104]. Но сдаваться не собирался.

Понятия не имею, почему стал настолько повернут на сексе, разменяв пятый десяток. Может быть, хотелось взбодриться после долгих и скучных отношений с Джошем? А может быть, это обычный кризис среднего возраста? Или просто много свободного времени? А может, я просто мог себе это позволить?

Думаю, всего понемногу… И снова все заканчивалось очередными нелепыми осечками.

Когда я жил на Марина-Дель-Рэй, днем любил прокатиться на горном велосипеде. Гонял прямо до побережья в Малибу и обратно. Классный маршрут, и не терпелось насладиться солнышком.

Я был в велосипедных шортах, футболке и бейсболке, когда после обеда, как обычно, под замечательным калифорнийским солнцем поехал кататься. Первым делом заехал в Венис-Бич, где находился скандально известный мужской туалет. Решил остановиться и попытать счастья.

В кабинках даже не было дверей, чтобы охотники за членами и наркоманы ничего не могли сделать. В этом обшарпанном мрачном сортире зависало четверо или пятеро парней, поэтому я прислонил велосипед к стене, прошел в одну из кабинок… И стал ждать.

Через десять минут вошел горячий накачанный парень, прошел мимо и взглянул на мою кабинку. Улыбнулся и кивнул. «Ух ты! Это я удачно зашел!» – подумал я. Запустил руку в велосипедки и начал теребить своего дружка. Хотел быть наготове.

Парень встал перед моей кабинкой, спиной ко мне, у раковины, и смотрел на меня в отражение – или скорее на блестящий кусок нержавеющей стали: зеркал не было, так как нарики их постоянно разбивали. Он улыбнулся мне в отражение. Теребя своего дружка, я улыбнулся ему в ответ.

Он повернулся ко мне лицом, полез в карман рубашки – и достал жетон.

«Ты арестован за непристойное поведение в публичном месте», – сказал он.

Ох, бля! Миллионы мыслей пронеслись в голове. Приехали! Облажался! Обо мне напечатают в газетах! Это конец! Но почему-то чувствовал себя, как ни странно, спокойно.

Я кивнул. Он отстегнул наручники с пояса и надел на меня (обычное дело!).

– А с великом че делать? – спросил я почему-то со своим сильным местным говором.

– За него не переживай, – сказал он. – Пойдем за мной.

Коп отвел меня за здание туалета, в маленькое складское помещение. Мы вошли, а там еще пятеро или шестеро парней, склонив головы, сидели в наручниках. Коп поставил велик рядом со мной, вышел и, не сказав ни слова, закрыл дверь.

Я сел. Мы с ребятами не знали, что и сказать друг другу. Было не до разговоров. Казалось, мы сидели целую вечность, пока не приехали два других офицера полиции, не загрузили нас в белый фургон и не увезли.

Мы ехали полдня. Я понятия не имел, где мы находимся и куда едем. В конечном счете мы приехали в участок, и нас провели через черный вход. Отвели в комнату ожидания и оставили сидеть – в наручниках.

Спустя десять минут я в отчаянии уставился в пол, как вдруг увидел ноги полицейского. Он наклонился, снял с меня бейсболку и уставился. Я понял, что он меня узнал. Надел на меня бейсболку, наклонился и снял наручники.

«За мной!»

Мы прошли в небольшую камеру, и он закрыл за нами дверь.

– Так и думал, что это ты, – сказал он. – Какого черта ты здесь делаешь, Роб Хэлфорд?

– Потому что идиот, – признался я.

Он покачал головой. «Поверить не могу, что ты здесь. Посмотрим, что я могу сделать».

Он собирался меня отпустить? «Спасибо большое», – промямлил я. Он вышел и запер за собой дверь.

Я сел на крошечные жесткие нары. Следующие два часа каждый офицер в участке подходил к камере, по очереди смотрел на меня через стеклянную полоску в двери, и показывал мне «козу». Я показывал в ответ и высовывал язык. Так и коротал время.

В итоге первый коп вернулся в камеру и сел рядом со мной.

– Пресса не узнает, – сказал он мне.

– Спасибо!

– Но это все, что мы можем сделать.

Он отвел меня в другую комнату, сфоткал – еще один снимок для коллекции! – и взял отпечатки пальцев. Мне не пришлось платить залог. «Будем на связи, – сказал он. – Можешь идти».

Повезло. Снова.

– А где я? – спросил я.

Он мне ответил.

– Етить твою налево, это же хрен знает где! Как я доберусь домой?

– Это уже твои проблемы, Роб.

Я нашел таксофон, и меня приехал забрать Джон Бакстер. В суд идти не пришлось, но я признал себя виновным, заплатил штраф и получил условный срок. И добавил к своему делу очередное нарушение федерального закона.

Кем я себя чувствовал? Идиотом, и мне было стыдно, но еще меня жутко раздражало, что даже в современном мире геи вынуждены жить в страхе. Я всегда называл этот арест своим «моментом Джорджа Майкла», после того как спустя шесть лет он то же самое сделал в Беверли-Хиллз. Разница лишь в том, что Джорджу повезло куда меньше – об этом узнали в газетах.

У меня было полно времени для таких идиотских выходок, потому что в плане карьеры я находился в состоянии неопределенности. Контракта на выпуск сольного альбома еще не было, но, поскольку был написан весь альбом, я начал набирать в группу музыкантов. Барабанщика найти было легче всего. Во время тура Painkiller я спросил Скотта Трэвиса, не хочет ли он принять участие в моем сольном проекте, и он согласился. Поскольку в Priest был перерыв, Скотт тут же приехал.

Из местных групп в Финиксе я взял гитариста Брайана Тильса и басиста Джей Джей Брауна. Оба они были моими друзьями, а Джей – моим тату-мастером, превратившим меня в ходячий гобелен. Гитарист Расс Пэрриш был другом Скотта.

Я сказал им, что альбом уже написан, но они были гораздо больше, чем наемные рабочие на зарплате. Я ценил их вклад, талант и идеи. Мы были настоящей группой. Никаких именитых и дорогостоящих музыкантов.

Я решил назвать группу Fight («Борьба»), а альбом – War of Words[105] («Словесная война»). Мне нравились агрессия и некая игра слов в названии. Скотту, Брайану и Джей Джею понравились мои демки. И теперь нужен был настоящий контракт на запись.

Columbia, лейбл Priest, предлагали мне выпустить следующую мою записанную музыку, но Fight им был не интересен, поэтому пришлось развозить демо по другим звукозаписывающим компаниям. Мне посоветовали написать лейблу Columbia об «уходе» из Priest. Сказали, что это простая юридическая формальность и ничего не значит.

Идея мне понравилась, и я написал. Каким-то образом письмо слили… И вдруг – кто бы мог подумать? – все решили, что я ухожу из Priest. На следующей неделе заголовки газет пестрили:

ХЭЛФОРД УХОДИТ ИЗ PRIEST!

Какого. Хера? Все совершенно не так. Хотелось сказать – нет, прокричать: «Нет! Нет! Стойте! Это неправда!» Но я не знал, как это сделать.

Если я не мог набраться смелости и поговорить с Биллом, надо было хотя бы Яну позвонить, или Гленну, или Кену. Мы ведь были друзьями, братьями по металлу, семьей, в конце концов.

Но я не стал этого делать. Не знал, что сказать и как поступить. И вместо этого снова спрятал голову в песок. Сбежал. Ничего не предпринял. И в сентябре 1992-го новость получила статус официальной.

Я больше не был вокалистом Judas Priest.

Было ощущение, что возникла какая-то ошибка; недопонимание. Кто-то неправильно истолковал письмо. Я не хотел, чтобы дошло до этого. Каким, черт возьми, образом так вышло? Было ощущение, что меня выгнали из собственной семьи. Дело было дрянь, я жестко проебался и знал, что придется взять на себя вину… За то, что тупо бездействовал.

А ирония состояла в том, что мне даже не нужно было писать это идиотское письмо. На самом деле CBS, управляющая компания лейбла Columbia, не была заинтересована в группе Fight. Я поехал на встречу с Дэвидом Глю, президентом лейбла Epic Records (подразделение CBS), в его офис в Нью-Йорке (почему-то надел костюм и галстук). Включил ему демо. Послушав четыре песни, он остановил запись и кивнул: «Ладно, давай подписывать контракт!»

Лучше всего от мыслей о неприятной ситуации с Priest отвлекала работа, поэтому мы с Джоном сразу же приступили к аранжировкам альбома Fight War of Words. Однако сперва мне предстояло весьма неожиданное гостевое участие.

Звонок из Финикса был как снег на голову: «Здарова, Роб! Это Тони Аоймми!» Гитарист Black Sabbath связался со мной, предложив весьма деликатное дельце.

Оззи катался с прощальным туром (ага, конечно!), No More Tours[106], и два последних концерта были запланированы в Pacific Amphitheatre в Коста-Месе, штат Калифорния, 14 и 15 ноября 1992-го. Чтобы отметить столь знаменательное событие, на разогреве должны были выступить Sabbath.

Между Оззи и тогдашним вокалистом Sabbath, Ронни Джеймсом Дио, возникли трения. Сейчас я уже не помню, кто кого не мог выносить рядом с собой на сцене, но Ронни не собирался выступать на этих концертах, и Тони хотел узнать, соглашусь ли я.

Спеть с Sabbath! Ну ни хрена ж себе! Да как от такого вообще можно отказаться?! Я сказал Тони, что для начала мне нужно будет прогнать с ними песни, и Sabbath на один день прилетели в Финикс, и мы несколько часов играли песни, которые я и так знал наизусть. Это был невъебенный кайф!

Мы отрепетировали все, за исключением того… как Sabbath открывали свои концерты. В первый вечер в Коста-Месе я стоял за шторой сбоку сцены. На сцене была кромешная темнота, начинали запускать дым и заиграла вступительная запись.

Тони стоял за мной. Так мне, по крайней мере, казалось.

«Тон, когда выходим-то?» – спросил я его Тишина «Тон?» Я обернулся. А Тони и следа нет. Твою же мать! Они, наверное, уже все на сцене!

Я ни черта не видел. Вышел на сцену, зажегся свет, фанаты завопили, и я обернулся… А кроме меня на сцене вообще никого.

Бляха-муха! Все запорол! Я думал, может быть, мне уйти, но выглядело бы нелепо и смехотворно. Я стоял один, и казалось, эта минута длилась вечно. Наконец вышли парни из Sabbath… И, несмотря на мой косяк, концерт прошел потрясающе.

Довелось побыть Оззи хоть на один вечер – многие ли могут таким похвастаться?!

1993 год я начал не в Priest, но работал над альбомом. Вместе с Fight я перебрался в Амстердам, где записывал War of Words с Атти Бау, голландским продюсером, который был звукоинженером на альбоме Judas Priest Painkiller. Мы хорошо ладили, и он нам отлично подходил.

Атти был именно тем, кто нам нужен, и, хоть песни написал я, все в студии были равны. Каждый предлагал идеи. Как вы помните, в Амстердаме у меня свои апартаменты, и я даже умудрился попасть в ночной мужской клуб «Охота у Дрейка», ничего себе на этот раз не сломав.

Робота в студии бодрила. War of Words получился гораздо более оголтелым и трэшевым, нежели Priest, и мы даже заигрывали с дэт-металом. Из Нидерландов я на несколько дней улетел домой в Уолсолл и остался крайне доволен пластинкой.

War of Words вышел осенью и удостоился хвалебных отзывов. Многие сказали, что альбом понравится фанатам Priest, но и юным металхэдам есть что послушать. Именно на это я и рассчитывал.

Честно говоря, я не ожидал, что альбом доберется до хит-парада, но он попал в Billboard 200, и по всему миру было продано свыше 250 000 экземпляров. Грех жаловаться! А теперь настало время ехать в тур в его поддержку.

Мой давний любовник и любитель «тройничков» из Пендлтона, Стив, больше не был морпехом. Он не знал, чем себя занять, поэтому я взял его на гастроли в качестве личного помощника, охранника… И просто ради компании.

Мы с ним по-прежнему отжигали, но он был женатым бисексуалом, которого больше интересовали женщины. Да, прямо мой типаж! Но он был лишь временным вариантом, поэтому было здорово, когда ни с того ни с сего Томас снова мне написал. Он плыл на теплоходе в Африку!

Оказалось, что его заслали в Сомали. У моряков есть поговорка: «Язык мой – враг мой». Изначально это был слоган во время Второй мировой войны, и означает он, что нельзя говорить гражданским, чем ты занимаешься.

А-ха! Теперь понятно, почему он так долго молчал.

Томас дал мне свой армейский адрес в Сомали, но подчеркнул, что нужно быть крайне осмотрительным, поскольку у них на корабле практически никакого личного пространства. Боюсь, я как бы проигнорировал его инструкцию и отправил свой обычный поток непристойных писем.

«Из-за таких, как ты, в армию не берут геев! – ответил он мне в ужасе. – Ты совершенно собой не владеешь!»

Вскоре Томас вернулся в США – на мою любимую военную базу в Пендлтон! Не терпелось увидеться с ним с глазу на глаз. Похоже, он отнесся к этому с большим подозрением, но в итоге согласился.

Мы договорились пообедать в ресторане Оушенсайда. Томас предложил, чтобы каждый из нас пришел с другом – я полагаю, компаньонов захотел? – но я не собирался его слушать. Зато сексуальный аппетит нагулял будь здоров!

Перед встречей Томас отправил мне свое фото. Он мне понравился с первого же взгляда, но в жизни был еще лучше. Спортивный, потрясающий рыжеволосый красавчик. В жизни он был таким же остроумным, как и по телефону. К тому же его приятель тоже был накачанным!

Я флиртовал с ними как ненормальный – игнорируя тот факт, что Томасу, похоже, крайне некомфортно. Как только мы поели, я предложил снять номер и отвел их в отель на набережной.

Мы вошли в номер, и я попытался их соблазнить. Ну, друг Томаса оказался натуралом, да и Томас, безусловно, этого не хотел! Он придумал отмазку и сказал, что ему надо уходить, и они смотались. «Как жаль! – сказал я им вслед. – А могли бы "тройничок" замутить!»

По дороге домой я чувствовал себя глупо. Твою же мать! У члена нет совести – по крайней мере, у моего точно никогда ее не было, – и я снова проебался. После этого фиаско Томас мне больше не звонил. Очень жаль. Он мне реально понравился.

Но теперь… Настало время ехать с Fight на гастроли.

Мы дали пару разминочных концертов в Mason Jar в Финиксе и Whiskey a Go Go на Сансет-Стрип, но по-настоящему наш первый тур стартовал в Европе в октябре 1993-го. И пока мы колесили по континенту, я осознал, насколько сильно изменились правила игры.

В странах, где Priest легко собирали арены на 10 000 человек, мы играли в клубах на 500 человек. Priest всегда собирали аншлаги в мюнхенском Олимпийском зале; теперь же я едва собирал рок-бары вроде Rockfabrik в Людвигсбурге, который выглядел, как немецкий Уолсолл.

В Великобритании я мог забыть о многочисленных вечерах в Birmingham Odeon и Hammersmith Odeon. Мы отыграли два концерта: в Rock City, клубе средних размеров в Ноттингеме, и в лондонской «Астории», модном клубе, но Priest в таком скорее бы зависали после выступления на крупной арене.

Снова вспомнились разваливающиеся фургоны и концерты в пабах Сент-Олбанса. Больше никто не будет подвозить тебя к сцене на гольф-карах, приятель! Я начинал с чистого листа, в совершенно новой группе, которая должна была многое доказать, и снова предстояла долгая и упорная работа.

Было приятно среди старожилов увидеть новых молодых фанатов в футболках Priest. Постоянно орали с просьбой исполнить «Breaking the Law» и «Hell Bent for Leather», но я не слушал. Я был решительно настроен исполнять только песни Fight. Нравилось им или нет!

Было занимательно, но приходилось вкалывать, и было очевидно, что, если мы хотим вывести Fight на более широкую аудиторию, нужно делать то, чего я не делал уже больше десяти лет: играть на разогреве. К счастью, мы смогли начать не на самом дне.

Metallica в то время была величайшей металлической группой в мире, и Ларс Ульрих позвонил мне и позвал принять участие в их эпичном утомительном туре Shit Hits the Sheds, выступить на огромных площадках по всему миру. С нами поехало еще много разогревающих коллективов: Danzig, Suicidal Tendencies и Candlebox.

Мы откатали не весь тур, но концерты, которые отыграли, были потрясающими. Я снова познакомился с огромной толпой (отлично!) и вспомнил, каково выходить на сцену после пяти вечера (так себе!). Парни из Metallica дико котировали Priest, и в Майами я спел с ними «Rapid Fire» с альбома British Steel. Было круто.

Также случилось неожиданное новое знакомство. Я скорешился с парнями из Candlebox, которые были подписаны на лейбл Мадонны Maverick. Их вокалист Кевин Мартин сказал мне, что Мадонна собирается приехать в Майами и заценить выступление.

После обеда я увидел, как она проходит мимо моего трейлера, – скорее увидел в окно пероксидные волосы этой крошки, окружившей себя армией огромных охранников. Она прошла и исчезла в трейлере Candlebox. Чуть позже Кевин вышел и подошел ко мне.

– Роб, хочешь поздороваться с Мадонной? – спросил он.

Еще как! Какой уважающий себя гей-попсарь не хотел бы поздороваться с Мадонной? Я рванул к трейлеру… И увидел нечто похожее на живую картину эпохи Ренессанса.

Мадонна раскинулась на диванчике, словно Клеопатра в помпезной ладье на реке Нил. Несколько фанаток лежали на полу возле ее ног. Воняло, но приятно воняло, духами «Шанель» и «Кристиан Диор». Когда я подошел к ней, она озадаченно меня поприветствовала.

– Это Роб из Judas Priest и Fight, – сказал Кевин.

– О, привет, Роб, рада знакомству! – сказала Мадонна, не вставая, и оглядела меня сверху донизу. – У тебя куча татух!

К тому времени так и было. «Да», – сказал я.

– Они везде? – спросила она.

Я задрал футболку, чтобы показать рисунки на животе.

– И где они у тебя заканчиваются? – кокетливо спросила Мадонна.

Я оттянул шорты до волос на лобке. Она наклонилась вперед и уставилась на мой пах, носом практически дотрагиваясь до живота.

«Твою же мать, Роб! – подумал я про себя. – Ты две минуты назад познакомился с Мадонной, а она уже чуть ли не в рот у тебя взяла!»

– О, ничего себе! – с изумлением воскликнула она. – А дальше есть?

– Да, но, думаю, лучше остановиться, – ответил я.

– Да, – кивнула Мадонна, – наверное, ты прав.

И вот так закончилось мое очень короткое закулисное знакомство с поп-королевой. Надеюсь, она вспоминает его с той же теплотой и нежностью.

После того как тур Metallica завершился, настало время придумать следующий музыкальный шаг. В душе я знал, где хочу быть. Я хотел вернуться в Judas Priest.

Было желание забить на следующий сольный альбом. War of Words пользовался успехом, и тур прошел хорошо, и, что самое важное, я доказал – самому себе, – что мне это по силам. Сольный проект принес мне настоящее удовлетворение… Но что теперь?

Мне хотелось обратно в Priest и сказать: «Парни, можем ли мы все вернуть? Потому что я очень хочу – мне очень нужно – быть в группе».

Но я не знал, как преодолеть этот раскол. Я не видел способа вернуться. Пути назад не было.

Так или иначе, мой сайд-проект стал моим сольным проектом. Казалось, профессиональная карьера зашла в тупик. Я был жутко расстроен… Но в этот сложный период случилось и хорошее.

Личная жизнь наконец начала налаживаться.

19. Стук в дверь Шэрон Тейт

Я расстроился, что просрал Томаса. Он действительно был милым, забавным парнем, но казалось, что он ведет довольно замкнутый образ жизни. Теперь я видел, насколько сильно напугал его своим маниакальным желанием залезть в трусы на первом свидании.

Молодец, Роб! Снова твой коронный приемчик!

Единственное, что у меня осталось, – случайный перепихон со Стивом, который только ушел от Дон. Но он был другой ориентации и приударил за новой женщиной. Тем не менее мы были хорошими друзьями, и он был одним из немногих, с кем я мог нормально поговорить.

Иногда я изливал ему душу. Он знал, что я переехал в Америку ради Дэвида, влюбился в Брэда и жил с Джошем, а потом узнал, что все они оказались натуралами. Я так часто зудел ему на ухо, что он уже был экспертом в трагедиях моей интимной жизни.

Однажды вечером я убивался по Томасу, и вдруг Стив дал мне очень убедительный и прямой (если можно так выразиться) совет. «Ради бога, Роб, напиши ему еще раз, – сказал он. – Верни себе настоящего гея!»

Ну, раз он так сказал…

Я написал Томасу, и он ответил. Оказалось, что он закончил военную службу и решил не поступать на сверхурочную. Моряки передали мое письмо ему в Алабаму, куда Томас вернулся домой вместе с мамой, и теперь он занимался муторным физическим трудом на местном заводе. Томас был несчастен и после полной приключений жизни в морском флоте ненавидел свое бездумное существование.

Здорово было снова с ним связаться, и наше общение показалось добрее и мягче, может быть, потому что я перестал каждые десять секунд все сводить к сексу. Я снова предложил созваниваться.

Томас согласился, но возникла одна проблема – у его мамы не было телефона. Единственный телефон, который он мог использовать, – это таксофон в деревенском магазине.

И Томас звонил мне из магазина за счет абонента, и мы часами болтали. Теперь обсуждали не только «плотские наслаждения», как говорил Томас: мы болтали обо всем на свете, разбирали каждый аспект жизни.

И… это было странно. Парень был в тысячах километров от меня, жил хрен знает где, в Алабаме, но я ни с одним партнером не чувствовал такой близости, как с ним.

Находясь так далеко друг от друга, мы, наоборот, стали ближе. И я знал, что хочу снова его увидеть.

Из-за отсутствия возможности воссоединиться с Priest я начал сочинять второй альбом Fight. После успеха первой пластинки Epic Records хотели, чтобы я сделал War of Words II. Но я так никогда не работал.

Я доказал себе, что могу написать целый альбом, и у меня не было ни желания, ни необходимости делать это снова. На втором альбоме, A Small Deadly Space, я хотел вернуться к коллективному творческому процессу, как было с Гленном и Кеном в Priest.

У нас сменился состав. Расс Пэриш мирно покинул группу, и кто-то порекомендовал взять на его место парня по имени Марк Шассе. Он был милым и замечательным и идеально вписался.

Мы стали творческой командой и приступили к сочинению материала. Поэтому второй альбом Fight был гораздо более разноплановым, чем наш дебют, который я сочинил в одиночку, но меня это устраивало, и я считал, все получилось.

Первый альбом мы поехали сочинять к Атти Бау, а на этот раз он сам к нам приехал. Наш голландский продюсер прилетел в Финикс записывать A Small Deadly Space, который кардинальным образом отличался от War of Words, и в итоге на пластинке присутствовали нотки гранжа.

Творческий процесс проходил легко и непринужденно. Мне нравилось проводить день в студии, записывая партии для песен вроде «Mouthpiece» и «Beneath the Violence», но также не терпелось освободиться к пяти часам, чтобы поехать домой и три часа поболтать с бывшим морпехом, который звонил мне из обычного сельского магазина в Алабаме.

A Small Deadly Space вышел в апреле 1995-го и продал меньше трети копий от War of Words. Я думаю, фанаты хотели услышать то же самое, а получили совершенно другое. Мне кажется, по этой причине большинство групп повторяются и снова и снова штампуют одно и то же!

Когда мы откатали шестимесячный тур по Штатам, возникла та же история: мы, как говорили ребята из группы Spinal Tap, «зашли далеко не всем». Там, где Priest выступали хедлайнерами на Мэдисон-сквер-гарден (ну, до тех пор, пока нас там не запретили), когда мы приехали в Нью-Йорк, Fight играли в CBGB's. По крайней мере, выступил в очередном легендарном клубе.

Мне было 43 года, а жил я, как начинающий музыкант-подросток: выступал в мелких клубах семь раз в неделю. Песни Fight приходилось петь не так, как в Priest, поэтому я постоянно срывал голос. Это была тяжелая и утомительная работа.

Пока мы были на гастролях, я как можно чаще писал Томасу и разговаривал с ним. Не мог дождаться возвращения в Финикс, чтобы быть на связи каждый день. А когда приехал домой, сделал то, чего хотел многие годы, – пригласил его в гости и предложил остаться.

Томас прилетел в Финикс на десять дней. Мы прекрасно провели досуг. Во время часовых разговоров по телефону мы стали друг с другом очень открытыми и искренними. Нам хорошо удалось узнать друг друга.

К этому моменту Томас уже не был в шоке, поскольку побывал в нескольких гей-барах и набрался опыта, поэтому мы с ним спелись. Я не хотел, чтобы он возвращался в Алабаму, да он и сам не хотел. Не успел он вернуться домой и снова пойти прозябать на фабрику в захолустье, как я предложил ему вернуться и переехать ко мне. И он согласился.

Не хочу быть слишком сентиментальным, ведь цель книги не в этом, но когда мы с Томасом поселились и ужились, я понял, насколько сильно он отличается от всех, в кого я, как мне казалось, был влюблен. Разница была колоссальная.

Попробую объяснить эту разницу простейшим, мать его, языком: ТОМАС ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЫЛ ГЕЕМ!

И я осознал, что все прошлые отношения с натуралами были обречены на провал. Начиналось все со страстной влюбленности и вожделения, но фактически всем им в кайф было бы точно так же зависать с женщиной.

На этот раз мне это не грозило!

Томас переехал в конце провального тура в поддержку второго альбома Fight, поэтому появилось время привыкнуть друг к другу. Мы зависали с друзьями, ходили в местные рок- и метал-клубы и ездили в Лос-Анджелес и Сан-Диего.

Это было непринужденное, безмятежное, замечательное время. Когда дошло до интимной жизни, я испытывал не те эмоции, к которым привык.

Оказалось, у нас с ним много общего. В юности обоим приходилось скрывать ориентацию: мне в Judas Priest, ему – в морском флоте. Оба мы лечились от алкоголизма. И хоть на первый взгляд были совершено разными, у нас оказалось много общего.

Ненавижу эти избитые фразы, но это был инь и ян. Мы здорово дополняли друг друга, несмотря на противоположности… И так происходит до сих пор.

В плане работы я по-прежнему пытался найти способ наладить связь с Priest. Каждый день мне не хватало Гленна, Кена и Яна. Можно ли как-то связаться непосредственно с ребятами?

Я ломал голову, как это сделать… Как вдруг стало ясно, что все пути отрезаны. Потому что теперь у Judas Priest был новый вокалист.

Придя в ужас, я решил узнать о нем все. Звали его Тим «Риппер»[107] Оуэнс, и он пел в трибьют-группе в Огайо, а значит, мог неплохо меня копировать. Он отправил группе свои записи, они оплатили ему перелет в Англию и взяли в группу. Я его не винил. Тим увидел возможность и воспользовался. И чего уж греха таить… Прийти из трибьют-рок-группы и стать фронтменом настоящей группы – просто работа мечты!

И Priest я тоже не винил. Прошло уже три года с тех пор, как я объявил о своих сольных планах, и, несмотря на то что ребята так ни разу ко мне и не обратились, я и сам не предпринял никаких шагов навстречу. Я хотел, много раз, но в итоге изворачивался и ни хрена не делал.

Нет, главное, что я испытал, услышав, что у Priest новый вокалист, – это грусть и печаль. Я с этой группой через столько прошел, почти двадцать лет, и всегда верил, что рано или поздно мы забудем все обиды и прочее дерьмо и снова будем вместе.

Теперь же понял, что этого никогда не произойдет. Я не смогу вернуться.

Так что же мне теперь делать?

Зашел разговор о третьем альбоме Fight, и мы даже встретились, чтобы начать сочинять, но сердце к этому не лежало. A Small Deadly Space провалился, и группа считала, что исписалась. В любом случае в музыкальном плане мысли были совершенно не о том.

В середине девяностых я не на шутку подсел на индустриальную электронную музыку, которая стала появляться в Северной Америке – коллективы вроде Nine Inch Nails, Мэрилина Мэнсона и Ministry. Я считал, что эти группы обладают каким-то животным рвением, чем напоминают металл. Это была тяжелая музыка.

Джон Бакстер свел меня с продюсером по имени Боб Марлетт, который работал и с металлом, и электронной музыкой. Мы приехали к нему на домашнюю студию в Лос-Анджелес и стали обмениваться идеями и программировать инструменты. Это был глоток свежего воздуха, глаза мои снова загорелись.

Нам нужен был гитарист, поэтому Боб привлек Джона Лоури, своего друга, который успел поработать с Литой Форд, Полом Стэнли и Рэнди Кастильо. Джон приехал в студию, и мы втроем начали сочинять.

Сразу же стало понятно, что новый материал не впишется в рамки Fight, и я решил отстраниться от группы. Вместо этого мы с Джоном сколотили дуэт под названием Two (или, как мы довольно манерно предпочитали его позиционировать, 2wo).

Электронные песни, которые мы записывали с Бобом, были совершенно не похожи на то, что я делал раньше, и что с того? Это мне и нравилось! Я с головой погрузился в проект, и вдруг мы решили взять двухнедельный перерыв.

Я полетел в Новый Орлеан, город, который мне всегда нравился, чтобы затусить с давним другом, начальником пожарной охраны Чаком. Мы катались по району Гарден, как вдруг Чак указал на здание.

«Здесь находится студия Трента Резнора», – сказал он мне.

Ого! Трента я никогда не встречал, но Nine Inch Nails были моими фаворитами из всей новой волны техно-индастриал-метал-артистов. Студия находилась в огромном бывшем похоронном бюро (разумеется!). Я с благоговением на нее уставился.

– Зайди и поздоровайся, – предложил Чак.

– Нет! – покачал я головой. Я не любил лебезить перед звездами. Все это наигранно и глупо. – Я этим не занимаюсь.

– Ну, никогда не знаешь, что может случиться… – начал дразнить меня Чак, пока мы ехали дальше.

Мы заехали попить кофе. Час спустя уже снова ехали в студию. Полагаю, мне бы ХОТЕЛОСЬ познакомиться с Трентом…

– Паркуйся! – сказал я Чаку.

Я постучал в дверь студии. И это была не просто старая дверь. После того как Трент записал альбом Nine Inch Nails The Downward Spiral в голливудском особняке, где совершила убийства «семья» Чарльза Мэнсона, Трент купил эту дверь в качестве сувенира и перевез в студию. Поэтому я фактически стучался в дверь бедняжки Шэрон Тейт.

– Эй, Роб, а ты-то здесь какими судьбами?

Я не знал, что человек в доме внимательно изучает меня на видеокамере, но, когда он открыл, представился Дэйвом Огилви – музыкантом и продюсером канадской электронной группы Skinny Puppy. Классные ребята!

– Эм, а Трент здесь? – спросил я.

– Нет, но через час приедет! – Дэйв пригласил меня внутрь и предложил осмотреть студийный комплекс. Мы сидели, пили чай и болтали, а через час завалился Трент.

– О, боже! Роб Хэлфорд! – воскликнул он. – Я огромный фанат Priest!

Ну, такой разговор меня устраивает! Мы поговорили, я сказал, что работаю с Бобом Марлеттом и Джоном Лоури над индустриальным материалом. «Ого, здорово! – ответил Трент. – А музыка у тебя уже есть?»

– Ты прямо как знал! У меня при себе кассета…

Мы включили ее, и Трент спросил, можно ли оставить кассету себе. Спустя несколько дней мне позвонил Дэйв Огилви. «Тренту реально нравится эта музыка, – сказал он. – Не хочешь с ним посотрудничать над альбомом, и он выпустит его на своем лейбле?»

Ну а ты, блин, как думаешь? Я перебрался в студию Дэйва в Ванкувере, и он активно участвовал в процессе. Мне чужд способ его работы, но было интересно. У Дэйва была команда из четырех или пяти компьютерщиков, создававших странные чудаковатые электронные звуки. Он компоновал их, а затем приходил и включал мне.

– Нравится тебе такой звук, Роб?

– Не очень.

– А этот?

– О да, этот заебись!

Так мы и создавали электронный фон для альбома 2wo, получившего название Voyeurs («Вуайеристы»). Трент выступил исполнительным продюсером и время от времени забегал дать совет и поделиться мнением. Мне весь процесс невероятно понравился.

Пока мы находились в студии Ванкувера, Priest выпустили первый альбом без меня: Jugulator. Я не могу поделиться мнением, потому что не слушал его… До сих пор.

Но не из-за злости или гнева. Я знал, что они сочиняют альбом, и почему бы, собственно, им его не сочинять и не продолжать жить без меня? Если честно, я считал, что прослушивание альбома Judas Priest с другим вокалистом причинило бы мне сильную боль.

Я в этот период был далек от музыки Judas Priest… И выглядел соответствующим образом. Кожаные шмотки больше не носил – вместо это стал носить шубу и выглядел как альтернативщик или скорее гот, отпустил козлиную бородку и делал подводку для глаз. Выглядел так же необычно и странно, как и музыка на альбоме Voyeurs.

Мой образ в 2wo не был фальшивым или продуманным шагом. Внешний вид был продолжением меня как личности, движущейся в новом направлении. Я выглядел как индустриально-музыкальная версия доктора Фу Манчу[108] и получал от этого невероятное удовольствие. Как я уже говорил, мне всегда нравилась экстравагантная одежда.

Voyeurs вышел на лейбле Трента Nothing. Он попал на крупный лейбл Interscope, и я встретился с легендарным сооснователем лейбла, Джимми Айовином. Я сказал ему, что хотел бы снять скандальный клип на первый сингл «I Am a Pig» («Я – свинья»). На самом деле я хотел пойти еще дальше. «Почему бы нам не снять порноклип?» – предложил я.

– Отличная идея! – воскликнул Джимми. – Давай! Но кто будет режиссером?

– Ну, – сказал я, – есть у меня кое-кто…

После страстного увлечения мужчинами в форме на базе в Пендлтоне я обзавелся весьма внушительной домашней коллекцией гейской порнушки с военными. Поскольку ко мне переехал Томас и слегка раскрепостился, он разделял мое увлечение.

На самом деле Томас еще как раскрепостился и сам снимался в порно! Он ответил на объявление на сайте гейской порнушки с военными. Его с радостью взяли – бывший морпех! Еще бы! – и он снялся в фильме в Сан-Диего.

Это был большой прыжок для скромного мальчишки из Алабамы! Томас нервничал и вел себя застенчиво, снимаясь в этих сценах, и режиссер, колоритный трансвестит и кинематографист по имени Чи Чи Ла Ру[109], усадила его поговорить, пытаясь помочь расслабиться.

– Ты где живешь? – спросила Чи Чи. – И есть ли у тебя парень?

– Живу в Финиксе, – ответил Томас, – с Робом Хэлфордом, и…

– Что?! – Чи Чи сказала, что дико котирует Judas Priest, у нее есть все альбомы, и она много раз была на наших концертах. Мы встретились и сразу же подружились… И теперь я не представлял, кто бы мог снять клип для 2wo, кроме нее.

Спустя несколько дней после встречи с Джимми Айовином я оказался на складе в Лос-Анджелесе с целой армией порнозвезд. Мы сняли крайне драматичный откровенный гомосексуальный эротический мини-фильм: все расфуфыренные, лижут друг друга, извиваются, трутся, сосутся и так далее. Клип получился и гомосексуальным, и лесбийским… Сразу обо всем!

Чи Чи сняла замечательный богемный поп-клип… Хотя, как ни странно, Джимми Айовин клип ненавидел.

– Разве это порно?! – гневно спросил он меня, когда увидел клип.

– Ну не могли же мы снять настоящее порно? – спросил я.

– Могли!

– Его нигде не будут показывать, Джимми!

– Отлично! Я как раз и хотел, чтобы меня запретили!

Всем не угодишь! Клип на песню «I Am a Pig» вышел и стал незначительным хитом в рок-хит-параде Billboard. И 4 февраля 1998 года я поехал на MTV в Нью-Йорк, чтобы рассказать о группе 2wo и продвинуть альбом Voyeurs.

Это интервью изменило мою жизнь.

Я не ехал на новую студию MTV на Бродвее, рядом с Таймс-Сквер, с какой-то определенной целью. И уж точно не собирался признаваться миру в том, что я – гей. Но каким-то образом именно так и получилось.

Я даже не помню имя репортера, но он задал мне вопрос, на который я уже давно привык придумывать разные отмазки. Все касалось слухов и домыслов о моей ориентации, и не хочу ли я прояснить ситуацию и так далее.

Обычно я игнорирую вопрос либо говорю, что это никак не связано с музыкой. Но на этот раз я этого делать не стал.

Я открыл рот… И произнес эти слова.

«Думаю, большинство и так в курсе, что я всю жизнь являюсь геем».

БАБАХ! Я услышал, как у продюсера с грохотом упала папка-планшет.

Ну, я не собирался толкать эту речь, но теперь уже поздно, поэтому чего уж там! Жги, Роб!

«Лишь последние несколько лет мне стало комфортно об этом говорить, – продолжил я, – но эта проблема со мной с тех самых пор, как я понял, что не такой, как все».

Я сидел перед репортером и миллионами телезрителей, в меховой шубе, с тушью на ресницах и с крашеными ногтями. Говорил медленно и выглядел необычно спокойно и умиротворенно, став наконец самим собой. Я был счастлив.

«Может быть, он [проект 2wo] меня подтолкнул, – продолжил я. – Может быть, заставил решиться: "Какого черта? Настало время перестать бояться и сказать, кто я"».

Я улыбнулся репортеру: «А ты разве не знал?»

У него чуть глаза из орбит не вылезли, когда он осознал, что только что стал свидетелем мирового эксклюзивного признания. Он, заикаясь, сказал, что «слышал сплетни», и спросил меня, возможно ли было признаться, еще когда я был в Judas Priest.

«Нет, – ответил я. – Я постоянно себя сдерживал. Позволял себе быть напуганным… в музыкальном мире по-прежнему полно тех, кто испытывает ненависть к гомосексуалистам».

Мы говорили еще около десяти минут. Я посоветовал фанатам переслушать альбомы Priest, чтобы найти в текстах намеки на мою ориентацию. И я выбрал дерзкий тон, поскольку надеялся, что мое признание, возможно, поможет другим геям «в обществе, где к ним до сих пор относятся как к людям второго сорта».

«Среди фанатов тяжелой музыки геев не меньше, чем в любом другом жанре, – заявил я. – Мы везде! С этим нужно смириться».

Все было очень легко и рационально. И лишь когда я закончил интервью и вернулся к себе в отель, меня накрыло:

«Твою мать! Я же только что признался по телику!»

Я двадцать пять лет скрывал правду, вел двойную жизнь… И за какие-то секунды положил этому конец. Вот и все. Конец. Больше не нужно было притворяться, скрываться, отмазываться. Теперь я мог быть собой.

Я сознался. И это было здорово. Как я сказал во время интервью MTV: «Это приятное ощущение. Всем рекомендую».

Столько лет я представлял, что признание приведет к потоку отвращения, концу карьеры и убьет Judas Priest. Но… случилось ровно наоборот. Мне стали приходить письма со всего мира; пришлось даже открыть офис в Финиксе, чтобы справиться с таким количеством писем.

Мне писали и благодарили за то, что я признался, тем самым дав надежду и вдохновение. «Я столько лет скрывал, и ты придал мне сил», – говорили они. Я вдруг осознал, как много геев живут с этой травмой.

Здорово было осознавать, что… больше не нужно прятаться. Одним махом уничтожил все эти косвенные намеки и тех, кто говорил за спиной. Время от времени, приходя в клубы, я слышал: «О, смотри, опять этот пидор!» Ну, теперь я мог ответить: «Этот пидор к вашим услугам!»

Крошечное меньшинство религиозных фанатиков написали мне письма, сказав, что больше никогда не будут слушать мою музыку и я сгорю в аду. Уж как-нибудь без них проживу.

Разумеется, последовала другая, вполне обычная реакция от некоторых фанатов и друзей, которые хорошо меня знали: «Да мы СТО ЛЕТ об этом знаем, чертов идиот!»

Мне позвонила Сью. Поздравила и сказала, что семья рада за меня. Это значило для меня не меньше, чем письма. Мама и папа, сестра и брат – они знали, но теперь узнали официально. Наконец-то!

Я. Признался. Годы тревоги и беспокойства были в прошлом. Точно так же было, когда я прекратил пить и употреблять: ложь и притворство исчезли. Я разорвал путы, которыми сам себя связал, и больше меня ничто не могло ранить. Я был геем и рассказал об этом всему миру. Дело сделано.

После того как я признался, решил дать большое интервью и хотел дать его только одному изданию – «Адвокату», первой гей-газете, которую с таким нетерпением взял в руки в Сан-Франциско более двадцати лет назад. «Если бы я решился признаться пять лет назад, было бы реально сложно, – сказал я, – но сейчас я испытываю те же эмоции, что и мои друзья, когда тоже признались: это ясность разума и умиротворение».

И это правда. Я никогда еще не чувствовал себя сильнее или счастливее. Это чувство и ощущение я испытываю по сей день.

Признание в том, что я гей, было лучшим поступком… Но это не значило, что 2wo добьется успеха. Альбом Voyeurs с треском провалился. Любители техно не врубились, и это был слишком большой уход от Priest и фанатов металла. С точки зрения карьеры я и сам понял, что свернул не туда.

Мы играли по клубам и на американских фестивалях перед электронщиками и любителями танцевальной музыки, и реакция была неоднозначной. Я чувствовал себя не в своей стихии. И в любом случае к этому времени отчаянно хотел вернуться к тому, что знал и любил.

Я хотел снова рубить металл.

2wo поехали в Европу. Это была катастрофа. Мы там практически ничего не продали, но, что хуже, проходил чемпионат мира.

На концерт в театре в Швейцарии мы продали двенадцать билетов, а на разогреве у нас был… телевизор, по которому показывали чемпионат мира. Пришлось посмеяться. Хотя хотелось плакать.

Мы вернулись в США, поджав хвосты, но собирались вернуться в Европу сразу же после участия в полноценном металлическом фестивале. Сидели в отеле Нью-Йорка перед рейсом, и я испытывал большую тревогу.

Я понял, что, если поеду на европейский металлический фестиваль с 2wo в шубе и с крашеными ногтями и буду играть вычурную странную танцевальную музыку… В глазах фэнов больше не буду богом металла Робом Хэлфордом. Я бы уничтожил свою карьеру на корню.

И неожиданно для себя решил: не поеду.

Джон Бакстер, Джон Лоури… Вся наша гастрольная тусовка собралась вокруг меня в отеле, отчаянно пытаясь убедить передумать: «Роб, мы кучу денег потратили! Оборудование уже в пути! Надо ехать в аэропорт!» Мне было плевать. Если я чего-то решил, меня бесполезно уговаривать.

Я. Никуда. Не. Еду!

Они продолжали мне докучать. Я вышел из себя. Рядом на столе лежал пульт, я взял его и швырнул в стену со всей силы. Он впечатался в штукатурку и повис на высоте трех метров над полом.

Так вам, блядь, понятнее?

На самолет мы не сели. Распаковали вещи и поехали домой. На этом 2wo закончился.

Уйдя из 2wo, я поставил перед собой две цели. Вернуться к металлу, но больше всего на свете мне нужно было вернуться в Judas Priest.

Я по-прежнему не мог заставить себя связаться с Priest напрямую. Никак не мог взять трубку и набрать Гленну, Кену или Яну: мы отстранились друг от друга. Я не знал, что сказать и как сказать. Тем более у них уже был вокалист!

Поэтому я решил поговорить с ними на языке, который все мы понимали лучше всего: язык музыки. Хеви-метал.

Я знал, что парни из Priest следят за моей сольной карьерой. А если так, то они увидели мой переход с Fight к трэшу и спид-металу. Одному богу известно, что они подумали о группе 2wo! Я попытался представить выражение лица Кена во время просмотра клипа «I Am a Pig», и у меня, честно говоря, не получилось.

Следующий мой альбом должен был реабилитировать меня в глазах фанатов как бога металла и стать посланием для Priest!

Вот я. Вот что я делаю. И МЫ этим раньше занимались. Так может, попробуем снова?

Я возвращался в металл, где ощущал себя лучше всего и мог быть настоящим, и хотелось, чтобы об этом знал весь мир. Я загорелся идеей сочинить настоящую металлическую пластинку с любимой музыкой и хотел назвать новую группу Halford.

Джон Бакстер помог мне провести прослушивание и сколотить группу из музыкантов лос-анджелесской сцены. Я нанял двух гитаристов – прямо как в Judas Priest! – Майка Класяка и Патрика Лачмана, и втроем мы принялись сочинять песни.

Четвертым участником стал продюсер альбома. Рой Зи уже работал – и сыграл на гитаре – над сольными альбомами Брюса Дикинсона в девяностых. Брюс ушел из Iron Maiden в 1993-м, но теперь собирался воссоединиться с мегагруппой, благодаря которой прославился.

И должен признать, меня это воодушевило: если он может, чем я хуже?

Когда мы приступили к работе в студии Sound City в Лос-Анджелесе, я объяснил Рою Зи, чего хочу от альбома. На этой пластинке все должно получиться в лучших традициях Judas Priest, там должен быть я, от Rocka Rolla до Painkiller. На альбоме должно быть все, что я всегда выражал и олицетворял.

Ах да, было еще кое-что. Альбом должен был называться Resurrection («Воскрешение»). Потому что я собирался воскреснуть.

Это был медленный и тщательный процесс по восстановлению, и в студии мы никуда не спешили. Работали несколько месяцев, сочиняли песни и создавали мощный, живой, динамичный, разноплановый металлический альбом. Каждая нота и слово должны были быть на своем месте. Я нес послание.

Мы сидели в студии не каждый день, но работали интенсивно и упорно Рой был параллельно занят другими проектами, поэтому иногда приходилось делать недельный, а то и месячный перерыв. Но меня это абсолютно не беспокоило. Пластинка рождалась естественным образом.

Благодаря Рою мы попросили Брюса Дикинсона помочь сочинить и спеть с нами песню «The One You Love to Hate» («Тот, кого любишь ненавидеть»). Брюс придумал название, и мы втроем с ходу сочинили эту песню в студии. Он приехал, записал и уехал Классный трек.

Пока у меня было свободное время, мы с Томасом переехали в Сан-Диего. Мы полюбили этот город и спасались там от адской жары в Финиксе. И хотя оба не пили, часто ошивались в гей-барах и клубах.

В конце концов, надо было многое наверстать!

Однажды в 1999-м я ехал по Сан-Диего и проезжал стройплощадку на пересечении двух дорог. Там строился десятиэтажный многоквартирный дом. Мне сразу понравилось это место.

Я позвонил Томасу и сказал: «Я нашел нам новое жилье – только оно еще не построено!» Когда его построили, мы были первыми, кто снял там квартиру. Следующие двадцать лет эта квартира стала нашим третьим жильем вместе с домами в Финиксе и Уолсолле.

Мы отправились на гей-парад в Сан-Диего в парке Бальбоа – потому что теперь я мог делать что хотел, ведь я признался! Гуляли, наслаждались солнышком и строили глазки другим парням, как вдруг я случайно заглянул в маленькую палатку.

Там сидел старик, один. Он был в макияже, на нем была бархатная куртка и помятый шарф, и сидел он за столом, разложив несколько книг. Никто не обращал на него внимания.

Это был Квентин Крисп.

О боже! Увидев Квентина, я сразу же вспомнил, как в детстве с широко раскрытыми глазами смотрел по телику «Голого чиновника», и меня поражало, что гей может жить настолько смело, открыто и бурно.

Теперь же я смотрел, как Квентин Крисп сидит в центре веселого шумного массового гей-парада – а мир с тех пор прилично изменился, – и чувствовал такой же благоговейный страх, как и тогда. Я подошел к палатке.

– Квентин? – спросил я.

Он кивнул.

– Я – Роб.

– О, привет! – сказал он своим уникальным певучим голосом, который по-прежнему звучал так, будто он говорил в ноздри. – Как поживаешь?

– Отлично! Вот это сюрприз! Не ожидал вас здесь увидеть!

– О, я во всех гей-парадах участвую, – протянул он медленно. – Мне нравится. Мне платят и привозят.

Ему было девяносто лет, и для меня большая честь встретить такую гей-икону. Квентин Крисп умер в том же году, но в тот день я купил его книгу, и он ее подписал: «Робу от Квентина». Я до сих пор ею очень дорожу.

Студийные сессии альбома Resurrection продолжились и в новом тысячелетии, но спустя несколько недель в XXI веке мне нужно было посетить важное мероприятие. Мы с Томасом прилетели на несколько дней в Англию ко мне в домик, поскольку предки отмечали «золотую» свадьбу.

Мы устроили им большой праздник в банкетном зале ФК «Уолсолл». И я собирался не только поднять бокал минералки за пятидесятилетие свадьбы родителей – было еще одно важное дело в тот вечер.

Я знал, что Кен там тоже будет.

За последние почти десять лет я практически не видел парней из Judas Priest и не разговаривал с ними. Видел время от времени Яна, если приезжал домой к Сью и он заезжал забрать их сына Алекса. Всегда было круто – но у нас с Яном всегда все было круто, со времен тусовок в Бичдэйле и «Гадком утенке».

Тем не менее с двумя вечно выясняющими отношения гитарными титанами, Кеном и Гленном, у меня не было никакого контакта – ну и раз уж на то пошло, с Биллом и Джейн тоже. Слишком долго царило молчание. Поэтому встреча с Кеном была для меня важным событием.

Была… и нет. Мы заметили друг друга в баре и кивнули.

– Как поживаешь Роб?

– Норм. Как сам, Кен?

И все. Два спокойных невозмутимых парня из Черной страны, которые не виделись почти десять лет, сели и, как в старые добрые времена, стали болтать. Было ощущение, будто мы не виделись всего один день. Ничего не изменилось.

О самой главной проблеме – возможности моего возвращения в Priest – мы не разговаривали. Разумеется, не разговаривали! Мы же из Уолсолла, а парни из Уолсолла решают серьезные проблемы… Делая вид, что их не существует! Но разговор прошел легко, непринужденно и в дружеской обстановке. Мы разошлись на хорошей ноте.

Тем вечером, после того как мы с Томасом отвезли маму с папой в их бунгало, я лег спать в домике с теплым и приятным чувством на душе. Чем черт не шутит? Может быть, есть способ вернуться!

Вернувшись в США, мы закончили альбом Resurrection. Именно такую пластинку я и хотел сочинить и очень ею гордился. Если Painkiller был нашим лучшим альбомом Priest, Resurrection был идеальным воплощением меня.

Все на альбоме Resurrection буквально кричало о Judas Priest. Это и была цель. Мне говорят, что это лучший альбом Priest, который они так и не выпустили, и, хоть я и считаю это преувеличением, но все понимаю. На этой пластинке я снова построил мостик к группе.

Рукоблуды, списавшие меня со счетов после приключений с 2wo, провозгласили альбом возвращением в форму, и я надеялся, что так и будет. Меня приняли домой как блудного сына. Журнальные заголовки были отрадой для глаз:

БОГ МЕТАЛЛА ВЕРНУЛСЯ!

Брюс Дикинсон к этому времени уже вернулся в Iron Maiden и позвал нас в мировой тур в поддержку их альбома Brave New World. Томас поехал со мной как личный помощник. Раньше я брал своих бойфрендов на гастроли с переменным успехом, но с Томасом все было спокойно и непринужденно. Гастрольная жизнь стала гораздо легче.

Halford приехали в августе, когда Maiden были уже в Канаде, и мы откатали пять месяцев по аренам и амфитеатрам Северной Америки и Европы. На четвертом выступлении я вновь оказался на сцене Мэдисон-сквер-гарден. Сиденья были на месте.

Фэны Maiden приняли нас прекрасно. Публика Maiden и Priest всегда была похожей. Мы с Брюсом через многое прошли, и теплый прием фанатов Maiden означал, что меня снова приняли в металлическую семью. Было ощущение… что я дома.

Менеджер Iron Maiden Род Смоллвуд присматривал за нами, и когда мы добрались до Европы, он выдал нам невъебенных размеров гастрольный двухэтажный автобус с логотипом Resurrection и боковой надписью: «БОГ МЕТАЛЛА ВЕРНУЛСЯ!» Я снова выступал на крупных аренах Англии, в том числе Birmingham NEC. В отличие от Fight, я разбавлял сет песнями Priest, радуя десятитысячную толпу в родном городе классикой вроде «Electric Eye» и «Breaking the Law». Потрясающее чувство.

В Англии мы также дали несколько клубных концертов. За три недели до Рождества отыграли в лондонской «Астории». Билеты продавались не очень хорошо, и нас отправили в малый зал, что меня расстроило.

Но все равно был чудесный вечер Брюс вышел на сцену и спел с нами «The One You Love to Hate», а еще вышел Джефф Тейт из Queensryche. Я даже не знал, что они там будут, поэтому было восхитительно.

Мы с Брюсом и Джеффом собирались написать пластинку и поехать в тур как группа The Three Tremors.

Потом был разговор о том, что вместо Джеффа будет Ронни Джеймс Дио. Род Смоллвуд пытался все это организовать, но ничего не вышло. Жаль. Было бы прикольно[110].

Выступления Halford и Maiden и стадионные концерты в Южной Америке, в том числе наша поездка на фестиваль Rock in Rio, продолжились и в 2001-м. Еще с первой поездки туда я помнил, что движение у них ужасное, и жаловался на это Роду Смоллвуду.

– Там ужасные пробки, – ныл я. – Я буду добираться несколько часов!

– Тогда возьми мой вертолет, – ответил Род.

– Что? А тебе он не нужен?

– Нет, я приеду рано утром, когда еще нет пробок. Так что дерзай!

Отпад! На следующий день меня забрали на вертолетную площадку, и я сел прямо за спиной пилота. «Ждем еще двух пассажиров», – сказал он. Мы сидели минут пять, винт вертолета вращался. Затем открылась дверь и залез парень. Это был Джимми Пейдж.

Ни хрена себе! С Джимми я не был знаком, даже когда мы разогревали Zep в Окленде. Но увидев его, я вспомнил, как лежал на кровати в Бичдэйле и улетал от стереофонической красоты «Whole Lotta Love».

– Привет, Роб, – сказал он, когда его девушка залезла вместе с ним. – Спасибо, что взял с собой!

У меня голова кругом шла. Слов не мог подобрать. Прилетели мы очень быстро, и было так громко, что нам едва удалось поговорить. Мы пожали руки. «Увидимся!» – сказал Джимми.

«Ох, я на это очень надеюсь!» – подумал я.

После тура с Maiden у меня появилось немного свободного времени. Priest выпустили еще один альбом, Demolition, который фанаты и критики приняли еще хуже предыдущего. Я не злорадствовал, потому что очень люблю эту группу, но все же было интересно: может быть, теперь больше шансов вернуться?

И снова я не смог заставить себя послушать их пластинку.

Я в какой-то степени считал, что моя группа выполнила свое предназначение – реабилитировать меня перед моими фанатами, но звонка от Priest не последовало, и мы стали работать над второй пластинкой. Хотя сначала я предался одному из давних страстных увлечений.

Любовь к актерству, благодаря которой я попал в Большой театр Вулверхемптона, не прошла. Поэтому, когда шведский режиссер Йонас Окерлунд предложил сыграть эпизодическую роль в фильме, я тут же воспользовался этой возможностью.

Фильм, в котором снялся Микки Рурк, назывался «Высший пилотаж». Это черная комедийная драма о поставщике амфетамина, действие происходит в Орегоне Йонас сказал, что хочет видеть меня в роли продавца магазина порнопродукции.

Ха! Кого же еще?

Съемки начинались через три недели, и у меня было всего три коротких сцены, но я с нетерпением их ждал. И это была настоящая катастрофа, когда утром перед первым дублем я проснулся и блевал, потому что траванулся.

Ну, «проснулся» – громко сказано. Я едва ли ложился. Всю ночь просидел на толчке, да еще и блевал, и чувствовал себя отвратительно. Я попросил Томаса позвонить Йонасу и сказать, что не смогу и придется переносить.

Йонас потребовал меня к телефону.

– Роб! Что происходит?

– Я труп, старик, – сказал я. – Жестко траванулся. Можно ли отложить на пару дней?

– Нет! Я не могу ждать! Сейчас снимаю в Санта-Монике. Через час приедет Микки. Ты должен приехать, иначе я вырежу эту сцену – а она очень важная!

Ну, раз такое дело…

Йонас отправил за мной лимузин, но каждые пятнадцать минут водителю приходилось останавливаться, чтобы я блеванул и посрал. Приехав на площадку, я забежал в трейлер и тут же сел на толчок. И вдруг стук в дверь.

Это был Микки Рурк с крошечной собачкой под мышкой[111].

«Чувак, я слышал, тебе плохо? – спросил он. – Пойдем со мной, налью тебе куриного бульона».

Мы пошли к нему в трейлер, и он угостил вкуснейшим куриным бульоном. Мне стало гораздо лучше. Мы с ним вдоволь нахлебались этого бульона.

Йонас на один день арендовал местный магазин порнофильмов, чтобы снять нашу сцену, где я продаю Микки несколько порножурналов, и он отталкивает меня к стене.

– Прикинь, а я раньше работал в магазине порнушки, – рассказал я Микки, вспоминая, как заменял продавца в Уолсолле.

– Серьезно? – удивился он. – Прикол в том, что я работал точно в таком же порномагазине, который Йонас арендовал для съемок!

Ого! Случаются же подчас безумные совпадения! Когда мы пришли снимать сцену и я положил журналы с сисястыми телками в коричневый пакет, сразу вспомнил выходные в Уолсолле. Микки быстро проговаривал свою роль – настоящий мастер своего дела! Для меня это был классный опыт.

Когда Halford приступили к работе над вторым альбомом, Crucible, повторилась история Fight. Все хотели Resurrection II, а я не собирался топтаться на месте. На пластинке были классные песни, но альбом получился не таким мощным и напористым, как Resurrection, да и продавался слабо.

В Японии пластинка продавалась нормально и попала в топ-10. В начале 2003-го мы выступили там, а потом поехали на полгода в Штаты. Теперь я благополучно вернулся в мир металла… Но все равно был не там, где хотел. В Haflord мне нравилось, но в душе все равно была пустота.

Поэтому я сел и наконец написал письмо, которое хотел отправить долгие годы. Я должен был написать его гораздо раньше. В нем я излил душу парням из Judas Priest. Сказал все как есть: «Я никогда не хотел уходить из группы. Произошло недопонимание, и ситуация вышла из-под контроля. Я хочу забить на сольное творчество. Мне не хватает вас как друзей и коллег. Очень хочется вернуться в Judas Priest, вот уже двенадцать лет каждый день об этом мечтаю. И вместе нам гораздо лучше, чем порознь». И подытожил: «Невозможно выразить словами мое желание вернуться в Priest. Можем ли мы попробовать заново?»

Я отправил это электронное письмо Биллу и Джейн, чтобы они показали группе. Пару недель была тишина. Затем мне позвонили, и в трубке раздался голос, который я не слышал больше десяти лет.

Это был голос Билла Кёрбишли. «Привет, Роб, – сказал он, – думаю, нам стоить попробовать».

20. Боже, храни королеву

Билл, как обычно, говорил прямо и по существу. Он сказал, что ребята, как и он, прочитали мое письмо и все поняли. Предложил собраться и спросил, когда я возвращаюсь в Англию.

Будь у меня чертовы крылья, я бы вернулся прямо сейчас!

Спустя несколько дней я прилетел. Перед встречей я подумал, что важно увидеть Гленна. С Кеном я поговорил на вечеринке у предков, и с Яном мы время от времени виделись, поскольку мы фактически родственники. А с Гленном я последний раз разговаривал двенадцать лет назад.

Было приятно снова увидеть Джейн Эндрюс, и она отвезла меня домой к Гленну, в огромное поместье у реки в Вустершире: у Гленна даже была пристройка к дому – своя домашняя студия.

Он открыл дверь и… Как будто не было этих двенадцати лет. С этим парнем я почти двадцать лет был на сцене, колесил по миру, сочинял песни. Все плохое забылось. Мы расплылись в улыбке и обняли друг друга.

Как и с Кеном, было ощущение, будто с Гленном мы виделись вчера. Выпили чаю и дружески побеседовали. Через пару часов Джейн отвезла меня домой, и по дороге я вдруг уверенно подумал: скоро все будет.

На следующей неделе Билл устроил встречу в лондонской гостинице Holiday Inn в Суисс-Коттедж. Я не нервничал, чувствовал себя спокойно… Но почему-то поехал в костюме. Может быть, было ощущение, будто еду на собеседование устраиваться на работу. «Роб, мог бы и не заморачиваться!» – посмеялся Билл, увидев меня.

Казалось, не было никаких недомолвок. Никто не устроил мне промывку мозгов. Мы просто приступили к разговору и сосредоточились на работе. К тому же все находились в тяжелом положении. Воссоединившись, мы могли поднять Judas Priest с колен. Ощущение на встрече было такое:

Слава богу, наконец-то все позади! Приступаем к делу! Возвращаемся к работе!

Билл толкнул очень скучную речь. Сказал, что думает о группе в настоящий момент и где наше место, рассказал о финансовых перспективах и объяснил, что нам следует, по его мнению, делать дальше. Описал план в общих чертах. И у него была для нас очень интересная информация.

Шэрон Осборн была на связи и позвала Priest почетными гостями на предстоящий американский тур Оззи Ozzfest… Но только если я вернусь в группу. Это было крайне своевременное предложение. И хороший способ продолжить начатое.

Собрание закончилось, и я снова был в Judas Priest… Но по-настоящему я почувствовал, что вернулся, лишь спустя неделю. Мы собирались сдуть с инструментов пыль и порепетировать перед туром Ozzfest в Old Smithy, студии в Вустере, принадлежавшей звукозаписывающему продюсеру Маффу Уинвуду.

Я приехал и увидел хорошо знакомые мне гитары Priest, оборудование и дорожную команду. Мы подключили инструменты, и первой песней после более чем десятилетнего перерыва была «Living After Midnight». Ого! Мы отлично взаимодействовали и были сыгранны, как и всегда, и было здорово.

Наконец-то! Какого черта мы столько лет тянули?

«Озз-фест» стартовал концертом в Коннектикуте в июле 2004-го и отметился самым тяжелым и мощным составом в истории фестиваля. Помимо нас и Black Sabbath так же были Slayer, Slipknot, Lamb of God и Dimmu Borgir. Почти все эти группы подходили к нам за кулисами и говорили, что являются огромными поклонниками Priest, что было для нас большим подспорьем.

Тур стал идеальным способом вернуть утраченные позиции. Мы снова воссоединились с американской публикой, и после нескольких лет концертов в небольших клубах и на площадках мне было приятно рубануть перед толпой в 30 000 человек, снова оказавшись в центре внимания.

Только теперь я стал использовать телесуфлер. Я уже восемнадцать лет не пил и не употреблял, но это не значит, что юные годы пьянок и наркотиков не сказались на памяти. Я стал забывать некоторые тексты.

В Halford Томас распечатывал и ламинировал для меня тексты, я их держал в папке на барабанном подиуме. Не самый удобный способ, но лучше, чем ничего.

Потом я увидел выступление Korn – классная группа – и заметил, как Джонатан Дэвис пару раз за концерт косится на экран. Я поговорил с ним за кулисами и спросил: «Ты используешь телесуфлер?»

«Да! – ответил он. – Очень удобно! Всех песен и не запомнишь. И если я забываю слова, есть подстраховка!» И я решил последовать его примеру. Чем я хуже Korn?

Спустя шесть или семь недель после начала тура мы остановились в Филадельфии – возвращаться туда мне всегда тяжело – перед концертом в амфитеатре через мост в Камдене, штат Нью-Джерси. Я был в номере отеля, как вдруг зазвонил телефон.

– Алло!

– Робби? Привет, дорогой! Это Шэрон Осборн!

Ой! Миссис Осборн никогда раньше мне не звонила! Видимо, что-то серьезное.

Шэрон сказала, что Оззи неважно себя чувствует и голос садится. Не мог бы я выручить их и спеть на одном из концертов Sabbath?

Сразу же появилось чувство дежавю. Я начал лихорадочно соображать, но одна мысль взяла вверх: Шэрон Осборн не отказывают.

– Сколько песен? – спросил я.

– Весь концерт.

Ё-моё…

– И когда концерт?

– Сегодня вечером.

Сегодня вечером?! Я посмотрел на часы. Было шесть вечера, два часа до концерта Priest. Sabbath выходили в девять. Времени на подготовку совершенно не было! Мне такое не осилить…

Шэрон Осборн не отказывают.

– Да, хорошо, сделаем, – промямлил я.

– Ох, Робби! Обожаю тебя! – Шэрон несколько раз «чмокнула» меня и обещала немедленно отправить мне в отель видеокассету одного из выступлений Sabbath с тура. Я начал жутко нервничать.

Спустя час мне привезли кассету, и я побежал в наш гастрольный автобус, включил запись и всю дорогу на концерт подпевал Оззи. Выступление Priest прошло хорошо. Но когда мы сошли со сцены, Шэрон подкараулила меня и остановила.

«Перед выходом Sabbath на сцену Билл Уорд прочитает небольшую записку», – нежно сказала она.

Записку? А что в ней?

Спустя двадцать минут я стоял сбоку сцены и ждал выхода. Сердце бешено стучало. Рядом стоял Тони Айомми. Мы с ним оказались ровно в той же ситуации, что и двенадцать лет назад в Коста-Месе.

– Здарова, Роб! – сказал он, будто встретил меня в торговом центре.

– Привет, Тон.

Билл Уорд пошел к микрофону. Толпа, скандировавшая «Биииилл!», тут же утихла, как только он заговорил. «У меня записка от Оззи», – сказал он и принялся читать:

Всем привет, это Оззи! Мне очень жаль, но сегодня я не смогу для вас спеть…

Бууууу! Голос Билла утонул в недовольном гуле толпы. Он подождал, пока все успокоятся, и продолжил:

…но за меня сегодня это сделает мой хороший друг Роб Хэлфорд. Так что спасибо ему огромное, и увидимся в следующий раз!

Кто-то освистывал, кто-то, наоборот, радостно кричал. Я посмотрел на Тони и закатил глаза.

Бог его знает, как сегодня все пройдет!

Некоторые фанаты были очень расстроены… В том числе парень в первом ряду. Когда мы открыли выступление песней «War Pigs», он только и делал, что всю песню в меня плевался. У меня был телесуфлер Оззи, и в конце песни одному из техников пришлось подбежать и протереть экран от харчи. Прекрасно!

Сначала толпа думала: «Ох, бля, без Оззи не то!», и потом: «Твою же мать, только не этот тип из Judas Priest!», а потом меня поддержали. Я получил кайф, и все прошло хорошо, за исключением того, что я… запорол «Paranoid». Пару раз сбился. Вот проклятье! Если и есть одна песня Black Sabbath, которую не хочется запороть, – это «Paranoid»! За исключением этого казуса, сет прошел практически без сучка и задоринки.

После выступления я сидел в отеле и ужинал с Томасом. Было ощущение, что все это сон.

После Ozzfest настало время приступить к новому альбому. Кен с Гленном предложили мне интересный вариант. «Мы знаем, что ты большую часть времени проводишь в Сан-Диего, – сказали они, – поэтому приедем к тебе и вместе разберем кое-какие идеи».

Это было… необычно. Долгие годы Priest начинали сочинять в доме Гленна в Испании. У Гленна была классная студия и солнечная погода – разве такое может не нравиться?

Оказывается, эти двое снова конфликтовали. Когда я начал разговаривать с Биллом о воссоединении Priest, позволил себе надеяться, что наши кудесники гитары уладили все свои споры. Ничего подобного. Все было по-прежнему – даже хуже.

Мне понравилось их предложение начать работать в Калифорнии, но я впал в ступор. Мы с Томасом жили в прекрасной квартире, но оборудования для записи у нас было немного. Однако я пробежался по магазинам и умудрился соорудить мини-студию.

Мы сочиняли наш первый за четырнадцать лет альбом, но приятнее всего было то, что нам по-прежнему есть что сказать и куда стремиться. Огонь не погас. Мы сразу же погрузились в творческий процесс и были в ударе – с материалом проблем не возникло.

Priest, безусловно, обратили внимание на альбом Resurrection, как я и надеялся, и увидели, какую крутую работу проделал на пластинке Рой Зи. Работать с Priest было бы сбывшейся мечтой для Роя, который вдоль и поперек знал все наши альбомы.

Теперь же, когда мы вернулись, я хотел написать песню, которая прослеживает историю развития Judas Priest, и ответить тем американским религиозным психам, которые до сих пор считали, что мы язычники и поклоняемся дьяволу. В песне «Deal with the Devil» («Сделка с дьяволом») я рассказал историю происхождения группы:

Выкованные в Черной стране, под кроваво-красными небесами

Мы шли к мечте

Ездили в фургоне к Святому Джо

Мы назвали альбом Angel of Retribution («Ангел Возмездия»), потому что мне нравился ангел металла, которого мы поместили на обложку, и слово «возмездие» говорило о том, что «Priest вернулись и готовы к атаке!». Кену на звание не понравилось, но я настоял на своем.

Тур в поддержку Retribution продлился весь следующий год, и мы перебрались в Bray Studios рядом с Лондоном, где репетировали. Я был крайне впечатлен, когда наткнулся там на костюмы «Телепузиков». Мне всегда очень нравился Тинки-Винки[112].

Затем до меня дошли ужасные новости. Pantera недавно развалилась, и Даймбэг Даррелл сколотил новую группу Damageplan. Это была своего рода металлическая супергруппа: их вокалист, Патрик Лачман, играл у меня в группе Halford.

Damageplan только начали выступать в клубе Колумбуса, штат Огайо, как вдруг какой-то псих выбежал на сцену с пистолетом и застрелил Даймбэга. Еще убил охранника группы, сотрудника клуба и одного фаната, затем этого чокнутого нейтрализовал офицер полиции.

Я продолжал общаться с Даймбэгом и Патриком, и, когда услышал эту новость, мне стало не по себе. Твоего друга, невероятно талантливого парня, убивает какой-то ебаный психопат! Я пытался представить, каково им было на сцене, когда это случилось. Но не смог. Ужасная трагедия. В каком мире мы живем?

Сомневаюсь, что был единственным артистом, который страдал паранойей после случившегося на концерте Damageplan. На первых двух выступлениях тура в поддержку Retribution я постоянно дергался и нервничал и боялся стоять без движения. Но это прошло. Нельзя жить в страхе.

Шоу должно продолжаться.

Тур продлился весь следующий год. Если и были какие-то сомнения насчет востребованности Priest, вскоре они рассеялись. Когда мы начали тур в Скандинавии, альбом Angel of Retribution сразу же попал в хит-парад Billboard 200 на 13-е место – выше мы еще не забирались. Мы в себя поверили. Priest вернулись!

Вряд ли что-то может сравниться со значимостью триумфального возвращения Judas Priest. Разве что встреча с королевой.

С тех самых пор, как Ее Величество помахала мне в уолсоллском дендрарии в 1957-м, я остаюсь твердолобым монархистом. Понятия не имею почему, но это так. Поэтому, когда в начале 2005 года Джейн Эндрюс позвонила мне с важным известием, я ушам не поверил.

Королева устраивала прием по случаю признания вклада британской музыки в культуру и экономику страны. И попросила оказать ей честь… одного из музыкантов Judas Priest.

У остальных парней не было ни малейшего шанса. Поехать в Букингемский дворец? Вы че, прикалываетесь? Троекратное «да!», Джейн дала добро от моего имени, и я стал отсчитывать дни и тренировать поклон и реверанс.

В день приема Priest были в суровой холодной Финляндии, но меня это ни в коем случае не остановило. У нас был выходной день, поэтому Джим Сильвия забронировал мне рейс с морозного Северного полюса до Хитроу.

Когда я на такси проехал через ворота Букингемского дворца и мы заехали во внутренний периметр, я не мог поверить, что нахожусь там. Обалдеть! Зайдя во дворец, я поднялся по огромным, изысканно украшенным ступеням, а наверху меня встретили: «Добро пожаловать, мистер Хэлфорд!» Дали бирку с именем и фамилией, чтобы Ее Величество знала, кто я.

Как только я вошел в роскошный зал для торжеств, сразу же некоторых узнал. Поздоровался с Роджером Долтри из The Who и немного поболтал с Брайаном Мэем. Еще был парень из Status Quo. Но потом я оказался один.

Королевское приглашение было строго для одного человека – никаких + 1, – поэтому я сидел в гордом одиночестве. Обвел взглядом комнату, полную джазовых музыкантов, классических композиторов, менеджеров и… Силла Блэк?![113]

Она выглядела такой же потерянной и одинокой, как и я. Силла Блэк! Вот это легенда! Я пил воду, а Силла потягивала шампанское, и я подумал: «Оставь женщину в покое. Не лезь!»

А потом мне пришла в голову другая мысль: «Да по херу! Я всю жизнь котирую Силлу Блэк! Если сейчас не подойду и не поздороваюсь, буду жалеть до конца дней!». И направился к ней.

– Простите, что прерываю… – начал я.

– Да все нормально, птенчик, – сказала Силла, смерив меня взглядом.

– Я лишь хотел сказать, что необычайно рад встретить вас и люблю вашу музыку.

– Ой, спасибо! – ответила она.

– Вы одна или с кем-то? – спросил я, хотя было очевидно, что одна.

– Нет, – ответила она. – Нельзя никого приводить. Полагаю, ты хотел пригласить жену или девушку?

– У меня нет ни жены, ни девушки, Силла, – возразил я. – Я – гей…

Силла Блэк, безусловно, была самой настоящей «чайкой»[114]. Как только я это сказал, она встала и схватила меня за руку. И следующие два часа мы ходили по комнате, держась за руки, и узнавали друг о друге все что только можно. Мы были неразлучны!

Чудесно проводили время, как вдруг в дальнем конце комнаты появилась королева. Крошечная фигура, ростом не выше 150 сантиметров, но чего стоит ее харизма. Как бы это правильно сказать? Она просто… излучает королевское величие.

Я неплохо знаю историю, и, когда я взглянул на королеву, которую сопровождал конюший, сразу же перед глазами пронеслись все представители голубых кровей, от Тюдоров до сегодняшнего дня. Силла уже несколько раз видела королеву, но меня переполняли эмоции.

И вот я стоял с Силлой, пил воду и пытался украдкой поближе рассмотреть нашу королеву, как подскочил конюший.

– Не будете ли вы так добры встретить. Ее Величество? – пробормотал он.

– О, было бы превосходно! – выпалил я, до того как у Силлы появился шанс сказать, что ей, собственно, по барабану, ведь она-то королеву уже видела. – Спасибо огромное!

Минуту спустя передо мной стояла королева. Прием – один из редких случаев, когда она без перчаток, но в ее руке был стакан. Видимо, чтобы никто не пытался пожать ей руку. Ну, меня это не остановило. Инстинктивно я протянул ей руку. Силла слегка толкнула меня в бок, как бы говоря: «Не вздумай!»

Королева поприветствовала меня, нежно дотронувшись до руки кончиками пальцев. Я не стал делать низкий поклон, но уважительно кивнул.

– Спасибо вам огромное, что пришли, – сказала королева. – Разве не странно, что мы в тишине, а событие посвящено музыке?

– Да, было бы замечательно! – ответил я, пытаясь по возможности скрыть свой говор.

– Надо было фоном поставить свой струнный квартет, – рассуждала Ее Величество. – А вы чем занимаетесь?

Пока я собирался ответить, в разговор вмешалась Силла: «Поет в группе Judas Priest! И прилетел из Финляндии!»

– О, – отреагировала королева. – И какую музыку вы исполняете?

– Хеви-метал, Ваше Величество, – ответил я.

Королева страдальчески посмотрела на меня. «О, хеви-метал, – выдала она. – А почему он должен быть таким громким?»

Ничего себе! Королева только что произнесла слово «хеви-метал»! Возможно, впервые за свою жизнь! Но… как ответить на ТАКОЙ вопрос?

– Чтобы трясти головой, Ваше Величество, – ответил я ей. Силла еще раз толкнула меня в бок.

Королева улыбнулась по-королевски. «Очень приятно с вами познакомиться», – произнесла она, и, когда повернулась и собралась уходить, я инстинктивно еще раз выставил руку. И опять получил в бок от Силлы.

– Руку королеве не пожимают! – отругала меня Силла, когда наша Государыня медленно уходила.

– Мне никто не сказал, – ответил я. – В этикете ни черта не смыслю!

– Ох, значит, никуда тебя с собой не возьму! – вздохнула Силла Блэк.

Пока летел обратно в морозную Финляндию, миллион раз прокручивал эту сцену и саму встречу. Неужели это действительно было? Этот день я не забуду никогда. День, когда познакомился с королевой. И это было даже лучше, чем тогда в детстве – в уолсоллском дендрарии.

Тур в поддержку Retribution проходил при заполненных амфитеатрах, павильонах и аренах по всей Европе, Японии и Северной Америке. Томас снова поехал со мной. Ребята видели, что мне с ним хорошо, и сразу же полюбили этого парня.

Американская часть тура закончилась в Финиксе, и у нас с Томасом выдались шесть недель отпуска. Там же и отметили мой 44-й (боженьки!) день рождения, и в том году я вбил себе в голову, что хочу в подарок от Томаса кольцо.

Как у истинного металхэда, пальцы мои всегда были украшены черепами и драконами, поэтому Томас не хотел дарить мне то же самое. Вместо этого он купил мне… обручальное кольцо. Мы были на кухне, он надел его мне, и я с тех пор его не снимал.

Тур Retribution продолжился в Латинской Америке, и для нас это было настоящей сенсацией. До этого я был в той части света лишь в рамках двух фестивалей Rock in Rio. Остальные участники группы гастролировали по Южной Америке с Тимом Оуэнсом, поэтому лучше знали, чего ожидать.

С этой работой приходится быть тем еще антропологом. Замечаешь различия в людях по всему миру. Может быть, их и связывает общая страсть к музыке, но британские, немецкие и бразильские металхэды реагируют на встречу с Judas Priest совершенно по-разному.

Южноамериканские фэны потрясающие. Совершенно себя не сдерживают. Они энергичные, эмоциональные и навязчивые с первых же секунд, как видят тебя. Они так живут. Их менталитет кардинально отличается от нашего, и мне это нравится.

После этого мы снова с успехом проехались по Штатам, а закончился тур зимой в Восточной Европе. Мы отыграли пару замечательных концертов в России, а затем Билл Кёрбишли прилетел к нам в столицу Эстонии, Таллин.

«У меня идея, – заявил он. – Давайте-ка обсудим. За обедом».

Биллу всегда приходят в голову замечательные идеи, поэтому мы внимательно его слушали. Поедая селедку с черным хлебом, он озвучил дерзкий и смелый план.

«Я долго думал, как вам быть дальше, – начал он, – и прикинул: может быть, настало время сделать концептуальный альбом?»

Ого! Вот ЭТО уже интересно! Билл, безусловно, в этой области уже отличился; как давний менеджер The Who он помог им сотворить два проекта – Tommy и Quadrophenia. Давай-ка, Билл, рассказывай!

«У меня два варианта, – продолжил он. – Первый – альбом о Распутине…»

Интересная идея, но, по слухам, про него собирался сочинять Оззи (правда, ничего не вышло). Поэтому вариант с Распутиным мы отмели.

«…а второй – о Нострадамусе».

Нострадамусе! Как только Билл это произнес, я подумал, что идея замечательная. Мне там есть где разгуляться как автору текстов! Настоящий вызов! Я взглянул на остальных и увидел, как все одобрительно кивнули.

«Мы согласны!» – решительно сказал я Биллу.

Как только тур в поддержку Retribution завершился, я отправился домой и погрузился в исследования об этом легендарном ясновидящем и пророке, жившем во Франции в XVI веке. В книгах и интернете я прочитал про его трагическую жизнь и предсказания об истории, обществе и конце света.

Следующие несколько недель я пытался изложить на бумаге его необычайную жизнь и предсказания, и мы забронировали студию, где собирались воплотить все свои идеи в альбом. Как и в предыдущий раз, мы решили сочинять альбом в студии Old Smithy в Вустере.

И мы неслучайно выбрали это место. К тому времени участникам Priest было уже за пятьдесят. Мы в большинстве своем хорошо уживались друг с другом, у некоторых даже были дети, поэтому мы не горели желанием свалить на Ибицу или в Нассау и неделю пить, кутить, трахаться и употреблять наркотики. Мы это уже проходили.

Мы, как всегда, серьезно относились к своей музыке, но теперь считали это своей профессией. На первом месте были дисциплина и продуктивность.

Мы вставали и каждый день приходили в студию, как на работу. Прямо как местные работяги на заводах в Уолсолле.

«Нострадамуса» мы решили продюсировать сами. Мы знали, какого звучания хотим добиться, и за плечами был немалый опыт, позволяющий с уверенностью приступить к работе.

Лично я не хотел, чтобы Nostradamus был просто альбомом – это должна быть хеви-метал-опера. По дороге из Уолсолла в студию я каждый день в обед слушал «Призрак Оперы» и кучу саундтреков к фильмам, вроде потрясающих композиций Джона Уильямса для фильмов «Звездные войны», «Супермен», «В поисках утраченного ковчега» и «Инопланетянин».

Мне нравились струнные оркестровки Уильямса и драматичные синтезаторы, и я знал, что история «Нострадамуса» требует чего-то большего, чем просто гитары. Мы привлекли Дона Эйри из группы Оззи и Deep Purple, чтобы он сыграл на клавишных… И вытащили из гаража свои гитарные синтезаторы периода Turbo.

Мы знали, что некоторым фанатам не понравилось наше заигрывание с синтезаторами, но для этого проекта они были необходимы. Еще мы читали, что некоторые поклонники закатывают глаза, реагируя на «Нострадамуса»:

Какого черта они удумали на ЭТОТ раз?

Но мы плевать хотели. У нас была цель.

Альбом стал обретать конкретные формы, когда у нас довольно быстро родились треки «The Four Horsemen», «Persistence and Plague» и «Death». Мне дико понравилось сочинять эту пластинку. В итоге получился двойной альбом, и я очень горжусь каждым, мать его, словом и каждой нотой.

Я не глупый и знаю, что Nostradamus – наш самый спорный и противоречивый альбом, но, как мне кажется, на нем одни из лучших моих текстов. Я также считаю, что это – один из лучших концептуальных музыкальных альбомов в истории хеви-метала. Вот так! Я стою за него горой!

Когда альбом вышел, реакция была весьма противоречивой. Некоторые журналисты назвали его лучшей работой Priest.

Другие сравнивали нас – уже в который раз! – со Spinal Tap. Считали, что это наш Jazz Odyssey? Нет – уберите все эти модные прибамбасы и напыщенность, и Nostradamus – это мощный и сильный металлический альбом.

Вероятно, многие от нас отвернулись, но те, кому он понравился, полюбили его, и он взлетел в хит-параде Америки еще выше, чем Angel of Retribution. И я до сих пор думаю – вот вам предсказание в стиле Нострадамуса, – что эту пластинку еще оценят по достоинству.

Альбому The Who Tommy потребовалось двадцать лет, чтобы по нему поставили мюзикл в бродвейском театре. Хотелось бы, чтобы и Priest однажды отправились в турне с альбомом Nostradamus. К примеру, классическая симфония или Цирк дю Солей в Вегасе. Идей много. И все возможно.

Катаясь в поддержку Nostradamus, мы подумывали о том, чтобы устроить полноценное театральное представление с декорациями, но решили все же остановиться на традиционной концертной программе. Кстати, с этого альбома мы исполнили только две песни. Я думаю, просто струсили.

Это было только начало долгих масштабных гастролей. Мы отыграли на многих европейских фестивалях, затем выступали в ангарах Америки. Эти концерты плавно перетекли в тур Metal Masters, в котором также были Heaven & Hell, Motörhead и Testament.

Мы продолжили гастроли в поддержку «Нострадамуса» в Австралии, Южной Корее, Японии и Мексике. Затем – глубокий вдох! – настало время снова ехать в Южную Америку.

Поездка не разочаровала. Столица Колумбии, Богота, находилась в жесткой изоляции из-за череды убийств, связанных с бандами и разборками наркоторговцев. Территорию отеля, в котором мы остановились, круглые сутки патрулировали вооруженные охранники.

Мы выступали на арене вместимостью 12 000 человек. Водитель совершенно заблудился и завез нас в ближайший парк, где перед выступлением Priest собирались тысячи фанатов. Паника! Джим Сильвия орал на водителя, но парень ни слова не понимал по-английски.

– Что происходит, Джим? – спросил я, немного обалдев от ситуации.

– Понятия не имею! – резко ответил наш гастрольный менеджер из Нью-Йорка. – Пытаюсь ему, блядь, объяснить, что надо развернуться! Нам нужен тот, кто говорит по-испански!

Фанаты увидели нас, набросились на фургон и стали раскачивать из стороны в сторону с криками: «Priest! Priest! Priest!» Было очень страшно. Наконец водитель понял свою ошибку и резко сдал задом, выехав из парка. Мы все же добрались до концертной площадки…

Правда, о безопасности и речи быть не могло. Когда мы вышли на сцену, публика настолько обезумела, что творилась настоящая анархия. Казалось, они вот-вот снесут ограждения. Я не переставал думать о трагедии с Даймбэгом.

Несколько сотрудников наркоконтроля под прикрытием, борющихся с торговлей в Колумбии, еще до концерта предупредили Джима Сильвию, что может начаться настоящий бунт, и Джим все заранее продумал. В итоге, когда мы сбежали со сцены, Джим велел нам сесть в… танк.

Это была полностью оснащенная боевая машина, и мы залезли внутрь и сидели в три погибели, пока наш танк уезжал с площадки, а самые безумные фанаты цеплялись за него и барабанили снаружи. На танке мы вернулись в отель, где стояли охранники с пулеметами.

Очередной обычный день…

Тур продолжался. Наступило Рождество, и в начале 2009-го мы прокатились по Великобритании и Европе в рамках тура со странным названием Priest Feast («Пирушка»). Уверен, неспроста.

Когда в конце марта выдался трехмесячный перерыв, остальные ребята из группы отправились домой на заслуженный отдых. Я не поехал. Весной, когда уже виднелись бутоны крокусов, я сочинил… рождественский альбом.

Джон Бакстер по-прежнему был моим менеджером, и хоть я и знал, что больше никогда ни один проект не поставлю выше Priest, по-прежнему жаждал время от времени что-нибудь выпустить. Реформировал группу Halford и записал пластинку Haflord 3: Winter Songs.

Альбом стал сюрпризом и вызвал шок. Гимны и рождественские песни – не самый очевидный материал для маньяка хеви-метала. Уверен, никто не ожидал, что я спою «Мы – три короля» или «Придите, все верующие!» Но именно в этом и заключался смысл.

Мне с детства нравится Рождество. У меня очень теплые воспоминания о том, как всякие славильщики пели возле нашей двери в Бичдэйле (не говоря уже о коробках с подарками!). В том, что я записал эту пластинку, был какой-то духовный аспект.

Христианин ли я? Я бы сказал, что христианство идет мне, как сценическая одежда, и дает нерушимую веру. Мне в нем многое нравится. И когда узколобые фанатики утверждают, что группа Judas Priest поклоняется дьяволу, я всегда огорошиваю их фразой: «А вот и нет! Я христианин-гей и поклоняюсь хеви-металу!»

За годы я также понял, что – особенно в Америке – есть металхэды, которые котируют нашу музыку, но ведут религиозный образ жизни. И я подумал: если пластинка вроде Winter Songs сможет им помочь, тем лучше.

Я и сам написал парочку рождественских песен и нашел такие, которые ни разу не исполнялись ни рок-, ни метал-группами. Я сказал Рою Зи, выступившему продюсером пластинки, что хочу специфический и нежный альбом, а не резкий, хриплый припанкованный трэш. И думаю, у нас получилось.

Мы выпустили альбом на лейбле Metal God Records, который учредили вместе с Джоном Бакстером. Фактически мы выпустили его самостоятельно. И продажи были слабыми, но я сделал пластинку не для того, чтобы заработать. Это было мое личное желание.

В то же самое время я зарегистрировал права на фразу «Бог металла». Меня стали называть так с тех пор, как мы записали «Metal Gods» на альбоме British Steel. Я постепенно привык, и захотелось присвоить себе этот титул.

Я никогда не воспринимал фразу всерьез. Никто из Черной страны никогда не будет с серьезным лицом утверждать, что он – Бог металла! Не хотелось, чтобы компании называли свои товары «богами металла», если это никак не связано с хеви-металом.

Поэтому я и зарегистрировал права. И теперь эта фраза наконец стала официальной! Я был единственным Богом металла! Преклоните предо мной колени (если, конечно, хотите – я не настаиваю)!

К лету 2009 года мы вернулись с гастролями в Штаты отметить 30-летие альбома British Steel, исполнив пластинку целиком. Для Priest это был уникальный и поворотный альбом, поэтому я понимал смысл его празднования… Но лучше бы на годик раньше.

К тому времени как мы собрались откатать два месяца по Штатам, мы уже больше года были на гастролях. Физически и психологически мы были выжаты как лимон, и очень нужен был перерыв. Я люблю гастроли, но они здорово выматывают.

До моего 60-го дня рождения оставалось всего два года, и мы с Томасом придумали дежурную шутку, что я завяжу с музыкой. И однажды разыграли Скотта.

Мы с Томасом сидели в аэропорту и ели, и наш молодой барабанщик подвалил к нам, составив компанию. «Что ж, Скотт, это мой последний тур!» – сказал я ему, когда он сел.

У него глаза из орбит вылезли: «Что?»

– Да! Надоело уже! – ответил я с невозмутимым видом.

Скотт побежал и тут же тревожно сказал об этом Кену и Гленну, а позже Гленн остановил меня и отвел в сторону.

– Ты серьезно хочешь завязать с музыкой, Роб?

– Не совсем, – сказал я ему. – Но не знаю, сколько еще протяну.

В каждой шутке есть доля правды! Наша с Томасом безобидная шутка стала серьезно занимать мысли ребят. Пока мы колесили по бескрайним просторам Америки, разговоры об этом становились все чаще.

Некоторым из нас действительно было непросто. Гленн часто не вывозил. Выглядел изможденным, и даже его идеальная безупречная гитарная игра начинала слегка сдавать. Казалось, выступать живьем ему становится тяжелее, чем раньше.

И периодические ошибки Гленна, как и следовало ожидать, жутко выводили из себя Кена, который стал предполагать, что Гленн слишком много бухает на сцене. Если бы все было так просто. Позже мы узнали, что у Гленна гораздо более серьезные проблемы, с которыми он пытался героически бороться.

Ближе к концу тура, перед выступлением во Флориде, ситуация достигла критической точки. Какое у группы будущее? И есть ли оно вообще?

Ответ никто не знал, но мы понимали: надо что-то менять. Гленн был расстроен, что больше не может играть как прежде, хоть и не упоминал этого – как и мы. Но Кен был крайне недоволен Гленном, нашим менеджментом, туром… Сколько вы еще протянете?

Мы разошлись во мнении Ян, как и Скотт, хотел продолжать. Я дал понять, что готов сочинять пластинки Priest или же время от времени давать разовые концерты. Мы не говорили, что уходим на покой, но от масштабных гастролей, безусловно, устали.

После собрания мы решили, что через годик в последний раз закатим большой масштабный тур и назовем его Epitaph («Эпитафия»). И если Judas Priest суждено уйти на покой… Что ж, не самый плохой вариант.

Мы отыграли несколько шоу в Японии, а после гастролей я рассказал о наших планах Биллу с Джейн. Они все поняли и не пытались нас отговорить – особенно учитывая, что мы и дальше собирались сочинять альбомы и ездить в короткие туры. Все было очень вежливо, рационально и осмысленно.

Остальные ребята из Priest после этого разбрелись кто куда, чтобы отдохнуть и весь следующий год ни хрена не делать. Вероятно, мне стоило последовать их примеру, но я почему-то с головой погрузился в работу – хотя это скорее больше было похоже на мазохизм – и решил сочинить с группой Halford еще один альбом. Снова собрал ребят и за очень короткий срок сочинил песни для Halford IV: Made of Metal. Пластинку записали с Роем Зи в Калифорнии.

Во время работы над альбомом я сделал пару перерывов – посетил два очень важных мероприятия. В марте мы с Томасом отправились в Уолсолл, чтобы в отеле в центре города отметить «бриллиантовую» свадьбу моих родителей.

Шестьдесят лет! А казалось, только вчера я был на их «золотой» свадьбе. Неужели прошло десять лет с тех пор, как я встретил там Кена и через некоторое время вернулся в родной Priest? Твою мать, ну и летит же время!

Время никого не щадит, и здоровье родителей начало сдавать. У мамы диагностировали болезнь Паркинсона, которую она называла «Парки» в честь ведущего ток-шоу Майкла Паркинсона. «Парки снова отказал!» – язвительно замечала она, дергая рукой.

Препараты ей неплохо помогали, но папе приходилось из-за этого еще тяжелее. В бунгало он несколько раз падал и почти сразу же после празднества снова упал – на этот раз все было серьезнее, и папу госпитализировали. Когда он вышел из больницы, его определили в дом престарелых. Это для всех нас было ужасно.

Все мы не вечные… Я также был на похоронах Ронни Джеймса Дио. За годы много раз виделся с ним, и он был моим кумиром. Я знал, что он болен, но, когда проснулся в Сан-Диего от сообщений о том, что он умер от рака, рыдал как младенец.

На Голливудских холмах собрались сотни фанатов, и я увидел Тони и Гизера из Sabbath и многих других коллег. Это был замечательный день, наполненный любовью к Ронни. Я по-прежнему слушаю его музыку перед выходом на сцену. Он меня вдохновляет[115].

Halford IV: Made of Metal оказался успешным, и я был доволен, но продажи на нашем лейбле Metal God были довольно скромными – ничтожными по сравнению с Priest.. Мы даже отправились в тур в поддержку альбома, сначала проехались по клубам США, затем отыграли пару шоу в Японии, после чего откатали с Оззи шесть недель в Америке и Канаде, завершив гастроли к Рождеству 2010 года. Концерты проходили потрясающе… И ни разу не пришлось заменять Оззи!

А тем временем Джейн объявила о прощальном (ну, может быть…) туре Priest Epitaph, который должен был начаться в июне 2011-го. Мы провели в дороге большую часть года, и в октябре, пока я был на гастролях и разогревал Оззи, парни из Priest устроили собрание, чтобы обговорить детали.

Кен не приехал, и когда Джейн ему позвонила, он утверждал, что забыл. Это ему крайне несвойственно, но ладно, с кем не бывает. Кен извинился, и никто об этом больше не вспоминал. Джейн договорилась еще об одном выступлении в конце ноября. Мы планировали встретиться у Гленна дома, а она – окончательно утвердить детали с Кеном, Яном и Гленном, поскольку ей надо было вернуться в Штаты.

Затем, за пару дней до их встречи Кеннет «Кей-Кей» Даунинг отправил нам по электронной почте письмо, заявив, что больше в Judas Priest он не играет.

21. Не верю!

Письмо Кена об уходе свалилось как снег на голову. Как гром среди ясного, мать его, неба. Никто даже и в мыслях не держал, что такое произойдет, и новость здорово выбила нас из колеи. Что?!

В последнем туре Кен постоянно ныл и на многое жаловался, но мы как-то не придавали этому значения. Это же Кен! Он всегда был чем-то недоволен. Нам и в голову не могло прийти, что его недовольство выльется в уход из группы.

Но тур мы никак не могли отменить. Площадки, рейсы и отели были забронированы, и отмена стоила бы нам баснословной суммы. Намеренно или нет, но мистер Кей-Кей окунул нас по уши в дерьмо.

Гленн, Ян, Скотт и Джейн связались с Кеном узнать, можно ли его переубедить, но я слишком хорошо знаю Кена – это бесполезно. Я, честно говоря, думал, что он прикалывается. Пришлось отчаянно и лихорадочно искать гитариста на замену, поскольку времени было в обрез.

Кен попросил Джейн объявить о своем уходе в канун тура, поэтому мы решили пойти ему навстречу, а сами в начале 2011 года искали музыкантов. Искали кого-нибудь перспективного, подающего большие надежды и хоть с каким-нибудь гастрольным опытом за плечами.

Кто-то порекомендовал Пита Фризена, поигравшего в свое время с Элисом Купером и Брюсом Дикинсоном. Пит – классный гитарист, но канадец, а я хотел видеть в группе британца. Нам хватало американца в лице Скотта, и разбавлять состав еще больше не хотелось. Мы – британская хеви-метал-группа.

Джейн связалась с Питом, и он сказал, что польщен приглашением, но решил, что он слишком блюзовый гитарист для классического хеви-метала. Однако он посоветовал попробовать паренька по имени Ричи Фолкнер.

Джейн достала номер Ричи и отправила сообщение, сказав, что является менеджером Judas Priest и хочет поговорить. Он не ответил, и Джейн отправила еще три или четыре сообщения, после чего решила сдаться и позвонить ему. Он взял трубку.

Ричи признался, что удалял сообщения – на дворе стоял апрель (через два месяца стартовал наш тур!), и он решил, что кто-то его разыгрывает, пусть и с опозданием в несколько дней! Поняв, что это не розыгрыш, он был крайне заинтересован во встрече.

Ричи сел на поезд из Лондона в Вустер, и Джейн забрала его на вокзале и привезла в угодья Гленна. Пожимая нам руки, он глазел по сторонам, широко раскрыв глаза от удивления. «Рибята, у вас тут пряма "Властелин калец" какой-та, а?» – отреагировал он.

Он был прав, но потом понял, что зря это сказал. Наверное, немного нервничал. Мы посмеялись и согласились с ним, разрядив обстановку. Однако сразу же заметили его лааанданский акцент. Наверное, нам бы понадобился переводчик с кокни![116]

Ричи было 30 лет, и он имел неплохой послужной список. Он поиграл в нескольких группах, в том числе с Лорен Харрис, дочерью Стива Харриса из Iron Maiden, и выступил в ее группе на разогреве у Maiden. Поэтому знал, как работать в студии, да и гастрольная жизнь ему была известна. Хорошее начало!

– Ну, хочешь полабать? – спросил Гленн.

Ричи привез с собой гитару, поэтому они с Гленном исчезли в студии, а я ждал в доме. Гленн вернулся минут через пятнадцать поговорить со мной.

– Что думаешь? – спросил он.

– Классный парень! – ответил я. – Не жополиз и в металле разбирается, да и с творчеством Priest знаком…

Мы обсуждали Ричи еще минут десять, пока шли по гравийной дорожке в студию к Гленну. Затем остановились и замерли, услышав через окно, как наверху Ричи джемует, рубит риффы и пилит соляки, словно виртуоз. Мы с Гленном улыбнулись друг другу.

Ни хрена себе! Ты только послушай!

Когда мы вошли в студию, Ричи продолжал нарезать соляки, но, увидев нас, остановился. «Нет, нет, продолжай, приятель!» – сказали мы. Он был потрясающим музыкантом, и мы уже представляли, как круто он будет звучать в Priest.

Мы нашли своего человека. Поиски закончились.

Несколько месяцев скрывая уход Кена, Джейн опубликовала пресс-релиз в апреле, что он ушел, а вместо него пришел Ричи, и мы собирались учить нашего новичка старым песням. К счастью, он был очень способным учеником. Уже знал большую часть песен, а если не знал, тут же вникал и показывал настоящий класс. Не музыкант, а мечта.

Пока я был в Мидлендс, провел как можно больше времени с родителями. Для них настали тяжелые времена… Да и для меня тоже.

Сью с Найджелом предупредили меня, что отец очень быстро сдает, но, приехав к нему в дом престарелых, я был шокирован. Он почти весь день не вставал с кровати и выглядел как скелет. Увядал на глазах.

Старение – та еще дрянь, и сердце разрывалось при виде того, как сильный и крепкий папа, который никогда не бросал меня в беде, тает на глазах. Он едва мог дышать – но он узнал меня.

Я склонился к нему и нежно сказал: «Пап, вижу, как тебе тяжело. Если хочешь уйти, не мучай себя. Не терпи ради нас. Мы любим тебя и все понимаем!» По его глазам я прочитал, что он меня услышал и все понял.

Мама тоже чувствовала себя неважно. Болезнь Паркинсона усиливалась, и она не могла навестить отца. Несколькими годами ранее ее сестра Айрис умерла в таком же доме престарелых, и маме было очень тяжело туда возвращаться. Но тяжелее всего ей было видеть папу в таком плачевном состоянии.

Любой, кто, как и я, живет вдали от стареньких больных родителей, знает, как больно и совестно всякий раз уезжать от них. Родители, да и я, очень благодарны моей сестренке Сью, которая каждый день с ними виделась, а для мамы стала практически сиделкой. Ей удавалось как-то все успевать. Она у нас чудо.

Кстати, о чудесах. Ричи оказался гитарным волшебником, а его первое выступление с Priest было настоящим безумием. Нас позвали на шоу «Американский идол» в Лос-Анджелесе, где мы исполнили «Living After Midnight» с одним из участников Джеймсом Дёрбином. Поэтому дебютное выступление Ричи прошло перед 20 миллионами американских телезрителей.

Теперь можно расслабиться!

Тур Epitaph начался с разминки в театре Нидерландов, затем мы отыграли хедлайнерами на Sweden Rock Festival перед 50 000 толпой скандинавов. Ричи справлялся так легко, будто занимался этим всю жизнь. Было невероятно круто за ним наблюдать.

Когда мы уже приступили непосредственно к туру Epitaph, вечера проходили необычно – все из-за нового артиста, который возродил во мне гея-попсаря (сделать это совсем не сложно!)

Леди Гага сорвала мне крышу, как только появилась в поп-музыке. Выглядела она потрясающе, и мне нравились ее безумные костюмы и то, что она сама сочиняет песни… Но больше всего меня потряс ее голос. Для меня всегда самое главное – это голос.

Я был сражен наповал и начал читать в интернете все, что мог найти про Гагу… И поразился, узнав, что в юности она угорала по металлу, а одной из ее любимых групп были Judas Priest! Через Джейн я отправил Гаге сообщение: «Если когда-нибудь захочешь прийти на наш концерт – только скажи!»

«Спасибо, обязательно!» – пришел ответ.

Еще я читал про лучшую подругу Гаги, Леди Старлайт, которая выступила диджеем в туре Гаги Monster Ball, а также иногда выступала на разогреве у рок- или метал-групп или крутила пластинки после их выступлений на афте-пати. И тут меня осенило: почему бы не взять ее с Priest?

И каждый вечер у нас на разогреве выступала металлическая группа – Motörhead, Thin Lizzy, Whitesnake или Saxon, – а потом был диджейский сет Леди Старлайт. Наши поклонники полюбили ее, потому что она играла классику металла, показывала «козу» и сходила с ума, стоя за вертушкой. Девка давала просраться!

Нам стало с самого начала понятно, что Epitaph… не будет нашим финальным туром. Мысли о завершении карьеры улетучились. Игра Ричи, энтузиазм и динамичность вдохнули в группу новую жизнь.

Наш новый паренек заставлял меня попотеть и составил конкуренцию, когда бегал зигзагом по сцене, и прежде мрачная и угрюмая беспокойная атмосфера сменилась сплошным позитивом. Меня не покидала одна безумная мысль:

Зашибись! Посмотрите, какой у нас потенциал!

Это был не конец Judas Priest. Это было новое начало.

Ричи рубил риффы, словно демон, как и бо́льшую часть времени Гленн… Но бывало, что игра у него не задавалась. Гленн, слегка сбиваясь с ритма, по-прежнему играет лучше, чем большинство гитаристов на пике формы. Но Гленн – перфекционист, поэтому ошибки его беспокоили.

А нас все устраивало. У кого их нет? И в любом случае Ричи – такой гигант и глыба, что может прикрыть любые косяки. Было странно, но мы не видели в этом проблемы.

Тур продолжался, и я подружился с Леди Старлайт. Однажды она сделала мне замечательное предложение от лица своей подруги Леди Гаги. Мы собирались выступить хедлайнерами на фестивале «Высокое напряжение» в Виктория-Парк, Хэкни[117], когда Гага тоже будет в Лондоне. Можно ли Гаге спеть вместе с нами на сцене?

О чем разговор?! Ее менеджеры связались с нашими, и мы договорились, что когда я выкачу свой «Харлей» в песне «Hell Bent for Leather», Леди Гага будет сидеть сзади! Идея чумовая, поэтому я старался не сболтнуть лишнего, чтобы не испортить сюрприз.

К сожалению, за несколько дней до шоу Гага отправила письмо, сказав, что ей нужно возвращаться в Штаты снимать клип и она не сможет составить нам компанию. Вот дерьмо! Она расстроилась не меньше нас.

В лагере Priest ощущались веселье и радость, но одного конфликта избежать все же не удалось. Между Биллом, Джейн и Джоном Бакстером, который продолжал заправлять моей сольной карьерой, возникли кое-какие трения.

Надо было покончить со всем этим, когда я вернулся в Priest. Во мне еще теплилась надежда, что получится заниматься успешной сольной карьерой параллельно с группой. Теперь я, безусловно, понимал, что этого не будет. И мне было плевать… Меня это устраивало.

Но я испытывал к Джону чувство преданности. Мы столько прошли, и когда между ним и нашим менеджментом возникали конфликты, я пытался не лезть на рожон и все сгладить. Я часто шел на компромиссы и надеялся, что ситуация разрешится… однако пришлось признать, что этого никогда не произойдет.

Наш лейбл накосячил с бухгалтерией. Авторские отчисления, которые должны были идти Кену и Гленну, отправили на мой счет. Но это не проблема. Мы сразу заметили ошибку, и Джейн все уладила. Конец истории.

Или… не конец. Джон прознал о случившемся, понял все не так и пришел в ярость. Пока Priest были на гастролях в Испании, он залез ко мне на страничку, robhalford.com, и написал про Judas Priest кучу всякого дерьма.

Было унизительно. Пришлось публиковать официальное извинение перед поклонниками.

Недавно в интернете, в том числе на сайте Роба, были опубликованы бред и пропаганда в адрес группы и менеджмента (Роб в настоящий момент не может контролировать сайт и категорически не согласен с комментариями). Мы отказываемся вступать в любые открытые споры – мы выше этого, и ситуация будет решаться в судебном порядке.

И я понял… Больше я так не могу.

Priest вошли в новую эру с Ричи, и все эти отвлекающие склоки лишь сбивали. Я сделал глубокий вдох… И попросил своего юриста написать, что наши деловые отношения с Джоном закончены.

И как только я это сделал, почувствовал невероятное облегчение. Правда, это был еще не конец. Спустя несколько недель я узнал, что Джон судится со мной за мошенничество, нарушение договора и «деликатное вмешательство, направленное на разрыв контрактных обязательств»… на сумму около 50 миллионов долларов. Это было крайне неожиданно, и я испытывал неприятный шок. Но мы энергично продолжили тур, и я пытался об этом не думать. Если можно не думать о судебном иске на сумму 50 лимонов.

Долгий изнуряющий тур Epitaph продолжился в Южной Америке, США, Канаде и Юго-Восточной Азии. Затем мы вернулись в Европу… И когда добрались до России и Санкт-Петербурга, мэр этого замечательного города сделал мне перед концертом предупреждение.

Он слышал, что я – гей, и попросил, чтобы я это не афишировал и не упоминал со сцены о гомосексуализме (что уже в 1999 году в России считалось «психическим заболеванием»). И сказал: если я так сделаю, меня арестуют.

Я был в ужасе и сначала задался вопросом: а надо ли мне лезть на рожон. Выйти и завернуться в радужный флаг? Или прицепить невидимый значок по защите прав гомосексуалистов? Откопать свою футболку Тома оф Финлянда, в которой я был, когда встретил Энди Уорхола?

Я не стал ничего делать. Во-первых, потому что это отразилось бы на группе, а они совершенно ни при чем. Во-вторых, потому что я не такой. Никогда не был активистом – всегда оставлял это тем, кто лучше в этом разбирается. Во всяком случае, пока.

Но главным образом я понял, что ничего не надо делать. Достаточно будет просто выйти, отыграть, быть собой и гордо и дерзко повелевать многотысячной толпой российских фанатов. Я такой. Смиритесь!

Как я сказал в интервью одному журналу, мне не нужно было выходить и размахивать радужным флагом. Я и есть радужный флаг металла. Поэтому в Питере мы просто отыграли обычную программу Priest. И это был замечательный концерт.

После России мы проехались по Скандинавии, Германии – там нас принимают как королей с 1975 года! – и Австрии. 8 мая 2012 года, когда мы были в Чехии, папы не стало.

Мы должны были выйти на сцену в Пардубице, и Сью позвонила из дома престарелых. Она сидела возле кровати папы с его сестрой, моей тетушкой Пэт. «Говорят, он может нас покинуть в любую минуту, Роб, – сказала она. – Хочешь с ним попрощаться?»

– Да.

Сью поднесла трубку к его уху. Я сказал ему то же, что и в последнюю нашу встречу в Уолсолле: «Пап, не мучай себя. Ты прожил замечательную жизнь. Прощай. Мы обязательно увидимся».

Отец был слишком слаб, чтобы ответить. Но хочется думать, что он меня понял. Он ведь всегда понимал.

Я повесил трубку. Мы вышли на сцену. Когда мы отыграли, Томас сказал, что Сью снова звонила, папы больше нет. Я перезвонил ей, и мы поговорили. Было грустно – ведь мы потеряли любимого родителя, – но мы оба знали, что он умер легкой смертью. Пришло его время.

Спустя десять дней я прилетел домой из Сан-Себастьяна, Испания, на похороны. Это была та еще морока – пришлось пробежать через аэропорт Барселоны и едва успеть на пересадочный рейс в Манчестер, затем взять такси до Уолсолла. Не до этого мне было в день, когда я хоронил отца.

Сама церемония была трогательной. Мама была в коляске. Папу она не видела с тех пор, как его забрали в дом престарелых годом ранее, а теперь его гроб заносили в церковь. Несущие гроб остановились, проходя мимо мамы, и она трясущейся рукой на пару секунд до него дотронулась.

Там лежал он. Парень, с которым она прожила больше шестидесяти лет своей жизни и воспитала троих детей. Теперь он наконец обрел покой.

Я заранее знал, что не люблю произносить все эти свадебные речи… Теперь я понял, что и надгробную речь произносить не умею. Струсил и не стал говорить на похоронах отца. Найджел сказал за всех троих детей. Но после похорон я сильно пожалел, что ничего не сказал.

Я посидел на поминках… И сразу же улетел в Бельгию продолжать тур. Ребята из Priest сделали мне сюрприз: оплатили крохотный личный самолет «Хонда» до Антверпена. В тот же вечер мы собрали арену. Концерт помог отвлечься от грустных и печальных мыслей.

Хотя бы на время.

Спустя три дня я вернулся в Англию, где мы завершили тур Epitaph концертом в Hammersmith Apollo (хотя, честно говоря, он для меня всегда будет «Одеоном»!). Служебный вход там с другой стороны площадки, поэтому перед шоу всегда собираются фанаты.

Мы немного опоздали, поэтому я опустил голову, и Джим Сильвия провел нас через толпу, поскольку знал, что времени поболтать с фанатами нет. В кои-то веки я проигнорировал руки, тянущиеся ко мне, просьбы сфотографироваться… и голос, который услышал: «Эй! Эй, Роб!»

Мы зашли внутрь, Джим закрыл за нами дверь, и Томас мне улыбнулся. «В курсе, что ты сейчас самого Джимми Пейджа продинамил?» – спросил он.

– Что?!

– Джимми Пейджа! Он прямо у двери стоял и поздоровался с тобой!

– Сильвия! Открой-ка эту чертову дверь!

Джимми все еще стоял на улице, и я подозвал его внутрь. Начал лихорадочно извиняться перед одним из своих кумиров. Бормотал, переходя на свой говор.

«Джимми, мне ужасно неловко, дружище! Я тебя не видел! Сначала встречаю тебя в вертолете и мы не можем поговорить, а теперь вот это! Я дико котирую Zep! Черт возьми! Некрасиво получилось!»

Джимми широко мне улыбнулся и сказал: «Не парься!»

И тут мне в голову закралась мысль: «А ты-то что здесь делаешь?»

– А, да просто болтал с фанатами! – улыбнулся он. Милейший парень, ни грамма пафоса.

Пока мы колесили по миру, я часто думал об Уолсолле. Мама уже не могла жить одна в бунгало, да и не хотела. На помощь пришла Сью и перевезла ее в дом для престарелых… И маме там понравилось. Мы знали, что она в хороших руках.

А в Штатах продолжался судебный иск с Джоном Бакстером, и мой адвокат Дэвид Штейнберг рекомендовал нам с Джоном как-то договориться, чтобы избежать похода в суд. Но ничего не вышло. Мы пытались, но каждый уперся рогом.

Так что мы с Джоном предстали перед судом и пришли к соглашению. Я не вправе разглашать детали, да и не хотел бы этого делать, но остался доволен, и таким образом эта беспокойная глава моей жизни закончилась.

Я был чрезвычайно рад тому, что все позади. Теперь настало время двигаться дальше.

Теперь, после того как тур Epitaph с Ричи оживил и воскресил Priest, мы знали, что обязательно выпустим еще один альбом. Договорились, что в середине 2013-го начнем работать в студии Гленна над пластинкой Redeemer of Souls («Искупитель душ») и Гленн будет продюсером.

Ричи занял место Кена в нашем творческом триумвирате. После «Эпитафии» он окончательно вписался в группу и привносил множество новых идей и энергию в песни. Все было круто с самого начала.

На заглавный трек – и обложку альбома – я придумал образ Мстителя наподобие Мэла Гибсона в фильме «Безумный Макс». Этот Мститель искушает души хеви-металом:

На горизонте приближается незнакомец

Почувствуй жар, и он трясется от страха

Как продюсер Гленн проделал фантастическую работу с Майком Экзетером, метал-продюсером и звукоинженером, который много лет сотрудничал с Тони Айомми и Sabbath. Но проблемы Гленна как гитариста продолжились.

Он по-прежнему был мощным гитаристом и придумывал титанические риффы – с тех самых пор, как пришел в Priest из группы Flying Hat Band. Но ему несколько раз приходилось переписывать свои партии, и он чувствовал: что-то не так. Он решил сходить к врачу.

Джейн Эндрюс отвезла его в Лондон, чтобы он прошел осмотр на Харли-стрит[118]. И спустя несколько дней, когда мы завершали работу над альбомом Redeemer of Souls, мрачный и хмурый Гленн огорошил нас новостью.

«Ребята, тут такое дело, – сказал он. – У меня болезнь Паркинсона».

22. Огневая мощь хеви-метала

Новость от Гленна была для нас как удар под дых. Болезнь Паркинсона! Я прекрасно был знаком с этой смертельной болезнью, наблюдая, как родная мама борется с «Парки». Когда я тут же представил ее временами сильно трясущуюся руку, в голову пришла ужасная мысль: «Бедняга Гленн! С такой болезнью он никак не сможет продолжать играть на гитаре!»

Врач-специалист сказал Гленну, что рука в таком состоянии уже лет пять. То есть со времен Nostradamus. И вдруг все стало понятно. Вот почему в туре ему временами было тяжело. Поэтому все, что ему удалось сделать за то время, казалось героическим, почти сверхъестественным.

Разумеется, Гленн был ошарашен этой новостью, как и любой на его месте, но он реагировал спокойно. Болен и болен. По крайней мере, теперь он хотя бы понимал симптомы и мог попробовать принимать препараты и бороться с недугом.

Гленн понимал, что не сможет предугадать, как поведет себя рука через три года или пять лет, но сейчас в нем было достаточно сил продолжать с Priest. Он просто собирался взять себя в руки и продолжать работать до тех пор, пока физически не сможет этим заниматься.

Гленн Типтон воспринял новость о болезни как настоящий металлюга. Ничего другого я от него и не ожидал.

Как только мы завершили работу над альбомом, я улетел с Томасом, чтобы перед осенним туром провести лето в Финиксе и Сан-Диего. И пока я был в Калифорнии, наконец-то смог встретиться с объектом своего обожания – поп-принцессой.

Леди Старлайт позвонила и сказала, что Леди Гага в рамках своего тура artRave: the ARTPOP ball выступит на арене «Вьехас» в Сан-Диего. «Ты должен прийти вместе со мной и увидеть это, – сказала она, – но я не буду говорить Гаге, что ты приедешь, потому что она рассудка лишится!»

Я почему-то решил: не может такого быть, что Гага сойдет с ума из-за моего присутствия на концерте, но очень хотел увидеть ее шоу, поэтому поехал и встретился со Старлайт после ее выступления на разогреве у своей подруги. Она спрятала меня от Гаги и провела в фотопит.

Мы стояли рядом с одним из длинных подиумов на сцену, и через несколько минут после начала концерта Гага поднялась на подиум со своими танцовщиками. Быстро посмотрела вниз, увидела Старлайт и меня рядом… И упала на колени.

А? Я увидел, как ее танцоры озадаченно переглянулись: какого черта она творит? И прямо надо мной, перед 12 000 толпой, Леди Гага поклонилась мне, и сделала, как в фильме «Мир Уэйна» во время встречи с группой Aerosmith. Мол, «мы тебя не достойны».

Черт возьми! Это уж ТОЧНО не было похоже на «каменное лицо»![119]

По ее губам можно было прочитать: «Спасибо огромное, что пришел!» После концерта, когда Старлайт познакомила меня с ней за кулисами, Гага расхваливала Priest. Она сказала, что искренне надеется, что в будущем мы что-нибудь с ней придумаем.

Пока не придумали. Но я надеюсь, это случится.

Redeemer of Souls вышел в июле. Журналистам-обозревателям он пришелся по вкусу, хотя некоторые уже просто были рады, что альбом получился более прямолинейным и не таким концептуальным, как Nostradamus. На то они и рукоблуды!

Мы всегда больше всего ценили мнение тех, кто покупает наши пластинки, и вердикт был, безусловно, положительный. Альбом попал в топ-20 в Британии, а в Billboard 200 попал на шестую строчку – выше в Штатах мы еще не поднимались.

Я испытал настоящий восторг и чувство облегчения, потому что мы, разумеется, прекрасно понимали, что Redeemer of Souls выходит после того, как Priest откатали мировой тур Epitaph, показав мощь и прекрасную концертную форму. И альбом легко мог бы оказаться провальным. Но здорово, что этого не произошло.

Когда Priest собрались на репетициях перед туром Redeemer of Souls, было приятно видеть, как Гленн борется с недугом. Медицинские препараты, безусловно, помогали, и, не считая редкого дрожания рук, признаков болезни Паркинсона практически не было заметно. Он был готов выйти на сцену и зажечь, как и все мы.

Гастроли продолжались долго – около четырнадцати месяцев, – и ребят смутил разогрев, который я выбрал: «А ты уверен, Роб?» Но дело в том, что я был уверен.

Я следил за карьерой Steel Panther с тех самых пор, как пятнадцать лет назад они появились на Сансет Стрип. Фактически они были пародией на глэмеров вроде Mötley Crüe и Poison, и эта фишка работала как часы, потому что у Steel Panther были потрясающие песни, и парни неслабо отжигали.

Как я всегда говорил, Judas Priest серьезно относятся к своей музыке, но не к себе, и я от души поржал над песнями Steel Panther вроде «Asian Hooker» («Азиатская проститутка») и «Fat Girl (Thar She Blows)» («Толстуха- миньетчица»). Их басист Лекси Фокс выносил на сцену настоящее зеркало и прихорашивался у всех на виду. Как его не засудил Никки Сикс[120] – для меня загадка![121]

К тому же у меня была личная связь со Steel Panther, поскольку мой бывший гитарист из Fight, Расс Пэрриш, теперь перевоплотился в их белокурого, одетого в лосины гитариста – Сэтчела! Расс всегда был классным и остроумным парнем и любит поржать, поэтому ничего удивительного, что он себя наконец нашел.

Некоторые любители рока ненавидят, когда в этом жанре музыканты начинают прикалываться – как те металхэды, которые пулей вылетели из кинотеатра во время просмотра фильма «Нарочно не придумаешь»[122], – поэтому к ребятам из Steel Panther сначала была небольшая неприязнь. Но они – настоящие профессионалы и талантливые парни, поэтому довольно быстро покорили сердца нашей публики.

Тур совпал с тридцатилетием нашей пластинки Defenders of the Faith, крайне важного альбома для Priest, и мы исполнили из него пару песен, которые едва ли играли за последние годы. Приятно было снова вспомнить «Love Bites» и «Jawbreaker».

Мы были слаженным коллективом, и путь пролегал по привычному маршруту: США, Канада, Австралия, Япония. В Южной Америке мы дали много концертов, в том числе выступление на фестивале «Монстры рока» вместе с Оззи и Motörhead.

После финального концерта тура в Сантьяго, Чили, поздно ночью я бродил по аэропорту в ожидании рейса на Лос-Анджелес и вдруг увидел: рядом сидит Лемми. Один. Обычно если он сидел один, его лучше не трогать, но я подошел и сел рядом.

– Здарова, Лем?

– Привет, Роб!

Мы душевно поболтали, но всегда энергичный и веселый Лемми выглядел совсем вялым и понурым. Я почему-то взял его за руку, и мы несколько минут сидели молча. А потом я сказал: «Эй, Лем, давай сделаем селфи!»

Он посмотрел на меня, нахмурив брови – это же Лемми, – и я уже был готов услышать, что он меня пошлет. Но он улыбнулся и сказал: «А давай». Я сфоткал нас. Оказалось, мы виделись в последний раз. В декабре Лемми не стало.

На похоронах в Голливуде я выступил с речью. «Каждый раз в присутствии Лорда Лемми меня переполняли эмоции, – сказал я. – Даже скорее восхищение, восторг. Этот человек прожил жизнь как настоящий рок-н-ролльщик, ни у кого не идя на поводу. Истинный бунтарь рок-н-ролла!»

В конце 2015-го Priest вернулись в Англию – в том числе было ностальгическое возвращение в Civic Hall в Вулверхемптоне. Появился шанс провести пару дней дома и увидеться с мамой.

Она справлялась. Ублюдок «Парки» был неумолим, но она научилась жить в инвалидном кресле и не падала духом. Опять же: стиснула зубы и жила дальше. Она провела в доме престарелых уже пять лет, завела друзей, и ей там нравилось.

К сожалению, это длилось недолго. Из-за болезни Паркинсона ей становилось все тяжелее глотать, и весной 2016-го она провела некоторое время в больнице. За ней был надлежащий круглосуточный уход, и, когда она выписалась, ей пришлось вернуться в дом престарелых.

Мама ненавидела это место и быстро увядала. В течение шести недель она снова оказалась в больнице, затем началась пневмония, и она была уже слишком слабой, чтобы бороться. К тому времени она хотела лишь одного – уйти и воссоединиться с папой. Она умерла 29 июля 2016 года в замечательном возрасте 89 лет.

Похороны мамы проходили в той же церкви, что и похороны отца, и я рад, что познал урок и больше не боялся выступить с речью. На этот раз я смог совладать с эмоциями и сказал несколько слов, прежде чем попрощался с мамой.

Я сказал простые слова, но от сердца: сказал, что она всегда была доброй, любящей и благодушной мамой (ну, за исключением того момента с реслингом!) и поддерживала своих детей во всех начинаниях. И я вспомнил ее мантру, которую в детстве слышал много раз:

«Ты счастлив, Роб? Потому что если ты счастлив, то и я счастлива».

Эти слова звучали так же душевно, как и раньше – шестьдесят лет назад.

С тех пор как Priest вернулись, мы выпустили три убийственных альбома. Я очень гордился Angel of Retribution, Nostradamus и Redeemer of Souls, но по-разному. Однако я не считал, что хоть на одном из них нам удалось передать сущность Priest так же, как на Painkiller.

Когда в 2017 году мы решили сочинять следующую пластинку, стояла именно эта цель. Хотели возродить классические элементы Priest с альбомов British Steel и Screaming for Vengeance, и даже Sad Wings of Destiny, но с современным звучанием.

И понимали, что для этой цели нужен продюсер, который знает звучание Judas Priest вдоль и поперек… Поэтому обратились к Тому Аллому.

Том по-прежнему был частью семьи Priest и долгие годы работал с нами над различными концертными альбомами и сборниками. Он уже был частично на пенсии, но с огромным энтузиазмом отреагировал на наше предложение собрать старую банду.

Мы знали, что Том крайне важен для проекта, но в то же время не хотели делать ретро-альбом. Мы хотели современную интерпретацию Priest… Поэтому связались с Энди Снипом.

Или скорее Энди Снип сам на нас вышел. Этот 38-летний метал-гитарист, звукоинженер и продюсер, прежде работавший с Exodus, Obituary, Testament, Trivium, Megadeth и Dimmu Borgir, сам нас разыскал. И написал Гленну, сказав, что хотел бы при возможности выступить продюсером пластинки Priest. Он был как нельзя вовремя. Когда мы с ним встретились, он нам сразу же понравился, как и его идеи, и мы решили дать ему шанс поработать в паре с Томом.

Не было никаких гарантий, что они сработаются, но все с первого же дня нашли друг с другом общий язык. Сразу же возникло чувство товарищества, благодаря которому мы почувствовали себя мощной неудержимой командой – металлической командой.

Мы засели в студии Гленна и приступили к работе. Усердной работе. И несмотря на уважение к нашим прошлым заслугам и репутации, наш новый паренек, Энди, вскоре получил весьма заслуженное прозвище – Энди «Еще раз» Снип.

Я всегда с усердием записывал свои вокальные партии и всячески старался сделать так, чтобы каждый раз получался лучший дубль. В конце концов, как только эти песни оказываются на виниле (ой, спалил свой возраст!), они остаются для потомков и их услышат миллионы людей по всему земному шару.

Поэтому в студии я никогда не сачковал, но Энди вывел музыкальный профессионализм на совершенно новый уровень. Я исполнял партии и думал, что получается идеально, но наш серьезный молодой продюсер из Дербишира тут же лишал меня этих иллюзий.

– Роб, можешь спеть еще раз? – спрашивал он меня, когда я заканчивал.

– Что? Я думал, получилось идеально!

– Нет. Спой еще раз!

Я мог бы начать ныть и воспользоваться авторитетом – «Подожди-ка! Я вообще-то Бог металла, мать твою!», – но, честно скажу, я ценил это в Энди. Я хотел, чтобы меня направляли и критиковали, и Энди вытащил из меня лучшее… Он знал, что я могу чуть лучше.

– Роб, можешь спеть еще раз?

– Сколько, черт возьми, раз мне надо это спеть?

– Пока не споешь нормально.

Именно это мне и было нужно. Как и у всех, голос мой с возрастом изменился, да и сказываются годы изнурительных гастролей, но я мотивировал себя тем, что Лучано Паваротти вышел на пик формы, когда разменял седьмой десяток. И если он мог это сделать, чем я хуже?!

Я хотел, чтобы тексты показывали сущность, душу Judas Priest настолько же точно, как и музыка, поэтому упорно стремился передать истинную огневую мощь хеви-метала. Вот мы и назвали альбом Firepower («Огневая мощь»). В заглавном треке все сразу ясно:

С оружием в руках мы в мир грядущий

Идем через грозу и шторм

Врагов своих легко расплющим

И победим в ночи и днем

Песня «No Surrender» («Не сдавайся!») – про Гленна, самого храброго парня, которого я знаю, отважно стремящегося дать отпор недугу, чтобы играть любимую музыку на пределе своих возможностей во имя хеви-метала:

Живу одним днем, не думая о завтрашнем дне.

Готов бороться, а вешать нос – не по мне.

Показав ребятам эти тексты в студии, я не сказал Гленну, что песня о нем… Но мне и не нужно было этого делать. Он знал. Отвага и мужество Гленна при сочинении Firepower были безграничны, и в креативном плане он был силен, как всегда. Нам удалось добиться амбициозной цели выпустить показательный альбом Judas Priest образца 2018 года. Я считаю, пластинка ничем не уступает нашим предыдущим работам, а может быть, даже превосходит.

И тем не менее, когда в начале 2018-го перед туром в поддержку альбома мы засели репетировать, стало понятно, что Гленну приходится очень тяжело. Несмотря на медикаменты, болезнь Паркинсона не отпускала, и бывало, что самые простые и элементарные риффы давались с большим трудом.

Сердце разрывалось, когда я видел, как один из величайших метал-гитаристов в истории, всегда игравший так легко и плавно, откровенно мучился. Он пробовал более легкие струны и все, что только можно было придумать, но тело не обманешь.

Один раз Гленну было особенно тяжело. Ему удавалось доиграть некоторые песни, но другие он сыграть не мог. А затем я заметил, как он в одиночестве сидит в комнате с микшерным пультом. Я заглянул убедиться, что все в порядке.

– Гленн, у тебя все хорошо?

Он покачал головой.

– Мне с тобой нужно кое о чем поговорить.

– Что такое?

– Я больше не могу.

– Чего не можешь?

– Я не смогу поехать в тур, – признался Гленн. – Я больше не вывожу.

Как только Гленн это сказал, у меня камень с души свалился – и я знаю, что и он вздохнул с облегчением. Я подошел к нему и сказал: «Обними меня».

Он пытался встать. Но не смог. Я нагнулся и обнял его.

– Я очень рад за тебя, – сказал я.

– Ты о чем?

– Потому что только ты можешь принять это решение, – и я действительно так считал. Никто в группе никогда не посмел бы сказать Гленну, что он не готов к туру. Гленн должен был принять это решение сам.

– И что же ты хочешь делать? – спросил я его.

– Если вы с ребятами согласны, – сказал он, – я бы хотел, чтобы мои партии на сцене исполнил Энди Снип.

– Замечательно! – ответил я. Энди был профессионалом высшего класса, который до этого поиграл в нескольких группах и, разумеется, знал песни с альбома Firepower вдоль и поперек. Ситуация не идеальная… Но Энди действительно был идеальным решением.

Я нашел Энди и сказал ему: «Гленн хочет с тобой поговорить», – и оставил их наедине. Энди идея очень понравилась, и ему не терпелось выйти на сцену – он мечтал о том, чтобы продюсировать Priest; а теперь будет играть в группе! – но больше всего он хотел помочь Гленну.

Как и все мы.

Мы невероятно гордились альбомом Firepower, и, когда в марте 2018-го он вышел, стало понятно, что поклонники разделяют наше мнение. Пластинка попала на пятую строчку в Великобритании и Америке – в обеих странах самая высокая наша позиция.

Эти два музыкальных рынка очень важны, но наши братья и сестры по металлу – во всем мире, и всем понравился Firepower. К нашей радости, альбом попал на первую строчку в Швеции, занял второе место в Германии, Финляндии и Австрии, а в Канаде, Норвегии и Швейцарии и вошел в пятерку.

У нас словно крылья выросли. Он укрепил нашу веру в альбом, но также появилось приятное ощущение, что после столь долгой карьеры мы по-прежнему можем выпускать новые пластинки и достигать новых вершин. Мы продолжали взбираться вверх, все выше и выше. Да будет так и впредь.

Энди предстояла непростая задача, но он спокойно отреагировал, как и Ричи в свое время. Когда мы начали тур Firepower в Пенсильвании, не было видно никаких признаков, что Энди нервничает, и он прекрасно вписался в группу – легко можно было подумать, что он играет с нами много лет.

Да, это был другой состав Priest, нежели тот, который фанаты полюбили за годы, но мы не сбавляли оборотов и отжигали не хуже Риффы Энди и Ричи стирали в порошок, и мы, как всегда, звучали мощно – принимали нас каждый вечер потрясающе.

Гленн поехал с нами в тур и выходил на сцену всякий раз, когда считал, что может потянуть. Когда он выходил и надевал гитару, чтобы исполнить «Breaking the Law» или «Living after Midnight», толпа теряла рассудок. Она ревела так, что срывало крышу.

Они бы кричали еще громче, если бы знали, чего ему стоили эти минуты на сцене. Я всегда обнимал его, когда он выходил… И чувствовал, как трясется его тело. Этот парень сделан из стали.

Летом мы выступили на нескольких европейских фестивалях, и когда в августе вернулись в Штаты, с нами месяц катались Deep Purple. Было круто. Я всегда идеализировал эту группу, но теперь они были не только нашими кумирами, но и родственными душами.

Purple тоже многое повидали на своем веку и хлебнули немало горя, начиная с проблем с наркотиками и ссорами в группе и заканчивая сменами состава, но, как и у нас, репутация, достоинство группы и музыка не пострадали. Мы с ними вели один и тот же образ жизни – что на гастролях, что в студии.

Ян Гиллан был, как всегда, невероятен. Я каждый вечер стоял сбоку сцены, и меня пронзало насквозь, когда я слышал, как он поет в двух метрах от меня – Ян, мать его, Гиллан! – поет «Highway Star». У меня от его пения дыхание захватывало. Как, впрочем, и всегда.

Концерты Purple дали нам шанс встретиться с Роджером Гловером. Было здорово увидеть его снова спустя более чем 40 лет после того, как он продюсировал Sin After Sin, – и с улыбкой на губах и с огоньком в глазах он завел свою старую шарманку.

– Вы мне до сих пор за тот альбом не заплатили, Роб, – сказал он мне.

– Роджер, дружище! – ответил я. – Я не при делах. Все вопросы к ребятам из Arnakata!

Это был очень долгий тур, и с нами ездили много групп разогрева. Purple поехали дальше, и вместо них мы взяли рок-ветеранов Uriah Heep, когда в мае 2019 года доехали до Иллинойса. На том концерте мне к голове прилила кровь – или скорее к ноге.

В какой-то степени концерты такие же, какими были, когда мы только начинали… Но в чем-то изменились. Одна большая разница заключается в том, что сейчас фанаты смотрят весь концерт с телефоном в руке, пытаясь запечатлеть ощущения.

Ну, это их дело. Я предпочитаю, чтобы они испытывали эти ощущения, как и мы, но они купили билеты и сами решают, как им быть. Однако если их гаджеты мешают моему исполнению – мне это не нравится.

Мы выступали в Rosemont Theatre в Роузмонте, деревушке к северу от Чикаго. Милая небольшая площадка, но ограждения, отделяющие фотопит от сцены, они не ставят, поэтому фанаты в первых рядах фактически опираются на край сцены, находясь буквально в нескольких метрах от мониторов.

И на концерте в Роузмонте был парень, который буквально подпер мой монитор, а телефон направил прямо мне в лицо, да еще и с яркой лампочкой, показывающей, что идет запись. Меня это жутко вывело из себя, но я пытался его игнорировать. И это было несложно, потому что пел я с закрытыми глазами.

Я часто так пою. Не хочу звучать жеманно, но надеюсь, так я полностью погружаюсь в исполнение. Даже несмотря на то, что я на сцене перед публикой, это все равно очень личное и интимное ощущение. Я ведь пою. Я – певец.

Закрывая глаза, я самовыражаюсь и пропускаю песни через себя – лучшее исполнение, – но когда я открыл их в Роузмонте во время Judas Rising, этот парень все еще стоял и светил мне телефоном прямо в морду. Блядь, да сколько ж можно?! Я вышел из себя. Не переставая петь, сделал два шага вперед и выбил ногой телефон у него из рук. Удар был неплохой, если можно так выразиться. Телефон улетел в толпу метров на шесть. Я видел, как он летит. Гол!

Но на меня это не похоже, поэтому я сразу вот о чем подумал:

1) Молодец, Роб! Все правильно сделал!

2) О, черт! Зачем ты это сделал? Это было очень некрасиво, придурок!

Бедный парень остолбенел и смотрел на меня, широко раскрыв глаза. Я продолжал за ним наблюдать и увидел, как ему вернули телефон. Он положил его в карман. После следующей песни я снова на него посмотрел, и он протянул мне пожать руку.

«Простите, пожалуйста!» – крикнул он. Видно было, что он искренне извиняется. Я пожал ему руку и показал «козу», потому что гнев прошел и я не желал ему зла. К тому же, честно говоря, выглядело это с моей стороны немного глупо.

Раньше, наверное, так и было бы, но – как это ни странно! – один из фанатов, не успев прийти домой, выложил в YouTube видео, где я пинаю телефон того парня. И следующие пару дней весь интернет обсуждал мой неблагоразумный поступок.

Я бы сказал, мнения разделились почти поровну:

1) Да! Отлично, Роб! Поделом ублюдку!

2) Хэлфорд, ты чертов придурок! Как ты смеешь так относиться к своим поклонникам?!

Если уж быть честным, я согласен и с теми, и другими. В итоге я опубликовал пресс-заявление, желая объяснить позицию группы. Разумеется, без иронии обойтись не смог.

Мы любим своих фанатов, и вы можете снимать на телефон сколько влезет. Но если мешать выступлению и вторгаться в пространство Бога металла – вы знаете, что будет!

Даже после 45 лет в дороге мы по-прежнему исследуем новые рубежи. В декабре 2018-го мы поехали с Firepower в Индонезию. В детстве для меня это было крайне экзотическим местом на карте – страна, которая, вероятно, находится на дальней планете: «Никада туда ни паеду!»

Ну вот – поехал, ведь моя пожизненная миссия – обратить мир в хеви-метал. Я знал, что местные власти грубо относятся к геям, ну и что? Я больше не боялся. Моя позиция в Джакарте была такой же, как и в Санкт-Петербурге:

«Я здесь, ребята! Открытый гей. Это я. Смиритесь!»

После концертов в Азии настало время вернуться на Рождество в Уолсолл, и после того как летом 2019-го тур Firepower завершился, на уме снова были традиционные праздники. И опять я сделал рождественский альбом, потому что сам того хотел, – других причин не было.

Я собрал группу и записал очередной альбом спустя 10 лет. На этот раз на пластинке Celestial я исполнил в металлическом стиле «Пусть Бог подарит счастье вам», «Там, в кормушке», «Украшайте залы» и даже «Добрый король Вацлав».

Я назвал пластинку «Роб Хэлфорд с семьей и друзьями» – и так и было. Мой брат Найджел стучит в местной группе в Уолсолле, поэтому сыграл на барабанах. Мой племянник Алекс – сын Яна и Сью – сыграл на басу. Даже Сью несколько раз сыграла на колокольчиках.

Но в середине декабря на ежегодном благотворительном концерте («Рождественский пудинг») своего соседа по Финиксу, Элиса Купера, я пел песни Priest – мероприятие проходило в местном Доме культуры. Группа Элиса тоже там была, как и Джо Бонамасса… и Джонни Депп.

Джонни Депп! Джонни играет на гитаре вместе с Джо Перри в супергруппе Элиса Hollywood Vampires, и я надеялся познакомиться, потому что считаю его прекрасным актером. Он был в соседней гримерке со своей свитой, и играла громкая музыка.

Перед шоу мы встретились с фанатами, а потом я сам стал фанатом и остановил Джонни, возвращаясь обратно в гримерки.

– Джонни, я твой большой поклонник, – начал я. – Я Роб из Judas Priest, и…

– Да знаю я, кто ты, дружище, – прервал он. – Всю жизнь котирую Judas Priest!

Ох, ничего себе! ЭТО было неожиданно!

– Можно к тебе позже завалиться в гримерку и поболтать? – спросил я его.

– Всегда пожалуйста! Я счел бы это за честь!

Я вернулся в гримерку и тут же постучал в соседнюю дверь Джонни. Его свита исчезла, и он сидел один – с ним был только его помощник. «Заходи, заходи!» – светясь от радости, сказал он.

Джонни был невероятно дружелюбным и обаятельным, и мы болтали около часа. А потом он вдруг ни с того ни с сего сказал: «Эй, Роб! А помнишь пьянки в "Халабуде"?»

Что?! Я вдруг вспомнил тот скандально известный ночной клуб в Форт-Лодердейле, где каждую ночь развлекался до рассвета, когда мы сводили альбом Screaming for Vengeance, горланил песни Priest в кавер-группе Юла Васкеса и напивался до беспамятства шампанским из туфельки Джиджи.

– Ни хера ж себе, Джонни! Откуда ты об этом знаешь? – спросил я.

– Потому что приходил туда, чтобы наблюдать за тобой.

– Наблюдать за мной?

– Да! Я слышал, что ты ходишь туда и поешь песни Priest, и шел в надежде увидеть тебя, – посмеялся он, – и ты всегда приходил!

Я потерял дар речи. «Но… тебя я не помню», – удивился я.

– А ты меня бы и не узнал. Я был худощавым патлатым панком и играл в группе, которая ничего не добилась. Но тебя я помню.

Ни хрена себе! Я был невероятно поражен. Казалось бы, чем уже может удивить жизнь… А потом вот такое происходит. И что тут скажешь? Такое невозможно придумать.

2019 год я закончил на подъеме. Обновленный Priest был все таким же мощным, у нас вышел новый альбом, а в следующем году нас ждала важная и крупная годовщина. Мы с Томасом жили в Финиксе и были невероятно счастливы друг с другом. Наслаждались жизнью. Впереди было много событий.

А затем наступил 2020-й, и мир остановился.

Эпилог. Вечно буду глотку драть

Честно говоря, когда тебе уже почти 70 лет, думаешь, что уже все видел и жизнь вряд ли может удивить, – и вот наступает мировая пандемия!

Что ж, если я чему-то и научился, так это тому, что никогда не знаешь, что тебя ждет…

В начале 2020 года мы с Томасом на пару месяцев вернулись в Уолсолл. Я давно ждал этой поездки, потому что не только хотелось увидеться с друзьями и семьей, но и с Priest планировалось много всего интересного.

Мы начали работать над новым альбомом в студии Гленна. Остались крайне довольны альбомом Firepower и решили оставить всю творческую команду – то есть Тома Аллома, а Энди Снип теперь еще и помогает нам в роли второго гитариста и снова успевает говорить мне: «Еще раз!»

Гленн смирился с тем, что его концертная карьера в Priest наполовину закончена, но он по-прежнему помогает сочинять и привносит идеи. На первых студийных сессиях мы придумали замечательный материал. Следующий альбом будет охренительным.

Также мы начали планировать тур в честь пятидесятилетия группы – хотели отпраздновать полвека карьеры Judas Priest, – группы, в которой до меня пел парень по имени Эл Аткинс, а я был еще прыщавым мелким хулиганом, продававшим брюки клеш и галстук-селедку в магазинчике Harry Fenton's.

В этом туре мы хотим отпраздновать долголетие Priest, с того момента, где – или с чего – все началось. Хочу вернуться к корням и воссоздать декорации, которые выглядят как старый сталелитейный завод в Уолсолле. Я хочу показать на сцене металлопрокатный завод Judas Priest. Хочу взять тот самый завод братьев Томас на гастроли.

И спустя почти 60 лет я по-прежнему представляю рабочих на заводе или скорее их силуэты, переливающие жидкий металл из огромных доменных печей в котлы, чтобы изготовить чугун. Я до сих пор помню, как, задыхаясь, перебегал через этот канал. Эти образы, люди и заводы сделали нас теми, кто мы есть, и я хочу воздать должное.

– А можно сделать так, чтобы на сцену вытекал жидкий металл? – спросил я одного из наших техников на планерке.

– Ну так уж нет, Роб, – ответил он, слегка нервничая. – Может быть, сделать цветную воду?

Ну, это все еще пока наработки…

Я хочу, чтобы в нашем «золотом» юбилейном туре все признали наследие Priest из Уэст-Мидлендса. Мне в голову пришло несколько блестящих идей… И хотелось бы думать, что первым делом на сцене должен быть огромный надувной бык.

Бирмингем – сердце Уэст-Мидлендса, и на протяжении веков главным символом города является Bullring[123]. В Средние века там занимались травлей быков[124], а затем открыли мясной продуктовый рынок, который позже переделали в огромный современный торговый центр.

Поэтому хочется, чтобы над сценой возвышался огромный – и я говорю о невероятных размерах – надувной бык. Наша команда техников выйдет перед шоу в форме работяг с завода Judas Priest и выкатит вольер. И публика будет думать: «Эм? Что это?»

И в этот момент… на сцене появляется бык. Его надуют буквально за десять секунд, и он всем снесет крышу. Он будет выглядеть так грозно, что все на арене достанут свои телефоны[125], чтобы заснять, и побежать домой, и выложить в YouTube и фейсбук.

Завод братьев Томас, Bullring… Что может быть ближе к нашим корням, истокам группы? И я уверен, рукоблуды будут глумиться над огромным быком и сравнивать нас со Spinal Tap и их «Стоунхенджем», но знаете, что я скажу? Мне насрать, потому что это будет восхитительно.

После юбилейного тура мы собирались проехаться с гастролями с еще одной глыбой металла из Бирмингема – Оззи. Спустя 20 лет после своего первого прощального тура Оззи снова катается с программой No More Tours II, прощаясь с концертной карьерой.

Тур пришлось отложить, потому что, к сожалению, Оззи – самая свежая жертва этого чертового ублюдка под названием Паркинсон. Я знаю, они с Гленном поговорили по душам. Оззи проходит лечение и клянется, что справится и все же проведет тур. Я в нем не сомневаюсь.

Шэрон попросила нас поехать в тур и говорит, что мы можем взять с собой завод Judas Priest и надувного быка. Зная хитрую миссис Осборн, она, вероятно, уже все рассчитала и приберегла замену на случай, если здоровье Оззи ухудшится.

Но вряд ли такое произойдет снова, верно?!

Мы распланировали все это и в марте улетели с Томасом в Финикс. А затем последствия чего-то ужасного, случившегося на продовольственном китайском рынке в Ухани, распространились по всему земному шару, и мир закрылся.

Я долго живу на свете, но о существовании коронавирусной пандемии не знал. Никто не знал. Каждый день просматриваешь новостные сайты и ужасаешься или смотришь сводки и слышишь о том, как по всему миру умирают десятки тысяч. Чувствуешь шок… и беспомощность.

Все спрятались дома, а на улицах пусто, за исключением нескольких объятых паникой людей в голубых масках – эти немногие поспешно направляются обратно в свои убежища. Все это напоминает книги про научную фантастику и апокалипсис, которые я читал в детстве. Ощущение, будто живешь в ужасающем романе Азимова[126].

Странное ощущение, и поражает масштаб пандемии Низкий поклон бесстрашным и отважным врачам, медсестрам, водителям скорой помощи и полицейским, которые находятся на передовой, сражаясь с невидимым врагом. Я им аплодирую. Для меня они и есть истинное воплощение человечности.

На самом деле пандемия COVID-19 является прямым и смертельным напоминанием о том, что в мире есть что-то гораздо важнее хеви-метала. Речь идет о жизни и смерти.

А это значит, что грандиозные планы Priest, разумеется, отложены и находятся в подвешенном состоянии. Празднование 50-летия группы перенесено на 2021 год, и то же самое, вероятно, будет с концертами Оззи. Новый альбом Judas Priest выйдет, когда выйдет. Неважно. Ожидания будут того стоить.

И на изоляции, когда остается лишь ходить по дому и двадцать раз в день мыть руки, у меня появилось много времени поразмыслить о своей жизни.

Я думаю, вы согласитесь, что много чего со мной за жизнь случилось, и многое за годы я уже позабыл. Вспоминая, как приковал себя наручниками к Энди Уорхолу, или выступил на Live Aid, или болтал с королевой Великобритании о струнных квартетах и башкотрясе, не могу не задуматься…

Неужели все это действительно случилось? Или я это придумал? Может быть, все это время я находился в странном вымышленном фильме?

Я бы не написал «Исповедь», если бы не был трезвым. Я бы не смог принять прошлое, своих демонов так, как я это сделал. Я не пью и не употребляю уже больше тридцати четырех лет, однако никогда не принимал это как данность. Все так же, как и было всегда, – живу днем сегодняшним и не тороплю события.

Важнее всего для меня, что каждый день я проживаю без алкоголя. Я больше не был ни на одной встрече АА, но, когда вышел из клиники реабилитации – уже больше трети века назад, – моя наставница, Ардит, подарила мне книгу медитаций.

Я вожу эту книгу с собой по всему миру. В ней есть медитация на каждый день года, поэтому я положил ее возле кровати и читаю перед сном. Каждую прочитал уже тридцать четыре раза. Если не прочту свою ежедневную медитацию, я не ложусь спать. Все просто.

Трезвость научила меня быть честным. Она положила конец лжи и притворству, вызванным употреблением алкоголя и наркотиков. Также я стал совершенно честен перед самим собой, признавшись всему миру в том, что я – гей. Когда всю жизнь сидишь в шкафу, живешь во лжи, каждый день испытываешь сдержанность и давление. И когда наконец открываешь дверцу и выходишь, перестав прятаться, из сердца вырываются откровенность и честность. Больше не хочется ничего умалчивать и сдерживаться. Хочется исповедоваться!

Я часто задаю себе вопрос, почему мне понадобилось так много времени, чтобы признаться, и почему, когда я сделал этот огромный шаг, все вышло совершенно случайно, во время интервью на MTV! Но все же в процессе написания этой книги я понял, что именно так и должно было случиться. Так суждено. Прежде я был не готов.

Всю жизнь, особенно в юности, геям приходилось сталкиваться с гомофобией и предубеждениями, в газетах, по телевизору и в повседневной жизни. Мы вынуждены были жить с чувством, будто мы какие-то изгнанники – в школе, на работе… Даже в собственных семьях.

Но благодаря этому мы стали только сильнее. Гораздо сильнее. Мы научились справляться с ежедневным ужасом и бороться, пытаясь сделать так, чтобы нас приняли в общество. Испытав все это, ты знаешь: ничто не может причинить тебе боль. Называй меня, как хочешь…

Если бы сейчас мне был 21 год и я бы начинал карьеру в группе, признался бы в первый же день. Сегодня мир другой. Он лучше, чем был в начале 1970-х. Спасибо огромное мистеру Хамфрису:[127] он не скрывал свою ориентацию. Больше над геями никто не подшучивает, не насмехается… и не бьет.

Предубеждения и невежество по-прежнему с нами. Мне до сих пор время от времени пишут в сообщениях, что все пидоры должны сдохнуть. Жалкие фанатики по-прежнему пытаются оскорбить меня в социальных сетях. Но я с радостью могу сказать, что теперь они меня абсолютно не заботят. Кнопка «удалить» на клавиатуре придумана как раз для этого!

Я многие годы не мог добиться уверенности в себе и спокойствия. Теперь я действительно в гармонии с собой и счастлив, и дело не в моей трезвости или признании. Дело в том, что я двадцать пять лет провел с партнером, с которым невероятно близок и являюсь единым целым. Если повезет, каждый встретит «своего человека». Им для меня стал Томас.

Мы каждый день проводим вместе. Практически неразлучны. Томас ездит со мной на все гастроли Priest – на самом деле я сомневаюсь, что сегодня смог бы справиться в туре без него. Он моя скала, мой воздух.

Когда мы в Финиксе, из-за бессонницы я редко ложусь спать раньше трех утра. Поэтому мы спим до обеда, затем едем перекусить в ближайший торговый центр. Потом можно залезть в бассейн. Мы себя не перетруждаем. И нам это нравится.

Может быть, фанаты Priest думают, что я каждое утро гоняю на своем «Феррари», встречаю Леди Гагу, пью шампанское, а затем прыгаю с парашютом. Мечтать не вредно! Когда Priest отдыхают от гастролей, вот так мы с Томасом и живем. Мы довольно… скучные.

В туре нас круглосуточно окружают посторонние. И этому нет конца. Поэтому когда мы возвращаемся в Финикс, приятно посмотреть вечером какое-нибудь кино по Netflix… Или съездить пару раз в месяц в казино, часок поиграть на автоматах. Это все, что нам надо.

В Уолсолле все так же скромно. Томасу нравится приезжать со мной в Уолсолл: там можно ходить пешком, а не ездить, как в Америке. Мы видимся с моими родными, зависаем… И каждый вечер отправляемся на «ночные прогулки».

Идем по улицам вокруг моего дома, где я живу последние сорок лет. Проходим мимо крошечного глухого переулка, где родители наконец-то разрешили мне купить им бунгало. Никогда не забуду, как они были счастливы.

Долгое время после смерти родителей я не мог ходить по этому переулку и смотреть на их старый домик. Слишком больно и мучительно. Слишком много воспоминаний. Мамы и папы больше нет. Детство кончилось. Я старался сдерживать слезы.

Теперь я хожу там. Но крайне редко.

В следующем году мне стукнет 70 лет, и я понял, что хочу рубить в Priest столько, сколько смогу. Однажды уйдя из группы, я совершил ошибку, и никогда этого больше не сделаю. Со сцены меня вынесут только вперед ногами.

Я хочу вечно драть глотку! Пение – это отдушина; моя цель и смысл в жизни. Находясь на сцене с Judas Priest, я чувствую себя по-настоящему живым. Не могу передать эмоции и радость, которые испытываю. С этим ничто не сравнится. Я хочу и в 80 вопить песню «Painkiller»!

Гленн разменял уже восьмой десяток и всегда называет наших поклонников «детишками» – даже несмотря на то, что многие младше его всего на десять-двадцать лет! Я считаю, это очень мило и искренне. Ведь сколько бы тебе ни было – приходя на концерт хеви-метал-группы, ты снова ощущаешь себя подростком.

Сегодня Judas Priest, как и многие группы-ветераны, – это машина времени. Мы можем исполнять песни из семидесятых, восьмидесятых или девяностых и перенести вас прямо в тот период. Эй, на дворе снова 1978 год! А теперь 1985-й! Мы – семья, с детьми. И у семей прекрасные воспоминания.

Я все так же влюблен в хеви-метал. Каждый день сижу в планшете и внимательно ищу сайты с новыми артистами и музыкой. Музыкальные метал-сцены развиваются в самых неожиданных странах – например, в Южной Африке и даже в Иране! Я хочу, чтобы Priest там выступили.

Сегодня, перед тем как лечь спать и прочитать книгу медитаций, я молюсь. Читаю молитву Господню и молитву о терпении, а затем молюсь за всех, кто присутствует в моей жизни: за Томаса, свою семью, наших поклонников – за всех. Я действительно верю в силу молитвы.

Я не совсем знаю, кому молюсь, но знаю, что кто-то или что-то меня слышит. Жизнь на планете не заканчивается. Несомненно, жизнь после смерти существует. Я понял это, когда встретил женщину с Ямайки по имени Пёрл в ночном клубе Нью-Йорка.

Я не боюсь смерти. Ни капли. Она может прийти за мной в любой момент – может быть, завтра я долбанусь башкой о бортик в бассейне. Или свалюсь на сцене с мотоцикла в юбилейном туре! Жизнь может остановиться в любую секунду, вот и все.

Дайте-ка я поясню. Я не говорю: «Да, давайте, впускайте старуху с косой!» Очень люблю свою жизнь и не хочу, чтобы она заканчивалась! Но я готов. Иногда задаюсь вопросом, какими будут мои похороны. Думаю, что хотел бы отправиться в последний путь в гробу из кожи и металлических шипов, чтобы был почетный караул, весь в металле! А еще все вокруг плачут.

Много слез и скорби. Да, мне это нравится!

Где меня похоронят? Я подумывал купить место рядом с Ронни Джеймсом Дио на Голливудских холмах… Но, наверное, выберу Уолсолл. Там я родился, там должен и умереть. И хотелось бы памятник. Может быть, он будет стоять в центре города, где раньше были общественные туалеты, в которых я искал себе жертву (как минимум, заслуживает мемориальной таблички, согласны?!). Но лучше всего поставить памятник возле церкви Святого Матфея, на вершине холма, с которого открывается замечательный вид на Уолсолл.

Ах да, еще я бы хотел, чтобы ночью на памятник опускался сценический дым и светили несколько лазеров – будьте так любезны. Вроде бы не так много прошу.

Я время от времени возвращаюсь в Уолсолл, где и начал свой путь, но городок сильно изменился. Паникующие школьники больше не задыхаются. Той мрачной Черной страны – родины тяжелой промышленности, города завода Братьев Томас и чугуна – больше нет и никогда не будет.

Несколько лет назад я на целый день вместе с Томасом, Сью и ее девятилетней дочерью Саскией отправился в музей Черной страны[128] в Дадли. Это потрясающий урок истории под открытым небом; с любовью воссозданная деревушка, сохраняющая наследие индустрии и горнодобывающей промышленности района.

Мы гуляли по мощеным улицам, заглядывали в окна старых кузниц и фабрик, катались на баржах вдоль канала, и вдруг Саския подошла ко мне и что-то протянула.

– Дядюшка Роб, – спросила она, – а что это?

Я опустил голову и внимательно взглянул. Она держала кусок угля.

– Это уголь, Саския, – ответил я.

– Уголь? А что такое «уголь»?

Я ушам не поверил.

– Саския, ты меня разыгрываешь! – сказал я.

– Нет же! Что это?

И я объяснил племяшке, что такое уголь и что мы раньше с ним делали. Рассказал о покрытом черной сажей продавце угля, который каждую неделю появлялся на пороге нашего дома в Бичдэйле с мешком этого добра.

«Ничего себе!» – отреагировала она. И аккуратно завернула кусок угля в тряпочку, чтобы показать друзьям в школе.

Хеви-метал навеки с нами… Но района, давшего этой музыке жизнь, больше нет. Однако я по-прежнему приезжаю в Уолсолл, и знаете что? Больше всего мне нравится заходить в наш местный магазинчик, где я беру рыбу с картошкой фри, гороховое пюре и маринованное яйцо[129].

Маринованное яйцо – невероятно вкусная штука!

Я всегда говорил, что никогда не написал бы свои мемуары: мне казалось это неподъемной задачей, да и страшно было. Но я очень рад, что написал. Рад, что вернулся в свое необычное прошлое, тщательно и досконально разобрав жизнь по кусочкам… И сбросил камень с души.

Потому что иногда исповедь приносит пользу.

Хвала моим братьям по металлу.

Я бы не смог исповедоваться без любви, помощи и поддержки многих людей, и упомянуть лишь нескольких было бы кощунством. Вот эти замечательные люди, которые сидели на церковной скамье:

Томас, мама, папа, Сью, Найджел, Алекс, Сэсс, Джо, Исси, Харпер, Олли и Лиз.

Большая семья Хэлфордов и тех, кто покинул эту грешную землю и обрел покой.

Джейн, Билл, Гленн, Ян, Скотт, Ричи, Кен, Том и Джим Сильвия.

Фанаты, коллеги-музыканты в группах, друзья в музыкальной индустрии и СМИ, особенно Скотт Картер из EPIC NY, Марк Нейман, Чип и Ян Гиттинс – мой исповедник.

Близкие друзья: Пагода, Джефф, Пэтси, Джим, Хиллибилли, Джеймз, Джарвис, Шейн, Рем, Ричард и Кевин.

И вся конгрегация, которая занимает особенное место в сердце и жизни Бога металла.

Авторские права на фотографии

Все фотографии, за исключением отмеченных ниже, – из личного архива Роба Хэлфорда и Сью Хэлфорд.

Страницы 1–8 вклейки: все фотографии из личного архива автора.

Страница 9: сверху: Крис Уолтер / Wirelmage/ Getty Images; снизу: Ричард Маккафри / Из архива Майкла Охса/Getty Images.

Страница 10: основное фото: Фин Костелло / Redferns / Getty Images; вкладка: Из архива Майкла Охса /Getty Images.

Страница 11: сверху и вкладка: Кох Хасебе / Shinko Music / Getty Images; снизу: Фин Костелло / Redferns / Getty Images.

Страница 12: сверху: Крис Уолтер / WireImage / Getty Images; снизу слева: Дэйв Хоган / Getty Images; снизу справа: Эми Санчетта / AP / Shutterstock.

Страница 13: сверху: Аннамария ДиСанто / IconixPix; книга: личный архив автора; снизу: Беттманн / Getty Images.

Страница 14: сверху слева: личный архив автора; сверху справа: Андре Ксиллаг / Shutterstock; в центре: Джон Эдер; снизу: личный архив автора.

Страница 15: сверху: Тим Моусенфелдер / Getty Images; снизу справа и слева: личный архив автора .

Страница 16: Трэвис Шинн.

Фотоархив

«Только не в море! Я совсем ребенок, а оно такое холодное!»

Веселые выходные на пляже с папой (слева) и мамой (справа)

Малыш из Бичдэйла на велосипеде. Мы только переехали в новое муниципальное жилье в Уолсолле

Мы с сестрой и родителями в саду бабушки с дедушкой в Бёрчиллс, Уолсолл. Я обожал проводить у них выходные

«Да, через пять лет увижу Королеву!»: выпендриваюсь перед Сью и ее подружкой в уолсоллском дендрарии

Играю короля (четвертый справа) на празднике Рождества. «Тяжел ты, венец царский» Особенно, когда он, черт возьми, впивается в голову

Готовимся с сестрой к отважной прогулке через канал сквозь удушливые испарения местного чугунолитейного завода

В начальной школе. Маленький деловой негодник

На занятиях по старомодным танцам в средней школе я прекрасно исполнял шотландский кантри-танец. Я – третий слева в заднем ряду

В детстве мы не могли позволить себе летать на самолетах, поэтому ездили в аэропорт Хитроу, и разинув рот, смотрели. Я с сестрой и соседями по микрорайону

С братиком Найджелом в саду за домом в Келвин-роуд: неожиданное пополнение в семье

Подцепил пару крабов на берегу моря. Не последний раз я что-то подцепил…

Модник в вельвете. К счастью, это длилось недолго

Сестренка со своим гривистым Львом Брайаном, которому, наверное, до сих пор снятся кошмары о моих провальных уроках вождения. Бедный «Мини Купер»!

Предаюсь юношеской страсти, стоя на сцене театра Уолсолла. «Обратите внимание на этого паренька» – писала газета Express & Star

Демонстрирую вокальное мастерство в первой группе. Большая звезда… на футболке

Я (второй слева) в одной из первых групп Lord Lucifer. Как видите, она довольно быстро накрылась шляпой

Редкая вылазка на поезде на концерт Priest, с бакенбардами а-ля Mungo Jerry и в майке а-ля Гарри Фентон. Прекрасно!

Легендарный менеджер Priest Дэйв «Корки» Корк, со своей девушкой Линн (слева) и моей вроде как подружкой Марджи (в центре)

На озере, пытаюсь выглядеть задумчивым. Во время одного из первых туров Judas Priest

Разгружаем наш гастрольный фургон «Мерседес» перед выступлением в мужском клубе. Небывалая роскошь, а?

Одно из первых фото для прессы: я с Кеном, Джоном Хинчем и Яном среди местных красот. Денег на фотографа не было, поэтому нас фоткал Корки. Оно и видно

В Лос-Анджелесе, во время первой поездки в США, 1977: «Черт возьми, Лес! Опять ты в ковбойской рубашке!»

Разогреваем Led Zep в Окленде перед толпой в 80,000 человек, июль 1977. Взрыв мозга!

До сих пор не верится, что никто не разглядел во мне Роба «гея» Хэлфорда

Время менять образ: облачаемся в кожу в секс-шопе Уондсворта

В отеле во время первой поездки в Японию. Потом случилось фиаско с обслуживанием номеров и баловство с огнетушителем

Та-дам! Лицом к японской публике, очевидно, в форме Армии Спасения

Далимаунт-Парк, Дублин, 1979 год. «Боюсь, на сцену на своем байке нельзя». Да что вы говорите!

«Черт возьми… сколько???» С изумлением смотрю на 350 000 металхэдов во время фестиваля в Калифорнии, май 1983

Рок-музыканты со всего мира собрались в Лос-Анджелесе, чтобы записать альбом Hear ‘n Aid. Ронни Джеймс Дио в центре. Мне до сих пор его не хватает, и я каждый день слушаю его песни

Даем жару на фестивале Live Aid в Филадельфии, 13 июля 1985. Это был… насыщенный день

Ардит, мой наставник в реабилитационной клинике, помогла мне спасти жизнь, подарив эту книгу медитаций. Читаю ее каждый вечер уже на протяжении 34 лет

1986: Тур Fuel for Life. Мой первый трезвый тур с Priest. Я выгляжу счастливым, и я действительно был на седьмом небе

Человеческая трагедия превратилась в нелепый цирк: Priest в зале суда обвиняются в использовании скрытых посланий в песнях, призывающих фанатов покончить с собой. Рино, штат Невада, июль 1990

Если повезет – встретишь Своего человека. Одно из первых фото с Томасом. Моя опора и родная душа

Обратно в тесные клубы c Fight, моим первым сольным проектом после того, как я невзначай ушел из Priest: Лондон, клуб «Астория», 1993

1998 год: электро-готический период в нелепом образе доктора Фу Манчу с группой 2wo

Бог металла, когда ему не нужен проездной на автобус

Снова в Priest! – слава тебе, Господи! – и поездка на фестиваль Ozzfest

‘«Настоящие Леди!» С Гагой и Старлайт, Финикс, 2014

Редкое селфи с Лемми. Чили, май 2015. К сожалению, в декабре его не стало

С пятидесятилетием Judas Priest: группа и жизнь, выкованная в Черной стране

Примечания

1

G. & R. Thomas Ltd. (Джордж и Ричард Томас – владельцы завода). Здесь и далее – прим. пер.

2

Район Центральной Англии (Уэст-Мидлендс), расположенный между городами Вулверхемптон и Бирмингем. В XIX веке это была область концентрации горнодобывающей и металлургической промышленности. Черная страна обязана своим названием загрязнению воздуха, которое покрыло всю область слоем черной сажи. Но после упадка пейзаж, сформировавшийся в результате промышленной революции, исчез.

3

Уолсолл – город в Великобритании, расположенный к северо-востоку от Бирмингема и к востоку от Вулверхемптона.

4

Первоначальное название – Джипси-Лейн Эстейт. Район жилой застройки, заселенный преимущественно в 1950-е и 1960-е годы.

5

Большинство британцев пишут «Mum», но мы с сестрой всегда писали «Mom», потому что именно так и произносили. И каждый раз на День матери в Уолсолле было чертовски сложно найти открытки, где слово «мама» было написано именно так. – Прим. авт.

6

Район в городе Глазго, Шотландия, на южном берегу реки Клайд. К концу XIX века он стал густонаселенным, сельские мигранты и иммигранты были привлечены новыми отраслями промышленности и возможностями трудоустройства в Глазго. Считался опасным.

7

Для всех американских геев: да, в Англии действительно есть такое блюдо из фрикаделек – педики с горохом! – Прим. авт.

8

Паб назван в честь знаменитого сына Уолсолла, Джерома К. Джерома, автора сатирической повести «Трое в лодке, не считая собаки». – Прим. авт.

9

Экзамен «11+», «Одиннадцать плюс» – экзамен, сдаваемый некоторыми учениками в Англии и Северной Ирландии по окончании начальной школы, который позволяет выбрать учреждение для продолжения образования. Название испытания связано с возрастной группой детей, которые его сдают, – 11–12 лет.

10

В Великобритании – средняя школа, окончание которой дает право на поступление в университет.

11

Система классификации книг, разработанная в XIX веке американским библиотекарем Мелвилом Дьюи.

12

Английский бальный танец.

13

«Уврэ ля фнэтр» – «открыть окно» (фр.).

14

Местный диалект называется «ям-ям». Хотя термин yam yam может происходить от ya’m (вы есть), ya / ye – это архаическая форма «вас», и во многих областях ye (произносится как yea или ya) используется: «Owamya aer kid? – Ar ah’m owkay ta». Вполне возможно, что в Черной стране больше сохранилась деревенская речь, в отличие от Бирмингема, где постепенно развилась городская речь, а следовательно, диалект гораздо дольше находился под влиянием стандартного английского языка.

15

Последние два года обучения в британской средней школе (17 и 18 лет).

16

Драматургия кухонной мойки – термин, описывающий движение в культуре Великобритании, которое существовало в конце 1950-х – середине 1960-х годов в театре, литературе, кинематографе и на телевидении этой страны. Его последователи характеризуются использованием стилистики социального реализма и углубленным рассмотрением внутренних проблем рабочего класса Великобритании, набирающего в этот период свое общественно-политическое влияние. Термин «кухонная мойка» относительно произведения искусства впервые был использован в 1954 году в названии статьи критика Дэвида Сильвестра, посвященной работам английского художника Джона Бретби. Тот в своем творчестве действительно часто использовал в качестве отображаемых объектов кухонные интерьеры и предметы повседневного быта. С 1955 года этот термин стал применяться к телевизионным постановкам в прямом эфире (как в Великобритании, так и в США), посвященным жизни и быту рядовых граждан страны.

17

Территория Англии, охватывающая ее центральную часть вокруг города Бирмингем.

18

«Снежок» достаточно безопасен, напоминает молочный коктейль, и его вполне можно предложить несовершеннолетним. В составе напитка – яичный ликер «Адвокат» и лимонад.

19

Крепкое английское пиво, разновидность крепкого эля от коричнево-золотистого до черного цвета с содержанием алкоголя 8–12 %.

20

Настоящее имя – Честер Артур Бёрнетт. Наряду с Мадди Уотерсом считается одним из основоположников чикагской школы блюза. Происхождение прозвища Честер объяснил так: «Я получил его от деда», – который часто рассказывал ему истории про волков, обитающих в их местности, и грозил ему, что если он будет плохо себя вести, то его заберут воющие волки.

21

Прежнее название Зимбабве (1964–1979).

22

«Власть цветам!» – лозунг хиппи, «людей-цветов», считавших, что преобразовать общество можно только с помощью проповеди всеобщей любви и духовной чистоты, символами которых являются цветы.

23

Район в городе Сан-Франциско, штат Калифорния.

24

Я хотел назвать эти мемуары «Роб Хэлфорд: Мой инструмент – я сам». Но быстро передумал. – Прим. авт.

25

На гей-сленге «друг Дороти» – это гей; и вообще любой ЛГБТК. Фраза восходит как минимум ко Второй мировой войне, когда в Соединенных Штатах гомосексуальные отношения были незаконны. Заявление об этом или вопрос, был ли кто-то другом Дороти, являлись эвфемизмом, используемым для обсуждения сексуальной ориентации, и другие при этом не знали его значение.

26

Приморский город в графстве Линкольншир, Англия.

27

Один из знаменитейших рок-фестивалей, прошедший с 15 по 18 августа 1969 года на одной из ферм городка в сельской местности Бетел, штат Нью-Йорк, США.

28

Райд – город на северо-восточном побережье острова Уайт на юге Англии.

29

Такое по-прежнему происходит. Могу выступать на огромной арене, и, если вижу, что кто-нибудь направляется к выходу, сердце сжимается. Мы, исполнители, очень ранимые натуры. – Прим. авт.

30

Мадди Уотерс – американский блюзмен, который считается основоположником чикагской школы блюза.

31

Брумми (Brummie или Brummy) – неформальное прозвище жителей английского города Бирмингем, а также название своеобразного акцента и диалекта английского языка, на котором они говорят. Прилагательное «брумми» используется для обозначения всего, что связано с Бирмингемом. Диалект брумми относится к британскому сленгу.

32

Отец, безусловно, и сам был не в восторге – он это терпеть не мог. – Прим. авт.

33

Если бы у Уолсолла был девиз, он звучал бы так: «Не гни пальцы – будь скромней». – Прим. авт.

34

Сорт молодого французского вина.

35

Почти полвека прошло, а я так и не встретился с Нодди. Полный идиотизм! Мы пытались пару раз договориться о встрече, но пока так ничего и не получилось. Надеюсь, получится – уверен, мы еще знатно поржем. – Прим. авт.

36

Был британским австралийским диджеем и радиоведущим в Великобритании в течение 40 лет, наиболее известен тем, что представлял Pick of the Pops с 1961 по 2000 год.

37

Английский радио- и телеведущий, комик, пародист.

38

Слово Queen (королева) так же означает «гомосексуалист», «женоподобный мужчина». Между прочим, этот интересный факт касается и группы Queen, которую так назвал Фредди Меркьюри, явно пытаясь вложить туда скрытый смысл.

39

Теперь господина Хамфриса считают оскорбительным стереотипом, но я никогда так не думал. Он казался мне классным, и мне нравилось, что все его коллеги в магазине принимали его таким, какой он есть. Даже миссис Слокомб. – Прим. авт.

40

Когда Гленн случайно пролил пинту пива на рояль Steinway в студии, ему было не до шуток! Если бы узнали, заставили бы платить, и мы бы остались без копейки денег. – Прим. авт.

41

Au revoir (фр.) – прощай, до свидания.

42

Кэмп – зд. манерность, женоподобность (применительно к геям).

43

Оскар Клод Моне – французский живописец, один из основателей импрессионизма.

44

BBC (British Broadcasting Corporation) – британская вещательная корпорация.

45

Телевизионный студийный комплекс BBC, расположенный в Эдгбастоне, Бирмингем, Англия.

46

Британский музыкант и продюсер. Больше всего известен как менеджер группы Sex Pistols, которая стала знаковым событием в истории панк-рока.

47

Британский дизайнер моды, основательница стиля панк в моде.

48

Колет – мужская короткая приталенная куртка без рукавов, обычно из светлой кожи, надевавшаяся поверх дублета в XVI–XVII веках. Это слово также применяется к обозначению похожей одежды без рукавов, которую носили в британской армии в XX веке. В России колетом назывался кирасирский мундир, застегивавшийся на крючки.

49

Фид мне также сшила… Ну, их можно назвать «волосатыми штанами». Она убедила меня в том, что они будут следующим писком моды, но, начиная с талии, я выглядел как медведь. Так и не рискнул их надеть. – Прим. авт.

50

Понятия не имею, почему мы называли Алана Мура «Скипом» (skip (англ) – пропускать). Ритм он держал плотно, и я ни разу не слышал, чтобы он лажал! – Прим. авт.

51

Галстук яркой расцветки, бывший в моде в 1960–1970-е.

52

Один из первых в истории и наиболее известных идеографических словарей. Составлен британским лексикографом Питером Марком Роже около 1805 г. и опубликован в 1852 г.

53

Речь идет об английском поэте, художнике и гравере Уильяме Блейке.

54

Крупный островной центр островов внешнего барьера, параллельный южному берегу Лонг-Айленда в Нью-Йорке.

55

Киностудия, основанная в 1934 году в Великобритании. В 1975 году заявила о банкротстве. Наиболее известна производством различных фильмов ужасов, самые известные и популярные из которых объединены в Классическую серию фильмов ужасов студии Hammer.

56

Поклонницы поп- или рок-группы, сопровождающие своих кумиров во время гастролей. Начиная с середины 1960-х годов употребляется почти исключительно в отношении молодых женщин, активно стремящихся оказывать своим кумирам сексуальные услуги.

57

Известная танцевальная труппа Джона Тиллера (1853–1925), который еще в 1890-е годы основал в Великобритании коллектив с таким названием для постановки особого вида танцевальных представлений.

58

Фишерманс Уорф – портовый район на северо-востоке Сан-Франциско, одна из главных достопримечательностей города.

59

Кастро – квартал с большой ЛГБТ-общиной, расположенный в районе Юрика-Вэлли.

60

Булочки – «ягодицы» на американском сленге, поэтому моя аналогия чрезвычайно точна. – Прим. авт.

61

Hell bent for leather (англ.). Здесь игра слов, поскольку фраза «hell bent» означает «одержимый». «Одержимый кожей / чертовски быстрый»

62

Первый сингл Мари Осмонд «Paper Roses», вышедший в 1973 году.

63

Тоуко Валио Лааксонен; больше известен под псевдонимом Том оф Финланд – финский художник-рисовальщик, оказавший влияние на гомосексуальную субкультуру своими многочисленными гомопорнографическими рисунками. Оказал влияние на Роберта Мэплторпа, Дэвида Хокни, Энди Уорхола и Кита Харинга.

64

Речь о glory hole («дырка славы»), отверстии в стене для пениса с целью совершения анонимных сексуальных контактов, чаще всего гомосексуальных и в общественных туалетах.

65

Может быть, он надеялся, что люди скажут: «Это кольцо?! Ничего себе!» – Прим. авт.

66

Coming out of the closet – «выйти из шкафа», признаться в ориентации. Здесь присутствует игра слов.

67

Почему в приложении для гей-знакомств так и не использовали эту песню в качестве рекламы – в голове не укладывается. – Прим. авт.

68

Надо как-нибудь отвезти обратно. – Прим. авт.

69

Участок дороги с двойной проезжей частью протяженностью 2,5 мили по магистральной дороге A40 в Западном Лондоне, идущий от Паддингтона на востоке до Северного Кенсингтона на западе. Он соединяет Лондонскую внутреннюю кольцевую дорогу с пригородом Западного Лондона.

70

В Великобритании бывшие каретники (и флигели) часто переоборудуют в пабы, рестораны, гаражи и жилые дома.

71

Изначально был сочетанием основных направлений танцевальной музыки у диджеев, которая появилась в середине 1980-х гг. Позже он стал названием более специфического стиля электронной музыки, которая была популярна в середине 1990-х гг.

72

Название танцевального музыкального стиля конца 1980-х, с характерным темпом около 130 ударов в минуту; ассоциируется с употреблением наркотической «кислоты».

73

Raw deal (англ.) – притеснение, грубое суровое обращение.

74

Мужские трусы с пластиковой раковиной для защиты паховой области от травм.

75

Недавно я рассказал остальным, о чем эта песня. Они посмеялись и сказали: «О, да, теперь, когда ты об этом упомянул, мы и сами поняли!» На самом деле песня о том, что не стоит шутить с металлом: он может дать отпор и раскрошить челюсть. – Прим. авт.

76

Ни первое, ни второе не пробовал, но было любопытно. Чем черт не шутит, – подумал я. – Может быть, будет прикольно. – Прим. авт.

77

Близнецы Крэй – преступники, братья-близнецы, контролировавшие большую часть организованной преступной деятельности в Лондоне на рубеже 1950-х и 1960-х годов.

78

Американский музыкант, певец, гитарист-виртуоз, мультиинструменталист, автор песен, композитор, продюсер, актер, режиссер. На протяжении большей части своей карьеры выступал под именем Принс, но использовал также и другие псевдонимы.

79

В фильме показана история о нескольких месяцах из жизни несуществующей группы, играющей тяжелый рок. Это рассказ о стареющей британской группе Spinal Tap, постепенно скатывающейся с высот былой славы на самое дно музыкального мира во время последнего турне по Соединенным Штатам. Название группы уже стало нарицательным и описывает ситуацию «нарочно не придумаешь».

80

Parents Music Resource Center (англ).

81

Повезло, что фото никуда не просочилось и не появилось ни в одном из списков «их разыскивает полиция». Хотя после этой истории есть вероятность, что появится. – Прим. авт.

82

Шутливое название города Филадельфии.

83

Романтический военно-приключенческий фильм (1943) режиссера М. Кертица с участием Хамфри Богарта и Ингрид Бергман.

84

Имеется в виду наркоторговец.

85

Сид Вишес – бас-гитарист культовой панк-группы Sex Pistols, Нэнси Спанджен – его безбашенная подруга из Пенсильвании, штат Филадельфия. Парочка торчала на героине.

86

Когда начинаю об этом задумываться, меня поражает, сколькими же способами я умудрился в туалетных кабинках нарушить закон. – Прим. авт.

87

«Джек Дэниелс» – самый популярный бренд виски из США.

88

У Тома настолько идеальный и чистый акцент, что я всегда предполагал, что он учился в Итоне, пока он не сказал, что был послушником в картезианском монастыре. «Но мы такие же аристократичные!» – гордо добавил он. – Прим. авт.

89

Пэрадайз-Велли – небольшой богатый городок в округе Марикопа, штат Аризона, пригород Финикса. Это самый богатый муниципалитет Аризоны.

90

Один из самых популярных брендов минеральной воды.

91

Несмотря на то что он родился и вырос в Кавентри, Пит – преданный болельщик ФК «Уолсолл». Я футболом не увлекаюсь, но полагаю, он единственный парень не из Уолсолла, который болеет за «Шорников»! – Прим. авт.

92

Часть песни или композиции, которая каким-либо образом выделяется и особенно нравится слушателю, «цепляет» его.

93

Бридж (от англ. bridge – мост) – это отрывок песни, который отличается по своей музыкальной конструкции от куплета и припева. Это некое отступление, смена ритма, размера.

94

К сожалению, Майкл и сам позже умер от СПИДа. – Прим. авт.

95

Поправка предписывала местным органам власти «не допускать содействия в распространении гомосексуальности или материалов с целью ее поощрения», а также «не допускать в процессе обучения в школах материалов о приемлемости гомосексуальности».

96

Речь идет об альбоме The Beatles Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band (1967).

97

Летная куртка, созданная для пилотов ВВС США и со временем ставшая частью массовой культуры.

98

«Воспой мне нечистую силу!» Я бы никогда не спел так неграмотно! – Прим. авт.

99

Название альбомов Judas Priest: Screaming for Vengeance, Defenders of the Faith, Sad Wings of Destiny.

100

Судья сказал, если бы лейбл быстрее предоставил мастер-ленты, дело бы, вероятно, никогда бы и не дошло до суда. БЫЛО бы здорово. – Прим. авт.

101

Раньше в магазинах «Уолмарт» проводились акции «два по цене одного». Именно это я только что и получил. Двух по цене одного. – Прим. авт.

102

Некорпоративный приморский поселок в округе Лос-Анджелес, Калифорния, с одноименной гаванью, которая является основным местом отдыха на лодках и на воде в районе Большого Лос-Анджелеса.

103

Третий по величине город в округе Сан-Диего, штат Калифорния, США. Расположен к югу от корпуса морской пехоты базы Кэмп-Пендлтон, военной базы Соединенных Штатов.

104

Слава богу, появился Grindr (приложение для гей-знакомств. – Прим. пер.). – Прим. авт.

105

Созвучно с фразой War of worlds – «война миров».

106

На момент написания этой книги прошло уже почти тридцать лет. И Оззи собирается устроить очередной прощальный тур, No More Tours II – на разогреве у него выступят Judas Priest! – Прим. авт.

107

Ripper – «Потрошитель» (англ.).

108

Доктор Фу Манчу – литературный персонаж, созданный английским писателем Саксом Ромером. Фу Манчу является воплощением зла, криминальным гением, вроде профессора Мориарти или Фантомаса. Его образ используется в кино, на телевидении, радио, в комиксах уже более 90 лет.

109

Чи Чи родилась мальчиком по имени Ларри, но она одевается и считает себя очень гламурной дивой. Поэтому я к ней так и отношусь. – Прим. авт.

110

Как ни странно, сейчас действительно существует группа Three Tremors, и там поет Тим «Риппер» Оуэнс! Обалдеть! – Прим. авт.

111

Микки расставался с этой собачкой, только когда снимался. Все остальное время они были неразлучны. – Прим. авт.

112

Самый крупный и старший телепузик фиолетового цвета со светлым лицом и с треугольной антенной на голове. Любимая игрушка – красная сумка.

113

Силла Блэк – британская певица, актриса и телеведущая. С 1964 по 1971 год одиннадцать ее синглов занимали высокие позиции в британских чартах.

114

Чайка (ЛГБТ-сленг) – гетеросексуальная женщина, которая предпочитает общаться преимущественно с геями.

115

Буквально несколько месяцев назад вдова Ронни, Венди, подарила мне одну из его коллекций статуй драконов и кольцо, которое он надевал на сцене. Я с гордостью его ношу. – Прим. авт.

116

Кокни – один из самых известных типов лондонского просторечия. Как правило, его можно услышать в Восточном Лондоне и так называемом Ист-Энде. Однако сегодня «кокни» называют любого коренного лондонца. Следует сказать, что лондонский кокни кардинальным образом отличается от бирмингемского брумми – как московский говор от южного.

117

Хэкни – один из 32 лондонских боро, находится во внутреннем Лондоне в северо-восточной части города, неофициально носящей название Ист-Энд.

118

Харли-стрит – улица в Лондоне, которая получила известность в XIX веке благодаря множеству обосновавшихся там специалистов различных областей медицины.

119

Отсылка к песне Леди Гаги «Poker Face».

120

Никки Сикс – бас-гитарист и главный автор песен Mötley Crüe.

121

На самом деле не загадка: у Никки все в порядке с юмором. – Прим. авт.

122

This is Spinal Tap (1984).

123

Bullring & Grand Central (Буллринг) – современный торговый центр со множеством магазинов модной одежды и бытовых товаров, а также ресторанами.

124

Травля быка (англ. bull-baiting) – кровавая забава с привлечением собак (бульдогов) и быков. Вид азартного развлечения, был популярен в Англии до середины XIX века; впоследствии запрещен.

125

Телефонов будет столько, что я не буду успевать бегать по сцене и выбивать их из рук фанатов! – Прим. авт.

126

Айзек Азимов (имя при рождении Исаак Юдович Азимов) – американский писатель-фантаст, популяризатор науки, биохимик.

127

Вымышленный персонаж-гей из комедийного шоу BBC1 «Ты служишь?». Для того времени (1972–1985) это было чем-то невообразимым.

128

Музей под открытым небом восстановленных исторических зданий в Дадли, Уэст-Мидлендс, Англия. Он расположен в центре Черной страны, в 10 милях к западу от Бирмингема.

129

Крутые яйца, замаринованные в уксусе или рассоле. Маринование яиц первоначально являлось способом длительного хранения. Впоследствии маринованные яйца стали популярной закуской к пиву. Маринуют куриные и перепелиные яйца.

Content

Роб Хэлфорд
Моя исповедь. Невероятная история рок-легенды из Judas Priest

Вступительное слово от переводчика

Вступление. Задыхаюсь!

1. Лети, мой корабль…

2. Протяни друзьям руку помощи

3. Крепкий эль и снотворное

4. Таинство священства

5. Чертов жмот!

6. Супермен в шубе

7. Вкус кожи на губах

8. Командовать у себя дома будешь!

9. Дырка в стене

10. Поездка в Финикс

11. Люблю мужчин в форме

12. Оно, конечно, здорово, но зачем же стулья ломать?!

13. Любовь нечаянно нагрянет!

14. Король Филадельфии

15. Запах пороха

16. Попсовики-затейники

17. А судьи кто?

18. Язык мой – враг мой!

19. Стук в дверь Шэрон Тейт

20. Боже, храни королеву

21. Не верю!

22. Огневая мощь хеви-метала

Эпилог. Вечно буду глотку драть

Хвала моим братьям по металлу.

Авторские права на фотографии

Фотоархив

Примечания