Филип Пулман

Таинственные расследования Салли Локхарт. Рубин во мгле. Тень «Полярной звезды»

Philip Pullman

A SALLY LOCKHART MYSTERY

The Ruby in the Smoke

The Shadow in the North

The Ruby in the Smoke. Copyright © 1985 by Philip Pullman

The Shadow in the North. Copyright © Philip Pullman, 1986/88

© Г. Кружков, перевод на русский язык

© А. Осипов, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Рубин во мгле

Глава первая. Семь блаженств

Прохладным, ветреным днем в начале октября 1872 года к конторе судоходной компании «Локхарт и Шелби», в самом сердце делового Лондона, подкатил кэб. Из него вышла юная девушка – одна, без провожатого – и, расплатившись с извозчиком, огляделась вокруг.

Она была удивительно хороша: лет шестнадцати на вид, худощавая и бледная, в траурном платье и в черной шляпке, под которую она тотчас убрала растрепанный ветром завиток светлых волос. Ее глаза казались необыкновенно темными для блондинки. Девушку звали Салли Локхарт, и через пятнадцать минут ей предстояло убить человека.

Удостоверясь, что перед ней нужный дом, она поднялась по ступеням и вошла. За дверью начинался тусклый, желто-коричневый коридор, с конторкой портье по правую руку, где пожилой человек сидел под лампой и читал «Негодяйку Пенни». Когда девушка легонько постучала в стекло, он вздрогнул и поспешно отложил журнал.

– Простите, мисс. Не заметил, как вы вошли.

– Мне нужно видеть мистера Шелби. Но он меня не ждет.

– Ваше имя, мисс?

– Меня зовут Локхарт. Мой отец был… мистер Локхарт.

Портье мгновенно просиял.

– Мисс Салли, не так ли? Как же – я вас помню!

– Неужели? По-моему, я здесь никогда раньше не бывала…

– Да нет, бывали! Лет десять тому назад, никак не меньше. Вы сидели около вот этой самой лампы, ели имбирный бисквит и рассказывали мне о вашем пони. Вспомнили? Вы уж меня простите… Очень прискорбно было услышать о вашем отце, мисс. Ужасно, когда тонут корабли. Он был истинным джентльменом.

– Спасибо вам… Я и пришла отчасти из-за отца. Мистер Шелби у себя? Можно с ним поговорить?

– Боюсь, что нет, мисс. Он сейчас на Вест-Индской верфи. Но мистер Хиггс, секретарь нашей компании, у себя. Он будет рад встретиться с вами.

– Хорошо. В таком случае я сейчас поднимусь к нему.

Портье позвонил в колокольчик, и появился мальчишка, в котором, казалось, сгустились вся копоть и сажа Чипсайда. Его куртка была порвана в трех местах, воротничок съехал на сторону, а волосы выглядели так, как будто их только что использовали для опытов с электричеством.

– Чего нужно? – спросило это явление, которое звали Джим.

– Повежливей! – сказал портье. – Проводи эту молодую леди к мистеру Хиггсу – и не глупи! Это мисс Локхарт.

Глаза мальчишки мгновенно окинули ее с ног до головы и тут же с подозрением обратились к портье.

– Вы присвоили мой журнал! Я видел, как вы его припрятали, когда вошел старина Хиггс.

– И не думал я, – неуверенно возразил портье. – Иди и делай что велено.

– Ничего, я его найду, погодите, – пообещал мальчик. – Нет у вас такого права – зариться на чужую собственность. Идемте, – добавил он, обращаясь к Салли, и вышел в коридор.

– Вы уж его извините, мисс Локхарт, – сказал портье. – Поздно поймали волчонка, теперь уже не приручишь.

– Ничего страшного, – ответила Салли. – Спасибо. На обратном пути я загляну попрощаться.

Мальчишка ждал ее у лестницы.

– Так, значит, ваш отец был здешним хозяином? – спросил он, когда они начали подниматься.

– Да, – ответила Салли. Она хотела что-то добавить, но не нашла подходящих слов.

– Он был добрый малый.

Слова были сочувственными, и Салли это поняла.

– Не знаете ли вы человека по имени Марчбэнкс? – спросила она. – Может быть, он работает где-нибудь здесь?

– Нет, никогда не слышал такого имени.

– А может быть, вы слышали… – Они уже были почти наверху лестницы, и Салли остановилась, чтобы закончить вопрос. – Может быть, вы слышали что-то о семи блаженствах?

– Чего-чего?

– Пожалуйста. Это важно.

– Не-а. Не слыхал. – Он задумался. – Похоже на кабак или вроде того. А что это такое?

– Сама не знаю. Ничего, ерунда. Забудьте об этом! – И Салли шагнула на верхнюю площадку лестницы. – Так где же здесь найти мистера Хиггса?

– Тут.

Он с грохотом ударил в тяжелую деревянную дверь и, не дождавшись ответа, распахнул ее со словами:

– Леди к мистеру Хиггсу! По имени мисс Локхарт!

Салли вошла, и дверь закрылась за ней. Комната была полна сигарным дымом и необыкновенно богато убрана: полированная кожа, красное дерево, серебряные чернильницы, шкафы с бронзовыми ручками и хрустальные пресс-папье. Тучного вида человек в другом конце комнаты скатывал в рулон большую карту, и его лысина блестела от усилий. Впрочем, блестела не только лысина: блестели и его ботинки, блестела тяжелая золотая цепочка с масонской печатью над его брюшком, и все его лицо блестело от пота и лоснилось, свидетельствуя о долголетнем пристрастии к вину и вкусной еде.

Он покончил с картой и взглянул на вошедшую. Его лицо мгновенно приобрело торжественное и благочестивое выражение.

– Мисс Локхарт? Дочь покойного Локхарта?!

– Да.

– О моя дорогая! – воскликнул он, простирая к ней руки. – Что я могу сказать? Лишь то, как мне тяжело, как всем нам невыносимо тяжело было услышать о вашей утрате. Прекрасный человек. Великодушный работодатель. Истинный христианин. Рыцарь! Э-э… м-м-м… Великая утрата, печальная и трагичная утрата.

Она опустила голову.

– Вы очень добры. Но могу ли я попросить вас кое о чем?

– Моя дорогая!

Мистер Хиггс повеселел и принял самый радушный вид. Он подтолкнул к ней кресло и встал своей широкой спиной к камину, сияя ласковой дядюшкиной улыбкой.

– Я сделаю все, что в моих силах, обещаю вам!

– Ну, не то чтобы я прошу что-то сделать, все гораздо проще… Видите ли, мне бы хотелось у вас узнать… Мой отец когда-нибудь упоминал о некоем мистере Марчбэнксе? Вы знаете кого-нибудь с таким именем?

Мистер Хиггс глубоко задумался.

– Марчбэнкс… Марчбэнкс… Вы знаете, есть один корабельный поставщик в Ротерхите, его имя пишется Мар-джо-ри-бэнкс. Может быть, это он и есть? Хотя я не припомню, чтобы ваш бедный отец имел с ним какие-то отношения.

– Может быть. У вас есть его адрес?

– Где-то на Тасманской верфи, – сказал мистер Хиггс.

– Спасибо. И еще. Может быть, это глупо… Право, мне кажется, я вам чересчур докучаю…

– О, что вы, моя дорогая мисс Локхарт! Я полностью в вашем распоряжении. Просто скажите, как вам помочь.

– Ну хорошо. Вы когда-нибудь слышали такие слова: семь блаженств?

И тут случилось что-то страшное.

Как мы уже упоминали, мистер Хиггс был крупный, упитанный мужчина; так что, может быть, не столько слова Салли, сколько долгие годы злоупотребления портвейном, кубинскими сигарами и жирными ужинами заставили его внезапно схватиться за сердце и пошатнуться, ловя ртом воздух. Он сделал шаг вперед… его лицо потемнело, пальцы рванули жилет, и огромное тело рухнуло на турецкий ковер. Одна нога лягнула воздух и отвратительно дернулась пять раз. Открытый глаз был прижат к резной ножке стула, на котором сидела Салли.

Она не шелохнулась, не вскрикнула, даже не потеряла сознания. Лишь немного отвела подол своего платья от блестящего черепа и, закрыв глаза, несколько раз глубоко вздохнула. Так ее научил отец, утверждавший, что таково лучшее средство против паники. Он был прав: это подействовало.

Когда Салли успокоилась, она осторожно встала и отступила от тела. Ее мысли были в совершенном беспорядке, но руки, как она отметила, ей повиновались. «Отлично, – подумала Салли. – Когда я испугана, по крайней мере я могу положиться на свои руки». Это открытие обрадовало ее до смешного; и в следующий момент в коридоре послышался громкий голос:

– Сэмюэл Шелби, судоходный агент. Понял?

– А не мистер Локхарт? – отвечал другой голос, как бы в некоем сомнении.

– Нет больше никакого мистера Локхарта. Мистер Локхарт лежит на глубине тысячи морских саженей в Южно-Китайском море, черт бы его побрал. Я хотел сказать: «Упокой, Господи, его душу». Замалевывай, слышишь? Замалевывай его! Только не зеленым – я не люблю зеленого. Желтым, да повеселей, с разными еще завитушками вокруг. Понял?

– Да, мистер Шелби, – был ответ.

Дверь открылась, и обладатель первого голоса явился во плоти. Это был невысокий пухлый человек с соломенной челкой и рыжими длинными бакенбардами, которые неприятно сливались по цвету с его щеками. Он огляделся вокруг и не заметил тела мистера Хиггса, скрытого от него широким столом красного дерева. Вместо этого его лютующие маленькие глазки уткнулись в Салли.

– Вы кто? – грозно спросил он. – Кто вас впустил?

– Портье, – ответила Салли.

– Как вас зовут? Что вам тут надо?

– Я – Салли Локхарт. Но…

– Локхарт?!

Он длинно присвистнул.

– Мистер Шелби, я…

– Погодите. Где Хиггс? Он займется вами. Хиггс! Где же вы?

– Мистер Шелби, он умер…

Шелби замолчал и посмотрел, куда она указывала. Затем обошел стол.

– Что это такое? Когда это произошло?

– Только что. Мы разговаривали, и вдруг он упал. Может быть, сердце… Мистер Шелби, можно мне присесть?

– Да, пожалуйста. Вот ведь чертова глупость! Это я не к вам. Надо же было набраться такого нахальства – умирать на чужом полу! А он действительно умер? Вы уверены?

– Не думаю, чтобы он мог до сих пор быть жив.

Мистер Шелби оттащил тело в сторону и заглянул в мертвые глаза, столь неблагопристойно глядевшие прямо на него. Салли молчала.

– Мертвее мертвого, – сказал мистер Шелби. – Надо позвонить в полицию, я полагаю. Черт возьми. Так что ж вам здесь надо-то? Все бумаги вашего отца упакованы и высланы адвокату. Тут для вас ничего не найдется.

Что-то подсказало Салли быть начеку. Она взяла носовой платок и промокнула сухие глаза.

– Я… я только хотела взглянуть на кабинет своего отца, – произнесла она.

Мистер Шелби подозрительно хрюкнул и пошел открыть дверь и крикнуть вниз портье, чтоб тот звонил в полицию. Клерк, проходящий мимо с охапкой гроссбухов, заглянул внутрь, вытягивая шею.

– Я могу идти?

– Нежелательно. Вы ж свидетель. Вам придется дождаться, чтобы записали ваше имя и адрес, а потом явиться на следствие. И все-таки зачем вам надо было увидеть кабинет?

Салли громко всхлипнула и еще безутешнее уткнулась в платок. Она сомневалась, не было бы разумней расплакаться. Ей хотелось остаться одной и все обдумать, к тому же она начинала бояться этой свирепой любознательности. Если упоминание о семи блаженствах могло и впрямь убить мистера Хиггса, она предпочла бы не рисковать здоровьем мистера Шелби.

Рыдания оказались хорошей идеей. Мистер Шелби не был достаточно тонок, чтобы заподозрить ее в наигранности, и слегка отстранился.

– Ой, идите и посидите в комнате портье, – сказал он раздраженно. – Когда полиции понадобится, она с вами поговорит, а сейчас вам не следует тут болтаться и распускать сопли. Идите вниз.

Она ушла. На лестничной площадке стояли два или три клерка, и они с любопытством проводили ее взглядами.

В комнатке у портье она увидела уже знакомого рассыльного, вынимавшего свою «Негодяйку Пенни» из-за задней стенки почтового ящика.

– Все в порядке, – сказал он. – Я вас не выдам. Я слышал, вы убили старого Хиггса, но я этого никому не скажу.

– Я не убивала! – воскликнула Салли.

– Ну конечно убила. Я ж слышал через дверь.

– Вы подслушивали! Но это же очень плохо!

– Да я не хотел. Я что-то сделался усталый, и прислонился к дверям, и кое-что случайно услышал, – ухмыльнулся Джим. – Он умер с испугу. Объятый смертным ужасом. Чем бы ни были эти семь блаженств, он их отлично знал. Вы бы поосторожней спрашивали про них.

Она опустилась в кресло портье.

– Тогда я просто не знаю, что мне делать.

– Делать с чем?

Салли взглянула на этого светлоглазого и решительного мальчишку и решила ему довериться.

– Вот с этим. Оно пришло сегодня утром. – Она открыла сумочку и вытащила мятое письмо. – Отправлено из Сингапура. Это последнее место, где был мой отец, перед тем как корабль утонул. Но это не его почерк, и я не знаю чей.

Джим развернул бумагу и прочел:

САЛИ БОЙСЯ СЕМИ БЛАЖЕНСТВ

МАРЧБЭНКС ПОМОЖЕТ

ЧАТТУМ

ОСТРОЖНЕЙ ДОРОГАЯ

– Ну дела! – протянул он. – Только знаешь что? Он неправильно написал.

– Ты о моем имени?

– Как тебя зовут?

– Салли.

– Нет. Об этом. – И Джим ткнул в слово ЧАТТУМ.

– А как надо?

– Ч-А-Т-Е-М. Чатем в Кенте.

– А пожалуй.

– И этот Марчбэнкс живет там. Точно, хоть убей. Поэтому он и пишет. Да ладно, – сказал он, заметив быстрый взгляд Салли наверх, – не огорчайся из-за старика Хиггса. Если б ты ему не сказала, кто-то другой уж наверняка. В чем-то он да был виноват. Уж это точно. И старик Шелби тоже. Ты ничего ему не сказала?

Салли покачала головой.

– Только тебе. Но я до сих пор не знаю твоего имени.

– Джим Тейлор. И если захочешь меня найти, я живу в Клеркенвилле, тринадцать. Я тебе помогу.

– Правда?

– Ну да.

– Хорошо, но если… Но если и ты услышишь что-нибудь, напиши мистеру Темплу в «Линкольнз-инн», для Салли.

Дверь открылась, и вошел портье.

– Вы в порядке, мисс? Такое несчастье… Эй, ты, – обратился он к Джиму, – хватит бездельничать. Полицейский хочет послать за доктором, чтобы засвидетельствовать смерть. Давай беги и найди.

Джим подмигнул Салли и исчез. Портье кинулся к почтовому ящику и чертыхнулся.

– Маленький мерзавец! – пробормотал он. – Я должен был это предвидеть. Не угодно ли чашку чая, мисс? Вряд ли мистер Шелби побеспокоился об этом, не так ли?

– Нет, благодарю. Я должна идти. Моя тетя будет волноваться… Я понадоблюсь полицейскому?

– Полагаю, уже через минуту. Он спустится к вам сюда. Как… э… как же это случилось с мистером Хиггсом, что…

– Мы разговаривали о моем отце, – стала рассказывать Салли, – как вдруг…

– Слабое сердце. С моим братом случилось то же самое на прошлое Рождество. Он пообедал, закурил, а затем грохнулся лицом в блюдо с орехами. Ох, прошу прощения, мисс. Я не должен был вспоминать об этом.

Салли покачала головой. Тем временем спустился полицейский, записал ее имя и адрес и ушел. Она еще недолго побыла у портье, но, помня предостережение Джима, ни словом не обмолвилась о письме. А жаль, потому что он-то как раз мог бы ей что-нибудь рассказать.

Как мы видим, убийство не было целью Салли, несмотря на то что в сумочке у нее лежал пистолет. Действительная причина смерти мистера Хиггса – письмо, пришедшее только этим утром и пересланное адвокатом на Певерил-сквер, Айслингтон, в дом, где жила Салли. Дом этот принадлежал дальней родственнице ее отца, суровой вдове по имени миссис Риз, и девочка, к своему сожалению, жила здесь с самого августа.

Ее отец погиб три месяца назад, когда шхуна «Лавиния» пошла ко дну в Южно-Китайском море. Он отправился туда, чтобы проверить странные несостыковки в отчетах агентов своей компании на Дальнем Востоке – а в этом он мог разобраться только на месте. Перед отплытием он предупредил Салли, что это может быть довольно опасно.

– Я хочу поговорить с нашим человеком в Сингапуре, – сказал мистер Локхарт. – Это голландец по имени ван Иден – очень надежный малый. Если я почему-то не вернусь, только он объяснит тебе почему.

– Разве ты не можешь послать кого-то вместо себя?

– Нет. Это моя фирма, и я должен сам решать свои проблемы.

– Папа, ты обязательно должен вернуться!

– Конечно, вернусь. Но ты будь готова ко всему. Я же знаю, какая ты храбрая. Хвост морковкой, девочка! И думай о маме.

Мама Салли погибла во время восстания сипаев пятнадцать лет назад, убитая выстрелом в сердце из ружья, в тот самый момент, когда ее пуля сразила повстанца наповал. Салли, единственному ребенку в семье, было тогда несколько месяцев. Ее мать была страстная, необузданная молодая женщина, она ездила верхом как казак, стреляла как мужчина и курила (восхищая и без того восхищенный полк) крошечные черные сигары в костяном мундштуке. Она была левша, поэтому и держала свой пистолет в левой руке, поэтому и сжимала Салли правой, потому-то пуля, поразившая ее сердце, миновала ребенка; но она задела ручку и оставила шрам.

Салли совсем не помнила матери, но она ее очень любила. С тех пор ее растил отец – и очень чудно́, по понятиям досужих сплетниц; но в то время отставка капитана Мэтью Локхарта и начатая карьера простого судового экспедитора были сами по себе очень странными поступками. Мистер Локхарт сам учил свою дочь по вечерам, а днем она делала что хотела. В результате ее познания в английской литературе, французском, истории, искусстве и музыке были не очень существенны, но у нее был мощный фундамент в основах военной тактики и бухгалтерии, близкое знакомство с делами фондовой биржи и практические знания об Индии. Кроме того, она отлично ездила верхом (хоть ее пони и не был в восторге от казацких замашек своей хозяйки); и на четырнадцатилетие отец купил ей маленький бельгийский револьвер, который она везде носила, и научил ее стрелять. Теперь она стреляла не хуже своей матери. Она была одинока, но вовсе не несчастна; единственное, что портило ей детство, был один кошмар.

Он снился ей раз или два в год. Она начинала чувствовать удушье от нестерпимой жары – в полной темноте, – и где-то неподалеку мужской голос кричал в ужасной агонии. Тогда среди тьмы пробивался мерцающий свет, как свечка у кого-то в руках, будто кто-то торопился впереди нее, и другой голос начинал плакать: «Смотри! Смотри на него! Боже мой, смотри…» Но меньше всего на свете она хотела смотреть туда; и в эту секунду Салли просыпалась задыхающаяся, в поту и слезах от страха. Прибегал ее отец, успокаивал, и вскоре она засыпала снова, но ей нужно было не меньше дня, чтобы прийти в себя.

Тем временем подошло время отплытия мистера Локхарта, недели разлуки и под конец – телеграмма о его смерти. Тотчас же его адвокат, мистер Темпл, взял на себя заботы обо всех делах. Дом в Норвуде был заколочен, слуги распущены, пони продан. Походило на то, что в завещании ее отца или в установленной опеке была какая-то неправильность, так что Салли оказывалась куда беднее, чем полагали все. Она была отдана под присмотр четвероюродной сестре мистера Локхарта, миссис Риз, у нее она и жила до того утра, когда пришло письмо.

Когда Салли распечатывала его, она думала, что оно от того самого голландца, мистера ван Идена. Но в бумаге была прореха, а почерк – неаккуратный и какой-то детский. Вряд ли хоть один европейский бизнесмен позволил бы себе так писать. Вдобавок ко всему оно было без подписи. Потому-то она и пошла в контору отца, в надежде, что кто-нибудь да объяснит, что все это значит.

И она установила, что кто-то действительно знал.

Салли вернулась на Певерил-сквер, который ни минуты не считала домом, и предстала перед миссис Риз.

У нее не было собственного ключа. Таков был один из способов миссис Риз дать ей почувствовать себя неуютно: Салли приходилось звонить в колокольчик всякий раз, когда она возвращалась в дом, и служанка, которая впускала ее, всегда показывала девушке, какие необыкновенно важные дела ей пришлось прервать ради этого.

– Миссис Риз в гостиной, мисс, – холодно сказала она. – Она велела передать, чтобы вы немедленно явились к ней, когда вернетесь.

Тетка сидела перед слабым огнем и читала том проповедей своего мужа. Она и не взглянула на вошедшую, которая с ненавистью вперилась глазами в ее поблекшие рыжие волосы и мертвенную кожу. Миссис Риз еще не перевалило за пятьдесят, но она рано поняла, как ей подходит роль старой тиранки, и наслаждалась ею вовсю. Она вела себя так, будто она беспомощная старуха и за всю свою жизнь и пальцем не пошевелила ни ради себя, ни ради кого-то другого, поэтому присутствие гостьи радовало возможностью всячески ее шпынять и притеснять.

Салли встала у огня, подождала немного и наконец заговорила:

– Извините, что я опоздала, миссис Риз, я…

– Тетя Каролина, сколько ж можно повторять, – сказала та раздраженно. – Мне сказал адвокат, что я твоя тетя. Я так не считаю. Я этого не добиваюсь. Но я не собираюсь этого избегать.

Ее голос тянется и скрипит, думала Салли, и она будет говорить так долго и медленно…

– Служанка сказала, вы хотели меня видеть, тетя Каролина.

– Я сделала попытку представить себе твое будущее. Это было безуспешно. Ты собираешься пробыть здесь всю жизнь, хотела бы я знать? Или пяти лет было бы достаточно? Или десяти? Я только пытаюсь представить себе масштаб времени. Совершенно очевидно, что у тебя нет никаких перспектив, Вероника. Ты думала хоть когда-нибудь об этом, хотела бы я знать? Что ты вообще умеешь?

Салли ненавидела имя Вероника, но миссис Риз сказала как-то, что Салли больше подходит для служанки, и отвергла его. Сейчас Салли молчала, неспособная ответить сколько-нибудь вежливо, и вдруг поймала свои руки на том, как они сжимаются в кулаки.

– Мисс Локхарт, очевидно, стремится общаться со мной посредством мыслей, Эллен, – обратилась миссис Риз к служанке, которая почтительно стояла у дверей со сложенными руками и невинно распахнутыми глазами. – Мне предлагается понять ее, не прибегая к языку. Мое образование, увы, не позволяет мне выполнить столь изощренное задание. В наше время мы довольно часто использовали между собой язык. К примеру, когда нас спрашивали – мы отвечали.

– Боюсь, я ничего не умею, тетя Каролина, – тихо сказала Салли.

– Ничего, кроме скромничанья, ты хочешь сказать? Или скромность только первая в длинном списке? Несомненно, столь блестящий джентльмен, каким был твой покойный отец, не оставил тебя неподготовленной к жизни.

Салли беспомощно оглянулась. Сначала смерть мистера Хиггса, теперь это…

– Я так и думала. – Миссис Риз праздновала свою тусклую победу. – Судя по всему, даже до гувернантки тебе далеко. В таком случае мы обратим свои мысли на поиск более скромного поприща. Возможно, кто-то из моих друзей – мисс Таллет или миссис Рингвуд – будут столь добры, что найдут тебе место компаньонки. Я попрошу их. Эллен, можешь принести чай.

Служанка сделала книксен и вышла. Салли села с тяжелым сердцем: начинался еще один вечер глупых и злых насмешек, и за окнами густели сумерки, в которых таилась неведомая ей угроза.

Глава вторая. Паутина

Прошло несколько дней. Состоялось предварительное слушание по делу о смерти мистера Хиггса, на котором Салли пришлось присутствовать; миссис Риз была этим сильно раздосадована, потому что именно на это утро (по случайному совпадению) был назначен их визит к мисс Таллет. Салли честно отвечала на все вопросы судьи: она разговаривала с мистером Хиггсом о своем отце, когда он неожиданно упал замертво. Никто не задавал ей трудных вопросов и не пытался загнать ее в тупик. Она поняла: если притвориться слабой и напуганной и при этом постоянно промакивать глаза кружевным платочком, она сможет легко уклониться от затруднительных вопросов. Ей это очень не нравилось, но другого оружия не было – кроме револьвера. Но против ее врага, которого нельзя было увидеть, оно было бесполезно.

Как бы там ни было, никто особенно не удивился кончине мистера Хиггса. Был вынесен вердикт о естественной смерти: вскрытие выявило серьезную сердечную недостаточность, и дело было прекращено в течение получаса. Салли вернулась в Айслингтон, и жизнь потекла своим привычным чередом.

Но не совсем. Сама того не подозревая, она задела край паутины, и паук проснулся. Пока же она пребывала в своем неведении (сидючи в неуютной гостиной мисс Таллет и слушая, как эта достойная леди на пару с миссис Риз перебирает ее по косточкам), произошло три события, которые еще немножко встряхнули паутину и заставили паука обратиться своим взором и мыслью к Лондону и Салли.

Во-первых, некий джентльмен в холодном доме прочел газету.

Во-вторых, старая – как бы нам ее назвать?.. Впрочем, пока мы не познакомимся с ней поближе, у нас нет причин в чем-либо ее упрекать, так что назовем ее просто старой леди, – так вот, эта немолодая леди пригласила некоего стряпчего к себе на чашку чая.

И в-третьих, один моряк в очень затруднительном, если не сказать больше, положении сошел на берег в Ист-Индских доках и занялся поиском места, где бы переночевать.

Упомянутый выше джентльмен (слуги, когда таковых у него был полный штат, звали его Майором) жил на побережье, в доме, стоявшем над угрюмой полосой земли, затопляемой приливом, заболоченной и пустынной во время отлива. В жилище его не было ничего, кроме самого необходимого, так как состояние майора со временем претерпело весьма болезненный ущерб. Честно сказать, оно находилось при последнем издыхании.

В этот день он сидел у подоконника в своей нетопленой гостиной. Окно выходило на север, на унылое и пустынное море, и все-таки что-то его постоянно тянуло на эту сторону дома, заставляя рассматривать проплывающие вдали волны и корабли. Однако сейчас он не смотрел на море, а читал газету, поданную единственной оставшейся служанкой: кухаркой и одновременно экономкой, столь озабоченной выпивкой и столь нечистой на руку, что никто более не соглашался нанять ее.

Равнодушно пролистывая страницы, он старался держать газету таким образом, чтобы на нее падали последние лучи исчезающего света, все откладывая тот момент, когда придется зажечь лампу. Его глаза пробегали заголовки статей без всякого интереса, пока он не наткнулся на репортаж о происшествии в судоходной конторе, заставивший его сразу подскочить на месте.

Отрывок, более всего заинтересовавший его, гласил:

Единственным свидетелем произошедшего была мисс Вероника Локхарт, дочь покойного мистера Мэтью Локхарта, бывшего совладельца фирмы.

О смерти самого мистера Локхарта, постигшей его во время крушения шхуны «Лавиния», мы писали в августе.

Джентльмен прочел это дважды и протер глаза. Затем он поднялся и отправился писать письмо.

За лондонским Тауэром, между верфью Святой Екатерины и Шедвеллским новым доком, находился квартал под названием Уоппинг – лабиринт кишащих крысами переулков, убогих гостиниц и ночлежек, пристаней и складов, узких рядов строений, единственные двери которых находились на уровне второго этажа, с поперечными балками и блоками для подтягивания к ним грузов. Глухие кирпичные стены и устрашающе выглядевшие приспособления над ними производили впечатление какого-то кошмарного застенка, в то время как свет, проникая сквозь воздух, мутный от угольной пыли, казалось, исходил откуда-то издалека – словно из верхних, забранных решетками окон.

Вся жестокость и грязь этих трущоб будто сошлись в одном месте под названием Гиблая Пристань. Когда-то здесь была верфь, но эти времена давным-давно миновали, теперь здесь сохранился лишь ряд битком набитых жильцами домов и лавчонок, жмущихся к самому краю обрыва над рекой: бакалейная лавка, пирожная, контора ростовщика, пивная с громким именем «Маркиз Грэнби» и гостиница.

Надо сказать, что слово «гостиница» в Ист-Энде имеет целый ряд значений. В худшем случае она представляет собой комнату, насквозь пропитанную сыростью и отвратительным зловонием, с натянутой посередине бельевой веревкой. Безнадежные пьяницы и нищие могли заплатить пенни за счастье уснуть не на холодном и грязном полу, а стоя, привалившись к этой веревке. В лучшем случае вам предоставляли сравнительно чистое помещение, в котором простыни меняют так часто, как это вздумается хозяевам или прислуге.

Где-то посередине находилась гостиница миссис Холланд. Здесь койка на одну ночь будет стоить вам три пенса, на день – четыре, целая комната – шесть и завтрак – пенни. Но вам не придется скучать в одиночку. Если даже блохи не заинтересуются вашей грешной плотью, то клопы – не такие снобы и не пренебрегут никаким даром небес.

Именно в этот дом и пришел мистер Иеремия Блит, весьма осанистый и не менее подозрительный хокстонский стряпчий. С хозяйкой гостиницы он встречался и раньше, но в другом месте; это был его первый визит на Гиблую Пристань.

Стук вызвал к дверям девочку, уже невидимую в наступивших сумерках, так что мистеру Блиту видны были только ее большие темные глаза. Она приоткрыла дверь и спросила в щелку:

– Кто там?

– Мистер Иеремия Блит. Миссис Холланд ждет меня.

Девочка открыла дверь пошире, впуская гостя, и тотчас растворилась во мраке прихожей.

Мистер Блит вошел. Сперва в ожидании хозяйки он барабанил пальцами по тулье своей шляпы, затем уставился на пыльную гравюру «Смерть Нельсона», стараясь особенно не задумываться о происхождении пятен на потолке.

Вскоре вместе с запахом вареной капусты и старых кошек явилась хозяйка дома. Это была тощая старуха с запавшими щеками, щелястым ртом и пронзительным взглядом. Она протянула гостю крючковатую руку и что-то прошамкала, но что именно, Блит не мог разобрать – с таким же успехом она могла заговорить по-турецки.

– Простите, мэм? Я не совсем…

Она радостно гукнула и повела мистера Блита в крошечную гостиную, где кошачий запах достигал уже полной своей глубины и силы. Как только дверь затворилась, старуха сняла с камина маленькую оловянную шкатулку, достала оттуда искусственные зубы и вставила их в рот, причмокнув губами. Они были ей порядком велики, так что выглядело это довольно устрашающе.

– Так-то лучше, – сказала она. – Вечно я забываю свои зубы! А достались-то они мне от моего дорогого муженька. Настоящая слоновая кость, без обмана! Сделаны в Индии, тому лет двадцать пять назад, а может, больше. Глядите, какая вещица!

И она распахнула свою пасть, обнажив бурые клыки и серые десны над ними, щедро обдавая стряпчего звериным зловонием. Мистер Блит отступил назад.

– И когда он умер, мой бедный ягненочек, – продолжила она, – они чуть было не отправились за ним в гроб: никто и оглянуться не успел, как он умер. Холера, черт возьми! В неделю сгорел, бедный мой птенчик. Но я вырвала их прямо у него изо рта, прежде чем они нахлобучили на него крышку! Да вы посмотрите, их еще носить и носить!

Мистер Блит сглотнул.

– Да ну же, садитесь, будьте как дома. Аделаида!

Девочка выступила из тени. Ей не больше девяти, подумал мистер Блит, так что по закону она уже должна учиться в школе: новый закон о начальных школах, делавший обязательным обучение детей до достижения тринадцати лет, был введен как раз за два года до описываемых событий. Но совесть мистера Блита по своей призрачности была подобна этой девочке: слишком неосязаемая, чтобы задавать вопросы, слишком смутная, чтобы протестовать. Так что оба они – и совесть, и дитя – оставались безмолвными, пока миссис Холланд распоряжалась насчет чая, и столь же иллюзорны были их дальнейшие проявления.

Повернувшись наконец к своему гостю, миссис Холланд наклонилась и, легонько постукивая его по колену, произнесла:

– Ну? У вас ко мне есть дельце, не так ли? Не робейте, мистер Блит. Доставайте, что у вас там в портфеле – какие такие секреты.

– Кое-что есть, кое-что… – согласился стряпчий. – Хотя, строго говоря, никаких особенных секретов, ведь наша договоренность составлена на вполне законных основаниях…

Голос мистера Блита обладал свойством постепенно стихать к концу каждого пассажа, так что казалось, он всегда готов был пойти на попятный в самый последний момент. Но миссис Холланд энергично закивала головой.

– Точно, – сказала она. – Чистая игра, без всяких фокусов и выкрутасов. Вот это по мне. Валяйте дальше, мистер Блит.

Мистер Блит распахнул свой кожаный портфель и вытащил какие-то бумаги.

– Я ездил в Суэлнес на той неделе и заручился согласием известного нам джентльмена на условиях, оговоренных в прошлую встречу…

Тут в комнату вошла Аделаида с чайным подносом, и стряпчий умолк. Девочка поставила поднос на замусоренный маленький столик, сделала реверанс миссис Холланд и безмолвно вышла. Пока старуха разливала чай, мистер Блит продолжил:

– Гм-м… Теперь условия… Оговоренный предмет будет положен на хранение в банк Хаммонда и Витгроува на Винчестер-стрит.

– Какой такой оговоренный? Не виляйте, мистер Блит. Давайте-ка без этих штучек.

Спряпчий, по мере сил избегавший называть вещи своими именами, был, кажется, обескуражен подобной прямотой. Он понизил голос, подался вперед из своего кресла и оглянулся, прежде чем начать говорить.

– Гм-м… Рубин будет положен в банк Хаммонда и Витгроува и оставлен там вплоть до смерти вышеназванного джентльмена, после чего в сроки, установленные им в завещании, надлежащим образом мы – я и э-э-э… миссис Троп – засвидетельствуем…

– Кто такая? Соседка?

– Служанка, мэм. Правда, не очень надежная: она пьет, как я понимаю, но ее подпись на документе будет, конечно, вполне действительна… Гм! Рубин будет, как я сказал, у Хаммонда и Витгроува до самой смерти вышеуказанного джентльмена, после чего он станет вашей собственностью.

– И все по закону, верно?

– Совершенно верно, миссис Холланд…

– Ни сучка ни задоринки? Никаких «вдруг»?

– Будьте уверены, мэм. У меня с собой копия этого документа, собственноручно им подписанная. Предусмотрены все, так сказать, неожиданности.

Она взяла бумагу и подозрительно ее просмотрела.

– Похоже, все в порядке. Отлично, мистер Блит. Вы знаете, я честная женщина. Дело сделано – я плачу. Каковы ваши издержки?

– Издержки, мэм? А… конечно. Мой клерк как раз готовит счет, мэм. Я должен проверить, чтобы все было прописано надлежащим образом…

Итак, все было обговорено, и минут через пятнадцать мистер Блит поднялся со стула. После того как Аделаида препроводила его к двери, миссис Холланд осталась в маленькой гостиной, чтобы еще раз прочесть принесенный документ. Затем она вынула зубы, прополоскала их в чайнике, спрятала в коробочку и стала разглядывать доверенность Хаммонда и Витгроува, банкиров с Винчестер-стрит.

Третий наш новый знакомый звался Мэтью Бедвелл. В прошлом второй помощник капитана с грузового судна, осуществлявшего чартерные перевозки на Дальнем Востоке, ныне он находился в крайне плачевной ситуации.

Он блуждал в лабиринтах сумрачных улиц за Вест-Индскими доками. За плечом у него болтался мешок с вещами, тонкая куртка, плотно застегнутая доверху, едва защищала его от холода, однако он и помыслить не мог, чтобы вытащить из мешка что-нибудь потеплее: ведь тогда пришлось бы остановиться, пусть даже на полминуты, что в тот момент представлялось Бедвеллу подобием самоубийства.

В кармане у него лежала бумажка с адресом. Время от времени Бедвелл доставал ее и сверялся с названием улицы, прежде чем пройти еще немного, затем все повторялось. Тот, кто наблюдал бы за ним со стороны, мог подумать, что моряк в стельку пьян, однако в воздухе вокруг не чувствовалось ни малейшего запаха алкоголя. Более сострадательный наблюдатель мог предположить, что он болен или ему очень плохо, и это было бы ближе к истине. Но если бы кто-нибудь мог заглянуть к нему в голову и почувствовать всю неразбериху, которая там царила, он подивился бы, каким образом Бедвелл вообще держится на ногах. Было две задачи, намертво сцепившиеся с его сознанием: одна швырнула его за пятнадцать тысяч километров в Лондон, другая заставляла драться за каждый сантиметр пути.

Вскоре вторая задача почти поглотила первую.

Бедвелл брел по узкой, грубо мощенной улице в районе Лаймхауса, вдоль черных от копоти и крошащихся от сырости кирпичных стен, когда вдруг приметил открытую дверь и пожилого человека, неподвижно сидевшего на ступеньке. Старик был китайцем. Он смотрел на Бедвелла и, когда моряк уже прошел мимо, двинул в его сторону головой и сказал:

– Твоя пыхнуть?

Бедвелл почувствовал, как каждая клеточка его тела рванулась к двери. Он качнул головой и закрыл глаза, потом ответил:

– Нет. Нет пыхнуть.

– Хороший цена один пых.

– Нет. Нет, – повторил Бедвелл и заставил себя идти вперед прочь оттуда. Он еще раз сверился со своей бумажкой и прошел сто метров или около того, прежде чем снова достать ее. Медленно, но уверенно он двигался, держа курс на запад, через Лаймхаус и Шедвелл, пока не оказался в Уоппинге. Он еще раз сверился с бумажкой, помедлил. Уже темнело; он взял немного левее. Неподалеку была пивная, и желтоватый гостеприимный свет притягивал его к себе, как мотылька.

Он заплатил за стакан джина и выпил его маленькими глотками, как лекарство: невкусно, но необходимо. И понял, что больше этой ночью он уже никуда не пойдет.

– Я ищу, где бы переночевать, – обратился Бедвелл к женщине за стойкой. – Думаете, можно что-нибудь найти поблизости?

– Двумя дверями дальше. Гостиница миссис Холланд. Но…

– То, что надо. Холланд. Миссис Холланд. Я запомню.

И он вздернул мешок на плечи. Женщина участливо посмотрела на моряка.

– Что с тобой, дружок? Я смотрю, вид у тебя не больно здоровый. Хлебни-ка еще джину.

Он помотал головой и вышел.

На стук Бедвелла вышла Аделаида и тихонько провела его в заднюю часть дома, в комнату с выходящим на реку окном. Стены сочились влагой, постельное белье было грязное, но ему было все равно. Аделаида принесла огрызок свечи и оставила его одного. Как только дверь за ней захлопнулась, он кинулся на колени и рванул свой мешок. В следующие несколько минут его трясущиеся руки были очень заняты; затем он повалился на кровать, глубоко вздохнул и почувствовал, как мир перед ним растворяется в сумраке забвения. Вскоре он окончательно погрузился в сон – столь глубокий, что более полусуток ничто на свете не могло бы его разбудить. Наконец-то он был в безопасности.

В Лаймхаусе он чуть было не поддался искушению. Чертов китаец со своим пыхом… Там, конечно, была опиумная курильня. А Бедвелл был рабом этого могучего зелья.

…Он спал, и что-то очень важное для Салли уснуло вместе с ним.

Глава третья. Джентльмен из Кента

Спустя три ночи Салли снова приснился тот же кошмар. Приснился? Но она могла бы поклясться, что это был не сон, все происходило точно наяву…

Страшная жара.

Она не может пошевелиться, руки и ноги завязли, потонули в темноте…

Она слышит шаги.

И внезапный крик, так близко от нее!

Бесконечный крик.

Вдруг свет – мерцающий, приближающийся. За ним – лицо – два лица – белые саваны с жуткими распахнутыми ртами.

Голоса из темноты: «Смотрите! Смотрите на него! О боже…»

Она проснулась.

Вынырнула, как пловец выныривает из пучины, все еще помня смертельный ужас глубины. Ее сотрясали рыдания. Опомнись, сказала она себе, отца нет, никто тебе не поможет, надо быть сильной.

Невероятным усилием воли она задушила в себе плач. Отшвырнула в сторону душное одеяло, пропитываясь прохладным ночным воздухом. Только когда ее начала бить крупная дрожь, Салли поняла, что и кошмар, и жара, его наполнявшая, окончательно улетучились. Тогда она снова закуталась в одеяло, но еще долго-долго не могла уснуть.

Наутро пришло письмо. Как только закончился завтрак, Салли ловко ускользнула от миссис Риз и закрылась в своей комнате. Письмо было переправлено ей адвокатом, как и предыдущее, однако теперь марка была английская, а стиль и почерк выдавали образованного человека. Она разорвала конверт, развернула листок дешевой бумаги – и резко выпрямилась.

Форланд-хаус Суэлнес Кент

10 октября 1872 года

Дорогая мисс Локхарт!

Мы с Вами не знакомы, Вы даже никогда не слышали моего имени. Могу только сказать, что много лет назад я хорошо знал Вашего отца и, надеюсь, это послужит извинением моему письму.

Я прочел в газете о несчастном случае в Чипсайде и тут же припомнил, что мистер Темпл из «Линкольнз-инна» был адвокатом Вашего отца. Надеюсь, это письмо дойдет до Вас. Я знаю, что Вашего отца нет в живых; пожалуйста, примите мои глубочайшие соболезнования.

Но сам факт его смерти и некоторые обстоятельства, касающиеся моих собственных дел, вынуждают меня говорить с Вами с неотлагательной срочностью.

В настоящий момент я могу сообщить Вам лишь три важных факта. Первое: этот вопрос связан с осадой Лакноу. Второе: здесь замешан предмет чрезвычайной ценности. И наконец, третье: Ваша собственная безопасность сейчас под угрозой.

Пожалуйста, мисс Локхарт, будьте осторожны, помните о моем предостережении. Во имя моей дружбы с Вашим отцом, во имя Вашей собственной жизни – приезжайте как можно скорее и выслушайте то, что я должен Вам сообщить. Есть очень веские причины, почему я не могу приехать к Вам сам. Позвольте же мне подписаться моим собственным именем, несмотря на то что оно Вам не знакомо: неизменно преданный Вам,

Ваш добрый друг Джордж Марчбэнкс.

Салли прочла это дважды, удивленная сверх всякой меры. Если ее отец и мистер Марчбэнкс были друзьями, почему же она никогда не слышала его имени до того письма с Дальнего Востока? И что это за опасность, которая ей грозит?

Семь блаженств…

Ну конечно! Он должен знать, какое неожиданное открытие сделал ее отец. По-видимому, отец написал ему, зная, что так письмо будет в полной сохранности.

У Салли было немного денег в кошельке. Взяв плащ, она тихонько спустилась по лестнице и вышла из дома.

Она села на поезд с таким чувством, будто начинает военную кампанию. Она представляла себе, как хладнокровно спланировал бы отец все ее этапы, прокладывая линии сообщений, создавая опорные пункты и находя надежных союзников. Теперь этим предстоит заняться самой Салли.

Мистер Марчбэнкс претендует на роль союзника. По крайней мере, он сможет рассказать ей что-то важное. Нет ничего хуже, чем не знать о нависшей над тобой опасности…

Она разглядывала серые окраины города, неотличимые по цвету от сельского пейзажа, и море, появившееся слева от вагона. Было видно не меньше пяти, а то и шести кораблей, стремительно плывущих к устью Темзы с распущенными парусами или на всех парах идущих прямо навстречу ветру.

Суэлнес оказался довольно маленьким городком. Салли решила не брать кэб, экономя свои скудные сбережения, поэтому она пошла пешком, предварительно выведав у носильщика, что Форланд-хаус находится совсем близко, не более километра, – сначала вдоль побережья, а затем по тропинке вдоль реки, сказал он. Она сразу отправилась в путь. Городок оказался унылым и холодным, река – грязной речушкой, вившейся среди солевых гряд, за которыми виднелась отдаленная мутно-серая полоса моря. Как раз закончился отлив, побережье было пустынно; лишь одна человеческая фигура виднелась неподалеку.

Это был фотограф. Он установил свою камеру как раз посередине тропинки возле реки, а рядом с ней – маленькую палатку, служившую ему «темной комнатой», – в те времена так делали многие фотографы. Он выглядел весьма любезным молодым человеком, и так как Салли не могла обнаружить никаких признаков прибрежной косы, не говоря уже о доме на ней, она решилась спросить у него дорогу.

– Вы уже второй человек, которому туда надо, – ответил фотограф. – Дом – вон там, длинное такое приземистое здание. – Он указал на рощицу каких-то чахлых деревьев примерно в полукилометре.

– А кто был первым? – спросила Салли.

– Старуха. Ну в точности ведьма из «Макбета»!

Эта аллюзия осталась недоступной для Салли, и, видя ее недоумение, фотограф продолжил:

– Ну, такая морщинистая, знаете, совершенно отвратительная.

– Ага, понятно.

– Вот моя визитка, – сказал молодой человек. И ловко, как фокусник, вытащил откуда-то и протянул Салли белую картонную карточку. На ней было написано: Фредерик Гарланд, мастер художественной фотографии, и лондонский адрес. Она еще раз взглянула на него, уже с симпатией. Лицо Фредерика выдавало ум и чувство юмора, соломенные волосы частоколом торчали на голове, а манера себя вести была живая и располагающая.

– Простите мою надоедливость, – сказала девушка. – А что вы сейчас фотографируете?

– Пейзаж, – ответил он. – Немножко уныло, не правда ли? Но я хотел чего-то унылого и мрачного. Я экспериментирую с химическими смесями. У меня появилась идея, как повысить чувствительность пластинки при таком освещении по сравнению с обычным покрытием.

– Коллодием.

– Верно! Вы фотограф?

– Нет, просто мой отец интересовался… Но, простите, мне надо идти. Спасибо, мистер Гарланд.

Он понимающе улыбнулся и занялся своей камерой.

Тропинка петляла, пробегая вдоль грязного берега реки, и в конце концов вывела ее к той самой рощице. Тут, как и сказал фотограф, стоял дом, покрытый штукатуркой, с несколькими проплешинами на крыше, откуда слетела черепица. Сад зарос и явно давно не чищен. Более заброшенного места ей еще не приходилось видеть.

Салли ступила на крыльцо и уже хотела звонить в колокольчик, когда дверь распахнулась и на порог вышел мужчина.

Он приложил палец к губам и притворил за собой дверь, стараясь сделать это как можно бесшумнее.

– Пожалуйста, – прошептал он, – ни слова. Сюда, быстрее…

Салли заинтригованно последовала за ним. Идти пришлось вокруг всего дома. В конце концов он привел ее на маленькую застекленную веранду. Еще с минуту он напряженно прислушивался к звукам, доносившимся снаружи, и только затем протянул ей обе руки.

– Мисс Локхарт, я майор Марчбэнкс, – сказал он.

Салли пожала его руку. Он был уже немолод, лет около шестидесяти, подумала она. Глубоко посаженные темные глаза лихорадочно блестели, но лицо было землистого цвета, и одежда висела на нем мешком. Его голос показался ей странно знакомым, но в выражении лица чувствовалась такая напряженность, что Салли почти испугалась – прежде чем поняла, что он испуган еще больше.

– Ваше письмо пришло сегодня утром, – сказала она. – Это отец попросил вас связаться со мной?

– Нет… – Он удивился.

– Тогда скажите, слова «семь блаженств» что-нибудь вам говорят?

Майор Марчбэнкс озадаченно поглядел на нее.

– Простите, – сказал он, – вы приехали сюда, чтобы спросить меня об этом? Разве он, ваш отец, не…

Салли рассказала вкратце о последнем путешествии своего отца, о письме с Востока, о смерти мистера Хиггса. Майор казался совершенно обескураженным и сбитым с толку всеми этими странными событиями.

На веранде стоял карточный столик и единственный деревянный стул. Спохватившись, он предложил ей присесть и снова заговорил:

– У меня есть враг, мисс Локхарт, теперь он и ваш тоже. Это женщина, и она – сущий дьявол. Сейчас она здесь, в доме, потому мы и должны прятаться. И поэтому вам надо уехать отсюда как можно скорее. Ваш отец…

– Но почему? Что я ей сделала? Кто она такая?

– Пожалуйста, мисс Локхарт… Я не могу этого вам объяснить сейчас, но я все обязательно расскажу, потерпите. Я не знаю причин смерти вашего отца и ничего не знаю ни о семи блаженствах, ни о Южно-Китайском море, ни о грузовых рейсах. Он не мог знать о том дьяволе, который в меня вцепился, который сейчас… Я не могу вам помочь. Я ничего не могу сделать. Его надежда на меня оказалась тщетной, он снова ошибся.

– Снова?

Она увидела, как безысходное отчаяние исказило его лицо, и это ее испугало. В его глазах, казалось, не было и проблеска надежды.

Но тут девушка подумала о самом первом письме.

– Вы когда-нибудь жили в Чатеме? – спросила она.

– Да, давным-давно. Но сейчас нет времени говорить об этом. Вот, возьмите скорей.

Майор открыл ящик стола и вытащил оттуда упакованный в коричневую бумагу предмет. Он был около пятнадцати сантиметров в длину, обвязан бечевкой и запечатан сургучом.

– Здесь все написано. Может быть, раз он ничего не сказал вам об этом, я тоже не должен… Вас ожидает страшное потрясение. Будьте, пожалуйста, к этому готовы. По крайней мере, вы узнаете, почему ваша жизнь в такой опасности.

Когда Салли принимала сверток, ее руки тряслись; заметив это, он накрыл их своими ладонями и опустил голову.

И тут дверь отворилась.

Посерев, Марчбэнкс отскочил в сторону. На веранду заглянула немолодая женщина.

– Она в саду, сэр.

Женщина выглядела столь же подавленной, как и хозяин; от нее шла мощная волна спиртового духа. Майор Марчбэнкс кивнул Салли.

– В дверь, – шепнул он. – Спасибо, миссис Троп. Быстрее же, быстрее…

Миссис Троп неуклюже отодвинулась и попыталась улыбнуться Салли, когда та протискивалась мимо. Майор провел ее через дом, и она успела разглядеть всю отчаянность его положения: пустые комнаты, голые полы и насквозь отсыревшие стены. Его страх был заразителен.

– Пожалуйста! – воскликнула она, когда он потянулся к парадной двери. – Кто этот враг? Я же ничего не знаю! Скажите хоть ее имя!

– Ее зовут миссис Холланд, – прошептал он, открывая скрипучую дверь и оглядывая округу. – Прошу вас, уходите сразу. Вы пришли пешком? Вы молодая, сильная и быстрая – не медлите, идите как можно быстрее прямо в город. Простите меня, простите и – не медлите. Простите.

Он едва сдерживал слезы, когда говорил.

Она вышла, дверь закрылась. Вряд ли их разговор занял больше десяти минут. Салли взглянула на белую оштукатуренную стену дома: не следят ли за ней откуда-нибудь вражеские глаза?

Не медля ни секунды, она пустилась в обратный путь по обсаженной темными деревьями аллее и вышла на тропинку, бегущую вдоль реки.

Начался прилив, волны неспешно накатывали на берег. Фотограф куда-то исчез, и все вокруг выглядело еще более мрачно, голо и уныло.

Девушка поспешила дальше, непрерывно думая о свертке, лежащем в ее сумке. На полпути вдоль берега Салли остановилась и посмотрела назад. Она не поняла, что ее заставило это сделать, – как вдруг увидела маленькую фигурку, мгновенно спрятавшуюся за деревом: женщину в черном. Старую женщину. Она находилась слишком далеко, чтобы разглядеть ее получше, но было ясно, что она спешила вслед за Салли. Эта черная точка была единственным, что нарушало серое однообразие пустынного побережья.

Салли ускорила шаг и ускоряла его до тех пор, пока не вышла на главную дорогу. Здесь она снова оглянулась. Черная фигурка была уже не в отдалении, как раньше, но приближалась с неумолимостью прилива. И скрыться было негде.

Дорога в город теперь слегка поворачивала от моря, и Салли пришло в голову, что, если она сойдет на придорожную тропинку в тот момент, когда ее не видно, она сможет…

И тут она снова увидела фотографа. Он стоял лицом к морю, рядом со своей палаткой, и выстраивал композицию. Она еще раз посмотрела назад: черная фигурка была скрыта краем ряда прибрежных домов. Салли припустила что есть духу, в этот момент он заметил ее и радостно ухмыльнулся.

– Это опять вы, – сказал он.

– Пожалуйста, помогите мне!

– Охотно! Что нужно сделать?

– Меня преследует старуха, она очень опасная, и я не знаю, куда мне от нее спрятаться.

Его глаза весело заблестели.

– В палатку, быстро, – сказал он, откидывая шторку. – Не двигайтесь, а то все переколотите. И не обращайте внимания на запах.

Салли нырнула внутрь и оказалась в кромешной темноте; фотограф тем временем задернул полог и крепко его зашнуровал. Запах внутри был сногсшибательный – будто гремучая смесь нюхательных солей.

– Не разговаривайте, – тихо сказал он. – Я скажу, когда она уйдет. Черт возьми, вот и она! Пересекает дорогу… Идет прямо к нам…

Салли застыла; ей были слышны крики чаек, цокот подков, скрип проехавшей повозки, и вдруг – отчетливый, быстрый стук пары подбитых гвоздями ботинок. Они остановились не более чем в трех шагах от нее.

– Извините, сэр, – раздался голос, в котором одышка и хрип смешивались с каким-то странным пощелкиваньем.

– Что-что? Я вас не слышу. – Голос Фредерика звучал приглушенно. – Погодите минуточку. Я же выстраиваю композицию. Не могу вылезти, пока не закончу… Ну вот, готово. – Тут фотограф вынырнул из-под покрывала. – Я вас слушаю, мэм.

– Здесь не проходила молодая девушка, сэр? В черном?

– Проходила. Чертовски быстро. Необыкновенно хорошенькая, блондинка. Она?

– Уж конечно, такой пригожий молодой человек не пропустит красотки! Да, это она, сэр. Вы приметили, какой дорогой она пошла?

– Собственно говоря, она спросила меня дорогу на Суон. Мол, хочет успеть на рамсгейтскую почтовую карету. Я сказал ей, что у нее осталось десять минут, не больше.

– Суон? Где это?

Фотограф стал подробно объяснять, старуха нетерпеливо поблагодарила и припустила в погоню.

– Не двигайтесь, – тихо сказал Фредерик. – Она еще не завернула за угол. Боюсь, вам придется еще немного потерпеть это зловоние.

– Спасибо, – вежливо ответила Салли. – Хотя вам и ни к чему было так расхваливать меня.

– О боже мой! Хорошо, беру свои слова обратно. Вы такая же уродина, как она! Но объясните мне: что тут вообще происходит?

– Сама не знаю. Я запуталась в какой-то ужасной истории. Я даже не могу рассказать вам, в чем дело…

– Ш-ш-ш!

На дороге послышались шаги; они медленно приблизились, миновали палатку и затихли вдали.

– Толстяк с собакой, – объяснил Фредерик. – Ушел.

– А ее вы видите?

– Нет, она скрылась. Отправилась в Рамсгейт, и скатертью ей дорожка.

– Можно мне теперь выйти?

Он расшнуровал полог и откинул его.

– Спасибо, – сказала Салли. – Сколько я вам должна за использование палатки?

Фотограф широко раскрыл глаза и едва не расхохотался, но вежливость победила. Салли почувствовала, как краска стыда и смущения заливает ее щеки: она не должна была предлагать ему деньги. Она быстро отвернулась.

– Не уходите, – сказал Гарланд. – Я ведь так и не знаю вашего имени. Оно и будет мне наградой.

– Салли Локхарт, – ответила она, пристально глядя на море. – Сожалею, если я вас обидела. Я не нарочно…

– Вы меня нисколько не обидели. Только, знаете ли, не за все в жизни можно расплатиться деньгами. Что же вы сейчас намерены делать?

Салли почувствовала, что с ней обошлись как с ребенком. Это было не очень-то приятно.

– Вернуться в Лондон, конечно. И не попасться ей на глаза. До свиданья.

– Может быть, вы разрешите составить вам компанию? Я уже закончил и, если эта старая проныра опасна…

– Нет, благодарю вас. Мне надо идти.

И она пошла прочь. Ей было бы приятно ехать вместе с ним в поезде, но признаться в этом она не могла – даже себе. Она почувствовала, что маска беззащитности, которая так хорошо действовала на других мужчин, в данном случае не сработает. Вот почему она предложила ему деньги: чтобы быть с ним на равных. Но это тоже оказалось неправильным. И теперь Салли чувствовала свою полную беспомощность. И одиночество.

Глава четвертая. Мятеж

Никаких следов старухи на станции не было.

Разнообразили пейзаж только пастор с женой, три или четыре солдата и дама с двумя детьми. И Салли без помех нашла себе пустое купе.

Она подождала, пока поезд миновал станцию, и распаковала сверток. Он был перевязан веревкой и к тому же крепко запечатан сургучом, так что она сломала себе ноготь, пытаясь соскрести его. Но все-таки ей это удалось, и она достала книгу.

Это было что-то вроде дневника, довольно толстого и очень убористо исписанного. Он был грубо переплетен в серый картон, но прошивка частично истлела, и некоторые листки выпадали. Салли осторожно вставила их на место и начала читать.

На первой странице была надпись:

Повесть о событиях в Лакноу и Аграпуре в 1856–1857 годах, включая отчет об исчезновении рубина Аграпура и о роли, которую сыграло в этом дитя по имени Салли Локхарт.

Так это же она! И рубин…

Миллион вопросов заметался в ее голове, как мухи над столом с объедками, смущая ее и сбивая с толку. На секунду она закрыла глаза и собралась с мыслями, затем начала читать.

В 1856 году я, Джордж Артур Марчбэнкс, состоял на службе в 32-м полку легкой пехоты герцога Корнуэльского в городе Аграпуре, в провинции Оуд. За несколько месяцев до вспышки мятежа я имел случай посетить махараджу Аграпура вместе с тремя моими лучшими друзьями-офицерами; это были полковник Брэндон, майор Парк и капитан Локхарт.

Этот визит был якобы частным и чисто развлекательным. На самом же деле нашей главной задачей было проведение некоторых серьезных политических переговоров с махараджей. Суть этих переговоров не имеет отношения к моему рассказу, за исключением того, что они давали новую пищу подозрениям, питаемым к нему частью подданных, – подозрениям, которые привели, как я покажу, к его гибели во время ужасных событий следующего года.

На второй вечер визита в Аграпур махараджа давал банкет в нашу честь. Стремился он или нет поразить нас своим богатством, но ему это вполне удалось: мне никогда еще не доводилось видеть такого блеска и такой расточительности, как в тот вечер.

Вдоль всей пиршественной залы высились колонны из мрамора самой изысканной отделки, на их капителях были высечены изображения лотоса, сверкающие яркой позолотой. Пол был сложен из ляпис-лазури и оникса; из фонтана била струя благоуханной розовой воды, и придворные музыканты махараджи наигрывали свои странные томные мелодии за ширмой из инкрустированного красного дерева. Блюда были из чеканного золота, но центром внимания был рубин, невероятной величины и необыкновенной чистоты, сиявший на груди махараджи.

Это был знаменитый рубин Аграпура, о котором я был весьма наслышан. Я не мог от него оторваться; что-то в глубине и красоте этого камня, в кроваво-красном переливающемся огне, которым он полнился, настолько завораживало и очаровывало меня, что я погрузился в его созерцание, забыв о приличиях. Махараджа заметил мой интерес и рассказал нам историю рубина.

Он был найден в Бирме шесть столетий тому назад и в качестве дани отдан Балбану, королю Дели, от которого он перешел в княжеский дом Аграпура. В течение этих веков его теряли, крали, продавали, давали вместо выкупа, но он всегда возвращался к своим царственным хозяевам. Он стал причиной сотен смертей: убийств, казней, самоубийств, а однажды явился поводом к войне, в которой было вырезано население целой провинции. Меньше пятидесяти лет назад рубин был украден одним французским искателем приключений. Бедняга! Он думал скрыть кражу, проглотив камень, но тщетно: ему, живому, вспороли брюхо, и рубин еще теплым вывалился наружу.

Рассказывая эту историю, махарджа пристально смотрел мне в глаза.

– Не желаете ли увидеть его поближе, майор? – спросил он, закончив. – Поднесите камень к свету и загляните внутрь. Но держитесь, чтоб не упасть!

Я осторожно принял рубин и сделал так, как он посоветовал. Когда свет лампы упал на камень, случилось что-то странное: красное мерцание в его глубине вдруг заклубилось и распалось на части, как дым, обнажая ряды каменистых уступов и провалов – фантастический пейзаж из ущелий, гор и ужасающих бездн, не имеющих дна. Только однажды я читал о подобном пейзаже – но то был бред и ужас курильщика опиума.

Результатом этого необычайного зрелища было то, что и предсказывал махараджа. Внезапное головокружение заставило меня пошатнуться. Капитан Локхарт поймал мою руку, уже готовую разжать пальцы; махараджа, смеясь, взял камень обратно, и все происшествие общими усилиями обратилось в шутку.

Вскоре наш визит закончился. С тех пор я не видел махараджу год или более, и в следующий раз мы встретились уже во время того ужасного события, которое и представляет собой кульминацию моего рассказа, – события, принесшего мне больше стыда и горя, чем я мог себе представить. Да подарит мне Господь (если нашими судьбами правит Он, а не сонмище беснующихся демонов) прощение и забвение! Да будет так, аминь!

Год, который прошел с тех пор, как я впервые увидел камень, был временем знаков и предзнаменований – знаков смертоносной бури, готовой уже разразиться над нами, того самого мятежа, приближение которого никто из нас не смог распознать. Это не мое дело – останавливаться на его ужасах и жестокости. Пусть другие, куда более красноречивые, чем я, расскажут историю того времени, с его подвигами, встающими, как маяки, над морем отвратительной бойни; достаточно сказать, что, пока сотни гибли, я выжил, я и трое других, в чьих судьбах рубин продолжает играть главенствующую роль.

Теперь я обращусь ко времени осады Лакноу, незадолго до того, как мятежники были отброшены Хавелоком и Оутрэмом.

Мой полк квартировал в городе, и когда…

Салли подняла голову. Поезд подъезжал к станции, вывеска над перроном гласила «ЧАТЕМ». Она захлопнула книгу, в ее голове кружились странные образы: царский банкет, зловещие смерти, камень, опьяняющий, как опиум… «Трое других» выжили, сказал майор; ее отец и она сама, это понятно. Но кто же третий?

Она снова раскрыла книгу – и тут же захлопнула ее, потому что дверь купе отворилась и вошел мужчина.

Он был в светлом твидовом пальто, булавка с ярким камнем в галстуке придавала ему щеголеватый вид. Увидев Салли, он приподнял котелок.

– Добрый день, мисс.

– Добрый день.

Салли кивнула и отвернулась к окну. Ей не хотелось разговаривать, и в этой излишне фамильярной улыбке джентльмена было нечто такое, что ей сразу не понравилось. Девушки ее круга никогда не путешествовали в одиночку, это выглядело странно и могло привлечь ненужное внимание.

Поезд двинулся мимо станции, мужчина вынул сверток с бутербродами и принялся с аппетитом завтракать. Теперь весь его интерес сосредоточился на еде, и Салли немного успокоилась. Она устроилась поудобнее и начала разглядывать болота и топи, город вдалеке, мачты кораблей в доках и верфи.

Время шло. В конце концов поезд вкатился на станцию Лондон-Бридж, под навес темного стекла, стук колес замедлялся, постепенно стихая, свист паровоза смешался с криками носильщиков и хлопаньем дверей. Салли встрепенулась и протерла глаза: она неожиданно задремала.

Дверь купе была распахнута настежь.

Мужчина исчез, и вместе с ним – книга. Он украл ее и был таков.

Глава пятая. Курительная церемония

Салли позвонила в колокольчик и бросилась к двери. Платформа была заполнена народом, а единственное, что она запомнила в этом мужчине, было его твидовое пальто и котелок; но таких были десятки…

Она вернулась в купе. Сумка лежала в углу на прежнем месте, и Салли нагнулась было за ней, как вдруг заметила на полу под сиденьем несколько листков бумаги.

Книга была непрочно переплетена, они выпали, и вор, должно быть, этого не заметил!

Большая часть листков была чистой, но на одном было несколько строчек без начала, очевидно продолжающих рассказ с предыдущих страниц. Написано было вот что:

…в темноте, под морским узлом. Три красных огня ярко горят там, когда луна гонит воду. Возьми его. Это мой дар. По всем законам Англии он твой. Antequam haec legis, mortuus ero; utinam ex animo hominum tarn celeriter memoria mea discedat.

Салли не знала латынь, поэтому до поры она просто сложила бумагу и спрятала ее в сумку, и вскоре, с тоской и отвращением, предстала пред миссис Риз.

Между тем в Уоппинге происходила сделавшаяся обычной зловещая церемония.

Раз в день по приказу миссис Холланд Аделаида относила миску с похлебкой постояльцу со второго этажа. Старая перечница довольно быстро обнаружила тайное пристрастие Мэтью Бедвелла и, раз заинтригованная, она уже не могла упустить такой случай удовлетворить свое нездоровое любопытство.

Из обрывков бреда, который нес ее постоялец, вырисовывалась весьма интересная история. Он находился на грани безумия, попеременно то обливаясь лихорадочным потом, то яростно атакуя страшные видения, вылезавшие из грязных стен и обступавшие его со всех сторон. Миссис Холланд терпеливо слушала, давала ему небольшую дозу наркотика, снова слушала и добавляла еще немного опиума в обмен на подробности о вещах, которые ее особенно заинтересовали. Мало-помалу складывалась целая картина, и миссис Холланд начинала понимать, что у нее в руках – точнее, почти в руках – находится настоящее сокровище.

Рассказ Бедвелла имел самое непосредственное касательство к делу Локхарта и Шелби, агентов по снабжению судов. Уши миссис Холланд мгновенно сделали стойку, едва она услышала имя Локхарта; у нее был свой интерес к этой семье, и такое совпадение немало ее удивило. Но как только она узнала всю историю, она поняла, что это новый поворот ее дела: пропажа шхуны «Лавиния», смерть ее владельца, резкое увеличение прибыли с их китайских рынков и еще сотни мелочей. И миссис Холланд, женщина совершенно неверующая, благословила руку Провидения.

Бедвелл был еще слишком слаб, чтобы двигаться. Миссис Холланд не была абсолютно уверена, что выжала все знания из его обкуренных мозгов, – вот почему она продолжала держать его при себе и сохраняла ему жизнь, если, конечно, его существование можно было назвать жизнью. Но реши она, что задняя комната нужна для других надобностей, Смерть и Бедвелл, разминувшиеся было в Южно-Китайском море, воссоединились бы прямо в Темзе. Гиблая Пристань была самым подходящим для этого местом.

А пока Аделаида, с миской теплой жирной похлебки и грубо отрезанным ломтем хлеба, поднималась по лестнице в заднюю комнату. Внутри было совсем тихо; она надеялась, что больной спит. Приоткрыв дверь, она поневоле задержала дыхание от тяжелого спертого воздуха внутри, тело ее задрожало от холодной сырости, мгновенно пробравшей ее до костей.

Мужчина лежал на матрасе под грубым одеялом, закрывавшим его по грудь, и не спал. Его глаза неотступно двигались за ней с той секунды, когда она вошла и поставила миску на стул.

– Аделаида, – прошептал он.

– Да, сэр?

– Что у тебя тут?

– Похлебка, сэр. Миссис Холланд велела вам ее съесть, потому что это вам поможет.

– Ты принесла мне трубку?

– После похлебки, сэр.

Она не смотрела на него; оба говорили шепотом. Он приподнялся на локте, затем, превозмогая боль, оперся о спинку кровати. Тем временем Аделаида неподвижно встала у стены, и только ее огромные глаза казались живыми.

– Давай сюда, – сказал он.

Аделаида поднесла ему миску, покрошила туда хлеб, а затем снова отошла к стене. У Бедвелла не было никакого аппетита, и он оттолкнул это варево после нескольких ложек.

– Не хочу. Нет в ней ничего доброго. Где трубка?

– Вам надо поесть, сэр, не то миссис Холланд прибьет меня. Пожалуйста…

– Сама ешь. Если в тебя это полезет, – проворчал он. – Ну же, Аделаида! Трубку, скорее.

Она неохотно растворила шкаф – единственный предмет обстановки в комнате, кроме кровати и стула, – и вынула оттуда длинную тяжелую трубку, состоявшую из трех отдельных секций.

Он не отрываясь смотрел, как она составила их вместе, положила трубку возле него, отрезала маленький кусочек от большого куска коричневого смолистого вещества, тоже вынутого из шкафа.

– Ложитесь, – сказала она. – Оно же быстро действует. Еще свалитесь.

Бедвелл сделал, как ему велела эта девочка, и расслабленно растянулся. Промозглый серый свет увядающего дня, едва пробиваясь сквозь многолетние наросты грязи на крошечном окне, придавал этой сцене мрачный оттенок старинной гравюры на стали. Огонек спички высветил на подушке медленно ползущего клопа. Аделаида поднесла зажженную спичку к кусочку опиума. Затем, нанизав его на длинную булавку, она стала водить им взад-вперед над огнем, пока он не начал пузыриться и не повалил дым. Бедвелл втягивал его через мундштук, Аделаида держала опиум над чашечкой трубки, куда непрерывно всасывался сладкий дурманящий дым.

Когда опиум перестал куриться, Аделаида зажгла еще одну спичку и повторила операцию снова. Она люто ненавидела все это. Она ненавидела то, что происходило с Бедвеллом после, потому что тогда ей начинало казаться, что под каждым человеческим лицом таится личина слюнявого несчастного идиота, глядящего в пустоту.

– Еще, – пробормотал он.

– Больше нет, – прошептала она.

– Ну же, Аделаида, – хныкнул он. – Еще!

– Последний раз.

Еще раз она чиркнула о коробок, еще раз опиум запузырился и задымил. Дым повалил в чашечку трубки, будто река, впадающая в землю и исчезающая под ней. Аделаида подула на огонек и бросила спичку на пол.

Он глубоко вздохнул. Но дыма в комнате было так много, что Аделаиде стало плохо.

– Ты знаешь, что я не могу встать и убраться отсюда?

– Да, сэр, – прошептала она.

Странная вещь происходила с его голосом, когда Бедвелл был в опиумном трансе; он терял всю свою матросскую грубость и неожиданно приобретал какие-то благородные и мягкие оттенки.

– И все же я думаю об этом. День и ночь. О Аделаида… Семь блаженств! Нет, нет! Вы, демоны и дьяволы, оставьте меня!

У него начался бред. Аделаида села как можно дальше от него. Она не смела уйти, так как миссис Холланд всякий раз выспрашивала ее, о чем он говорил; но не менее того она боялась оставаться, потому что всякий раз после этого ей снились кошмары. Еще дважды Бедвелл произнес эти слова, и оба раза с ужасом.

И тут он неожиданно остановился на середине предложения. Его взгляд прояснился и стал мягче.

– Локхарт, – произнес он. – Теперь я вспомнил. Аделаида, ты здесь?

– Да, сэр.

– Постарайся кое-что запомнить ради меня. Сможешь?

– Да, сэр.

– Человек, его звали Локхарт… он попросил найти его дочь, ее зовут Салли. У меня для нее послание. Очень важное… Найдешь ее?

– Не знаю, сэр.

– Лондон очень большой. Может, тебе не удастся.

– Я могу попробовать, сэр.

– Хорошо. Боже мой, что я делаю? – продолжал он жалостно. – Посмотри на меня. Я слаб, как дитя… Что сказал бы мой брат?

– У вас есть брат, сэр?

Уже совсем стемнело, и Аделаида, едва видимая сквозь опиумную дымку, казалась матерью у постели больного ребенка. Она повернула его лицо к себе и утерла краем грязной простыни. Он благодарно сжал ее руку.

– Мой брат – славный парень. Мы близнецы. Тела одинаковые, но у него душа вся светлая, Аделаида, а моя гнилая и черная. Он священник. Николас. Его преподобие Николас Бедвелл… У тебя есть братья или сестры?

– Нет, сэр. Ни тех, ни других.

– А мать у тебя есть? Отец?

– Матери нет. Зато отец есть. Он сержант-вербовщик.

Это была неправда. Отец Аделаиды был неизвестен даже ее матери, которая сама исчезла две недели спустя после рождения дочери; и Аделаида придумала себе отца, одарив его достоинствами самых блестящих и доблестных людей, каких только она видела в жизни или могла выдумать. Один из этих прообразов, лихой гуляка в шляпе набекрень и со стаканом в руке, однажды подмигнул ей, стоя с приятелями у входа в паб и громко хохоча над какой-то непристойной шуткой. Она не слышала ее. Единственным, что она запомнила, был исполненный благородства образ мужчины, словно лучом прорезавший тьму ее жизни. В это мгновение дочь родила себе отца.

– Славный человек, – пробормотал Бедвелл. – Лучший из людей.

Глаза его закрывались.

– Засыпайте, сэр, – прошептала девочка.

– Не говори ей, Аделаида. Не говори ей того… что я сказал. Она – ведьма.

– Да, сэр….

Моряк снова начал бредить, комната наполнилась привидениями и китайскими демонами, видениями адских пыток, ужасных агоний и разверзшихся под ногами головокружительных бездн. Аделаида сидела в темноте, держа его за руку, и думала.

Глава шестая. Письма

Со смертью мистера Хиггса жизнь в конторе сделалась совершенно безрадостной. Изнурительная война между портье и Джимом сошла на нет: у старика кончилась охота прятать Джимовы журнальчики в разных тайных местах, да и сам Джим забросил чтение. В тот день он мучился от безделья, сидя в комнате портье да стреляя из резинки бумажными шариками в портрет королевы Виктории над камином.

Когда Аделаида подошла и легонько постучала по стеклу, Джим ее не заметил вовсе: он был занят совершенствованием своей меткости. Старик приоткрыл окошко и крикнул:

– Да? Что вам угодно?

– Мисс Локхарт, – был ответ.

Джим услышал и выглянул наружу.

– Мисс Локхарт? Уверены? – спросил портье.

Она кивнула.

– А зачем она вам? – спросил Джим.

– Не твое дело, бесенок, – сказал портье.

Джим в отместку пульнул бумажным шариком в его голову и ловко увернулся от слабого подзатыльника, которым в ответ наградил его старик.

– Если у вас есть послание для мисс Локхарт, я передам, – сказал Джим. – Давайте-ка его сюда.

Он выскочил из комнаты и отвел девочку в сторону, чтобы быть вне досягаемости слуха портье.

– Тебя как звать?

– Аделаида.

– Для чего тебе нужна мисс Локхарт?

– Не знаю.

– Кто же тебя послал?

– Один господин.

Джиму пришлось наклониться, чтобы расслышать ее слова, и тотчас же ему в нос ударила гремучая смесь запахов гостиницы миссис Холланд и немытого детского тела. Но мальчишка не был брезглив, к тому же он вспомнил нечто весьма важное.

– Ты когда-нибудь слышала о чем-то, что называется семь блаженств?

В последние две недели он спрашивал об этом всех, кого только мог, – кроме мистера Шелби; но ответ был всегда один и тот же: нет, никогда.

Но она как раз слышала. И испугалась. Аделаида съежилась в своем плащике, и глаза ее потемнели.

– Ну и что? – прошептала она.

– Так ты слышала, да?

Она кивнула.

– Ну и что это такое? Это очень важно.

– Я не знаю.

– Где же ты слышала?

Она скривила рот и посмотрела в сторону. Два клерка вышли из конторы и встали на верхних ступеньках лестницы, совсем недалеко от них.

– Эге, – воскликнул один. – Погляди-ка на Джима. Да он завел себе девчонку!

– Кто же твоя возлюбленная, Джим? – вторил ему другой.

Джим метнул презрительный взгляд и изверг поток ругательств такой силы, что легко бы мог потопить линейный корабль. Он не особенно церемонился с клерками, они были для него низшей формой животного мира.

– Нет, ты только послушай! – сказал первый, когда Джим остановился, чтобы перевести дыхание. – Какое красноречие!

– Все дело в подаче, – заметил второй. – Сколько силы, сколько нечеловеческой страсти!

– Вот именно нечеловеческой, – согласился первый.

– Заткни хлебало, Скидмор, – ответил Джим. – Я не расположен терять время, слушая вашу болтовню. Эй, – сказал он Аделаиде, – пошли.

Под рев и свист клерков Джим взял ее за руку и потащил на улицу.

– Не обращай на них внимания, – сказал он. – Слушай-ка, ты должна рассказать мне о семи блаженствах. Здесь один человек умер из-за них.

И он рассказал ей всю историю. Аделаида ничего не ответила, но ее глаза еще больше расширились.

– Мне надо найти мисс Локхарт, он так велел, – наконец произнесла она, когда Джим закончил. – Но не дай бог, узнает миссис Холланд, она меня убьет.

– Ну, так говори, черт возьми, что он такое сказал!

Она начала – сбивчиво, то и дело запинаясь; у нее не было опыта рассказчика, и, не привыкнув к тому, чтобы ее внимательно слушали, она не знала, как громко нужно говорить. Джиму приходилось поминутно останавливать ее и просить повторить.

– Все ясно, – подвел он итог. – Я разыщу мисс Локхарт, и ты сможешь поговорить с ней. Договор?

– Я не могу, – сказала Аделаида. – Я не могу уйти из дому, разве что миссис Холланд пошлет меня за чем-нибудь. Она меня убьет, честное слово.

– Да не посмеет она! Тебе нужно будет выйти, а то…

– Нет. Она убила девочку, которая служила до меня. Она распорола ей брюхо и выпустила кишки. Она сама мне рассказывала.

– Ну хорошо. А как же тогда ты собираешься найти мисс Локхарт?

– Не знаю.

– Вот это мне нравится! Ладно, так и быть. Я буду каждый вечер ходить через Уоппинг из конторы. Мы встретимся там где-нибудь, и ты расскажешь, что произошло. Где мы можем встретиться?

– У Старой Лестницы.

– Ясно. У Старой Лестницы, каждый вечер, в полседьмого.

– Мне надо идти.

– Не забудь, в полседьмого!

Но Аделаида уже исчезла.

13, Форчун-Билдингс, Чандлерз-роу, Клеркенвилл.

Пятница, 25 октября 1872 года

Мисс С. Локхарт

9, Певерил-сквер,

Айслингтон

Дорогая мисс Локхарт!

Должен Вам сообщить то, что я узнал о семи (7) блаженствах. Есть некий джентльмен по имени мистер Бедвелл, который сейчас живет в гостинице миссис Холланд, Гиблая Пристань, Уоппинг. Он курит опиум и говорит о Вас. И о семи блаженствах, но я пока еще не знаю, что это значит. Хозяйка дома – миссис Холланд, ей лучше не доверять. Если вы придете завтра к эстраде в Клеркенвилл-гарденз в полтретьего, расскажу кое-что еще.

Честь имею оставаться

Вашим смиренным и покорным слугой,

Д. Тейлор, эсквайр (Джим).

Так писал Джим в лучших традициях деловой переписки. Он послал письмо в пятницу в твердой уверенности (как-никак на дворе девятнадцатый век), что оно будет доставлено по адресу до конца дня и завтра же он будет иметь случай в этом убедиться.

Гостиница миссис Холланд, Гиблая Пристань, Уоппинг.

25 октября 1872 года

Сэмюэл Шелби, эск., компания «Локхарт и Шелби», Чипсайд, Лондон

Дорогой мистер Шелби!

Имею удовольствие представить Вам джентльмена, который обладает достоверной информацией касательно до ваших предприятий на Востоке. Этот джентльмен желает передать, что будет вынужден опубликовать свои сведения в газетах, в случае, если Вы не согласитесь на его определенные условия. Что он достоверно знает, а не мошенник, вот его слова: шхуна «Лавиния» и матрос Ай Линь. Надеюсь, это предложение Вы примете и письмо до Вас прибудет в целости как отправлено.

Истинно Ваша, миссис М. Холланд.

P. S. Чем раньше Вы ответите, тем лучше будет всем.

Так писала миссис Холланд, вернувшись (с пустыми руками, но не обескураженная) из Суэлнеса.

Салли стояла под редкой сенью почти облетевшей липы в Клеркенвилл-гарденз и ждала Джима. Дождь успел промочить насквозь ее плащ и шляпку и уже пробирался за воротник. Чтобы оказаться здесь, Салли пришлось нарушить все распорядки миссис Риз, и теперь она в ужасе предвкушала прием, ожидающий ее по возвращении.

Однако Джим не заставил себя ждать. Вскоре он примчался бегом, промокший до нитки, схватил ее за руку и мигом затащил под козырек сцены, где был клочок сухой травы.

– Сюда, – сказал он, отодвигая незакрепленную доску сцены.

Он шмыгнул в дыру. Салли проследовала за ним – осторожно, чтобы не зацепиться плащом, и вскоре они очутились рядом. Джим зажег огрызок свечи.

Они сели напротив друг друга. Пол был очень пыльный, но сухой, дождь барабанил снаружи, не причиняя им никакого вреда.

– Ну что? Рассказывать или нет?

– Конечно, рассказывай!

Джим немедленно повторил все, что узнал от Аделаиды, но более внятно и четко. Он умел обращаться со словами, «Негодяйка Пенни» многому его научила.

– Ну, что думаешь? – спросил он, закончив.

– Все сходится, Джим! Миссис Холланд – та самая женщина, о которой мне говорил майор Марчбэнкс. Вчера, в Кенте… – И тут настала ее очередь рассказывать.

– Рубин! – произнес он, совершенно потрясенный.

– Да. Хотя я и не понимаю, как это связано со всем остальным. Дело в том, что майор Марчбэнкс никогда не слышал о семи блаженствах.

– А этот тип, о котором толковала Аделаида, никогда не говорил о рубине. Может быть, тут не одна, а две тайны. Может быть, между ними даже нет никакой связи.

– Связь есть, – сказала Салли. – Я.

– И миссис Холланд.

Наступила пауза.

– Я должна его увидеть.

– Не выйдет. Пока он в руках у миссис Холланд… О черт! Я забыл: у него еще есть брат-священник, по имени Николас. Они близнецы.

– Преподобный Николас Бедвелл. Не знаю, удастся ли нам его найти. Может, у него получилось бы вытащить своего брата…

– Бедвелл – раб опиума, – сказал Джим. – И еще Аделаида сказала, он боится китайца. Когда он видит китайца во сне или в видениях, он страшно кричит.

Они немного помолчали.

– Хорошо бы найти эту книгу, – сказала Салли.

– Найдешь. Она не потеряна, а украдена. И ты знаешь кем.

– Думаешь, она? Но это был мужчина. Он сел в Чатеме.

– А зачем это, интересно, красть никчемную старую книжку, если не знаешь, что в ней написано, а? Конечно, это ее работа.

Салли растерянно моргнула. Как это ей раньше не пришло в голову? Связь-то очевидна.

– Итак, старуха взяла книгу, – повторила она. – Джим, у меня голова кругом идет! Ради всего святого, зачем ей это нужно?

– А ты соображай побыстрей, – ответил Джим. – Ей нужен рубин, вот зачем. Что там сказано в той бумажке, что он оставил?

Она показала.

– Ага. Понятно. Тут написано: «Возьми его». Он спрятал рубин подальше от нее и хочет тебе объяснить где. В конце концов, знаешь, что я тебе скажу? Если ей нужен рубин, она вернется и за этим листком.

Следующим вечером, обливаясь потом в немилосердно натопленной кухне гостиницы миссис Холланд, собрались три человека. Одним из них была Аделаида, тихо прикорнувшая в углу, но на нее никто не обращал внимания. За столом, перелистывая книгу майора Марчбэнкса, сидела миссис Холланд. Третьим человеком был гость; он устроился в кресле у очага, попеременно прихлебывая чай и теребя свою бородку. На нем был светлый клетчатый костюм, коричневый котелок, задвинутый на самый затылок, и сверкающая булавка в шейном платке.

Утвердив зубы на должном месте, миссис Холланд заговорила:

– Недурно обделано, мистер Хопкинс. Чистая работа.

– Да чего там, – скромно потупился гость. – Это было проще простого. Заснула как сурок. Мне оставалось только взять книжку с ее колен.

– Очень мило. Что думаете насчет новой работенки?

– Хоть сейчас, миссис Хэ. Сделайте одолжение.

– Есть один стряпчий в Хокстоне. Имя – Блит. Он должен был кое-что для меня сделать на прошлой неделе, да только все пошло прахом. Из-за его небрежности. Вот почему мне пришлось переться в Кент и все утрясать.

– Неужели? – произнес мужчина с едва уловимым интересом. – И вам хотелось, чтобы я малость пуганул этого стряпчего, не так ли?

– Что-то вроде этого, мистер Хопкинс.

– Думаю, я сумею справиться, – сказал он, устраиваясь поудобнее и дуя на чай. – Любопытная оказалась книга, не так ли?

– Только не для меня, – ответила миссис Холланд. – Я и так знаю эту историю наизусть.

– Неужели? – осторожно удивился гость.

– Вот для юной леди это наверняка было бы интересно. Скажу больше, мистер Хопкинс, если бы она прочла ее, все мои планы полетели бы кувырком.

– Да ну…

– Самое лучшее, если бы с ней произошел какой-нибудь несчастный случай.

Мистер Хопкинс молча заерзал в кресле.

– М-да, – произнес он наконец. – Не думаю, что мне хотелось это услышать, миссис Холланд.

– А я не думаю, что у вас есть выбор, мистер Хопкинс, – ответила она, быстро пролистывая книгу. – Господи боже мой, страницы еле держатся! Я надеюсь, вы ничего не потеряли.

– Не понимаю вас, миссис Хэ. Почему это у меня нет выбора?

Но она уже не слушала. Старые глаза ее сощурились; она прочла последнюю страницу книги, перевернула ее, пролистала оставшиеся, прочитала последнюю запись еще раз, перевернула, потрясла книгу и наконец с проклятиями швырнула ее на стол. Мистер Хопкинс испуганно отодвинулся.

– Что это вы, мэм?

– Ах ты, сукин расфуфыренный попугай! Безмозглая кукла! Ты потерял самую важную страницу во всей этой чертовой книге!

– Вы же сказали, что и так знаете ее наизусть, мэм!

Она швырнула ему книгу:

– Читай здесь, если умеешь. Читай!

Ее жесткие пальцы ткнули в последний абзац. Он начал читать:

Поэтому я изъял рубин из банка. Это единственный способ, который мне остался, чтобы искупить свой грех и спасти хоть что-нибудь от моей погибшей жизни. Завещание, которое я составил по указаниям этой женщины, аннулировано; ее юрист не предусмотрел, что я смогу выйти из этого контракта. Я умру без завещания. Но я оставляю камень тебе. Я спрятал его и для большей верности опишу его местонахождение шифром. Он в…

На этом запись обрывалась. Он замолчал и посмотрел на хозяйку гостиницы.

– Ну-с, мистер Хопкинс, – сказала она, улыбаясь. – Теперь вам понятно, что вы наделали?

Он вздрогнул.

– В книге больше ничего не было. Клянусь, мэм!

– Помните, что я говорила про несчастный случай, а?

Он сглотнул.

– В общем-то, честно говоря…

– О, я уверена, вы все-таки устроите для нее маленький несчастный случай. И провернете это безупречно, мистер Хопкинс. Один только взгляд в завтрашние газеты – и вы исполните все, что я вам скажу.

– Что вы имеете в виду?

– Сами увидите. Вы достанете эту бумажку, где бы она ее ни хранила, а затем прикончите ее.

– Нет, – пролепетал он.

– Да, мистер Хопкинс. Держу пари, вы это сделаете.

Глава седьмая. Финансовые последствия

Мистеру Хопкинсу не потребовалось много времени, чтобы разыскать интересующее его сообщение в свежих газетах. Оно сразу бросилось ему в глаза с газетной страницы, оглушительно зазвенело в ушах полицейскими свистками и щелканьем наручников.

Загадочная смерть отставного майора

Экономка говорит о человеке в клетчатом костюме

УЦЕЛЕВШИЙ В МЯТЕЖЕ

Полиция Кента была поднята на ноги этим утром в связи с загадочной смертью майора Джорджа Марчбэнкса, Форланд-хаус, Суэлнес.

Тело было обнаружено экономкой, миссис Троп, в библиотеке его уединенного жилища. По всей очевидности, он был застрелен. Неподалеку был найден разряженный пистолет.

Майор удалился от дел на покой, экономка – его единственная служанка. Согласно заявлению, сделанному суперинтендантом полиции Кента Хьюиттом, полиция подозревает человека в клетчатом костюме, котелке и с бриллиантовой булавкой в галстуке, который посетил майора Марчбэнкса в утро его смерти, когда, как предполагают, между ними произошла ссора.

Майор Марчбэнкс был вдовцом, никого из членов его семьи не осталось в живых. Многие годы он служил в Индии…

Мистер Хопкинс чуть не задохнулся от бешенства. В бессилии он опустился на стул.

– Проклятая ведьма, – прохрипел он. – Паучиха… Ехидна… Ну, погоди…

Но капкан захлопнулся, и он отлично это понимал. Если он не сделает то, что она велела, миссис Холланд соорудит еще более неоспоримые улики его причастности к убийству, которого он не совершал, и тогда виселицы ему не миновать. Он глубоко вздохнул и отправился переодеваться в новый темно-синий костюм, гадая, что за игру ведет старая карга. И если ставка в ней – убийство, то каков же должен быть выигрыш?

Служанка миссис Риз, Эллен, испытывала к Салли глубокую неприязнь. В основании этого айсберга были озлобленность и зависть, и груз этих чувств был столь тягостен, что, когда ей выдался случай найти оправдание своей антипатии, она мгновенно ухватилась за него, не слишком вдумываясь, насколько оно убедительно.

Искомое оправдание предоставил ей мистер Хопкинс. Миссис Холланд удалось выведать адрес Салли через клерка адвокатской конторы, а приятность манер мистера Хопкинса довершила остальное. Он отрекомендовался Эллен как полицейский детектив и сообщил ей, что Салли – воровка, стащившая некие важные письма… дело необычайно деликатное… семья из самого высшего общества… малейший намек на скандал… благороднейшее семейство и так далее. Все это, конечно, звучало не очень-то убедительно, но именно такими сюжетами полнились журналы, которые так любила Эллен, поэтому она безоговорочно приняла и этот рассказ.

Они разговаривали на лестнице. Вскоре она пришла к убеждению, что ее долг перед собой, своей хозяйкой и своей страной состоит в том, чтобы под покровом темноты и тайны впустить Хопкинса в дом. Соответственно этому ближе к полуночи она открыла дверь с черной лестницы, и мистер Хопкинс, вдохновленный полбутылкой бренди, поднялся наверх. У него уже был некий опыт в подобного рода делах, хотя он предпочитал мужественное и аккуратное ремесло карманного вора, в котором был виртуозом. Сделав знак служанке, чтобы она оставила его одного, он подождал немного под дверью, пока не убедился, что девушка крепко спит. Серебряная фляжка принимала во всем этом предприятии самое активное участие и совершила не менее двух путешествий к его рту, пока он не рассудил, что пришло время двинуться и ему самому.

Он повернул ручку двери и тихонько приоткрыл ее. Уже после благополучного завершения всей операции Эллен рассказала ему, что дверь скрипнула. Газовый фонарь за окном давал достаточно света, так что мистер Хопкинс мог оглядеть комнату почти целиком. Он подождал минуты две, сосредотачиваясь; особенно внимательно он изучал пол, однако ничего опасней загнувшегося края ковра да некоторых беспорядочно разбросанных предметов туалета на нем не обнаружилось.

Тишину нарушал лишь звук спокойного дыхания Салли да редкое дребезжание припозднившегося кэба.

И он двинулся. Он знал, где она хранила бумаги: Эллен не утаила от него ничего. Хопкинс опорожнил сумку на ковер, сверх ожиданий найдя ее довольно тяжелой. И тут из нее выпал пистолет.

Он застыл от испуга, решив, что попал не в ту комнату. Но это предположение опровергалось спящей в двух шагах от него Салли. Он подобрал оружие и проверил обойму.

– Ну, красавица, – прошептал он, – вот ты и у меня в руках.

Револьвер переселился к нему в карман, заодно со всеми бумажками, что попались ему на глаза. Он огляделся вокруг. Неужто еще проверять все ящики? Но ведь они могут быть битком набиты бумагами, и что тогда прикажете делать? Глупее не придумаешь: он, Генри Хопкинс, должен рисковать своей шкурой из-за каких-то паршивых бумажек! Он нашел пистолет – это-то куда серьезней.

Но он и не подумал убивать Салли. «Хорошенькая девочка, – изумился он, – совсем еще ребенок. Неужто Холландиха вздумала сквитаться с такой малышкой? Нет, шалишь, я в такие игры не играю».

И Генри Хопкинс бесшумно вышел.

Но он не успел отойти далеко.

Едва он завернул за угол одной из темных улиц позади Холборна, как вдруг какая-то рука обхватила его шею, какая-то нога выбила землю из-под его ног и чье-то мощное колено врезалось ему в грудь. Нож, проскользнувший между ребер, был очень холодный и мигом заморозил сердце. У Хопкинса только и достало времени, что подумать: «Не упасть бы… пальто новое… ну и грязища…»

Руки рванули с него новое пальто и зашарили по карманам. Часы с цепочкой… серебряная фляжка… золотой соверен и немного меди… бриллиантовая булавка… какие-то бумажки… а это что еще такое? Револьвер! Кто-то тихонько хохотнул, шаги стали быстро удаляться и замерли вдали.

Заморосило. Всплески смертельной муки дрожью пробегали в сознании Генри Хопкинса, но это продолжалось недолго, пока вся кровь не вытекла вон из пробоины в груди. Жизнь смешалась с грязной водой, бегущей в сточную канаву, и вскоре растворилась вместе с ней в темноте.

– Ах, – сказала миссис Риз за завтраком, – наша дорогая гостья уже спустилась. На удивление рано, даже гренки еще не поданы. Обычно они холодны как лед к вашему приходу. Но есть бекон. Не изволите ли бекону? Или вы опять ухитритесь оставить его на тарелке, как вчерашние почки? Хотя бекон хуже катается по тарелке, чем почки, зато его можно и вовсе спихнуть…

– Тетя Каролина, меня ограбили, – сказала Салли.

Старуха взглянула на нее с интересом.

– Что вы имеете в виду?

– Кто-то проник в мою спальню и украл у меня вещи. Много вещей.

– Ты слышала это, Эллен? – обратилась миссис Риз к служанке, только что вошедшей с гренками. – Мисс Локхарт утверждает, что была ограблена в моем доме. А не обвиняет ли она в этом моих слуг? Вы обвиняете моих слуг, мисс?

Вопрос был задан таким разъяренным тоном, что Салли даже растерялась.

– Я никого не обвиняю! Когда я проснулась, я увидела, что моя сумка валяется вывернутая на полу и некоторые вещи из нее исчезли. Кроме того…

Миссис Риз побагровела. Салли еще не доводилось видеть людей в таком бешенстве; ей показалось, что старуха совсем обезумела. На всякий случай девушка отступила на шаг.

– Нет, ты смотри, Эллен, смотри! Вот как она отплачивает нам за гостеприимство и заботу! Прикидывается жертвой грабежа! Скажи-ка мне, Эллен: дверь была взломана? А окна разбиты и вокруг полно следов? И другие комнаты тоже подверглись нападению? Отвечай, детка. Не заставляй меня ждать ответа! Отвечай немедленно!

– Нет, мэм, – прошептала служанка самым честным и искренним голосом, глядя куда угодно, только не на Салли. – Клянусь, миссис Риз. Все на месте, мэм.

– Слава богу, на твои слова я могу положиться, Эллен. Тогда скажите мне, мисс, – повернулась она к Салли, и ее лицо так перекосилось, что явственно напомнило маску какого-то племенного идола или тотема, глаза выпучились, а тонкие губы скривились в жуткой ухмылке, – растолкуйте мне, по какой такой причине эти якобы грабители, так и не проникшие, как мы установили, в дом, избрали именно вас объектом своего внимания?

– Им нужны были мои бумаги, – сказала Салли, дрожа всем телом. Она не понимала, с чего это миссис Риз так разъярилась.

– Бумаги? Бесстыжая негодница! Значит, бумаги! А ну-ка покажите мне место преступления! Нет, Эллен, я еще могу подняться без посторонней помощи. Не так уж я стара, чтобы каждый мог пользоваться моей слабостью. С дороги, девчонка, с дороги!

Это рычание адресовалось Салли, которая, совершенно смешавшись, неловко застыла между столом и дверью. Догадливая Эллен стояла в стороне, и миссис Риз заковыляла к лестнице.

У двери в спальню Салли она остановилась, ожидая, когда ее откроют, и тут снова подвернулась Эллен, которая отворила дверь, которая подставила руку трясущейся старухе и ввела ее в комнату, которая впервые осмелилась бросить победный взгляд на Салли.

Миссис Риз огляделась. Постельное белье было скомкано, ночная рубашка валялась на полу, ящики комода открыты и заполнены поспешно засунутой в них одеждой. Трогательная кучка каких-то предметов около сумки на полу – кошелек, двухпенсовик, носовой платочек, карманный дневник – не выделялась на фоне общего беспорядка. Салли поняла, что дело ее безнадежно, прежде чем миссис Риз сказала хоть слово.

– Ну? – было это слово. – Ну так что, мисс?

– Я ошиблась, – сказала Салли. – Прошу прощения, тетя Каролина.

Она говорила столь сдержанно, так как ухватилась за одну совершенно новую мысль, неожиданно пришедшую ей в голову. Она бросилась подбирать вещи с пола и улыбнулась.

– Да как вы смеете так нагло ухмыляться? Что это вас развеселило, а? Я не позволю!

Салли не ответила, она начала вынимать смятые вещи из комода и аккуратно складывать их на постели.

– Что это вы делаете, а? Отвечайте, когда вас спрашивают, нахалка!

– Я ухожу, – бросила ей Салли.

– Что?! Что вы сказали?! А ну-ка повторите!

– Я ухожу, миссис Риз. Я не могу здесь больше оставаться, не могу и не хочу.

Миссис Риз чуть не задохнулась, то же произошло со служанкой, но им все же пришлось посторониться, когда Салли направилась к двери.

– Я пришлю за вещами, – обронила девушка от дверей. – Будьте так любезны выслать их по адресу, который я укажу. Счастливо оставаться.

И вышла.

Совершенно растерянная, Салли остановилась на мостовой.

Она отрезала себе все пути к отступлению. Ничто не заставит ее вернуться к миссис Риз; но куда же ей идти сейчас? Она спокойно шла прочь от Певерил-сквер, миновала газетный киоск, и тут ее осенила идея. На последние деньги – три пенса – она купила «Таймс» и присела с ней в близлежащем церковном дворике. В газете ее интересовала только одна страница, и явно не та, где помещались объявления для гувернанток.

Отметив какие-то строки карандашом, она торопливо направилась к конторе мистера Темпла в Линкольнз-инн. Было чудесное утро. Всю ночь моросивший дождь закончился, и выглянувшее солнце радовало глаза и душу.

Ее впустил клерк мистера Темпла. Сам стряпчий был очень занят, чрезвычайно занят, объяснили ей, но, быть может, он и найдет пять минут для встречи. Ее проводили в кабинет; мистер Темпл, лысый, худой и очень проворный, вскочил и энергично тряхнул ей руку.

– Сколько у меня денег, мистер Темпл? – спросила Салли после обмена приветствиями.

Он потянулся за гроссбухом и выписал некоторые цифры.

– Двести пятьдесят фунтов стерлингов в двухпроцентных акциях казначейства; сто восемьдесят простых акций Лондонской и Юго-Восточной железнодорожной компании; двести привилегированных акций Королевской почтово-пароходной компании… Вы уверены, что хотите все это слушать?

– Все, пожалуйста. – Она внимательно следила по газете, пока он зачитывал ей список.

Список оказался не очень длинным.

– Итак, вам причитается доход, – подвел итог мистер Темпл, – круглым счетом…

– Около сорока фунтов в год.

– Откуда вы знаете?

– Я прикинула, пока вы читали.

– Боже праведный!

– Я полагаю, что могу в какой-то степени распоряжаться своими деньгами?

– О да. Безо всяких ограничений. Что, на мой взгляд, большая ошибка. Я пытался разубедить вашего отца, но это было бесполезно, так что я составил завещание в точности так, как он мне велел.

– Приятно слышать, что ваши усилия оказались тщетными. Мистер Темпл, я бы попросила вас продать триста фунтов в казначейских бумагах и на вырученные деньги поровну купить акции следующих компаний: Большой западной железнодорожной компании, Газово-коксовой компании и «С. Г. Парсонс, Лтд».

Челюсть у него отвисла, но записывал он беспрекословно.

– Кроме того, – продолжала Салли, – это касается привилегированных акций Королевской почтово-пароходной компании: продайте их и купите простые акции Восточно-Индийской пароходной компании – это поднимет доход до пятидесяти фунтов с небольшим. Я вернусь к этому еще раз через месяц-другой, когда у меня будет время. Как я понимаю, какие-то деньги были уплачены с моего счета миссис Риз?

– Миссис Риз было заплачено, – он пролистал несколько страниц, – сто фунтов стерлингов по смерти вашего отца. Это было, конечно, наследство, а не плата за какие-то услуги. Совет опекунов, в который я вхожу, пришел к соглашению, по которому проценты от завещанных денег будут выплачиваться вместо вас миссис Риз – до тех пор, пока вы остаетесь в ее доме.

– Понимаю, – медленно проговорила Салли. Эта женщина получала весь ее доход и еще смела попрекать Салли своим хлебом! – Мы, – вернулась Салли к разговору, – обсудили положение вещей с миссис Риз и пришли к выводу, что лучше всего, если доходы будут отныне выплачиваться прямо мне. Вы можете сделать так, чтобы они поступали на мой счет в стрэндском филиале Лондонско-Мидлендского банка?

Мистер Темпл был окончательно сбит с толку. Но он ничего не сказал, лишь вздохнул и сделал запись в блокноте.

– И последнее, мистер Темпл. Могу ли я сейчас получить немного денег? Вы не упоминали текущий счет, однако он должен быть.

Он перевернул страницу в своем гроссбухе.

– На вашем текущем счету двадцать один фунт стерлингов, шесть шиллингов и девять пенсов, – сказал он. – Сколько вы хотите снять?

– Двадцать фунтов, пожалуйста.

Он открыл сейф и отсчитал требуемую сумму золотом.

– Мисс Локхарт, позвольте мне просто спросить: вы уверены, что поступаете обдуманно?

– Я поступаю так, как мне нужно. У меня есть на это право, поэтому я ожидаю, что все будет исполнено. Когда-нибудь, мистер Темпл, я вам все расскажу. Ах да, есть еще одна вещь…

Он закрыл сейф и взглянул на нее.

– Слушаю.

– Мой отец когда-нибудь упоминал имя майора Марчбэнкса?

– Я слышал это имя. Кажется, ваш отец не видел его долгие годы. По-моему, они армейские друзья.

– А имя миссис Холланд?

Он покачал головой.

– А что-нибудь под названием «семь блаженств»?

– Что за странное название? Нет, мисс Локхарт, не упоминал.

– Не стану вас больше задерживать, мистер Темпл. Только скажите: как обстоят дела с долей моего отца в его собственной фирме? Я предполагаю, это тоже составляет какую-то сумму.

Он схватился за подбородок и озабоченно посмотрел на нее.

– Мисс Локхарт, мы с вами еще обязательно поговорим. Но не сейчас – я очень занят, – а через неделю или около того. Ваш отец был необыкновенный человек, и вы – весьма необыкновенная юная леди, если позволите так сказать. У вас очень крепкая деловая хватка. Я потрясен. Скажу вам одну вещь, которую намеревался открыть чуть позже: я обеспокоен делами фирмы, и я обеспокоен тем, что ваш отец сделал, прежде чем уехал на Восток. Вы совершенно правы: денег должно было быть гораздо больше. Но вот в чем дело: он полностью продал свою долю за десять тысяч фунтов стерлингов своему партнеру мистеру Шелби.

– И где же эти тысячи?

– О чем я вам и толкую. Они исчезли.

Глава восьмая. Жертвы искусства

В Англии 1872 года было немного мест, куда могла пойти молодая девушка, чтобы посидеть, подумать или даже выпить чаю. И не обязательно чаю: рано или поздно она должна была проголодаться. Но только один класс молоденьких и хорошо одетых женщин мог свободно находиться в отелях и ресторанах, и Салли не имела никакого желания быть заподозренной в принадлежности к этому классу.

Она была, как верно заметил мистер Темпл, совершенно необыкновенной юной леди. Жизнь с отцом воспитала в ней независимость суждений, более характерную для нынешних девушек, нежели для ее современниц, поэтому она ушла из дома миссис Риз и нимало не была удручена своей весьма смутной перспективой на будущее.

Она покинула Линкольнз-инн и не торопясь шла вдоль набережной, пока не набрела на скамейку под статуей какого-то короля в парике; она присела и принялась глядеть по сторонам.

Хуже всего было то, что исчез пистолет. Она переписала все три украденные бумаги – письмо с Востока, письмо майора Марчбэнкса и страничку из книги – к себе в дневник, и они были спасены, но с пистолета копии сделать было невозможно. Он был подарком отца и когда-нибудь мог бы спасти ей жизнь, так что его потерю ничем нельзя восполнить.

Но чего ей хотелось больше всего и что было ей совершенно необходимо, так это с кем-нибудь посоветоваться. Джим Тейлор был бы самой подходящей кандидатурой, но сегодня вторник, значит, он работает. Есть еще майор Марчбэнкс, но миссис Холланд могла опять следить за домом.

И тут она вспомнила визитку, заложенную в дневник. Благодарение богу, вор не догадался украсть его!

ФРЕДЕРИК ГАРЛАНД

Мастер художественной фотографии

Бёртон-стрит, 45, Лондон

У нее теперь были деньги. Она подозвала кэб и дала извозчику адрес.

Бёртон-стрит оказалась убогой улочкой неподалеку от Британского музея. Дверь под номером 45 была открыта, рисованная вывеска гласила, что В. и Ф. Гарланд, фотографы, именно здесь и ведут свои дела. Салли вошла внутрь и очутилась в пыльной крохотной лавке, битком набитой различными фотографическими инструментами и приспособлениями: волшебными фонарями, склянками с химикатами, камерами и тому подобным – все это валялось самым беспорядочным образом на прилавке, шкафах, даже на полу.

В лавке никого не было. Но внутренняя дверь была распахнута, и оттуда были слышны отчаянно спорящие голоса. Один из них был голосом того самого фотографа.

– Ни за что! – кричал он. – Ненавижу всех стряпчих и равным образом их прыщавых клерков!

– Я и не говорю про стряпчих, ленивый ты болван! – отвечал ему молодой женский голос столь же яростно. – Тебе нужен счетовод, а вовсе никакой не стряпчий. Если ты не уладишь дела в ближайшее же время, все полетит к черту!

– Вздор! И кончай свою истерику, мегера несчастная. Ну же, Тремблер, там покупатель в магазине.

Маленький сухонький человечек бегом выбежал оттуда, как будто увертываясь от летящих вслед пуль. Он захлопнул за собой дверь, но стрельба продолжалась.

– Да, мисс? – вопрос с трудом продрался сквозь огромные кустистые усы.

– Мне нужно повидать мистера Гарланда. Но если он занят…

Она взглянула на дверь, и, проследив ее взгляд, человечек съежился, как будто ожидая, что оттуда на него посыплется град метательных снарядов.

– Вы хотите, чтобы я привел его к вам, мисс? – заскулил он. – Не пойду, хоть убейте!

– Ну… нет так нет. Я подожду.

– Вы хотели договориться о позировании, да? Пожалуйста, когда вам будет угодно…

Он начал шарить в книге заказов.

– Нет, вовсе нет, я по поводу…

Дверь распахнулась, и человечек нырнул под прилавок.

– Черт бы побрал всю эту шайку! – взревел фотограф и тут же поперхнулся. Он заметил девушку и сразу же засиял широкой улыбкой. Салли поразилась, как быстро меняется выражение его живого, подвижного лица.

– Добрый день! – сказал Гарланд как можно дружелюбнее. – Мисс Локхарт, если я не ошибся?

Он неожиданно вылетел на середину магазина, а на его месте оказалась молодая женщина удивительной красоты, двумя или тремя годами старше Салли. Рыжие волосы горели вокруг ее головы, глаза пламенели, и в кулаках она сжимала связку бумаг.

– Ты легкомысленный лентяй, Фредерик Гарланд! – прогремела она. – Эти счета лежат с Пасхи, а ты хоть шевельнулся?! На что ты потратил деньги, интересно знать? А что ты вообще делаешь…

– Что я делаю? – Фредерик негодующе возвысил голос. – Что я делаю?! Я работаю как вол, похлеще, чем… да кто угодно! Чем вся твоя актерская шайка!!! Как насчет поляризующей линзы, а? Или ты думаешь, я ее нарисовал, и она вот так взяла и слетела с бумаги? А желатиновый процесс…

– Черт бы побрал твой дурацкий желатиновый процесс! Что значит «шайка»?! Я не собираюсь работать, когда меня оскорбляет какой-то… второсортный дагеротипист, который только и может, что…

– Дагеротипист?! Второсортный?! Да как ты смеешь, ты, пустоголовая кукла…

– …довести дело до банкротства!

– Марионетка!

И он тут же повернулся к Салли, благостный, как священник, и произнес самым любезным тоном:

– Мисс Локхарт, позвольте вам представить мою сестру Розу.

Салли ошеломленно моргнула. И улыбнулась. Молодая женщина протянула ей руку и улыбнулась в ответ. Ну конечно же, это были брат и сестра: он, правда, не блистал такой сногсшибательной красотой, как она, зато сила и выражение эмоций у обоих были одинаковые.

– Я не вовремя? – спросила она.

Гарланд расхохотался, а тем временем маленький человечек осторожно выкарабкался из-под прилавка.

– Вовсе нет, – сказала мисс Гарланд. – Если хотите сфотографироваться, вы как раз очень даже вовремя: может быть, уже завтра нам не придется больше заниматься этим делом.

И она швырнула в брата сердитый взгляд, но тот ловко от него увернулся.

– Нет, я пришла не фотографироваться, – сказала Салли. – Я пришла, потому что… Вы знаете, я встретила мистера Гарланда в прошлую пятницу и…

– А! Вы та самая девушка из Суэлнеса! Он рассказал мне.

– Я, пожалуй, вернусь к фотопластинкам? – отважился высунуться человечек.

– Да-да, конечно, Тремблер, – ответил фотограф, усаживаясь на прилавок, и человечек мгновенно исчез. – Понимаете, мисс Локхарт, он готовит фотопластинки. Сейчас он малость перепугался. А все потому, что сестра решила меня убить.

– Ну кто-то же должен, – мрачно отозвалась та.

– Видите? Актриса, что с нее взять! Легковозбудимая натура.

– Простите, что прервала вас, – сказала Салли. – Мне, конечно, не следовало приходить.

– У вас что, неприятности? – спросила Роза.

Салли кивнула.

– Но я не хочу, чтобы…

– Опять та ведьма? – хмыкнул Гарланд.

– Да… Но… – Она остановилась. Рассказать или нет, думала она. – Вы сказали… простите, я случайно услышала… что вам нужен счетовод.

– Так говорит моя сестра.

– Конечно нужен! – с жаром воскликнула Роза. – Этот шут гороховый, а не фотограф, умудрился так все запутать и перепутать, что если мы не распутаемся с этим как можно скорее…

– Не преувеличивай! – возразил Фредерик. – Привести все в порядок – дело недолгое.

– Вот и начинай! – накинулась она на него.

– Не могу. Во-первых, у меня нет времени, вовторых, нет к этому призвания, и, наконец, у меня нет ни малейшей охоты этим заниматься.

– Если позволите, – неуверенно начала Салли. – Я, в общем-то, неплохо разбираюсь с цифрами, я привыкла помогать отцу составлять балансовый отчет его фирмы, и он обучил меня бухгалтерии и счетоводству… Короче говоря, я была бы очень рада помочь! Дело в том, что я и сама пришла просить о помощи. Но если бы я смогла что-то сделать взамен, наверное, это было бы по-честному. Мне так кажется.

Салли запнулась и покраснела. Эта речь далась ей нелегко, но она ее произнесла. И замолчала, потупившись.

– Ты это серьезно? – спросила Роза.

– Честное слово. Просто я разбираюсь в цифрах, иначе я бы ничего и не предлагала.

– Тогда мы спасены, – сказал Фредерик Гарланд. – Видала? – повернулся он к сестре. – Я же говорил, что все обойдется. Мисс Локхарт, не угодно ли позавтракать с нами?

В этой богемной семье завтрак представлял собой кувшин эля, остатки ростбифа, фруктовый пирог и корзину с яблоками, про которые Роза сказала, что их подарил прошлым вечером ее поклонник, носильщик на Ковентгарденском рынке. Они ели с помощью большого перочинного ножа и пальцев (и пустых склянок из-под химикатов, куда наливали эль), сидя на скамейке в заваленной лаборатории. Салли это очень понравилось.

– Вы должны извинить их за это, мисс, и меня тоже, – сказал коротышка, которого все называли просто Тремблер. – Это не недостаток воспитания, это недостаток денег.

– А ты представь, чего лишены богачи, Тремблер, – ответила Роза. – Им не понять, как вкусен кусок мяса или пирог с изюмом, когда ничего больше нет.

– Ладно тебе, Роза, – сказал Фредерик. – Мы же не голодаем. Мы никогда не остаемся без еды. Правда, мы обходимся без мытья посуды, – он повернулся к Салли, – но это дело принципа. Нет посуды – не надо мыть.

Салли было интересно узнать, как они управляются с супом, но она никак не успевала спросить: любая пауза в разговоре заполнялась вопросами, и к концу завтрака они уже знали ее историю едва ли не лучше, чем она сама.

– Все понятно, – сказал Фредерик (пока продолжался завтрак, они уже начали звать друг друга по имени). – Но ты объясни вот что: почему ты не пошла в полицию?

– Сама не знаю. Или… конечно, знаю! Похоже, что это как-то связано с моим рождением и жизнью моего отца в Индии – в общем, с моим прошлым, и я хочу держать это все при себе, пока не узнаю побольше.

– И правильно, – сказала Роза. – Полиция такая глупая, Фред: идти к ним – последнее дело.

– Тебя ограбили, – заметил Фредерик. – Дважды.

– И все равно не пойду. Ни за что… Я даже стряпчему не рассказала.

– А теперь еще сбежала из дому, – подхватила Роза. – Где же ты собираешься жить?

– Еще не знаю. Надо найти комнату.

– Ну, с этим легко. У нас куча свободного места. Ты можешь пока занять, например, комнату дяди Вебстера. Тремблер покажет тебе. Ладно, мне пора на репетицию. Вернусь поздно!

И прежде чем Салли успела поблагодарить, она умчалась.

– Вы и вправду согласны? – спросила она Фредерика.

– Ну конечно! И раз уж мы все ставим на деловую ногу, ты можешь платить за комнату.

Она вспомнила, как предложила Фредерику деньги в Суэлнесе, и покраснела. Тем временем он писал что-то на клочке бумаги.

– Тремблер, – позвал Фредерик, – ты можешь сбегать через улицу к мистеру Илзу и одолжить у него эти книги?

– Будет сделано, мистер Фред. Да, но ведь я же должен подготовить пластинки и магний…

– А! Сделаешь, когда вернешься.

Коротышка вышел.

– Это его настоящее имя – Тремблер? – спросила Салли.

– Его настоящее имя Теофилиус Моллой. Ты можешь всерьез кого-нибудь звать Теофилиусом? Я, например, не могу. Бывшие подельники прозвали его Тремблером. А прозвища прилипчивы. Вообще-то он карманник-неудачник. Мы и познакомились, когда он пытался обворовать меня. Он испытал такое облегчение, когда я его поймал, что даже расплакался от благодарности. С тех пор он живет у нас. Но я вижу, у тебя в руках «Таймс». Открой-ка на странице шесть и прочитай.

Салли, немного удивленная, развернула газету. В самом низу она обнаружила маленькую заметку, которая стала известна мистеру Хопкинсу на день раньше.

– Майор Марчбэнкс мертв? Не могу поверить. А человек в клетчатом костюме – это тот самый, что украл книгу! И наверно, он как раз шел из…

– Но ведь ты сказала, что он сел в Чатеме? В Суэлнесе я его совершенно точно не видел. Должно быть, миссис Холланд успела дать ему задание. И он же прошлой ночью вернулся за выпавшими листками.

– Вдобавок он взял мой пистолет.

– Скорее всего. Но у тебя же есть копии этих листков, давай-ка посмотрим.

Она открыла дневник и протянула его Фредерику. Он склонился над ним и прочел:

– «…в темноте, под морским узлом. Три красных огня ярко горят там, когда луна гонит воду. Возьми его. Это мой дар. По всем законам Англии он твой. Antequam haec legis…» Боже правый!

– Ты читаешь по-латыни?

– А ты разве не понимаешь, что тут сказано?

– Нет.

– Тут сказано: «Когда ты будешь читать это, меня уже не будет. Позволь же моей памяти…» Что же это за слово… «Забудь меня как можно скорее».

Салли похолодела.

– Он знал, что должно случиться, – сказала она.

– Может быть, это было не убийство. Может быть, самоубийство.

– Бедный! Ему было очень плохо. – Слезы навернулись ей на глаза. Салли вспомнила человека в холодном пустом доме и как он ласково с ней разговаривал. – Ужасно!

Фредерик сокрушенно качнул головой, доставая чистый носовой платок. Подождал, пока Салли немного успокоится, и сказал:

– Он говорит о месте, где спрятан камень. И он говорит, что рубин принадлежит тебе.

– «Законы Англии» – я думаю, здесь имеются в виду законы о кладах. По закону вырытое из земли принадлежит Короне. Как бы то ни было, у меня это все не укладывается в голове.

– У меня тоже – пока. Да еще этот курильщик опиума, мистер Бедвелл. Впрочем, с ним, кажется, будет проще всего… А, Тремблер!

– Вот и я, мистер Фред. – Тремблер вошел с тремя большими книгами. – Так я займусь своими фотопластинками?

– Конечно… А ну-ка, посмотрим… Крокфордский церковный справочник… Бедвелл… Бедвелл…

Фредерик долго листал внушительного вида том, пока не нашел то, что искал.

– «Бедвелл, его преподобие Николас Армбрустер. Родился в тысяча восемьсот сорок втором году; учился в Регби; получил степень магистра Оксфордского университета в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году; второй викарий церкви Святого Иоанна в Саммертауне, Оксфорд».

– Они близнецы, – сказала Салли.

– Именно. Смею полагать, что единственный, кто способен вытащить этого человека из лап миссис Холланд, – его собственный брат. Завтра же едем в Оксфорд.

За оставшуюся часть дня Салли кое-что узнала о семье Гарланд. Фредерику был двадцать один год, его сестре – восемнадцать. Дом и магазин принадлежали их дядюшке, Вебстеру Гарланду, величайшему, если верить Фредерику, фотографу своей эпохи. Некоторое время назад он уехал в Египет, оставив племянника своим заместителем, что и привело к столь плачевным результатам. Все это рассказывал Тремблер, пока Салли сидела в отведенной ей комнате и приводила в порядок счета. Фредерик в три часа пополудни ушел фотографировать в Британский музей, и Тремблер постепенно разговорился.

– Он художник, мисс, вот в чем беда, – начал он. – Кучу денег можно было бы загребать фотографией, стоит только захотеть, но мистеру Фреду наплевать что на твой портрет, что на твою свадьбу. Я видывал его по неделям торчащим на одном месте, как пришитый, он все ждал правильного света. Парень славный, что и говорить. Но он все время изобретает какие-то штучки, а деньги-то вылетают в трубу! Только мисс Роза и держит его на плаву, а не то все профукает.

Роза была актриса и сейчас играла в пьесе «Живым или мертвым» в Театре Королевы. Роль крохотная, сказал Тремблер, но когда-нибудь она станет звездой, это точно. С такой внешностью да с таким темпераментом – нет, миру перед ней не устоять. Но какое бы признание ни ожидало Розу в будущем, нынешние ее заработки были скудны, хотя они и составляли большую часть дохода на Бёртон-стрит, 45.

– Но ведь Фредерик заработал довольно много денег, – сказала Салли, разбирая штабеля кое-как нацарапанных расписок и скомканных счетов: доходы налево, расходы направо. – Я смотрю, получено не так уж мало денег. Но все, что получено, моментально уходит.

– Если вы можете придумать, мисс, как бы нам удержать хотя бы малую толику этих денег, вы сделаете великое дело, мисс. Ему это никогда не удавалось.

Салли с огромным наслаждением работала весь день, мало-помалу приводя денежные дела в порядок. Наконец-то она была полезна и знала, что надо делать. В пять Тремблер принес ей чашку чая. Время от времени он уходил из комнаты в магазин, чтобы обслужить покупателя.

– А что у вас больше всего покупают? – спросила Салли.

– Фотопластинки и химические реактивы. Он закупил большое количество стереоскопов, мистер Фред, несколько месяцев назад, когда получил деньги за свое изобретение. Но они совсем не продаются. Покупатели хотят, чтобы вместе с ними продавались картинки, а картинок-то и нет.

– Значит, нужно их сделать.

– Вот вы ему и скажите! Я пытался, но он разве меня послушает.

– А какие фотографии людям нравятся больше всего?

– Да пейзажи всякие и виды. Стереоскопические виды совсем не то, что обыкновенные. Потом юмористические, сентиментальные, романтические, религиозные и с разными опасностями. Да, и еще на тему трезвости. Но он и видеть их не желает. Фи, говорит, вульгарность!

К тому времени, как вернулся Фредерик, Салли начала составлять полный бухгалтерский отчет, точно фиксируя, сколько они заработали и сколько потратили за те полгода, что Вебстер Гарланд уехал в Египет.

– Потрясающе! – весело закричал он, отставляя камеру и прочую аппаратуру.

– Мне понадобится день или около того, чтобы все доделать, – сказала Салли. – А ты пока объясни, что значат эти записи. Это твой почерк?

– Боюсь, что так. А как вообще обстоят дела? Я банкрот?

– Ты должен настаивать, чтобы по счетам платили вовремя. Вот эти пятьдесят шесть фунтов семь шиллингов тебе не платят уже четыре недели, а эти двадцать гиней – три месяца. Если ты получишь эти деньги, ты сможешь рассчитаться с большинством своих долгов, но это нужно делать аккуратно и непременно все записывать.

– Времени нет.

– Надо найти. Это важно.

– Слишком скучно!

– Тогда плати кому-нибудь, чтобы он делал это за тебя. Иначе ты обанкротишься. Понимаешь, тебе не нужно искать денег – достаточно разобраться с тем, что уже есть. А я, как мне кажется, смогу найти способ, как заработать больше.

– Итак, ты согласна работать?

– Я?

Он смотрел на нее совершенно серьезно. Глаза зеленые; как это она не замечала раньше!

– Почему бы и нет?

– Я… я не знаю, – пробормотала Салли. – Сегодня я просто… Ну, это нужно было сделать. За то, что ты помог мне кое в чем разобраться. Но тебе нужен профессиональный бухгалтер. Тот, кто может, ну, я не знаю, позаботиться и о коммерческой стороне дела.

– Ну, так ты хочешь этим заниматься?

Она потрясла головой, потом неуверенно пожала плечами и неожиданно кивнула. И тут же снова пожала плечами. Фредерик расхохотался, а Салли залилась краской.

– Послушай, – сказал он, – мне почему-то кажется, что ты и есть тот самый необходимый мне человек. Ведь ты собираешься что-то предпринимать, ты же не можешь жить на свой крошечный доход. Хочешь быть гувернанткой?

– Ни за что!

– Или нянькой, или кухаркой, или еще кем в этом же роде? Нет, и еще раз нет. Зато ты умеешь разбираться с бумажками и делаешь это здорово.

– Просто мне это нравится.

– Так что же ты сомневаешься?!

– Хорошо. Я согласна. Спасибо.

Они пожали друг другу руки и обговорили условия. Поначалу ее зарплатой будет стол и крыша над головой: у них не было денег, чтобы платить ей, надо было их сперва заработать. А как только фирма встанет на ноги, Фредерик будет ей платить пятнадцать шиллингов в неделю.

Когда все было решено, Салли почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Чтобы отпраздновать сделку, Фредерик послал за горячим мясным пирогом в ресторан за углом. Они разрезали его на четыре части (оставив кусок для Розы) и уселись вокруг лабораторного стола. Тремблер сварил кофе, и, прихлебывая его, Салли старалась угадать, что же такое необычайное было в этом доме. Не просто отсутствие посуды, не просто ужин за лабораторным столом в неподходящее время. И пока она ломала голову, сидя у камина в старом кресле, Тремблер читал газету, а Фредерик насвистывал и возился с реактивами. Она все еще ни до чего не додумалась, когда совсем поздно пришла Роза, замерзшая и шумная, победно держа в вытянутой руке ананас. Она разбудила Салли (которая ненароком задремала) и разругала всех за то, что они вовремя не отвели ее спать. Салли по-прежнему размышляла над этой загадкой, когда, дрожа, взбиралась на свою узенькую кровать и укутывалась в одеяло. И только засыпая, она нашла ответ. Ну конечно. Они не относятся к Тремблеру как к слуге. И они не относятся к ней как к ребенку. Они все равны. Вот что было странно…

Глава девятая. Путешествие в Оксфорд

Миссис Холланд узнала о смерти Генри Хопкинса от одной своей старинной подруги, женщины, исполняющей какие-то подозрительные обязанности в работном доме через улицу. Она, в свою очередь, слышала это от фабричной девчонки, чей брат мел ту самую улицу, где стояла газетная лавка, у хозяина которой был двоюродный брат – тот самый, что разговаривал с человеком, нашедшим труп. Таким простым способом и распространялись все криминальные новости в Лондоне.

Миссис Холланд была в бешенстве от провала своего агента. Так попасться! Разумеется, нечего и надеяться, что полиция поймает убийцу, следовало полагаться только на себя. Весть полетела по переулкам и улицам, как дым, проникая во дворы, растворяясь среди доков и верфей: миссис Холланд обещает большой куш тому, кто знает убийцу Генри Хопкинса. Она разослала обещание и стала ждать. Что-нибудь да всплывет, и очень скоро.

Один человек уже чувствовал за своей спиной горячее дыхание миссис Холланд. Его звали Сэмюэл Шелби.

Ее письмо застало его врасплох. Он-то был уверен, что шантаж невозможен, что все следы заметены. Надо же, из Уоппинга!

Пара дней, проведенных в панике, под конец мобилизовали в нем остатки здравого смысла, и он еще раз все хорошенько обдумал.

В письме говорилось о некоторых фактах, знать которые никому не полагалось, – это правда. Но было куда больше преступлений, о которых даже не упоминалось, а что до тех первых – где доказательства? Где счета, торговые контракты, накладные, описи, где судовые документы, которые могли бы его потопить? Ничего такого не было и в помине.

Итак, думал он, здесь больше блефа, чем точной информации. Но береженого Бог бережет…

И он написал в ответ:

Сэмюэл Шелби,

Судоходный агент

Чипсайд

Вторник, 29 октября 1872 года

Миссис М. Холланд

Гостиница миссис Холланд

Гиблая Пристань

Уоппинг

Дорогая миссис Холланд!

Благодарю за Ваше послание от 25-го числа сего месяца. Должен сообщить, что предложение Вашего жильца для меня небезынтересно. Посему не соблаговолите ли Вы передать ему приглашение посетить мою контору в 10 часов утра в четверг, 31-го числа?

Остаюсь

Вашим покорным слугой

С. Шелби.

Теперь посмотрим, что она скажет. Он склонялся к тому, чтобы вообще усомниться в существовании этого жильца, этого таинственного джентльмена; все это досужая болтовня и нелепые слухи, не более.

Утро среды было прохладно и туманно. За завтраком (яйца, сваренные в котелке) Фредерик объявил Салли, что они немедля отправляются в Оксфорд. Заодно он сможет сделать кое-какие фотографии, и, кроме того, ей же нужен кто-нибудь, кто будет ее развлекать в поезде, чтобы она опять не уснула. Он говорил весело, но Салли разглядела за этим искреннее беспокойство, к тому же, оказавшись без пистолета, она стала очень уязвима, так что его компания на этот раз пришлась очень кстати и перспектива совместного путешествия не вызвала никаких возражений с ее стороны.

Дорога промелькнула незаметно. К полудню они уже были в Оксфорде и теперь перекусывали в привокзальном ресторане. Салли охотно разговаривала с Фредериком в поезде – рассказывала сама и слушала его, и казалось, это самое привычное и приятное для нее занятие, но, сидя с ним за столиком, накрытым для еды, она чувствовала себя удивительно неловкой и косноязычной.

– Мне кажется, тебя что-то беспокоит? – наконец спросил Фредерик.

Салли уперлась взглядом в свою тарелку, не зная, что сказать, и покраснела.

– Вовсе нет, – резко ответила она и тут же прикусила язык. Фредерик поднял одну бровь, но ничего не сказал.

Короче говоря, обед прошел не слишком весело, и после него они немедленно разделились: Салли взяла кэб до церкви Святого Иоанна, а Фредерик отправился фотографировать оксфордские колледжи.

– Будь осторожна, – сказал он на прощание.

Ей захотелось тотчас же вернуться и извиниться, но было уже поздно.

Церковь Святого Иоанна была примерно в трех километрах от центра города, в деревне Саммертаун. Кэб довез ее прямо до Банбери-роуд, миновав недавно построенные большие кирпичные дома Северного Оксфорда. Дом священника стоял недалеко от церкви, скрываясь под огромными вязами.

Утренний туман рассеялся, и высветилось бледное солнце. Салли постучала.

– Викарий вышел, но мистер Бедвелл здесь, мисс, – сказала, открыв дверь, служанка. – Сюда, если позволите, мисс, в кабинет…

Преподобный Николас Бедвелл оказался приземистым, огненно-рыжим мужчиной жизнерадостного и добродушного вида. Когда она вошла, его глаза распахнулись, и она с удивлением обнаружила, что чем-то привела его в восхищение. Он предложил ей сесть.

– Итак, мисс Локхарт, – бодро произнес он, – чем я могу вам помочь? Желаете выйти замуж?

– Похоже, у меня есть новости о вашем брате, – ответила она.

Он вскочил на ноги и пришел в неистовый восторг.

– Я знал! – закричал он, со всего размаху ударив кулаком в ладонь. – Он жив?! Мэтью жив?!

Она кивнула.

– Говорите! Говорите же все, что знаете!

– Он в гостинице в Уоппинге. Уже где-то неделю или дней десять, и… он курит опиум. И ему не выбраться.

Его лицо чем дальше, тем больше мрачнело, и с последним ее словом он бессильно опустился на стул. Салли в двух словах рассказала ему, откуда она все узнала. Когда она закончила, священник резко тряхнул головой.

– Два месяца назад я получил телеграмму. Там говорилось, что мой брат погиб, а корабль утонул. «Лавиния» – он служил на ней вторым помощником капитана.

– Мой отец был там же.

– О моя бедная девочка! В телеграмме говорилось, что никто не спасся.

– Он утонул.

– Мне очень жаль…

– Но вы знали, что ваш брат жив…

– Мисс Локхарт, мы близнецы. Всю нашу жизнь мы чувствуем друг друга, знаем, что делает другой, – я был уверен, что он жив! Я это знал так же, как то, что сейчас сижу на стуле! – Он хлопнул по подлокотнику. – Мы никогда не ошибались. Но, конечно же, я не знал, где он. Вы упомянули опиум…

– Возможно, это причина, по которой он не может выбраться оттуда.

– Этот наркотик – дьявольское изобретение. Он ломает жизни, рушит судьбы и отравляет тело сильнее, чем выпивка. Такие времена, мисс, что я охотно бросил бы этот приход и посвятил всего себя борьбе с этим злом… Мой брат превратился в его раба. Это случилось три года назад, на Востоке, – во всяком случае, так я полагаю. И если он не сделает попытки себя спасти, я сам его убью, честное слово.

Салли молчала. Его преподобие свирепо вперился в холодный камин, как будто пепел, который там лежал, и был тем самым опиумом. Бедвелл сжимал и разжимал кулаки; оттого, что он делал это медленно, они казались еще мощнее и тяжелее. В его лице заметно проступали воинственные черты: одна щека была покрыта шрамами, нос свернут набок. Надень на него простую одежду, и более далекого от духовного сана человека трудно было бы себе представить.

– Но вы видите, – сказала Салли спустя минуту, – ваш брат что-то знает о смерти моего отца. Должен знать. Девочка из гостиницы сказала, что у него послание для меня.

Священник исподлобья взглянул на нее.

– Конечно. Простите меня, ведь это вас касается, правда же? Тогда – к делу. Мы должны вытащить его из этого места как можно скорее. Я не могу оставить приход ни сегодня, ни завтра: сегодня вечерня, а завтра похороны… – Он листал календарь. – Вот. Пятница свободна. Вернее, не то чтобы совсем свободна… но нет ничего такого, что я не мог бы отложить. У меня есть друг в Баллиол-колледже, который меня заменит. Мы вытащим оттуда Мэтью в пятницу.

– А как же быть с миссис Холланд?

– При чем тут она?

– Аделаида сказала, миссис Холланд держит его как в тюрьме. И…

– Опиум держит его в тюрьме, вот что. Мы же в Англии! Здесь нельзя запирать людей под замок против их воли.

И он так грозно оглянулся, что Салли пожалела любого, кто встанет на его пути.

– Только вот еще что, – сказал он немного спокойнее. – Ему понадобится немного этого зелья, чтобы он мог идти. Я привезу его сюда и поставлю на ноги, но на первых порах нам будет не обойтись без наркотика. Его придется отучать постепенно…

– А как вы собираетесь его вызволять?

– Кулаками, если придется. Он вернется. Но вот в чем дело… Вы не могли бы мне кое в чем помочь? Достать опиум?

– Могу попробовать. Конечно, достану. А разве его не продают в Оксфорде? Аптекари?

– Только в виде настойки. А курильщику нужна смола… или что-то в этом роде. Мне совестно вас просить… Если это трудно, придется обойтись и так.

– Я постараюсь.

Он полез в карман и вынул три соверена.

– Возьмите. Купите как можно больше. Если Мэтью не понадобится, по крайней мере зелье не достанется другому несчастному.

Он проводил ее до дверей и пожал сразу обе руки.

– Спасибо, что пришли, – сказал священник. – Слава богу, теперь я знаю, где его искать. Я приду к вам на Бёртон-стрит в пятницу. Ждите меня около полудня.

Чтобы сэкономить на кэбе, в Оксфорд Салли возвращалась пешком. Широкая и приятная дорога кишела телегами и экипажами. Красивые дома и тенистые сады вдоль нее казались прекрасным сном, несбыточной мечтой по сравнению с той тьмой и таинственными смертями, откуда она только недавно выбралась и куда ей снова предстояло вернуться. Салли миновала дом, где трое маленьких детей разжигали костер в заросшем зеленом саду. От их крика и смеха она почувствовала себя совсем старой и никак не могла понять, куда же ушло ее детство. А ведь только часом или двумя раньше она горела от смущения, чувствуя себя совершенным ребенком, абсолютно лишенным легкости и непринужденности, столь красящей взрослых. Она бы отдала все что угодно, только бы забыть Лондон, миссис Холланд, семь блаженств и жить в любом из этих просторных уютных домов, с детьми и животными, кострами, уроками и играми… Может быть, еще не поздно стать гувернанткой или нянькой?

Но было поздно. Отец ее был мертв, а в мире явно что-то расшаталось, и лишь она одна могла исправить это. Она ускорила шаги и вышла на широкую улицу Сент-Джайлз, которая вела прямо к центру города.

У нее был еще час или около того до встречи с Фредериком. Салли провела его гуляя по городу – поначалу совершенно бесцельно, поскольку старинные здания колледжей ее нисколько не интересовали. Но тут она увидела магазин фотографа, и ноги сами понесли ее в ту сторону. Салли провела час, разговаривая с хозяином и разглядывая его товар; она вышла оттуда куда просвещенней и счастливей, чем вошла, напрочь позабыв и Уоппинг, и опиум, и рубин.

– Я знал, что моя поездка в Оксфорд окажется небесполезной! – сказал Фредерик в поезде. – Нипочем не догадаешься, с кем я разговаривал сегодня.

– Тогда сам скажи.

– Начну с того, что я пошел навестить своего старого школьного друга в Нью-колледже. И он меня представил одному парню по имени Чандра Сен – индийцу. Он приехал из Аграпура.

– Неужели!

– Он математик. Очень ученый, очень простой. Мы поговорили о крокете, а когда он немного расслабился, я возьми да и спроси его, что он знает о рубине из Аграпура. Он был поражен. По-видимому, об этом камне существует больше всяких рассказов и слухов, чем о любом другом. И никто его не видел со времен мятежа. Оказывается, махараджа был убит.

– Когда? Кем?

– Тогда же, во время мятежа, – судя по тому, что его тело было обнаружено в Лакноу после усмирения. Но никто не знает, кто убийца. Рубин исчез и с тех пор не появлялся. Такая была неразбериха… Он спросил, откуда я знаю про камень, и я ответил, что прочел в книге одного старого путешественника. Тогда он мне рассказал одну очень странную вещь. Сам-то он в нее не верит – для этого он слишком здравомыслящий человек, – но есть легенда, что демон этого камня будет существовать до тех пор, пока его не похоронит другой, равный ему по злобе, демон. Я попросил его растолковать, что это значит, но он только улыбнулся: дескать, что говорить о пустых суевериях и досужих выдумках… Хороший парень, но какой-то уклончивый… Ладно, как бы то ни было, мы узнали кое-что новое, хоть и непонятно что.

– Майор Марчбэнкс в начале книги говорит, что кульминация его рассказа будет… я забыла его точное слово, кажется, он сказал – ужасной…

– Имеется в виду убийство махараджи. Думаешь, это он сделал?

– Нет. Это совершенно исключено.

Она отрицательно мотнула головой, и они замолчали.

– А ты что-нибудь разузнала? – спросил наконец Фредерик. – Кажется, на станции ты мне хотела что-то рассказать.

Она заставила себя на время забыть о Бедвелле и об Индии.

– Кое-что о стереографии, – сказала Салли. – Я провела час в фотомагазине. Знаешь, сколько людей зашло туда купить стереографические снимки за то время, что я там провела? Шесть! За один час. А тебе известно, сколько людей их спрашивает в твоем магазине?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Тремблер говорит, что их спрашивают охотнее всего. И теперь скажи, зачем продавать стереоскопы, если мы не продаем вместе с ними и стереографии?

– Но мы же продаем стереографические камеры. Люди могут сами делать стереографии.

– Они не хотят и не будут. Стереографии – дело профессионала. Да и к тому же люди любят фотографии далеких стран и тому подобное – всего, что они хотели бы, да не могут увидеть сами.

– Но…

– Люди будут раскупать их, как книги или журналы. Тысячами штук! Что ты фотографировал сегодня?

– Я пробовал новые двухсотмиллиметровые линзы с переменной диафрагмой. Пытался найти правильное соотношение.

– Понятно. Но что именно ты фотографировал?

– Разное… Дома и всякие предметы.

– Смотри! Ты мог бы сделать стереографии Оксфорда и Кембриджа и продавать их в комплекте. «Колледжи Оксфорда», или «Лондонские мосты», или «Знаменитые замки». Честное слово, Фредерик, ты бы мог продавать их сотнями и тысячами!

Он почесал голову; волосы встали торчком, а лицо выразило одновременно пять или шесть различных чувств.

– Не знаю, – произнес наконец Гарланд. – Снять-то их мне нетрудно – не труднее, чем обычные фотографии. Но вряд ли бы я сумел их продать!

– Я сумею.

– Ну, если так, другое дело. Но, видишь ли, фотография развивается. Через несколько лет мы уже не будем использовать эти неуклюжие стеклянные пластинки. Вместо них будут бумажные негативы и легкие камеры. Мы будем работать невероятно быстро. Идут всевозможные эксперименты… Я и сам кое-что для этого делаю. И никому не будут нужны старомодные стереографии.

– Но я-то говорю о сегодняшнем дне. Сейчас люди их спрашивают, и они будут тебе платить за них. И как, интересно, ты будешь делать что-то невероятное в будущем, если у тебя нет денег сегодня, сейчас?

– Пожалуй, ты права. Ты уже что-нибудь придумала?

– Много чего. Для начала – переоборудовать витрину в лавке. Затем – реклама. И…

Она замолчала и посмотрела в окно. Поезд шел вдоль Темзы; осенний день стремительно клонился к закату; река была серой и казалась очень холодной. Эта же самая вода скоро будет течь мимо Гиблой Пристани, подумала Салли, мы движемся в одном направлении.

– О чем ты задумалась?

– Фредерик, ты мне поможешь купить опиум?

Глава десятая. Госпожа Чанг

На следующий день Фредерик повел Салли в Ист-Энд.

Год назад он помогал своему дяде в одном его проекте: фотографии сцен лондонской жизни с использованием экспериментальной магниевой вспышки. Опыт со вспышкой удался лишь наполовину, тем не менее Фредерик завел массу весьма полезных знакомств, включавших и хозяйку опиумного притона в Лаймхаусе, некую даму по имени госпожа Чанг.

– Большинство подобных мест совершенно отвратительны, – сказал он, когда они уселись в омнибус. – Лежанка, на ней грязное одеяло, трубка, и все. Но госпожа Чанг заботится о своих клиентах, поэтому у нее все чисто. Я думаю, причина в том, что сама она не курит.

– А содержат их всегда китайцы? И почему правительство их не запретит?

– Потому что правительство само выращивает опиум, продает его и имеет с этого хорошую прибыль.

– Не может быть!

– Ты знаешь историю?

– Не совсем.

– Тридцать лет назад мы вели войну за опиум. Китайцы не хотели, чтобы английские купцы провозили его контрабандой через их страну, и старались это запретить. Поэтому мы пошли войной и принудили их смириться. Теперь они выращивают его в Индии под правительственным контролем.

– Но это ужасно! И наше правительство продолжает это делать до сих пор? Не могу поверить.

– Можешь спросить госпожу Чанг. Пора выходить, дальше мы пойдем пешком.

Омнибус остановился у Вест-Индского дока. Слева от его ворот тянулась длинная линия складских помещений, над которыми взлетали мачты кораблей, и стрелы кранов, похожие на руки скелетов, простирали в небо свои длинные пальцы.

Они повернули направо и пошли к реке, миновав большое квадратное здание судовой конторы, куда, подумала Салли, должно быть, нередко захаживал ее отец, и углубились в хитросплетение дворов и узких переулков. Некоторые из них вообще не имели названия, но Фредерик знал дорогу наизусть и ни разу не остановился. Босоногие дети, немытые и рваные, играли среди мусорных куч и зловонных луж, растекшихся по булыжной мостовой. Женщины стояли в дверях и молча провожали враждебными взглядами Салли и Фредерика, когда те проходили мимо. Они выглядят такими старыми, думала Салли, даже дети превратились здесь в стариков. В какой-то момент они вклинились в группу людей, собравшихся перед входом в подворотню, – одни прислонились к стене, другие сидели на ступеньках. Их одежда была изодрана и грязна, а глаза полны ненависти и злобы. Когда молодые люди приблизились к ним, один поднялся со своего места, двое других отделились от стены и загородили им дорогу. Однако Фредерика невозможно было смутить. Он шел прямо вперед, и мужчинам пришлось посторониться, хотя они не отказали себе в удовольствии сделать это в самый последний момент.

– Они безработные, бедолаги, – сказал Фредерик, когда они с Салли свернули за угол. – Или стенку подпирай, или иди в работный дом – легко ли выбрать?

– Но должна же быть работа на кораблях, или в доках, или еще где-нибудь. Ведь всегда нужны рабочие руки, разве нет?

– Нет. Знаешь, Салли, в Лондоне такое творится, что по сравнению с этим опиум тебе покажется не вреднее чая.

Она поняла, что он говорит о нищете, и, оглянувшись вокруг, не могла не согласиться.

Вскоре они подошли к низенькой деревянной двери в закопченной стене. Над входом была красная вывеска с надписью черными иероглифами. Фредерик дернул за колокольчик, и спустя минуту дверь отворил старый китаец, одетый в свободный черный шелковый халат и тюбетейку, из-под которой торчала косица. Он поклонился и отошел в сторону, давая им войти.

Салли осмотрелась. Они были в прихожей, украшенной затейливыми обоями ручной работы. Все деревянное было покрыто ярким красным лаком, а с потолка спускался цветной фонарь. Пахло чем-то очень знакомым и сладким.

Слуга удалился, чтобы через мгновение вернуться с пожилой китаянкой в богато вышитом халате и таких же шароварах. Ее маленькие ножки были обуты в красные тапочки, а волосы туго заколоты сзади. Она кивнула и двинулась во внутреннюю комнату.

– Пожалуйста, не откажитесь посетить мое скромное заведение, – произнесла она безо всякого акцента низким и мелодичным голосом. – Вы, сэр, мистер Фредерик Гарланд, мастер художественной фотографии. Однако я не имела раньше удовольствия быть знакомой с вашей прекрасной спутницей.

Тем временем они вошли в комнату. Пока Фредерик объяснял, кто такая Салли и что им нужно, сама девушка изумленно осматривалась. Свет был приглушен, лишь два или три китайских фонарика пронизывали дымный сумрак. Все, что могло быть покрашено или покрыто лаком, было глубокого кроваво-красного цвета, на дверных косяках и потолочных балках извивались резные драконы, отделанные золотом. Со всех сторон веяло тяжелой, подавляющей роскошью, как будто комната воплотила в себе совокупную грезу всех тех несчастных, что приходили в нее искать забвения. Вдоль стен с небольшими промежутками стояли низкие диванчики, и на каждом лежал спящий мужчина. Но нет! Была и женщина, едва ли намного старше Салли; а вот и другая, уже немолодая, обе прилично одетые. Один из курильщиков зашевелился, и старый слуга поспешил к нему с длинной трубкой.

Поодаль негромко разговаривали Фредерик и госпожа Чанг. Салли уже некоторое время чувствовала головокружение и теперь оглядывалась в поисках места, куда можно было бы присесть. Дым из недавно раскуренной трубки, странный, заманчивый и сладкий, дурманил ее. Она глубоко вздохнула, потом еще и…

Внезапная темнота. Липкая, вязкая жара.

Салли снова была в своем кошмаре.

Она тихо лежала с широко раскрытыми глазами, стараясь разглядеть хоть что-то в этой непроглядной тьме. Чудовищный страх заставил ее сердце судорожно сжаться. Она пробовала пошевелиться и не могла: ее руки и ноги совершенно обессилели.

Она понимала, что это только сон. Но ей было очень страшно, и страх этот рос. Было даже хуже, чем раньше, ибо куда отчетливей и сильнее. Она знала, что в любую секунду совсем рядом с ней окутавшую ее тьму прорежет вопль мужчины, и заплакала от безнадежного ужаса, охватившего ее при этой мысли. И тогда он закричал.

Вопль прорубился сквозь завесы безмолвия и мрака, как гигантский топор. Оглушенная, она едва осталась жива. Но в голосе она различала слова! Что-то новое – и говорили они не по-английски, – но она все понимала.

«Где он?»

«Не со мной! Клянусь тебе! Умоляю! Он у друга…»

«Сюда идут! Поторопись!»

И затем – отвратительный звук острого предмета, вспарывающего мясо, а вслед за ним мгновенный провал в дыхании и – стон, выгоняющий из легких весь воздух в единый миг, бульканье, плеск, что-то торопливо закапало…

Свет.

Крохотная искра света.

О, но она же не спит, она же просто в опиумной курильне! Все это невозможно…

Но она не могла вырваться из своего кошмара. Он раскручивался все дальше и дальше, и надо пройти его насквозь. Она знала, что будет дальше: оплывшая свечка, голос мужчины:

«Смотрите! Смотрите на него! О боже…»

Это был голос майора Марчбэнкса!

На этом месте она обычно просыпалась – но теперь что-то изменилось. Свет приблизился, осветив склонившееся над ней лицо молодого мужчины: свирепо топорщились усы, горели глаза и струйка крови сбегала по щеке.

Страх переполнял ее и сводил с ума. «Я гибну, – думала она, – никто не в силах так бояться и не умереть, не обезуметь после этого…»

Сильная пощечина. Ее звук донесся секундой позже; все как будто разломалось и вновь погрузилось во мрак. Она почувствовала себя бесповоротно потерянной…

Салли проснулась. Она стояла на коленях, лицо ее было залито слезами. Фредерик был рядом, и она без раздумий бросилась к нему на грудь и зарыдала. Он крепко обнял ее, не говоря ни слова. Они находились в той же зале; когда же ей все это успело привидеться? Госпожа Чанг стояла неподалеку и внимательно наблюдала за ними.

Когда китаянка увидала, что Салли очнулась, она ступила вперед и поклонилась:

– Пожалуйста, присядьте на диван, мисс Локхарт. Ли Чинг принесет чего-нибудь освежающего.

Она хлопнула в ладоши. Фредерик помог девушке переместиться на обитый шелком диван, и старый слуга предложил ей маленькую фарфоровую чашечку, наполненную благоухающим напитком. Она глотнула, и голова начала проясняться.

– Что произошло? Сколько я…

– Ты надышалась дымом, – сказал Фредерик. – Ты вдохнула больше, чем сама думаешь. Но забыться вот так, в одно мгновение, – это очень необычно, не правда ли, госпожа Чанг?

– Это не первое ее общение с дымом, – заметила старая дама со своего места.

– Я в жизни не курила опиум! – воскликнула Салли.

– Мне не хотелось бы спорить с вами, мисс Локхарт. Вы дышали дымом и раньше. Я видела сто тысяч курильщиков, я знаю. Что вам приснилось?

– Картина, которая… Которую я часто вижу. Ночной кошмар. Как будто убивают человека… Двое других приходят и… Что это может быть, госпожа Чанг? Я теряю рассудок?

Та покачала головой.

– Сила дыма безмерна. Он прячет тайны прошлого так, что самый острый глаз в самый светлый день ничего не найдет, а затем он их открывает, как глубоко схороненное сокровище, когда все давным-давно позабылось. То, что вы видели, – память, мисс Локхарт, а не сон.

– Как вы можете быть уверены, что это не игра воображения? – спросил Фредерик. – Вы действительно хотите сказать, что Салли бывала под действием дыма раньше и этот ее кошмар – воспоминание о том времени? Может быть, это все-таки простой кошмар?

– Не думаю. Это не тот случай. Мне дано видеть то, что невидимо вам, мистер Гарланд, – так доктор видит, что за болезнь поразила его пациента. Существует тысяча и один ключ к разгадке этих вещей, но если вы не умеете их читать – вы ничего не поймете.

Она стояла неподвижно, словно древний оракул, и ее слова доносились из сумерек, исполненные мудрости и силы. Салли почувствовала, что сейчас снова заплачет.

Она встала.

– Спасибо за объяснение, госпожа Чанг, – сказала она. – Как вы думаете… мне опасен этот наркотик? Попробовав его раз, не захочу ли я попробовать еще?

– Вы пробовали его уже дважды, мисс Локхарт, – ответила китаянка. – Если над вами и нависла угроза, то не от опиума. Но дым отныне часть вашей природы. Он пробудил в вас что-то, пока неведомое вам самой; может быть, вы захотите опиума не ради него самого, а ради того, что он может вам показать.

Она поклонилась, и Фредерик поднялся. Салли, которая все еще чувствовала головокружение, приняла поданную им руку, и после обмена прощаниями они вышли.

Уже стемнело. Холодный воздух ее приободрил, она глубоко вдохнула, и неразбериха в ее голове немного улеглась. Вскоре они вышли на Коммершиал-роуд, и уличная суетня, свет газовых фонарей, блеск витрин превратили притон в далекое, зыбкое воспоминание. Но Салли все еще дрожала, и спина ее промокла от пота.

– Расскажи, что с тобой было, – прервал Фредерик молчание, длившееся от самых дверей дома госпожи Чанг. Он почувствовал, что она уже готова говорить. И в этот момент Салли поняла, что от него не нужно ничего скрывать. И рассказала все.

– Но, знаешь, Фредерик, хуже всего было то…

Она заколебалась, и он сказал:

– Все в порядке. Не бойся. Что было хуже всего?

– Мужчина, который говорил, – я слышала его голос во сне миллион раз. Но сегодня я его узнала. Это – майор Марчбэнкс. А мужчина, который склонился надо мной, Фредерик, – это был мой отец! Что же такое происходит? Что все это значит?

Глава одиннадцатая. Стереографическая труппа

Когда они вернулись из Лаймхауса, Салли немедленно забралась в кровать и заснула глубоким сном без сновидений.

Проснулась она на заре. Небо было ясное, все ужасы и страхи канули вместе с прошедшей ночью в небытие, на сердце у нее полегчало, а уверенности прибавилось.

Салли быстро оделась и развела на кухне огонь, после чего решила обследовать еще неизвестную ей часть дома. Роза предлагала сделать это еще прошлым утром: похоже, здесь много неиспользованного свободного места, подумала Салли. Возможно, найдется комната и для квартиранта.

Изнутри дом был куда просторней, чем казался с улицы. В нем было три этажа вместе с чердаком и подвалом, к тому же просторный двор на задней стороне. Две комнаты были битком набиты фотографической аппаратурой, и это еще помимо специальной темной комнаты и лаборатории. Комната за магазином на первом этаже была оборудована под студию для съемки художественных портретов. Одна из верхних комнат была так заставлена всевозможными безделушками и диковинами, что Салли засомневалась, уж не попала ли она в какой-то музей. Помимо этого, наверху было два пустовавших помещения и еще три, прилично меблированных, которые вполне сгодились бы под спальни.

Результаты этой экспедиции были представлены остальным домочадцам за завтраком, приготовленным ею самой. Это была овсянка – и очень хорошая, как ей показалось.

– Фредерик, ты занят сегодня утром? – спросила она.

– Безумно. Но это может подождать.

– А ты, Роза, репетируешь?

– Я свободна до часу. А что?

– А вы, Тремблер, – вы сможете уделить мне немного времени?

– Не знаю, мисс. Надо кое-какие фотографии напечатать.

– Это не займет много времени. Я всего лишь хочу предложить вам, как заработать денег.

– Ну, на это ты можешь потратить все наше время без остатка и даже не спрашивать позволения, – сказала Роза. – И как же мы это провернем?

– Я об этом думала еще в Оксфорде. И начала рассказывать Фредерику в поезде.

– А-а-а… – протянул тот. – Стереоскопы.

– Не сами стереоскопы, а стереографии. Люди всегда их просят. Сегодня утром я осмотрела дом, и мне в голову пришла одна мысль. Там есть комната, полная всяких странных вещей: копья, барабаны, идолы и я не знаю что…

– Комната дяди Вебстера, – сказала Роза. – Он собирал все это много лет.

– Итак, это одна часть моего проекта, – продолжила Салли. – Другая – это Роза. Нельзя ли, например, рассказать какую-нибудь историю в фотографиях? С людьми, то есть, конечно, актерами, в разных захватывающих положениях, как пьесу – с декорациями и всем прочим?

И замолчала. Молчали и все остальные.

– Думаешь, они будут продаваться? – засомневалась Роза.

– Да они разойдутся как горячие пирожки! – заявил Тремблер. – Дайте мне их хоть тыщу, и черт меня подери, если я не распродам их еще до обеда!

– Надо подумать о рекламе, – сказала Салли. – Дать объявления во все газеты, придумать шапки позаманчивей. Я бы взяла это на себя – дело несложное. Но откуда же взять сюжеты и темы?

– Тут и думать нечего, – ответила Роза. – У меня есть замечательная идея! Например, можно взять сцены из ходовых пьес и…

– И продавать их возле театра!

– Песни, – сказал Тремблер. – Фотографии, иллюстрирующие новые песни из мюзик-холла.

– С рекламой на задней стороне, – сказала Салли. – Так что мы сможем кое-что заработать сверх того на каждой проданной карточке.

– Ты умница, Салли! – воскликнула Роза. – А что касается дядюшкиной всякой всячины наверху…

– Я прикинула: там достаточно места, чтобы устроить настоящую студию, какая бывает у художников. С комнатой для декораций и тому подобного.

Они оглянулись на Фредерика, который до сих пор не проронил ни звука. Лицо его выражало полную покорность и безоговорочное смирение, он только и смог, что широко развести руками.

– Что я могу сказать? – воскликнул он. – Прощай, искусство!

– Ой, только не притворяйся несчастненьким, – поморщилась Роза. – Ты будешь заниматься своим искусством в свободное время.

Фредерик медленно повернулся к ней. Просто пантеры, подумала Салли. Такие живые, подвижные и сильные…

– Ты права! – неожиданно сказал он и хлопнул по столу.

– До сих пор не могу во все это поверить, – сказала Роза.

– Ну и дуреха! Конечно, она права, я сразу это понял. Так мы и сделаем. Но как же быть с долгами?

– Прежде всего, никто их сейчас не требует. Мы действительно много задолжали, но, я думаю, если кредиторы увидят, что мы хотим расплатиться и много работаем, этого будет пока достаточно. Затем, есть счета, по которым должны, наоборот, не мы, а нам. Сегодня же я отправлю напоминания. Потом. Роза говорила что-то насчет постояльцев. У нас есть еще свободные комнаты помимо той, что заняла я. Это даст постоянный доход, пусть хотя бы несколько шиллингов в неделю. И наконец, у нас есть еще запасы товара. Фредерик, я бы попросила тебя просмотреть все это вместе со мной и по мере возможности избавиться от ненужного. Устроим распродажу – это сразу даст нам денег на оплату долгов. Тремблер, мы можем это устроить во дворе? Нужно какое-то открытое место. А Роза…

На этом месте Салли вдруг поняла, что все смотрят на нее в некотором изумлении. Тут Фредерик наконец улыбнулся, и она, смешавшись, потупилась.

– Простите! Я вовсе не хотела вами командовать… Я думала… Я не знаю, что я думала. Простите меня.

– Чепуха! Это именно то, что нам надо! – закричал Фредерик. – Нам был совершенно необходим такой администратор!

– Я пошел делать дело, – поднялся из-за стола Тремблер.

– А я помою посуду, – заявил Фредерик. – Но в первый и последний раз.

И он тоже вышел.

– Знаешь, в тебе живут два разных человека, – сказала Роза.

– Да?

– Когда ты берешь на себя какое-то дело, ты очень сильная…

– Я?

– А когда ничего такого нет, ты такая тихоня, что тебя почти и не видно.

– Какой ужас. Я стала похожа на надсмотрщика? Я совсем не хотела.

– Да нет! Я так не говорила. Просто ты всегда знаешь, что надо делать, когда мы с Фредом ничего не можем придумать… Это же здорово.

– Роза, я же так мало знаю! Я даже не умею толком разговаривать с людьми. А то, что я знаю… Не могу придумать подходящего слова… Просто то, что я знаю, совсем не то, чему обычно учат девочек. Мне это нравится, не могу тебе сказать как… Но я чувствую себя виноватой. Как если бы я должна была быть обыкновенной, разбираться в шитье и всем прочем.

Роза расхохоталась. В этот миг она была великолепна; солнце разбивалось о ее волосы, словно прибой о прибрежные скалы.

– Обыкновенной! – хохотала она. – А кто я, по-твоему? Актриса! Актерка! Немногим лучше проститутки. Родители прогнали меня взашей, потому что я всегда делала то, что хотела. И я никогда не была так счастлива. Как и ты.

– Прогнали? А как же Фредерик и ваш дядя?

– Фред ужасно ссорился с ними. Они хотели отправить его в Оксфорд или вроде того. Наш отец – епископ. С ним совершенно невозможно жить. Дядя Вебстер – просто старый греховодник, они и от него отреклись. А ему хоть бы хны, его это не заботит. Фред работал с ним три года. Он гений. Они оба гении. Салли, ты когда-нибудь поступала дурно?

Салли растерянно моргнула.

– Кажется, нет.

– Вот и нечего виниться. Хорошо?

– Хорошо… Хорошо. Не буду!

– Если что-то тебе удается – делай это.

– Еще бы!

Роза вскочила.

– А теперь пойдем разбираться с барахлом. Сто лет туда не заглядывала…

Они работали все утро напролет; Тремблер, загоревшийся необыкновенным энтузиазмом, даже ухитрился продать стереоскоп костюмеру, который зашел всего лишь договориться о своем портрете. Наконец ровно в полдень прибыл преподобный Бедвелл.

Салли была за прилавком и писала напоминания должникам. Она подняла голову, чтобы рассмотреть возникшую в дверях коренастую фигуру, но не сразу узнала его, потому что второй викарий церкви Святого Иоанна был одет в старое твидовое пальто, вельветовые штаны и без малейшего намека на белый священнический воротничок. Впрочем, он вообще обходился без воротника, как и без рубашки, к тому же был небрит, так что превращение из кроткого священнослужителя в угрюмого бандита было таким убедительным, что Салли едва не пригласила его сыграть в их стереоскопической пьесе.

– Прошу прощения, – сказал он. – Не самый подходящий наряд для визита. Мое платье священника – в камере хранения на Паддингтонском вокзале. Надеюсь, на обратном пути мне попадется пустое купе: едва ли будет уместно возвращаться домой в таком виде…

Вышла Роза и, едва познакомившись с мистером Бедвеллом, пригласила его на ланч. Стоило ему посмотреть на нее, как он сразу же согласился. Вскоре они уже сидели за столом, и, пока остальные ели сыр, хлеб и суп, сваренный Розой, преподобный Бедвелл рассказывал, что он намеревался предпринять.

– Я возьму кэб до Гиблой Пристани и вытащу его оттуда за шиворот. Он-то не будет сопротивляться, а вот миссис Холланд может… Как бы то ни было, я привезу его сюда, если позволите, чтобы мисс Локхарт могла узнать от него все что нужно, и затем мы вернемся в Оксфорд.

– Я поеду с вами, – сказала Салли.

– Нет, не поедете, – ответил он. – Я считаю, что брат в серьезной опасности, и вы тоже подвергнетесь ей, если окажетесь неподалеку от этой женщины.

– Я поеду, – сказал Фредерик.

– Отлично. Вы умеете боксировать?

– Нет, но я неплохо фехтую еще со школы. А вы думаете, там будет драка?

– Именно поэтому я так и оделся. Неловко както махать кулаками, если вы священнослужитель. Честно говоря, я не знаю, чего следует ожидать.

– В шкафу есть сабля, – сказала Роза. – Хотите ее взять? Пожалуй, стоит загримировать тебя под пирата, Фред. Повязка на одном глазу, густые черные бакенбарды… заодно можно сделать стереографию с вас обоих!

– Я пойду как есть, – охладил ее Фредерик. – Захочу носить бакенбарды – сам их и отращу.

– А вы действительно совершенно одинаковые? – спросила Роза. – Я встречала близнецов, но они все-таки заметно отличались друг от друга.

– Мы абсолютно одинаковы, мисс Гарланд. Во всем, кроме опиума. И кто знает – если бы меня так же искушали, и я мог бы пасть. Однако сколько времени? Пора идти. Благодарствуйте за ланч. Мы вернемся… скоро!

Они вышли. Роза задумчиво присела.

– Абсолютно одинаковы, – произнесла она. – Какие возможности… Черт возьми! Что там со временем? Я опаздываю! Мистер Тул будет в бешенстве…

Мистер Тул был актер и руководитель труппы, в которой она репетировала; по всей видимости, большой педант в соблюдении всевозможных правил. Роза накинула плащ и мгновенно исчезла.

Тремблер снова вышел во двор, и Салли осталась одна. Дом неожиданно затих и опустел. Мистер Бедвелл оставил на столе газету, и Салли ее раскрыла, с мыслью просмотреть отдел рекламы. Она увидела, что одна фирма под названием «Лондонская стереографическая компания» предлагает на продажу недавние портреты мистера Стэнли, знаменитого путешественника, и самый наипоследний портрет доктора Ливингстона; было еще некоторое количество предметов на продажу, но ни один из рекламодателей не додумался до драматических сцен и историй в фотографиях. Это будет их территория.

Тут ее глаза наткнулись на маленькое объявление.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ. Во вторник, 29 октября, пропала молодая девушка шестнадцати лет, худенькая, светловолосая и кареглазая. Одета или в черное муслиновое платье и черный плащ, или в темно-зеленое полотняное платье и башмаки с медными пряжками. Взяла с собой маленькую кожаную сумочку с инициалами В. Л. Любая информация будет с благодарностью принята мистером Темплом, Темпл и Кинг, Линкольнз-инн.

Салли похолодела, ей показалось, будто весь Лондон в этот миг смотрит только на нее. Надо где-то достать другую одежду! И не выходить из дома. Хотя, конечно, она не сможет вечно не казать носа на улицу, да и Лондон слишком велик…

Беда была в том, что она не знала, насколько можно доверять мистеру Темплу. Он казался хорошим человеком, и совершенно ясно, что отец верил ему, разве что дело об исчезновении десяти тысяч фунтов стерлингов (куда же они все-таки запропастились?) выглядело подозрительно; но она не могла быть абсолютно в нем уверена. Теперь ему, разумеется, известно, что она покинула миссис Риз, и в своем беспокойстве за ее судьбу он пойдет так далеко, что поместит ее под судебную опеку и сделает недееспособным лицом, – и что же тогда делать?

Хорошо, когда-нибудь она пойдет к мистеру Темплу и все ему объяснит; но до тех пор она будет жить здесь и избегать лишнего внимания к своей персоне.

Но сколько она сможет пробыть у Гарландов без гроша за душой?

Столько, сколько понадобится, если она отработает свой кров и стол.

Салли помыла посуду и принялась сочинять рекламные объявления во все большие газеты. Это ее немного подбодрило, а когда пришел клиент заказать свой предсвадебный портрет с невестой, Салли, вдохновленная примером Тремблера, продала ему заодно и стереоскоп. Скоро у них будет лучший выбор стереографии в Лондоне, клятвенно заверила его девушка. И жених ушел, завороженный.

Но в конце концов она поймала себя на том, что возвращается к своему кошмару: к той удушливой жаре, к темноте, к знакомому ужасу… И к новым подробностям: голосам.

«Где он?»

«Не со мной! Клянусь тебе! Умоляю! Он у друга…»

«Они идут! Поторопись!»

Слова, которые она понимала, хотя говорили не по-английски: невероятное ощущение, как будто видишь сквозь стену. Ну конечно! Это же был хиндустани! Они с отцом использовали его как свой секретный язык, когда она была совсем маленькая. «Где он?..» О чем это они? Может быть, о рубине? И что за друг? Невозможно понять. И лицо отца, такое молодое, такое яростное; и голос, который, оказывается, принадлежал майору Марчбэнксу…

Внезапно ее пробрал такой холод, который было не разогнать и самому жаркому огню в кухонной печи. Что-то случилось в те несколько минут, шестнадцать лет назад, – то, что продолжало преследовать ее, что привело к погоням, опасностям и смерти. И быть может, еще не последней. Но если она хочет узнать больше, она должна снова увидеть свой кошмар…

Салли содрогнулась и стала ждать возвращения остальных.

В тот же самый день Джим Тейлор самовольно устроил себе выходной. Это была испытанная уловка: он вышел из здания с фальшивой посылкой, будто бы направлялся на почту, предусмотрительно оставив на месте две или три противоречащие друг другу записки о том, кто его послал и куда. Это был очень хороший трюк, потому он ревностно берег его от разоблачения и не использовал слишком часто.

Поезд от станции Лондон-Бридж вез его вдоль того же безотрадного побережья, тем путем, которым ехала Салли некоторое время назад. Он хотел осмотреться; ко всему прочему, у него была одна идея. Идея, достойная Негодяйки Пенни, но очень хорошая. Она требовала выдержки и настойчивости, но он знал, что в итоге окажется прав. Как только Джим сел в обратный поезд – с куда большими предосторожностями, чем Салли, – он задался вопросом, к чему это может привести, но все же никаким сомнениям не дано было его поколебать. В конце концов, во всей этой истории что-то было как будто прямо списано из «Волнующих повестей для британских парней» или «Приключений Джека Харкавея» – Негодяйка Пенни опять оказывалась наилучшим советчиком в жизни, а ее опыт совершенно недвусмысленно доказывал: все, что приходит с Востока, таит в себе угрозу.

Особенно для Салли, к которой Джим за последние несколько дней воспылал неистовой преданностью.

Покамест буду держать это про себя, думал он. Так оно будет безопасней. Рассказать всегда успеется.

Между тем миссис Холланд раздобыла некоторые весьма ее интересовавшие сведения.

Одно из доверенных лиц, которых она то и дело нанимала, некий громила по имени Джонатан Берри, пришел к ней примерно в то же самое время, что и преподобный мистер Бедвелл к дому на Бёртон-стрит.

Мистер Берри был двухметрового роста и лишь немногим меньше в ширину; он до отказа наполнил собой узкую прихожую гостиницы и до смерти перепугал Аделаиду. Великан сгреб ее одной ручищей и поднял к своему грязному заросшему уху.

– М-м-миссис Холланд сейчас у джентльмена, сэр, – едва прошептала она, всхлипывая.

– Поди приведи ее. Нет здесь никакого джентльмена, ты все лжешь, маленькая уховертка, – прогрохотал мистер Берри.

И уронил ее на пол. Она тут же вскочила, заметалась и наконец вылетела вон, подгоняемая гулом и раскатами, которые только своей ритмичностью отдаленно напоминали хохот.

Миссис Холланд пришлось не очень-то по душе, что ее отвлекают. Бедвелл в бреду рассказывал о человеке по имени Ай Линь, чье имя никогда не появлялось у него иначе чем в сопровождении дрожи и ужаса в голосе; речь шла о джонке и о каком-то ноже, о море, полном светящихся тварей, и тому подобных вещах. Хозяйка выругалась, велев Аделаиде остаться и слушать в оба уха. Девочка подождала, пока старуха выйдет из комнаты, легла рядом с изможденным, лихорадочно бормочущим моряком и горько заплакала, вцепившись в его вялую руку.

– Мистер Берри, вот так сюрприз, – сказала миссис Холланд гостю, предварительно вставив на место зубы. – Давненько мы не видались.

Она намекала на Дартмурскую тюрьму.

– Я был в отлучке с августа, мэм, – неопределенно отозвался мистер Берри; проявляя неожиданную учтивость, он даже снял засаленную шляпу и нервно мял ее в руках, сидя в крохотном креслице, предоставленном ему миссис Холланд. – Слыхал, вы интересуетесь, кто пришил Генри Хопкинса, – продолжал он.

– Может быть, мистер Берри.

– Ну, так я слышал, как Соломон Либер…

– Ростовщик с Вормвуд-стрит?

– Тот самый. Ну, так я слышал, как он вчера принимал в заклад бриллиантовую булавку – в точности такую, какую носил Хопкинс.

Миссис Холланд уже стояла.

– Вы не заняты сейчас, мистер Берри? Не желаете ли прогуляться?

– С превеликим удовольствием, миссис Холланд.

– Аделаида! – крикнула старуха. – Я ухожу. Никого не впускать.

– Бриллиантовая булавка, леди? – переспросил старый ростовщик. – У меня есть одна, очень красивая… Подарок для вашего приятеля? – Он покосился на мистера Берри.

В ответ приятель схватил его за шелковое кашне, обмотанное вокруг морщинистой шеи, и выволок из-за прилавка, с размаху сшибив поднос с часами и кольцами.

– Мы не собираемся ничего покупать, мы хотим посмотреть ту, что вы принимали в заклад вчера, – прорычал он.

– О, конечно, сэр! Разумеется, сэр! Я и не думаю ее скрывать! – прохрипел старик, хватаясь за куртку мистера Берри; в этот момент ноги его зацепились за прилавок, и ростовщик свалился на пол. – О, прошу вас, пожалуйста, не бейте меня, пожалуйста, сэр, не надо! Моя жена…

Он весь трясся и заикался и все пытался подняться на ноги, цепляясь за штаны мистера Берри, но тот снова швырнул его на пол.

– Тащи сюда свою старуху, и я ей ноги повыдергаю! – рявкнул Берри. – Слышал, что я сказал? А ну быстро давай булавку!

Дрожащими руками ростовщик открыл шкафчик и вытащил злосчастную булавку.

– Та самая, мэм? – спросил Берри.

Миссис Холланд поднесла ее к глазам.

– Та самая. Теперь, мистер Либер, говорите, кто заложил ее вам? Не вспомните сами – положитесь на мистера Берри, он вам поможет.

Мистер Берри сделал шаг в его сторону, и Либер отчаянно закивал головой.

– Конечно, я помню. Его звать Эрни Блэкет. Молодой парень. Кроукс-Корт, Севен-Даелз.

– Спасибо, мистер Либер, – медленно проговорила миссис Холланд. – Я вижу, вы разумный человек. Однако следует быть осторожней с людьми, которым вы ссужаете деньги. Вы не будете возражать, если я возьму булавку, не правда ли?

– Это не… она у меня только один день… я пока не могу ее продать… таков закон, мэм. – Голос его сорвался до шепота.

– Ну, так я и не покупаю ее, – возразила миссис Холланд. – Значит, договорились. До свидания, мистер Либер.

Она вышла. Мистер Берри, рассеянно шагая по рассыпавшимся зонтикам и случайно свалив еще несколько ящичков на пол, последовал за ней. Напоследок он успел еще раз сбить мистера Либера на пол ловкой подножкой.

– Итак, Севен-Даелз, – сказала она. – Наймите кэб, мистер Берри. Мои ноги уже не те, что прежде.

– Да и у него тоже, – захохотал тот, в восторге от собственного остроумия.

Дом Кроукс-Корт, возле Севен-Даелз, был самым перенаселенным и злачным муравейником во всем Лондоне, но здешние бандиты отличались от коллег из Уоппинга. Близость реки придавала всем злодеяниям, процветающим в районе Гиблой Пристани, яростный и вольный морской дух, тогда как Севен-Даелз был банальной столичной клоакой. К тому же миссис Холланд была здесь на чужой территории.

Тем не менее внушительная фигура мистера Берри сделала свое дело. Благодаря его необыкновенному очарованию они довольно быстро нашли то, что искали, в одном грязном коридоре, где жил ирландец с женой и восемью детьми, слепой музыкант, две цветочницы, кукольник и торговец балладами и признаниями убийц перед казнью. Нужную комнату показала жена ирландца.

Мистер Берри, верный своей манере, первым делом вышиб дверь. Внутри они обнаружили крепкого молодого человека, спящего в грязной кровати. Он зашевелился от грохота, но так и не проснулся.

Мистер Берри громко втянул воздух ноздрями.

– Надрался, – объявил он. – Ну и вонища… Фу-у-у…

– Разбудить! – приказала миссис Холланд.

Мистер Берри занес ногу, опустил ее на краешек кровати, слегка надавил, и спящий юноша, одеяло и гнилая подушка тут же оказались на полу, придавленные перевернувшимся тюфяком.

– Фево эфо? – спросил молодой человек, вывертывая голову из-под подушки.

В ответ на этот не самый своевременный вопрос старый бандит сгреб его в кучу и швырнул об комод – второй и последний предмет обстановки в комнате молодого человека. Комод немедленно развалился на части, и юноша, стеная, распростерся среди обломков.

– А ну вставай! – подстегнул его мистер Берри. – Не видишь, что ли, женщина стоит. И кто тебя только воспитывал!

Тот, кряхтя и держась за стенку, с трудом утвердился на ногах. Испуг, замешенный на жестоком похмелье, придал его лицу характерный зеленый оттенок. Он мутно оглядел своих гостей.

– Вы кто? – ухитрился внятно выговорить он.

Миссис Холланд хмыкнула.

– Теперь, – сказала она, – говори, что ты знаешь о Генри Хопкинсе?

– Ниччо, – мотнул он головой. В ответ на это мистер Берри увесисто ткнул его в грудь. – Пшел вон! Убирайтесь отсюда!

Миссис Холланд вынула бриллиантовую булавку.

– А что ты скажешь на это?

Юноша бросил на нее опасливый взгляд.

– В жизни не видел, – ответил он, невольно вздрогнув.

Но мистер Берри всего лишь погрозил ему пальцем.

– Тебе надо хорошенько подумать, – наставительно сказал он. – Ты нас разочаровываешь.

И снова ударил его. Несчастный, хныкая, повалился на пол.

– Хорошо, хорошо! Я нашел ее. Отнес Солу Либеру, он дал мне пятерку. Вот и все, чесслово! – завыл он.

– Откуда она у тебя?

– Я же сказал: нашел!

Миссис Холланд вздохнула. Неодобрительно покачав головой при таком злостном проявлении человеческого упрямства, мистер Берри снова дал ему тумака. Завопив от боли, Эрни Блэкет бросился в угол комнаты, на мгновение зарылся в обломки комода и вынырнул оттуда с пистолетом.

Гости застыли на месте.

– Только сделайте шаг вперед – и я с-с-стреляю, черт меня побери.

– Ну, давай, – сказал мистер Берри.

– И выстрелю! И выстрелю!

Мистер Берри протянул руку и вынул пистолет из вспотевших пальцев. Блэкет сжался.

– Стукнуть его, что ли, мэм? – задумчиво произнес Берри.

– Не надо! Не надо! Я расскажу все, что знаю!

– И все-таки ударь его, – велела миссис Холланд, беря пистолет. Когда процедура была закончена, она продолжила: – Что еще ты взял у Генри Хопкинса?

– Булавку. Пушку. Пару гиней. Часы с цепочкой и серебряную фляжку.

– Что еще?

– Больше ничего, мэм, клянусь.

Юноша нервно сглотнул.

– Ага, – прошептала миссис Холланд. – Продолжайте, мистер Берри, он в вашем распоряжении, только оставьте ему голос.

– Не надо! Нет! – заорал Эрни Блэкет, увидев занесенный над ним кулак. – Вот, нате, берите, берите!

Он полез в карман и, тут же отскочив в сторону, протянул два или три листка бумаги. Миссис Холланд схватила их и пристрастно изучила со всех сторон.

Потом подняла глаза.

– И это все? Больше ничего?

– Все, все, клянусь!

– Ты уже не раз клялся, – сурово сказала она. – Вот в чем дело. Ладно, хватит с него, мистер Берри. Мы заберем пистолет, дабы он напоминал о нашем добром друге Генри Хопкинсе. Невинно убиенном.

Она заковыляла к двери и подождала, пока мистер Берри договорит с их гостеприимным хозяином.

– Не нравится мне видеть молодого человека твоих лет пьяным в стельку, – веско начал он. – Это смерть для молодого человека, пьянство твое. Я сразу понял, что ты пьян, как только вошел. Первый стаканчик – первый шаг к сумасшествию, галлюцинациям, размягчению мозгов и моральному разложению. Тысячу жизней сломала выпивка. Держись от нее подальше, вот мой совет. Иди и покайся, как сделал я. И ты станешь лучше. Вот… – Он пошарил в кармане. – Здесь у меня полезная книжица, она тебе поможет. Она называется «Плач пьяницы, узревшего Благословенный Свет».

Он запихнул драгоценные страницы в бессильную руку Эрни Блэкета и вышел вслед за миссис Холланд.

– То самое, мэм?

– То самое, мистер Берри. Она умнее, чем я думала, маленькая дрянь.

– Вот как?

– Впрочем, неважно… Возвращаемся в Уоппинг, мистер Берри.

Эрни Блэкету крупно повезло, что он во всем признался и отдал бумаги. Следующим шагом миссис Холланд был бы приказ Берри обыскать его, и, найдя бумаги, она немедленно отправила бы Эрни вслед за Генри Хопкинсом в тот грязный уголок замогилья, что отведен для мелкой лондонской шантрапы, где они могли бы продолжить свое мимолетное знакомство. А так он отделался парой сломанных ребер, подбитым глазом и трактатом о трезвости – наказанием сравнительно более легким.

Глава двенадцатая. Подмена

Как раз тогда, когда миссис Холланд и мистер Берри садились в омнибус, идущий в Уоппинг, на Гиблой Пристани остановился кэб. Фредерик попросил извозчика подождать их, и мистер Бедвелл постучал в дверь гостиницы миссис Холланд.

Гарланд огляделся по сторонам. Невысокие дома вереницей выстроились вдоль Уоппинг-Хай-стрит; они стояли так близко от реки, что, казалось, могли опрокинуться в нее от малейшего толчка. Самым грязным и самым дряхлым был дом миссис Холланд.

– Не открывают? – спросил Фредерик, когда Бедвелл постучал еще раз.

– Притаились, – ответил священник, дергая за кольцо. – Задвинуто на засов. Это уже опасно. Что будем делать?

– Залезем внутрь. Мы же знаем, что он здесь.

Тем временем Фредерик оглядел боковую стену дома. Между этим зданием и соседним пролегал узкий проход, немногим более полуметра, сбегавший к реке, где теснились лодки, шлюпки и боты. Одно из окон на втором этаже выходило как раз в эту щель.

– Справитесь? – заметив его взгляд, спросил Бедвелл.

– Продолжайте стучать. Грохочите посильнее, чтобы никто не видел и не слышал, что я задумал.

Фредерик излазил все горы в Шотландии и Швейцарии – для него было минутным делом подскочить и вскарабкаться по этой расселине, упираясь спиной в одну стену, а ногами в другую. Открыть окно оказалось потруднее, а забраться внутрь – не так-то просто, но в итоге он оказался на узкой лестничной площадке и напряженно прислушался.

Священник все еще молотил в дверь, но, кроме этого, в доме не было слышно ни звука. Фредерик сбежал по лестнице и снял засов.

– Отлично сработано! – воскликнул Бедвелл и быстро зашел внутрь.

– Ничего не слышно. Надо проверить все комнаты. Похоже, что миссис Холланд нет дома.

Они быстро обследовали подвал, затем комнаты первого этажа, но так ничего и не нашли. И уже собирались подниматься на второй, когда в дверь постучали.

Они переглянулись.

– Подождите здесь, – прошептал священник, приложив палец к губам, и бесшумно сбежал вниз.

Фредерик застыл в углу площадки.

– Сколько вы собираетесь держать меня тут? – буянил извозчик. – Пожалуйте задаток, ежели хотите, чтобы я дожидался. Не самое лучшее место Лондона вы выбрали.

– Вот, – ответил Бедвелл. – Берите это и ждите нас у тротуара на другой стороне разводного моста. Если мы не придем через полчаса, можете уезжать.

Он закрыл дверь и кинулся обратно к Фредерику. Тот предостерегающе поднял руку.

– Слышите? – прошептал он. – Это там.

Они двинулись, ступая как можно тише по голому дощатому настилу. За одной из дверей мужской голос что-то невнятно бормотал. Подойдя ближе, они различили еще один голос, несомненно принадлежащий маленькой девочке, тихонько и мягко успокаивающей больного:

– Ш-ш-ш…

На секунду они остановились перед дверью.

Бедвелл взглянул на Фредерика и кивнул. Они вошли.

Застарелая вонь мгновенно заложила носы. Девочка – даже не девочка, а просто пара огромных глаз – в ужасе уставилась на Фредерика и Бедвелла. На кровати лежал второй «священник».

Бедвелл бросился к нему и встряхнул за плечи. Девочка безмолвно отступила, а Фредерик стоял и поражался невероятному сходству двух мужчин. Это было не просто сходство – это было полное тождество.

Николас пытался поднять брата, но тот, не узнавая, только мотал головой, вырывался, отталкивал…

– Мэтью! Мэтью! – воскликнул священник. – Это же я, Ник! Давай, старик. Ну же, перестань, открой глаза и посмотри! Посмотри, это я!

Но Мэтью был не здесь. Николас оставил его и горько поглядел перед собой.

– Безнадежно, – прошептал он. – Придется нести его на руках.

– Ты Аделаида? – спросил меж тем Фредерик девочку.

Она кивнула.

– Где миссис Холланд?

– Не знаю, – прошептала Аделаида.

– Она здесь?

Девочка покачала головой.

– Ну что ж, уже неплохо. Теперь слушай, Аделаида: мы хотим увезти мистера Бедвелла…

Вдруг она вся прижалась к Мэтью и обвила руками его шею.

– Нет! – заплакала Аделаида. – Она убьет меня!

От звука ее голоса Мэтью очнулся. Он сел на кровати и обнял ее – и только тут увидел брата.

– Все в порядке, парень, – сказал ему Николас. – Я пришел забрать тебя домой…

Глаза Мэтью, блуждая, остановились на Фредерике. Аделаида еще сильнее прижалась к нему и прошептала:

– Пожалуйста, не уходите – она убьет меня, если не найдет вас на месте, убьет…

– Аделаида, мы должны забрать мистера Бедвелла, – сказал Фредерик как можно мягче. – Ему плохо. Он болен. Ему нельзя здесь больше оставаться. Миссис Холланд держит его незаконно…

– Она сказала, чтобы я никого не пускала! Она убьет меня!

Девочка совершенно обезумела от страха, и Мэтью тихонько гладил ее руку, пытаясь понять, что происходит.

Тут священник поднял руку и призвал всех к молчанию.

Теперь они явственно различили шаги внизу, и скрипучий старческий голос крикнул:

– Аделаида!

Девочка всхлипнула и сжалась. Фредерик тихонько взял ее за руку:

– Здесь есть черная лестница?

Она кивнула. Фредерик повернулся к Николасу – тот был уже на ногах.

– Ну да, – сказал он. – Я притворюсь своим братом. Я займу старуху, а вы тем временем выведете его. Все будет в порядке, моя дорогая, – обернулся он к Аделаиде. – Она в жизни не найдет между нами разницу.

– Но у нее… – начала Аделаида, собираясь сказать что-то о мистере Берри, но старуха снова крикнула, и девочка съежилась еще сильнее.

Священник быстро вышел из комнаты. Они услышали, как он пробежал по площадке и начал спускаться вниз по лестнице, тогда Фредерик подхватил Мэтью. Моряк едва стоял на трясущихся ногах.

– Держитесь, – сказал Фредерик. – Сейчас мы вас вытащим. Но вам придется двигаться быстро и тихо.

Мэтью кивнул.

– Давай, Аделаида, – прошептал он. – Давай, моя девочка. Покажи нам, где эта лестница.

– Я боюсь.

– Надо, – прошептал Бедвелл. – Не то всем нам конец. Надо идти, Аделаида.

Она поднялась и выбежала в дверь. Бедвелл двинулся за ней, прихватив свой мешок, Фредерик шел сзади, внимательно прислушиваясь ко всем звукам. Он слышал голос священника и карканье миссис Холланд в ответ. И почему, интересно, они все так ее боятся?

Аделаида вывела их к лестнице еще более узкой и грязной, чем первая. Немного спустившись, они остановились. Голос Николаса Бедвелла, невнятный и приглушенный, доносился откуда-то из передней, и Фредерик прошептал:

– Веди нас к черной двери.

Трясясь, Аделаида открыла дверь на кухню. Они вошли.

И лицом к лицу столкнулись с мистером Берри.

Он ставил чайник на огонь. Он удивленно смотрел на них, брови его начали медленно сближаться и в конце концов слились в одну толстую черную гусеницу.

Реакция Фредерика была мгновенной.

– Здорово, друг, – сказал он, кивая. – Как бы нам выйти на задний двор, а?

– Туда, – прогудел великан, мотнув головой.

Фредерик подтолкнул Бедвелла, взял Аделаиду за руку и уверенно двинулся вперед. Мистер Берри безмолвно следил, как они выходили из кухни, затем уселся и задумчиво закурил трубку.

Они оказались в маленьком темном дворике. Аделаида вцепилась в руку Фредерика, отчаянно задрожала и побелела как простыня.

– Что такое? – встревоженно спросил он.

Она не могла даже говорить. Она была до смерти испугана. Фредерик огляделся: впереди была кирпичная стена выше человеческого роста, а за ней виднелся какой-то переулок.

– Бедвелл, – сказал он, – лезь первым и бери девочку. Аделаида, ты уходишь с нами. Ты здесь не останешься…

Бедвелл вскарабкался наверх, и тогда Фредерик заметил, что весь ужас Аделаиды сосредоточен на куске голой земли под стеной. Он поднял ее, Бедвелл подхватил, и юноша взлетел следом.

Он посмотрел на Мэтью: его качало из стороны в сторону, и выглядел он неважно; он посмотрел назад: Фредерик боялся за священника и того, что случится, когда миссис Холланд узнает правду. Но сейчас рядом с ним были больной человек, напуганный ребенок, которым требовалась его помощь, и каждую секунду возраставшая вероятность погони.

– Скорее, – сказал он. – Нас ждет кэб на другой стороне моста. Надо выбираться отсюда…

И он торопливо увлек их к выходу из переулка.

Салли, поглощенная составлением рекламных объявлений для газет, удивленно подняла голову, когда, шатаясь, Фредерик ввалился в магазин, таща на себе Бедвелла, и поначалу даже не заметила девочку, вошедшую следом.

– Мистер Бедвелл! – воскликнула она. – Что случилось? Или это…

– Это его брат, Салли. Мне надо немедленно вернуться назад. Вторая половина этой несчастной семьи блефует там напропалую… а там есть еще огромный жуткий громила… а я взял кэб и привез их как можно скорее сюда. А! Ты же еще не знаешь: это Аделаида, она будет жить с нами.

Он положил моряка на пол и выбежал из дома. И кэб умчал его в мгновение ока.

Прошло много времени, прежде чем Фредерик вернулся. С ним был и преподобный Николас, с огромным синяком под глазом.

– Вот это был бой! – закричал Гарланд. – Салли, ты должна была это видеть! Разъяренный Аякс и в подметки ему не годился. Опоздай я хоть на минуту…

– Он приехал как раз вовремя, – заметил священник. – Что с Мэтью?

– Спит. Но…

– А с Аделаидой все в порядке? – спросил Фредерик. – Я не мог ее там бросить. Она запугана до смерти.

– Она на кухне. Боже мой, ваш глаз, мистер Бедвелл! Скорее садитесь и дайте посмотреть… Вот это удар! Что там произошло?

Они пошли на кухню, где Аделаида с Тремблером заваривали чай. Тремблер налил всем по чашке, а священник меж тем рассказывал:

– Я заговаривал ей зубы, чтобы остальные спокойно ушли. Затем я позволил ей уложить меня обратно в кровать, стараясь притвориться, что брежу. Она вышла, чтобы найти Аделаиду, и я попытался было сбежать, но тут она прислала огромного парня, который и задержал меня.

– Сущее чудовище, – вставил Фредерик. – Но вы держались отлично. Я услышал шум еще на улице и пробился внутрь. Вот это была драка!

– Здоровенный малый, что и говорить. Но ни скорости, ни хитрости. На улице или на ринге уж я бы заставил его попотеть, но в комнате было мало свободного места, прижми он меня в углу – и все, живым бы я не выбрался.

– А что миссис Холланд? – спросила Салли.

Фредерик и Бедвелл переглянулись.

– Вообще-то у нее был пистолет, – сказал Гарланд.

– Он ударил парня по голове отломившимся куском перил, и тот грохнулся наземь, как подбитый бык, – кивнул священник на юношу. – И тут миссис Холланд вытащила свой пистолет. И пристрелила бы меня, не выбей этот молодой человек его ногой.

– Маленький, с перламутровой рукояткой, – добавил Фредерик. – Она всегда носит с собой пистолет? – спросил он Аделаиду.

– Не знаю, – прошептала девочка.

– Так или иначе, она сказала… – Он остановился и посмотрел на Салли. – Она сказала, что непременно найдет тебя, кто б ты ни была, и убьет. Так и велела передать. Знает ли она, где ты, или только догадывается, бог весть. Но про меня она ничего не знает. И где мы живем, ей неизвестно. Я уверен. Здесь ты в полной безопасности, и Аделаида тоже. Она никогда не найдет вас.

– Найдет, – прошептала Аделаида.

– И как она это сделает? – спросил Тремблер. – Ты здесь все равно как у Христа за пазухой. Я тебе больше скажу: я тоже скрываюсь, как мисс Салли и ты, и никто меня до сих пор не нашел. Так что живи с нами, и все будет в порядке.

– Вы мисс Локхарт? – спросила Аделаида Салли.

– Да.

– Она найдет меня, – прошептала девочка. – Даже если я заберусь на дно моря, она достанет меня и там. От нее не скроешься.

– Не бойся. Мы тебя не выдадим, – сказала Салли.

– Но она охотится и за вами, разве нет? Она сказала, что убьет вас. Она послала Генри Хопкинса, чтобы подстроить несчастный случай, да его убили.

– Генри Хопкинса?

– Она велела ему украсть у вас какие-то бумаги. А еще он должен был подстроить несчастный случай, чтобы вы погибли.

– Вот откуда у нее взялся пистолет… – медленно проговорила Салли. – Это же мой пистолет…

– Да все в порядке, – неуверенно произнес Тремблер. – Ни в жисть она вас не найдет.

– Найдет, – отчаянно прошептала девочка. – Она знает все. Все и всех. Она носит нож в сумочке, которым зарезала свою прежнюю девочку. Она сама мне показывала его. Она все знает. Все улицы Лондона и все корабли в доках. Я убежала, теперь она точит свой нож. Она сказала, она найдет. У нее есть точильный камень, есть коробка, чтобы положить меня туда, и место во дворе, чтобы закопать. Она показывала это место, где мне лежать, когда она меня зарежет. Та девочка лежит во дворе. Я боюсь ходить там.

Никто не говорил ни слова. Слабый голос умолк, Аделаида сидела сгорбившись и смотрела в пол. Тремблер потянулся через стол.

– Ну-ну, – сказал он. – Ешь лучше булочку, вот хорошая девочка.

Аделаида отщипнула от булочки и только раскрошила ее, но есть не стала.

– Я пойду к брату, если можно, – сказал Бедвелл.

Салли встрепенулась.

– Я вас провожу.

И они пошли к лестнице.

– Спит как младенец, – вернувшись, объявил Бедвелл. – Я уже видел его однажды после подобной передряги. Тогда он проспал ровным счетом двадцать четыре часа.

– Когда он проснется, мы пришлем его к вам, – сказал Фредерик. – По крайней мере, вы знаете теперь, где он. Переночуете у нас? Отлично. Боже, до чего же я проголодался. Тремблер, как насчет рыбы? Аделаида, отныне ты будешь жить с нами. И ты очень нас обяжешь, если отыщешь чашки, тарелки и тому подобное. Салли, ей нужно переодеться. За углом есть магазин подержанной одежды – Тремблер тебя проводит.

Быстро пролетели выходные. Роза, когда прошло ее первое изумление от такого небывалого количества народу, сразу занялась Аделаидой, и тогда оказалось, что она знает столько всего о детях, что Салли и не снилось: она знала, как научить Аделаиду умываться, когда ей нужно ложиться спать, как убирать ей волосы и какую одежду носить. Салли так и подмывало хоть чем-то выразить свою любовь к девочке, но она не знала как, а тем временем Роза просто обнимала ее или целовала, ерошила волосы или болтала о театре; Тремблер рассказывал ей всякие смешные истории или учил карточным играм.

В общем, Аделаида быстро сдружилась с Розой и Тремблером, но с Салли ей было неловко, и она замолкала, едва они оставались наедине. Это могло бы быть неприятно, если бы Роза не старалась сгладить ситуацию, непременно вовлекая ее в разговоры с Аделаидой и советуясь с ней наедине о будущем девочки.

– Ты знаешь, что она никогда ничему не училась? – сказала она однажды. – Она даже не знает названий районов Лондона, кроме Уоппинга и Шедвелла, она даже не знает, как зовут королеву! Салли, почему бы тебе не научить ее писать, читать и так далее?

– Мне кажется, у меня не получится…

– С чего это? Конечно, получится. Ты сделаешь это лучше всех.

– Она меня боится.

– Она боится не тебя, а за тебя, потому что все время помнит, что сказала миссис Холланд. И за своего джентльмена, за Мэтью. Она раз по двадцать за день бегает его проведать. Просто сидит и держит за руку, а потом снова убегает…

Мэтью Бедвелл спал до самого утра воскресенья, а разбудил его не кто иной, как Аделаида. Но он был настолько сбит с толку, что долго не мог понять, где он и что произошло. Салли зашла к нему, когда он пил чай, но он не рассказал ей ничего. Он говорил: «Не знаю», или «Я забыл», или «Память отшибло» и, несмотря на все ее усилия и подсказки вроде имени отца, названия его компании, корабля, так ничего и не вспомнил. Только слова «семь блаженств» нашли в нем какой-то отклик, но не слишком обнадеживающий: Бедвелл мгновенно вспотел, и тот слабый румянец, который появился у него на щеках, сменился смертельной бледностью, его трясло и корчило. И Фредерик посоветовал ей пока не заговаривать об этом.

В субботу Салли отправилась на встречу с Джимом и рассказала все последние новости. Когда же он услышал историю освобождения Бедвелла и Аделаиды, он чуть не плакал от досады, что пропустил такое, и пообещал, что придет к ним, как только сможет, посмотреть, что это у нее появились за новые друзья. «Никогда не знаешь, кому можно доверять», – добавил он.

Казалось, Джим хотел добавить что-то еще. Два или три раза он было пытался заговорить, но каждый раз, мотнув головой, умолкал. Наконец Салли спросила:

– Да в чем дело, Джим? Ты что-то выяснил? Скажи мне, ради бога!

Но он молчал.

– Это подождет, – только и сказал он. – Ничего, не скиснет.

В эти же выходные были сняты первые художественные и драматические стереографии. Оказалось, это куда проще, чем думала Салли. Стереокамера отличалась от обыкновенной двумя линзами, расставленными на таком же расстоянии, что и глаза человека, и каждая запечатлевала свое изображение. Фотографии, напечатанные рядом, нужно было рассматривать сквозь стереоскоп, который представлял собою устройство с двумя линзами, расположенными под таким углом, чтобы эти изображения сливались в одно, и тогда зритель видел трехмерную картину. Ощущение было волшебным.

Фредерик решил начать с отдельных комических фотографий. Одна называлась «Ужасающее открытие на кухне» и изображала падающую в обморок хозяйку и ее потрясенного мужа, глядящих в ту сторону, куда указывала кухарка: буфет, откуда выползала дюжина черных тараканов, каждый величиной с гуся. Аделаида вырезала их из коричневой бумаги и покрасила чернилами. Тремблер хотел, чтобы Аделаида тоже снялась, поэтому его нарядили, ее посадили к нему на колено – и получилась иллюстрация к сентиментальной песенке. «Очаровательно», – говорил Фредерик.

Так прошли выходные.

Между тем в другой части Лондона дела обстояли не столь безмятежно.

Мистеру Берри, например, пришлось совсем несладко. Миссис Холланд приспособила его сразу и под столяра, и под плотника, и под горничную, заставив ликвидировать разгром, учиненный в передней, и сделать новые перила; но едва он попытался жаловаться, как миссис Холланд, смерив его уничтожающим взглядом, выложила все, что она о нем думала:

– Громадный, здоровый мужлан, спасовавший перед каким-то дохляком, да к тому же еще и напичканным опиумом! Черт возьми, просто страшно представить, как бы вы справлялись с чем-нибудь посерьезнее, например с тараканом!

– Да ладно вам, миссис Холланд! – простонал великан, приколачивая доску к двери. – Он, должно быть, настоящий боксер. Стыдного нет, если тебя поколотят по-ученому. Видно, что ему приходилось драться с лучшими бойцами.

– Да, а теперь пришлось с худшими, вот и все! Даже крошка Аделаида и та лучше бы его отдраила. Эх, мистер Берри, крепко же вам придется попотеть, чтобы сквитаться. Кончайте скорее с дверью. Вас еще ждет куча нечищеной картошки во дворе.

Мистер Берри проборматал что-то, но она ничего не услышала. Он не осмеливался рассказать ей, чему он стал свидетелем на кухне. Насколько она знала, Аделаида просто сбежала; но неожиданное появление фотографа из Суэлнеса снова навело ее на мысли о Салли. Итак, эта девчонка тоже интересуется Бедвеллом. Но еще больше ее беспокоила та бессмыслица, которую Салли ей подсунула вместо точного местонахождения рубина. Теперь-то уж он у нее, где ж ему быть еще? Ладно, от миссис Холланд еще никому не удавалось спрятаться. А там, где Салли, там и фотограф, и Бедвелл, и ее удача.

Досада ее росла, а с ней и количество работы у мистера Берри. Его выходные определенно прошли довольно уныло.

Но все-таки самым обеспокоенным человеком в Лондоне был Сэмюэл Шелби. Расставшись с пятьюдесятью фунтами, а взамен получив только обещание миссис Холланд скоро вернуться и продолжить переговоры, он впал в глубокое уныние.

Он разругался с женой и дочерью, кричал на слуг, бил кошку и необычайно рано скрылся в бильярдной комнате своего дома в Дэлстоне. Сэмюэл Шелби надел вельветовую домашнюю куртку малинового цвета, налил большую рюмку бренди и начал гонять шары, прикидывая, как бы ему расстроить планы этой шантажистки.

Но он не мог проникнуть в ее мысли, поэтому не знал, чего ждать от нее дальше.

Ко всему прочему, он не представлял, как много она знает. Гибель «Лавинии» и мошеннический страховой иск – это уже довольно много и довольно опасно; но прочие дела, центр всех махинаций, то, до чего докопался Локхарт, – об этом она не упоминала.

Может быть, она не знает?

В конце концов, пятьдесят фунтов – ничтожные деньги по сравнению с величиной той суммы, которая тут замешана.

Или она отложила это до следующего визита?

Или ее информатор скрывал эти сведения ради какой-то собственной цели?

Черт возьми!

Он ударил кием по белому шару, промахнулся, пропорол сукно и в ярости швырнул его об стену, прежде чем повалиться в кресло.

Девчонка? Дочь Локхарта… Уж не она ли разболтала?

Неизвестно.

Конторский мальчишка? Портье? Нет, невозможно. Единственный в конторе, кто знал всю эту историю, был Хиггс, и Хиггс…

Хиггс умер. Пока девчонка с ним разговаривала. Умер от испуга, если верить старшему клерку, который подслушал врача. Значит, она сказала что-то такое, что напугало Хиггса, что-то такое, о чем написал ей отец; и Хиггс, вместо того чтобы выкрутиться, предпочел сдохнуть как собака. От испуга!

Мистер Шелби презрительно фыркнул. Но, по зрелому размышлению, это было интересное предположение, и может статься, вовсе не миссис Холланд его главный враг.

И не лучше ли привлечь ее, чем воевать с ней? Как она ни была отвратительна, в ней чувствовался некий стиль, а уж мистер Шелби мог узнать бойцовского петушка.

Да! Чем больше он прокручивал эту идею в голове, тем больше она ему нравилась. Он потер руки, откусил кончик кубинской сигары, затем надел курительный колпак (для предупреждения табачного запаха от своих волос) и, прежде чем зажечь спичку, сел за письмо миссис Холланд.

В то же самое время был некий человек, чьи выходные проходили без всяких экстраординарных событий – по четкому графику Восточной и Индокитайской пароходной компании. Это был пассажир на борту «Драммонд-Касла», идущего из Хайкоу. Их сильно потрепало в Бискайском заливе, но пассажир нисколько не пострадал. Он привык к любым неудобствам и, пока корабль шел на север по Ла-Маншу со скоростью десяти узлов, спокойно сидел на палубе, как, собственно, и повелось от самого Сингапура, читая Томаса де Квинси.

Промозглый ветер и мелкий дождь нимало его не заботили. Чем холоднее и безотраднее становился пейзаж, тем веселее делался пассажир; чем сильнее качало на волнах Ла-Манша, тем усерднее он ел и пил, не забывая после этого о жгучей черной манильской сигаре. Вечером в воскресенье судно обогнуло Северный мыс и отчаянным усилием преодолело последний отрезок своего пути перед входом в дельту Темзы. Оно осторожно шло по кишащему кораблями заливу; день смеркался, пассажир подошел к поручням левого борта и задумчиво смотрел на ровные огни Кентского побережья, на пену, взбитую форштевнями судов, на сотни перемигивающихся буйков и маяков, которые направляют доверчивых путешественников сквозь мели и рифы опасных зыбей.

И едва эта мысль пришла ему в голову, как он громко расхохотался.

Глава тринадцатая. Свет под водой

В конторе на Чипсайде велись малярные работы. Ведра с побелкой и темперой стояли посреди вестибюля, кисти и стремянки перегородили коридоры. Рабочий день понедельника уже подходил к концу, когда портье позвал Джима.

– Чего надо? – буркнул Джим, с презрением оглядев мальчишку-курьера, стоящего у камина, в особенности его форменный берет, похожий на дамскую шляпку.

– Письмо для мистера Шелби, – сказал портье. – Отнеси наверх и не дури.

– А этот чего ждет? – покосился Джим на курьера. – Своего хозяина с шарманкой, а?

– Не твоего ума дело, – ответил мальчишка.

– Правильно, – поддержал его портье. – Вот славный парень. Он далеко пойдет, верно говорю.

– Далеко так далеко, чего ж он ждет?

– Он ждет ответа мистера Шелби, вот чего.

Мальчишка довольно ухмыльнулся, и рассерженный Джим удалился.

– Ему нужен ответ, мистер Шелби, – сказал он в кабинете. – Он ждет там, внизу.

– Да неужели, – пробормотал мистер Шелби, открывая конверт.

Его щеки ярко рдели, а глаза налились кровью; Джим с любопытством его разглядывал, размышляя, уж не собирается ли старик помереть от апоплексического удара. Тут он стал свидетелем еще более необыкновенного явления: краска мгновенно отлила от лица мистера Шелби, оставляя за собой бледно-серые разводы щек, слегка подсвеченные рыжими бакенбардами. А их обладатель с размаху шлепнулся в кресло.

– Эй, – прохрипел он, – кто это принес? Мужчина?

– Посыльный, мистер Шелби.

– О боже. Ну-ка выгляни осторожно в окно и хорошенько оглядись.

Джим так и сделал. На улице было темно, и только свет из окон конторы да фонари кэбов и омнибусов бросали неяркий свет на стены домов.

– Ты видишь такого – плотного, бритого, рыжего, загорелого?

– Да там полно народу, мистер Шелби. Как он одет?

– Черт его знает, как он одет, парень, не морочь мне голову! Стоит там кто-нибудь внизу?

– Никого похожего.

– Хм. Тогда лучше напишу ответ.

Он торопливо что-то нацарапал и запихнул в конверт.

– Отдай посыльному, – велел он.

– Разве вы не будете писать адрес, сэр?

– Зачем еще? Мальчишка знает, куда нести.

– А если он свалится мертвым посреди улицы? Выглядит он как-то дохловато. Боюсь, как бы не отдал он концы прямо на этой неделе…

– Помолчи, не твое дело!

Так попытки Джима узнать имя человека, столь взволновавшего мистера Шелби, ничем не увенчались. Но это лишь прибавило ему азарта, и на посыльном он испробовал другую тактику.

– Эй, – вкрадчиво начал он, – вам нравится это? – Джим держал в руках потрепанные выпуски «Команды Скелетов» и «Огненного Неда». – Берите насовсем, если хотите.

Мальчишка холодно покосился на пачку, взял и без единого слова засунул ее к себе в задний карман брюк.

– Где ответ на письмо? – только и спросил он.

– Ах да, конечно, какой я болван, – спохватился Джим. – Вот. Правда, мистер Шелби забыл написать имя того джентльмена, которому адресовано письмо. Я с удовольствием это сделаю для вас сам, только скажите его, – предложил он, окуная перо в чернильницу портье.

– Отвяжись! – лениво уронил посыльный. – Давай сюда. Я знаю, куда нести.

– Ну конечно, вы знаете! – воскликнул Джим, передавая письмо. – Я просто подумал, что так оно будет посолидней.

– Брехня, – бросил мальчишка, покидая свое место у камина.

Джим открыл ему дверь; на дороге валялась какая-то щетка, Джим мгновенно бросился убрать. Портье тем временем похвалил посыльного за его чистенький мундирчик.

– Да, знаете, носить одежду – большое искусство, я всегда так говорил, – польщенно ответил тот. – Научись одеваться – и все двери тебе открыты.

– Да-а, этим многое сказано, – подтвердил портье. – Слыхал, Джим? Вот тебе пример.

– Да, мистер Бакстон, – почтительно склонил голову Джим. – Я запомню, сэр. Сюда, я провожу вас.

И, трепетно поддерживая курьера то под локоток, то за талию, Джим открыл перед ним дверь и вывел на улицу. Мальчишка величественно сошел со ступенек, но не успел он пройти и пяти шагов, как Джим крикнул:

– Эй! Ты ничего не забыл?

– Чего? – повернулся тот.

– А вот чего! – И Джим выстрелил в него комком бумаги, густо пропитанным чернилами, из своей резиновой трубочки.

Заряд попал точно между глаз, разбрызгав свое содержимое по всему лицу и плечам. Из груди жертвы, осознавшей весь ужас и безнадежность своего положения, исторгся яростный вопль, переходящий в стон. Джим укоризненно покачал головой.

– Деточка, – сказал он, – вы не должны так выражаться. Что скажет ваша матушка? Ой, мне стыдно за вас, я сейчас покраснею.

Мальчишка-посыльный заскрежетал зубами и сжал кулаки, но насмешливые глаза Джима, его крепкие плечи и вся изготовившаяся к драке фигура внушили ему благую мысль, что сохранить достоинство – лучший вид мести, так что он повернулся спиной к обидчику и молча зашагал прочь. Джим с удовлетворением наблюдал, как его новенькая бордовая курточка со свежеотпечатанными белыми ладошками на спине и локтях мелькнула несколько раз и скрылась в толпе.

– «Варвик-отель», – сообщил он Салли двумя часами позже. – Адрес был на шапке этого тупицы. И на всех пуговицах. Дорого бы я дал, чтобы поглядеть, что за представление разыграется, когда он доберется до отеля весь в чернилах и побелке. Да, и еще. Аделаида, я был в Уоппинге.

– Ты видел миссис Холланд? – спросила девочка.

– Только раз. С ней был такой огромный малый, которого она заставляет делать всю твою работу… Да! Вот эта хорошая!

Они собрались на кухне в доме Гарландов, и Джим разглядывал стереографии.

– Которая? – спросила Салли.

– С жуками. Просто смех. Только вам надо еще не забыть про убийства. Сделайте «Головореза Свини» или «Кошмар в красном амбаре».

– Обязательно, – сказала Салли.

– Или «Попрыгунчик Джек летит по воздуху».

– Кто? – переспросил Фредерик.

– Нате читайте. – Джим протянул ему выпуск «Английских парней».

Фредерик уселся поудобнее и принялся за чтение.

– А как там тот малый наверху? – спросил Джим. – Ему уже лучше?

– Едва говорит, – ответила Салли.

– Что с ним такое? Неужели он до сих пор чего-то боится? Ты же сама говорила, что здесь он будет в полной безопасности.

– Возможно, ему просто нужно время, чтобы оправиться от опиума. Или, возможно, нам надо дать ему немного, – сказала Салли, никогда не забывавшая о маленьком коричневом комке смолы, что лежал в буфете, и о своем кошмаре, который был заключен в него, как джинн в бутылку: нужно только зажечь спичку – и он вырвется на свободу. – Как вы думаете, что нужно человеку из «Варвик-отеля»?

– Старый Шелби какой-то очень нервный в последнее время. Я уж думал, его хватит кондрашка, когда он читал сегодня это письмо. Он надеялся их провести, но они его раскусили; точно говорю, так и было.

– Что же там все-таки происходит? Что такого противозаконного может сделать фирма судовых агентов? А, Фредерик?

– Контрабанда, – сказал он. – Что вы на это скажете?

– Запросто, – согласился Джим. – Потом еще – мошенничество. Утопили корабль и требуют страховой компенсации.

– Нет, – сказала Салли. – У фирмы только один корабль. Они же не судовладельцы, они только занимаются перевозками грузов. И такие трюки легко разоблачить.

– И все-таки так часто делают, – заметил Джим.

– Ты думаешь, корабль утопили специально? – спросил Фредерик.

– Конечно.

– Но зачем?

– Я скажу зачем, – раздался голос Мэтью Бедвелла.

Он стоял на пороге кухни, бледный и дрожащий. Аделаида ахнула, Фредерик бросился к нему и усадил его в кресло поближе к огню.

– Где я? – спросил Бедвелл. – Сколько времени я был без сознания?

– Вы в Блумсбери, – сказал Фредерик. – Ваш брат доставил вас сюда три дня назад. Мы ваши друзья, и вы в полной безопасности.

Бедвелл взглянул на молчавшую Аделаиду.

– Аделаида тоже сбежала, – поспешила рассказать ему Салли. – Мистер Гарланд разрешил нам жить здесь, то есть мне и Аделаиде, потому что больше нам негде. К Джиму это не относится.

Глаза матроса, болезненно щурясь, медленно скользили по их лицам.

– Вы что-то говорили о «Лавинии», – произнес он. – Я правильно понял?

– Да, – ответила за всех Салли. – Не могли бы вы рассказать нам об этом?

Он остановил взгляд на ней.

– Вы дочка мистера Локхарта?

Девушка кивнула.

– Он просил… он просил меня передать вам сообщение. Боюсь, что он… что они… В общем, скажу вам напрямую, мисс, он мертв. Мне очень жаль. Но вы, наверное, уже знаете.

Она снова кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Бедвелл взглянул на Фредерика.

– Мой брат здесь?

– Он в Оксфорде. Ждет, пока вам не станет лучше. Он приедет в среду, но, может быть, вы оправитесь раньше и сами сможете к нему добраться.

Бедвелл откинулся на спинку и прикрыл глаза.

– Может быть, – прошептал он.

– Вы голодны? – спросила Салли. – Вы же не ели несколько дней.

– Если у вас найдется глоток бренди, буду очень благодарен. Но есть я, пожалуй, не смогу. Даже твой суп, Аделаида.

– Он не мой, – отчаянно прошептала девочка.

Фредерик наполнил маленькую рюмку.

– Ваше здоровье, – сказал Бедвелл, проглотив половину. – Да, – вспомнил он. – «Лавиния»… Я расскажу все, что знаю об этом.

– А что за сообщение? – спросила Салли.

– Погодите, до этого мы еще дойдем. Я начну с Сингапура, где ваш отец сел на корабль. Я был вторым помощником на «Лавинии». Не бог весть что за должность. Это было потрепанное суденышко, сновавшее с грузами между Иокогамой и Калькуттой, не пропуская ни одного самого маленького порта. Но я был на мели, и так мы сошлись: «Лавиния», которой требовался второй помощник, и я сам, которому требовалась работа… Мы пробыли вместе ее последние два месяца.

А надо вам сказать, что у этой «Лавинии» была особая репутация. Даже не столько у корабля, может быть, сколько у его владельцев. В Южно-Китайском море полно бандитов, один бог ведает сколько, от простых контрабандистов до отпетых головорезов, но «Локхарт и Шелби» были куда как поинтересней. Я бы сказал, страшней.

– Только не мой отец, – яростно прошептала Салли.

– Да, не он, – сказал Бедвелл. – Я это вам могу точно сказать. Ваш отец был хорошим человеком – я понял это, зная его только два дня. Были другие люди, которые под его именем и под флагом фирмы проворачивали свои дела, это-то и создало такую репутацию судну.

– Какую репутацию? – спросил Фредерик.

Бедвелл посмотрел на свою рюмку, и Салли наполнила ее снова.

– Я не знаю, что вам известно о китайцах в Восточных Индиях, – сказал он. – Там все опутано их сетями влияния и давления – в политике, в коммерции, в преступности… Прибавьте к этому тайные сообщества. Они рождались, как теперь говорят, для организации сопротивления династии Маньчжуров, которая сейчас правит в Китае. И, должен сказать, некоторые из них вполне безобидны – просто сообщества взаимопомощи, слегка приправленные ритуалами. Но есть куда более зловещие секты. Например, «Триады»…

– Я их знаю! – завопил Джим. – Общество Черного Дракона! Братья Багряной Руки! Про них была история в «Волнующих повестях для британских парней».

– Ой, помолчи, Джим, – сказала Салли. – Это же серьезно. Продолжайте, мистер Бедвелл.

– Не думаю, что твой копеечный журнал знает про них и половину того, что знаю я, мой мальчик. Жуткие убийства, мучительные смерти, изощренные пытки – я предпочел бы попасть в лапы испанской инквизиции, чем в логово «Триад».

– Но какое же все это имеет отношение к «Локхарту и Шелби»? – спросила Салли.

– Поговаривали, что фирма – ее агенты и директора – была тесно связана, даже предана одному из этих обществ. Что она была под контролем его главарей.

– Что? – закричал Фредерик.

– Неужели все? – потрясенно спросила Салли. – Даже человек по имени Хендрик ван Иден? Отец говорил, ему можно верить.

– Я его не знаю, мисс Локхарт. Там были сотни агентов, и, в конце концов, то, о чем я говорю, – только слухи. Вполне возможно, ваш отец был прав.

– Что случилось, когда он сел на корабль?

– Ну, прежде всего потерялся груз. Мистер Локхарт появился на борту неожиданно. У него был слуга – малаец по имени Перак. Никогда не покидал его. Как бы то ни было, мы должны были принять на борт груз китайских тканей, но что-то там не получилось. Потом нам был дан приказ выходить с одним только балластом в трюме – но и его отменили. Под конец мы переместились к другому причалу и приняли на борт груз марганца. В порту мы пробыли где-то около недели.

– А кто давал приказы? – спросил Фредерик. – Мистер Локхарт?

– Нет. Местный агент. Мистер Локхарт был очень зол и носился туда-сюда между гаванью и конторой как угорелый. Его-то не в чем винить; мне очень не нравились эти неуловимые грузы – как-то это было несерьезно и подозрительно. Да и ему тоже, само собой. Мудрено было не заметить. На этой-то сумасшедшей неделе мы и разговорились. Перак вел записи: он был клерком, как сказал мистер Локхарт.

В конце концов мы отплыли из Сингапура 28 июня, намереваясь прибыть в Шанхай с этим самым грузом марганца. Миновал день, и вечером мы увидели черную джонку.

Вообще говоря, эти моря так и кишат кораблями, и джонок там пруд пруди, но эта как-то мне не понравилась. Она высилась над водой, сама черная и с черными парусами, и никого на палубе, но было ясно, что за нами наблюдали. Она маячила у нас на траверзе два дня и две ночи; мы с легкостью могли ее обогнать, идя галсами, – джонка на это не способна, – но самое поразительное, что мы этого почему-то не делали.

Похоже, капитан намеренно валял дурака. Мистер Локхарт не был моряком, иначе он бы сразу увидел, что мы и не думаем идти с той скоростью, с какой могли бы, а капитан, его звали Картрайт, как я теперь понимаю, старался не допустить меня общаться с мистером Локхартом. Впрочем, тот большую часть времени проводил в его каюте со своими бухгалтерскими книгами.

Это было очень странное время. Мы отдрейфовывали все дальше и дальше от морских путей, пока мало-помалу вся работа на борту не сошла на нет… Я приставал к капитану, но он только отмахивался от меня. Матросы лежали себе в теньке, а проклятая джонка и не думала отвязываться от нас. Мы вяло ползли по воде… И я чувствовал, что понемногу схожу с ума.

На вторую ночь это началось.

Я стоял на ночной вахте. Близился рассвет; матрос по имени Хардинг был за штурвалом, и эта чертова джонка все еще тащилась в темноте по левому борту от нас. Ночь была светлой. Луны не было, но звезды… Если вы их видели в Англии, значит, вы не видели их вовсе. Они не поблескивали – они блистали в небе яркими лампадами, а море… море просто трепетало, как живое, и фосфоресцировало… Волны, разрезаемые форштевнем, и дорожка за кормой искрились миллионами белых вспышек, а море по бортам корабля кипело и переливалось – таинственные рыбы всплывали из бездны, какие-то мерцающие медузы или каракатицы светились в воде, возникали и тотчас пропадали влажные вихри и водовороты глубинных огней… Такая ночь выпадает раз или два в жизни – незабываемое, захватывающее дух зрелище! И единственным темным пятном во всем этом сверкании была джонка. У них там был только фонарь, раскачивавшийся на топмачте, а весь контур судна был непроглядно черен – черен, словно вырезанные из черной бумаги фигуры в театре теней.

И тут Хардинг, рулевой, сказал мне: «Мистер Бедвелл, там кто-то возится возле левого борта».

Я подошел к лееру, стараясь не произвести ни звука, и действительно по левому борту увидел человека – он как раз перелезал через него, чтобы соскочить в шлюпку, поджидавшую его внизу. Я чуть было не поднял тревогу, но в свете звезд я узнал его. Это был капитан.

Я велел Хардингу стоять на месте, а сам помчался вниз, к каюте мистера Локхарта. Она была заперта – и не было никакого ответа, сколько я ни стучал, так что я попросту вышиб дверь и увидел…

Бедвелл остановился и взглянул на Салли.

– Простите, мисс. Он был заколот.

Салли почувствовала смертельную муку, сжавшую ее грудь, и слезы застлали ей глаза. Но она только гневно тряхнула головой.

– Продолжайте, – велела она. – Не останавливайтесь.

– Каюта была перевернута вверх дном. Все его бумаги были разбросаны по полу, койка разворошена, дорожный сундук опрокинут. И капитан, только что покинувший корабль, и джонка неподалеку… Я чуть было не бросился будить команду, как вдруг услышал стон.

Он был еще жив. Он шевельнулся, и я постарался немного приподнять его, но он покачал головой.

«Кто это сделал, мистер Локхарт?» – спросил я.

Он что-то сказал, я не расслышал, но тут он внятно произнес два слова, и кровь остановилась во мне.

«Ай Линь, – сказал он. – Черная джонка – его корабль. Капитан…»

Он остановился, чтобы перевести дыхание и собраться с силами. А мысли в моей голове тем временем обгоняли одна другую. Ай Линь… Если это его корабль, мы погибли. Ибо Ай Линь был самым жестоким, необузданным и кровожадным пиратом во всем Южно-Китайском море. Я никогда не слышал, чтобы его имя произносили без дрожи.

Тут мистер Локхарт снова заговорил: «Найдите мою дочь, Бедвелл. Мою дочь Салли. Скажите ей, что произошло…» Вы уж простите меня, мисс Локхарт, дальше я что-то не разобрал или просто не расслышал… Но потом он ясно сказал: «Передайте ей: пусть держит порох сухим». Это я запомнил точно. Так он сказал и умер.

Лицо Салли покрылось потом. Эти слова – «держи свой порох сухим» – отец всегда говаривал ей, когда уходил из дому, и вот теперь он ушел навсегда.

– Все в порядке, – сказала она. – Я слушаю. Расскажите мне все. А если я заплачу, не обращайте внимания. Продолжайте.

– Я так понял, он успел надиктовать письмо слуге. Но не думаю, что оно дошло.

– Оно дошло. С него-то все и началось.

Бедвелл потер бровь. Заметив, что его рюмка опять пуста, Фредерик выплеснул туда остатки бренди.

– Спасибо. О чем это я… Ну и вот. Вслед за этим над моей головой раздался странный шум, вроде шороха огромных дождевых капель. Только это был не дождь – это был стук босых пяток по палубе, и в следующую секунду до меня донесся жуткий вопль Хардинга. А затем – треск ломаемого дерева…

Я осторожно выбрался через люк и притаился в тени наверху.

Корабль тонул. На палубе было шесть или семь китайских дьяволов, разбивающих топорами спасательные шлюпки, и двое или трое из нашей команды, лежавшие в крови. Корабль уже так сильно накренился, что трупы двинулись, как живые, и медленно заскользили к воде, которая уже наползла на палубу, шелестя им навстречу…

Проживи я хоть сто лет, я никогда не забуду этого зрелища. Оно все время со мной, ярче, чем эта самая комната; стоит мне только закрыть глаза, как оно явственно всплывает передо мной… Море, полное света, блистающее всеми цветами радуги, будто огромный застывший фейерверк; искристые всплески воды там, где что-то падало в море; кайма трепещущего серебристого огня по периметру корабля; неподвижный черный силуэт джонки неподалеку и звезды в небе – невероятные, огромные, красные, желтые, голубые; и мертвецы, плавающие в собственной крови на палубе, соленой, как и море, готовое их принять; и пираты, крошащие топорами шлюпки; и ощущение гибели, неотвратимого погружения, растворения в сияющем океане света… Знаете, мисс Локхарт, я пристрастен к ужасному наркотику; многие дни и ночи я провел в самых странных и невообразимых грезах, но ни одна из них даже отдаленно не сравнится с теми минутами, которые я провел на палубе тонущей «Лавинии».

И тут я почувствовал, как кто-то дергает меня за рукав. Это был Перак. Как только я оглянулся, он приложил палец к губам.

«Пойдем со мной, Бедвелл-туан», – прошептал он, и я пошел, шатаясь, как беспомощный ребенок. Одному богу известно, как это ему удалось, но он спустил на воду капитанскую шлюпку, и она покачивалась на волнах позади кормы «Лавинии». Мы забрались внутрь и отгребли прочь, но не далеко. Должен ли я был остаться? Должен ли был затеять с ними бой – с голыми руками против их сабель? Не знаю, мисс Локхарт… Не знаю…

Затем пираты убрались восвояси – запрыгнули в джонку и уплыли. «Лавиния» почти затонула, остатки команды, те, кто не был зарезан на палубе, дрались за место в спасательных шлюпках, и мы слышали крики отчаяния, когда они поняли, что шлюпки продырявлены. В следующую минуту шхуна затонула – потрясающе быстро, будто огромная рука надавила на нее сверху, и на месте ее гибели образовалась гигантская воронка, послышались крики матросов, упавших в воду. Капитанская шлюпка была мала – она могла выдержать не более семи или восьми человек, но можно было попробовать еще кого-то спасти. Я развернулся и погреб к ним.

Но когда мы были всего в пятидесяти метрах от барахтающихся матросов, появились акулы. Вот тогда у них не осталось ни шанса… Это были бестолковые неповоротливые парни, но совершенно безвредные; подумать только, что они были обречены с самого начала…

Очень скоро мы остались одни. Море было усеяно обломками кораблекрушения – разбитыми веслами, кусками дерева и так далее. Мы медленно проплывали мимо, абсолютно ничего не чувствуя. Было полное опустошение. Кажется, я даже заснул.

Совершенно не помню, как прошла та ночь; впрочем, наутро нас подобрало малайское рыболовное судно. Это было невероятное везение: без воды, без пищи мы бы недолго продержались. Малайцы доставили нас к берегу, где стояла их деревня, а оттуда мы направились в Сингапур. И там…

Он остановился, устало потер глаза и замер. Фредерик тихо спросил:

– Опиум?

Бедвелл кивнул.

– Я отправился в курильню, и дни мои потонули в опиумном дыму. Неделя, две – кто тут разберет? Перака я тоже потерял. Я потерял все. Когда я вновь очнулся, то обнаружил себя на койке какого-то парохода, плывущего в Лондон. Ну, остальное вы знаете.

Теперь вам известно, почему затонул корабль. Не из-за рифа или тайфуна, не из-за страхового возмещения.

Почему же? И вот что я думаю. Когда мистер Локхарт появился на борту «Лавинии», по-видимому, прошел слух, что он что-то знает, раскапывает дело и ищет виновных. Тогда пришло распоряжение устроить эту путаницу с грузами, чтобы на неделю задержать корабль в Сингапуре. А тем временем подоспели Ай Линь и его компания головорезов.

Корабль был затоплен, чтобы скрыть истинную причину смерти вашего отца. Одна-единственная смерть выглядит подозрительно, но гибель многих людей в кораблекрушении, когда не остается ни тел, ни улик, – это Рука Господня.

Вот чего я не могу понять, так это зачем мы плыли эти два дня от Сингапура. Но одну вещь на Востоке я усвоил твердо: ничто не делается без причины; что-то заставило ждать их ночи тринадцатого числа, хотя они могли напасть на нас в любое время… Хотя, впрочем, именно из-за этого промедления мы сошли с оживленного морского пути…

Выходит, кто-то все это спланировал. Кто-то могущественный и безжалостный, кто-то, обладающий мощным влиянием в Сингапуре. Думаю, тут замешано то самое тайное общество, о котором я вам говорил. У них существуют чудовищные наказания для врагов и тех, кто выдает их тайны. Но что это за тайны…

Последовало молчание.

Салли встала и подошла к камину. Она набрала полную лопатку угля и положила ее на тлеющие головешки, затем раздула огонь.

– Мистер Бедвелл, а возможно ли – я имею в виду, когда вы курите опиум, – возможно ли вызвать в памяти то, что забыто?

– Это случалось со мной много раз. Как будто я заново все это проживаю. Но мне не нужен опиум, чтобы помнить крушение «Лавинии»… Почему вы спрашиваете?

– Да так… просто я что-то слышала об этом. Но здесь совсем другое – тайные общества. «Триады», правильно?

– Да.

– И вы сказали, что служащие фирмы были членами одного из них?

– Ходили такие слухи.

– А вы знаете, о каком именно обществе шла речь в этих слухах?

– Знаю. Именно тогда я и услышал имя пирата Ай Линя. О нем говорили, что он главарь этой банды. Она называлась «Общество Фан Линь», мисс Локхарт, то есть «Семь блаженств».

Глава четырнадцатая. Руки и девочка

На следующее утро Салли отправилась прогуляться. Необходимо было обдумать рассказ Бедвелла. Сырой и холодный туман, казалось, глушил все звуки. Она неторопливо двинулась к Британскому музею.

Итак, отец был убит…

Конечно, она и раньше подозревала это, рассказ Бедвелла только подтвердил ее старые опасения. Но несмотря на то, что значение семи блаженств было установлено, легче от этого не становилось: зачем этому обществу понадобилось вовлекать в свои дела не слишком-то крупную фирму? И что это за тайна, для сохранения которой была необходима смерть стольких людей? Мистер Хиггс знал ответы. А мистер Шелби? И кто был тот путешественник из «Варвик-отеля», так сильно его напугавший?

А предсмертные слова отца: «Держи свой порох сухим»? Это значит: будь начеку. Держи ушки на макушке.

Она ведет себя соответственно, она осторожна и внимательна, но отцовский завет ничего не объясняет. Она надеялась, мистер Бедвелл вспомнит еще какие-нибудь слова отца: маленький ключик лучше, чем никакой. А может быть, он действительно вспомнит еще что-нибудь, когда немного окрепнет. Она на это очень надеялась.

Салли дошла до Британского музея и остановилась у лестницы. Голуби степенно вышагивали среди колонн; три девочки, немногим моложе ее, под присмотром гувернантки, весело переговариваясь, взбежали наверх. Мысли о смерти и опиуме были чужими в этом спокойном и благополучном мире.

Салли повернулась и поспешила на Бёртон-стрит, где намеревалась расспросить кое о чем мистера Тремблера.

Она нашла его в лавке, занятого раскладыванием на полке рамок для фотографий. Из кухни доносился Розин смех.

– Преподобный Николас приехал, – сообщил Тремблер. – И, скажу вам, мисс Салли, я понял, где видел его раньше. Это было два или три года назад в боксерском зале Слипера, как раз только что были приняты правила маркиза Куинсбери. Он бился с Бонни Джеком Фоггоном, одним из самых опытных кулачных бойцов. Они дрались пятнадцать раундов, он в перчатках, а Фоггон – без, и мистер Бедвелл победил, хотя тот его здорово изукрасил.

– А тот, другой, – неужели он дрался голыми кулаками?

– Ну да, и они сослужили ему на этот раз плохую службу. Видите ли, перчатки защищают не только лицо противника, но и ваши руки, так что после пятнадцати раундов мистер Бедвелл дрался в сто раз уверенней, чем Фоггон, хоть тот и хвастал всю жизнь, что у него, мол, дубленые кулаки. Правда, тогда мистер Бедвелл еще не был священником. Вы чего-то хотели, мисс?

– Да… Тремблер, вы не знаете, где можно достать пистолет?

Он присвистнул из-за усов.

– Смотря какой, – медленно сказал он. – Полагаю, вы имеете в виду недорогой.

– Да. У меня всего несколько фунтов. А если я пойду сама, мне точно продадут что-нибудь совершенно непригодное. Вы не могли бы купить его для меня?

– А вы знаете, как обращаться с пистолетом?

– Да. У меня был один, но его украли. Я рассказывала.

– Помню. Ладно, я попробую, мисс.

– Если вам не с руки, я могу попросить Фредерика. Просто я подумала, вы должны знать места и людей…

– Из преступного мира, вы хотите сказать.

Салли кивнула.

– Ну, я, конечно, могу. Попробую позакинуть удочки.

Дверь открылась, и вошла Аделаида со свежеотпечатанными стереографиями. Тремблер мгновенно просиял, и на лицо его выплыла широкая щербатая улыбка, осененная парусами раздувшихся усов.

– Вот моя прекрасная дама, – сказал он. – Откуда ты?

– Я была у мистера Гарланда, – ответила девочка и тут заметила Салли. – Доброе утро, мисс, – прошептала она.

Салли улыбнулась и пошла искать остальных.

В среду, через два дня после того, как таинственный путешественник прибыл в Лондон, мистер Шелби почтил своим визитом Гиблую Пристань. Для миссис Холланд это явилось полной неожиданностью; едва ли она была посвящена в протокольные тонкости приемов высшего уровня, устраиваемых для жертв шантажа, но она с честью вышла из создавшейся ситуации.

– Добро пожаловать, мистер Шелби, – произнесла миссис Холланд, озаряя гостя желтозубой улыбкой. – Чашечку чая?

– Вы очень добры, – пробормотал тот. – Благодарю.

Еще некоторое время они обменивались любезностями, но вскоре миссис Холланд заскучала, и весь ее лоск растаял как свечка.

– Ну-с, – бодро сказала она, – довольно этого. Видно, вы едва сдерживаетесь от напора хороших известий.

– Вы умная женщина, миссис Холланд. Вы сразили меня с первой минуты нашего недолгого знакомства. Вы подцепили меня кое на чем – не стану этого отрицать…

– Еще бы вы стали.

– Не стал бы, даже если б смог. Но ведь бывают и более лакомые куски, чем я. Вы ухватились лишь за одну ниточку. Не хотите ли прибрать к рукам весь клубок?

– Я? – спросила она в притворном изумлении. – Зачем же мне в это ввязываться, мистер Шелби? Я ведь посредник. Я только должна передавать предложения заинтересованному джентльмену.

– Да-да, конечно, – нетерпеливо откликнулся мистер Шелби. – Вам нужно с ним посоветоваться. Впрочем, я не понимаю, почему бы вам не забыть про этого джентльмена и не действовать напрямую? Впрочем, как хотите.

– Вот именно, – ответила старуха. – Ну, так будете мне рассказывать всю эту историю?

– Не так быстро, миссис Холланд. Что я получу взамен? Мне нужны гарантии, как и вам.

– Чего вы хотите?

– Защиты. И семьдесят пять процентов.

– Защиту вы получите, семьдесят пять процентов – нет. Разве что сорок.

– А, бросьте. Сорок? Не меньше шестидесяти…

Они сторговались на пятидесяти, как оба заранее и предполагали; затем мистер Шелби приступил к рассказу. В течение всего недолгого повествования миссис Холланд неотрывно глядела в холодный камин.

– Что скажете? – спросил он под конец.

– Ну, мистер Шелби, что тут скажешь… Похоже, вы и сами не ожидали, в какую историю влипли.

– Нет-нет, – возразил он, но это прозвучало неубедительно. – Просто я что-то устал от всей этой нервотрепки. Да и рынок теперь не тот, что прежде.

– И вы хотите выпутаться, покуда живы, не так ли?

– Не совсем… Просто я подумал, что в наших интересах объединиться и стать компаньонами.

Миссис Холланд постучала вилкой по зубам.

– Вот что я вам скажу, – наконец проговорила она. – Вы сделаете кое-что для меня, а я для вас.

– Что же это?

– У вашего бывшего компаньона Локхарта была дочка. Сейчас ей сколько – шестнадцать, семнадцать?

– Что вы знаете о Локхарте? Черт меня побери, похоже, вы знаете слишком много.

Она встала.

– Что ж, до свиданья, мистер Шелби. Утром я пришлю вам новый счет от моего джентльмена.

– Да нет же! – торопливо заговорил он. – Прошу прощения. Я не хотел вас обидеть, миссис Холланд, я извиняюсь.

Он вспотел, отметила она не без интереса, да в такой холодный день. Делая вид, что смягчилась, миссис Холланд села.

– Ладно, вам я могу сказать. Дело в том, что я и Локхарты, отец и дочь, – старые друзья. Я много лет знала эту девочку. Беда в том, что мы потеряли друг друга из виду. Вы найдете мне ее адрес, и я обещаю, вы не прогадаете.

– Как же мне это сделать?

– А это уж как хотите. Такова моя цена. Плюс пятьдесят процентов.

Он нахмурился, сминая в руках перчатки, и проворчал себе под нос какое-то проклятие. Впрочем, выхода не было. Тут ему пришла в голову новая мысль.

– Да, – сказал он. – Я рассказал немало интересного. А как насчет вас? Кто этот джентльмен, а? Откуда вы все знаете?

Миссис Холланд растянула губы в змеином оскале. Мистер Шелби вздрогнул, но быстро сообразил, что она просто улыбается.

– Вы немного опоздали, мистер Шелби. Мы уже заключили сделку, и я не припоминаю, чтобы этот вопрос был включен в договор.

Ему оставалось только вздохнуть. С ощущением непоправимой ошибки мистер Шелби поднялся и покинул миссис Холланд, все так же улыбавшуюся, словно паук, вволю насладившийся перед обедом беседой с мухой.

Десятью минутами позже мистер Берри спросил:

– Что это за господин, который только что ушел, а, миссис Холланд?

– А что? – отозвалась она. – Вы его знаете?

– Нет, мэм. Но кто-то за ним следит. Плотный такой парень, рыжий, околачивался тут на углу. Подождал, пока этот уйдет, сделал пометку в маленькой книжечке и тихой сапой припустил вслед за ним.

Слезящиеся глаза старой леди широко раскрылись и тут же снова прикрылись веками.

– Знаете, мистер Берри, – медленно проговорила она, – мы с вами играем в одну очень интересную игру. И я не променяю ее ни на что на свете.

Найти пистолет для Салли Тремблеру не составило никакого труда. На следующий же день, когда Аделаида помогала Розе с шитьем, он поманил девушку из комнаты в магазин и всучил сверток.

– Всего за четыре фунта, – сказал он. – Вместе с порохом и пулями.

– Порох и пули? – спросила Салли в смятении. – Я надеялась, вы достанете мне что-нибудь более современное…

Она подала Тремблеру деньги и развернула бумагу. Пистолет был не больше пятнадцати сантиметров в длину, с коротким, толстым стволом и длинным кривым курком. Дубовая рукоятка пришлась ей по руке; имя мастера – Стокер из Йовела – было ей знакомо; государственное клеймо стояло там, где и положено; но верх ствола около курка, в том месте, где боек ударяет по капсюлю, был изъязвлен рябинами и ржавчиной. Мешочек с порохом, сумочка со свинцовыми пулями и коробка с капсюлями дополняли этот маленький арсенал.

– Неплохо, да? – спросил довольный Тремблер. – Хотя вообще-то я побаиваюсь огнестрельного оружия.

– Спасибо, Тремблер, – сказала Салли. – Надо будет еще с ним поупражняться, но это лучше, чем ничего.

Она взвела курок, проверяя силу пружины, и заглянула в узкую металлическую трубку, где вспышка капсюля приводила в действие порох. Требовалось хорошенько все прочистить: им давным-давно не пользовались, ствол казался довольно хрупким.

– Вы уж половчей меня с ним управитесь, – сказал Тремблер. – А мне пора идти убирать студию, сегодня будет сеанс.

Студией называлась комната, занавешенная бархатными драпировками, перед которыми клиентов усаживали в неудобное, набитое конским волосом кресло или располагали под ручку рядом с фикусом. Этим утром они ждали молодую женщину, которая желала сделать свой портрет для жениха, торговавшего лесом с Финляндией, каковая служба позволяла ему отлучаться домой лишь дважды в год. Роза знала их историю наизусть и в подробностях: она легко могла разговорить кого угодно, и люди выкладывали перед ней все многочасовые повести своей жизни.

В одиннадцать в сопровождении своей матушки зашел клиент. Салли проводила их в студию, где Фредерик уже устанавливал большую камеру.

Там она отлила у него немного машинного масла, чтобы почистить пистолет, и вернулась на кухню. Аделаида отправилась вместе с Тремблером в магазин, и девушка осталась одна, но едва ли она это заметила. Запах масла, ощущение под пальцами твердого металла, постепенно очищаемого от грязи и приходящего в должный вид и порядок, приносили ей странное умиротворение, почти счастье. Наконец она закончила, отложила пистолет в сторону и вытерла руки.

Теперь пришло время опробовать оружие в деле. Салли глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Ее немного тревожил проржавевший ствол. Но сам механизм был в порядке; спусковой крючок двигался плавно; курок падал точно в нужное место; ничто не было погнуто, смято или сломано. Но если ствол не выдержит порохового взрыва, она лишится руки.

Салли засыпала щепотку черного пороха в ствол и плотно утрамбовала. Затем она оторвала квадратный кусочек синей ткани от обрезка платья, которое перешивала Роза, и завернула в него одну из свинцовых пуль для лучшего прилегания к стволу; вложила ее вслед за порохом и плотно заткнула ватным пыжом. Затем она вынула из коробки капсюль – плоский медный цилиндрик, наполненный фульминатом, химическим веществом, взрывавшимся от удара. Потом она оттянула курок назад, пока он не щелкнул два раза, установила капсюль в нужное место и, с крайней осторожностью удерживая курок, мягко надавила на спусковой крючок. Курок опустился вниз до половины и встал на предохранитель.

Тремблер и Аделаида были в магазине, Фредерик – в студии, Роза ушла в театр; не было никого, кто мог ее увидеть и отвлечь. Салли вышла во двор. Там стоял деревянный сарай с гнилой дверью, которая могла послужить отличной мишенью. Удостоверившись, что внутри нет ничего ценнее разбитых горшков и пустых мешков, девушка отмерила от нее десять шагов и повернулась.

На дворе похолодало, Салли была легко одета; усилием воли она выбросила из головы видения оторванной руки, раздробленных костей и крови, хлещущей из раны; твердой, недрогнувшей рукой она подняла пистолет. Все в порядке.

Салли взвела курок и прицелилась в середину двери.

Затем нажала на спусковой крючок.

Пистолет подпрыгнул в ее руке, но она этого ждала и была готова. Жуткий грохот и клубы порохового дыма были не совсем тем результатом, которого она ожидала, но тем не менее их хватило, чтобы вызвать у нее неуемный восторг, и лишь спустя несколько секунд она поняла, что ствол выдержал, рука все еще при ней, да и во дворе мало что изменилось.

В том числе и дверь сарая.

Нигде в пределах видимости она не находила пулевого отверстия. Заинтригованная до крайности, Салли проверила пистолет, но он был пуст. Неужто она просто забыла вставить пулю? Да нет, она отлично помнила, как обертывала ее тканью и клала на место. Что же случилось? Где пуля? Дверь была достаточно велика, чтобы не промахнуться с десяти шагов.

Тут она увидела пробоину. Салли целила в точку примерно на уровне своей головы, отверстие же от пули было на полметра левее двери и в тридцати сантиметрах от земли. Хорошо, что отец не видел этого выстрела. Неужели отдача так сбила ее прицел? Но нет: Салли стреляла сотни раз и прекрасно умела рассчитывать эффект отдачи.

Значит, все дело в пистолете, таков был ее вывод. Короткий, широкий ствол без нарезки не приспособлен для стрельбы по цели. Она вздохнула. Но по крайней мере, теперь у нее есть нечто способное оглушить противника и набить ему полный нос пороховой гари. А это может отпугнуть того, кто вздумает на нее напасть; правда, выстрелить она сможет только один раз…

Дверь кухни отворилась и выбежал Фредерик.

– Какого черта… – начал он.

– Только не надо волноваться, – сказала Салли. – Все в целости и сохранности. Разве был слышен шум?

– А то! Моя прекрасная клиентка свалилась со стула и порушила всю композицию. Что тут происходит?!

– Ничего. Пробую пистолет. Прости, что помешала тебе.

– В центре Лондона? Ты просто дикарь, Салли. Уж не знаю, какой эффект ты произведешь на миссис Холланд, но, клянусь Богом, меня ты напугала до смерти. Так говорил герцог Веллингтон про своих солдат, – уже благодушнее добавил он. – Ты цела и здорова?

Он подошел ближе и положил руку ей на плечо. Она вся дрожала, холод, обида и злость на саму себя проняли насквозь.

– Посмотри на себя, – сказал Фредерик. – Ты дрожишь как осиновый лист. Как это тебе пришло в голову стрелять, если ты так трясешься? А ну, быстро домой и греться.

– Когда я собираюсь стрелять, я не дрожу, – тихо ответила девушка, не в силах говорить громче, и, не сопротивляясь, позволила ввести себя в дом. Как он может не понимать? Как он может не видеть, думала она, и в то же время как я могу быть такой слабой?

Но она ничего не сказала и села чистить пистолет.

Глава пятнадцатая. «Голова турка»

В соблюдение договора между ней и мистером Шелби миссис Холланд приставила к нему для охраны одного из своих молодчиков. Этот крепыш сидел в конторе, чистя палочкой под ногтями и фальшиво насвистывая, или мотался туда-сюда за своим подопечным, всем надоев своим беспрестанным и беспардонным поиском спрятанного оружия. Джим был очень этим позабавлен и заставлял парня обыскивать его всякий раз, когда приходил, – что тот и делал с неизменным рвением, пока потерявший терпение мистер Шелби наконец не выгнал его вон.

Но раздражение мистера Шелби было только малой частью забот Джима. Все эти дни он проводил уйму времени в Уоппинге. Он завел короткое знакомство с ночным сторожем на Абердинской верфи, который снабжал его информацией о миссис Холланд в обмен на затасканные выпуски «Волнующих повестей для британских парней».

Его сведения были не слишком интересными, зато достоверными, к тому же ему немало помогала уличная детвора, те мальчишки и девчонки, которые зарабатывали на жизнь сбором всякого хлама, нанесенного приливом. Порой они устремляли свой интерес на неохраняемые лодки; впрочем, они предпочитали не рисковать жизнью далеко от берега. Все они прекрасно знали миссис Холланд и самым пристальным образом следили за ее действиями и перемещениями; например, на следующий день после того, как Салли испробовала свой пистолет, они уже могли рассказать Джиму, что миссис Холланд и мистер Берри вышли рано поутру, довольно тепло одевшись, отправились на запад и до сих пор не вернулись.

Причины этого подозрительного путешествия таились в тех самых клочках бумаги, которые попали в руки миссис Холланд после их визита к Эрни Блэкету. Поначалу она думала, что это проделка Салли, решившей таким образом запутать ее и сбить с толку, но теперь чем дольше она вглядывалась в слова, тем больше смысла она в них видела; но черт ее возьми, если она понимала какого.

Наконец она потеряла терпение.

– Собирайтесь, мистер Берри, – велела она. – Мы едем в Суэлнес.

– Зачем это, мэм?

– За сокровищем.

– И где оно там?

– Черт меня подери, если я знаю.

– Так за каким же чертом мы туда едем?

– Предоставьте это мне, Джонатан Берри, – отрезала старуха. – Вы слишком глупы. Генри Хопкинс был подл и хитер, но только не глуп. А глупцов я не выношу.

– Простите, мэм, – ответил Берри, чувствуя себя обиженным, но не понимая почему.

В планы миссис Холланд входило посетить Форланд-хаус и учинить допрос пьянице-экономке, если таковая все еще была там, – слабо надеясь, что она будет способна что-нибудь им рассказать; но после прогулки по грязи и слякоти под пронизывающим ветром они нашли дом пустым и запертым на большой замок. Миссис Холланд добрых десять минут сыпала самыми отборными ругательствами и ни разу не повторилась, затем впала в угрюмое молчание и поворотила стопы обратно к станции.

На полпути она внезапно остановилась.

– Ага, – сказала она. – Как там звалась та припортовая пивная?

– Пивная, мэм? Не помню, чтоб видел хоть одну, – учтиво отозвался мистер Берри.

– Ах, не помнишь, водохлебное твое рыло. Но если она звалась «Голова турка», как я и подозреваю…

В первый раз за весь день она говорила без подковырки, и мистер Берри почувствовал, что на душе его чуть-чуть полегчало. Она еще раз вгляделась в свою заветную бумажку.

– Вперед, – сказала она. – Похоже, мистер Берри, я это дело раскусила…

Спрятав листок поглубже в сумочку, миссис Холланд припустила по дороге. Мистер Берри преданно поспешил вослед.

– Если я велю вам выпить кружку пива, вы ее, черт возьми, выпьете, – наказала она некоторое время спустя. – Еще чего, чтоб вы расселись там воплощением благочестивости и накачивались лимонадом! Такой громила, как вы, – нет, это привлечет нездоровое любопытство. Итак, вы сделаете, как я велю.

Они стояли перед входом в трактир. Уже стемнело, так как миссис Холланд решила, что прежде всего им надо дождаться заката. Остаток дня она провела слоняясь по гавани, где рыболовные лодки неспешно поднимались вместе с приливом, заполнявшим бухту. Мистер Берри недоуменно наблюдал, как она разговаривает то с одним рыбаком, то с другим, задавая какие-то бессмысленные вопросы об огнях, приливах и отливах и прочей ерунде. Мудрейшая женщина, подумал он, тут и спору нет.

Но мистер Берри не собирался без боя сдавать свои трезвенные позиции.

– Я человек принципиальный, – твердил он. – Я дал зарок, в том-то и дело. И никакого пива.

Тогда миссис Холланд простым, но выразительным языком напомнила, что он вор, бандит и убийца и стоит ей только щелкнуть пальцами, как его тут же упекут в каталажку, и одно то, что она им скажет, продержит его там месяц, а она и не пошевелится. Но под конец она все-таки уступила.

– Ладно, – с обидой сказала старуха. – Согласна, пусть будет лимонад. Надеюсь, теперь та блажь, которую вы называете совестью, удовлетворена. Идите вперед и помалкивайте.

Со спокойной улыбкой победившей добродетели мистер Берри вошел в «Голову турка».

– Плесни-ка мне джину, дорогой, – обратилась миссис Холланд к хозяину. – И стакан лимонаду для моего сынка, уж больно нежный у него желудок.

Хозяин поставил перед ними напитки, и, пока Берри потягивал свой лимонад, миссис Холланд завела окольную беседу о том о сем.

Приятное местечко у вас, и море неподалеку. Должно быть, старинная пивная, да? И подвалы, наверное, старые? Да, она видела маленькое окошко, когда заходила, на уровне земли, и заключила пари с сыном, что из него видно море. Права она? Только во время высокого прилива? Да неужели! Какая досада, что уже темно, – не то бы она доказала, кто тут прав. Не выпьете ли со мной, хозяин? Вечер-то холодный. Да, жалко, что темно и им скоро пора уходить. А ей бы так хотелось выиграть пари. Неужто это возможно? Как так? Там есть буек в бухте – его можно видеть во время прилива, и на нем вспыхивают огоньки, так? Вот оно, Альфред! (К мистеру Берри, совершенно сбитому с толку.) Это тебе докажет?

Она пнула его под столом, и он закивал, тихонько потирая ушибленную лодыжку.

– Да, мама, – ответил он.

Хозяин и миссис Холланд подмигнули друг другу, затем он поднял откидную доску прилавка и пригласил их внутрь.

– Вниз по ступенькам, – предупредил он. – Поглядите в окошко – все сами увидите.

Дверь в подвал находилась в маленьком проходе позади бара, где было абсолютно темно. Миссис Холланд чиркнула спичкой и огляделась.

– Закройте дверь, – шикнула она мистеру Берри.

После этого он пристроился рядом.

– Осторожно, – сказала старуха. Она задула спичку, и они остались в полной темноте.

– Чего мы ищем-то? – прошептал Берри.

– Тьму кромешную, – ответила миссис Холланд. – Это тот самый подвал. «Под морским узлом» – а это и есть «Голова турка».

– Как это?

– «Голова турка» – это такой морской узел. Никогда не слыхали, что ли? Да откуда вам слыхать. «Три красных огня» – буек в бухте, который вспыхивает три раза, «когда луна гонит воду» – когда прилив растет. Ясно? Все сходится. И теперь единственное, что нам надо, так это дождаться огней…

– Гляньте, миссис Холланд!

Берри указывал на маленький квадрат тусклого света, еле видный в темноте.

– Где? – спросила она. – Это окошко? Посторонитесь!

Он отступил на шаг, и миссис Холланд встала на его место, вглядываясь в крохотное окно.

– Вот оно! – закричала старуха. – Вот оно! Теперь быстрее: «Три красных огня освещают это место…»

Миссис Холланд обернулась. По какому-то капризу природы одна из четвертей подвального окошка действовала как оптическая линза, фокусируя отдаленные вспышки в одно место на каменной стене – то самое, где один камень держался свободнее других, как она обнаружила, вонзив свои нетерпеливые когти в щели стены.

Она вытащила камень размером с кирпич, не глядя сунула его мистеру Берри и зашарила внутри дыры.

– Здесь коробка, – прошептала она. – Зажигайте спичку, быстро. Быстро!

Берри опустил камень и чиркнул. В руках у нее уже была маленькая, обитая медью коробка.

– Прямо держи, идиот! – рявкнула она, но это дрожали ее собственные руки. Она нащупала крышку и попыталась справиться с засовом, но тут спичка погасла. – Другую, – прорычала старуха. – Этот чертов хозяин спустится сюда с минуты на минуту…

Огонь вспыхнул в ладонях мистера Берри. Наконец она справилась с запором и откинула крышку.

Коробка была пуста.

– Исчез, – потрясенно проговорила она.

– Кто, миссис Холланд?

– Рубин, лопоухая ты жаба! Он был тут, в этой самой коробке, и кто-то его спер.

С горечью она вернула коробку на место, предварительно удостоверившись, что больше там ничего нет, и уже закладывала дыру камнем, как дверь распахнулась и тени от свечи заплясали по стенам и потолку.

– Порядок? – спросил голос хозяина.

– Да, спасибо, дорогой. Я видела огонь, и мой сынок тоже. Скажешь нет, Альфред?

– Да, матушка, видел.

– Премного вам обязаны, – сказала миссис Холланд, когда они поднялись наверх. – Похоже, вы давно туда никого не пускали.

– Никого с тех пор, как майор Марчбэнкс спускался туда вниз месяц или два назад. Он сказал, интересуется старинными фундаментами. Приятный старый джентльмен. Самоубился на той неделе.

– Да неужто? – поразилась пожилая леди. – Ну и больше никого?

– Моя девчушка могла кого-нибудь пустить, правда, ее сейчас нет. А что?

– Да ничего, – ответила она. – Премилое местечко, вот и все.

– Так оно и есть, – благодушно подтвердил хозяин. – Значит, все в порядке?

И этим миссис Холланд пришлось удовлетвориться. Когда они уже стояли на станции, она сказала:

– Только один человек знал, где рубин, и это та самая девчонка. Хопкинс мертв, Блэкет не в счет… Девчонка, больше некому. И я до нее доберусь, мистер Берри. Я выпущу ей кишки, зуб даю. Она меня сильно разозлила, я с ней разделаюсь, вот увидите.

Глава шестнадцатая. Защита собственности

Восьмого ноября, в пятницу, мистер Шелби отправился на реку. В его обязанности входило время от времени проверять суда в доках, грузы на складах, подписывать документацию и транспортные накладные. Он когда-то был неплохим судовым агентом. Проворства и энергии ему было не занимать, да и другие качества создали ему славу одного из лучших экспертов по оценке товаров как на лондонском, так и на иностранных рынках. На корабли глаз у него был наметан, и в искусстве заключать выгодные сделки мало кто мог его превзойти.

Поэтому, когда представился случай осмотреть шхуну на предмет замены ею утонувшей «Лавинии», мистер Шелби не мешкая им воспользовался, причем с облегчением. Эта работа не таила в себе никаких неприятностей и не грозила свести его с чем-то мрачным или китайским: простая, известная до мелочей работа. Итак, в пятницу он отправился на вокзал Блэквелл-Рейлуэй, тепло одетый и с фляжкой бренди в кармане – этот напиток благотворно влиял на ясность его суждений.

Вместе с ним отправился мистер Берри. Первый молодчик вляпался в какую-то скверную историю, связанную с полицейским, пивной и украденными часами, так что за неимением лучшего миссис Холланд откомандировала своего ближайшего подручного.

– Куда мы идем, мистер Шелби? – спросил он, когда они сошли с поезда.

– На реку, – лаконично ответил мистер Шелби.

– Понятно.

Они прошли по Брансвикскому пирсу, где мистер Шелби договорился о лодке, которая отвезла бы их на кораблестроительный двор у Боукрикской бухты, к месту стоянки шхуны. На пирсе было пустынно, только маленькая плоскодонка подпрыгивала на волнах у самой лестницы, а в ней сидел человек в потрепанном зеленом пальто и огромной шляпе.

Когда они приблизились, лодочник вышел и помог спуститься мистеру Шелби. Затем он повернулся к Берри.

– Извиняюсь, сэр, – сказал он, – лодка выдерживает только двоих.

– Но мне приказано находиться рядом с ним, – возразил тот. – Я поеду, мне так велено.

– Извиняюсь, сэр. Нет мест.

– Эй, что там? – крикнул мистер Шелби. – Ты едешь, а? У меня много дел.

– Он говорит, в лодке только два места, мистер Шелби, – ответил Джонатан Берри.

– Тогда бери весла и греби сам, – сказал мистер Шелби. – Только не мешкай, ради бога.

– Очень извиняюсь, сэр, – возразил лодочник. – Политика компании не допускает, чтоб на лодке греб посторонний. Ничего не поделаешь, сэр.

– Ладно, ладно, – нетерпеливо проворчал мистер Шелби. – Оставайся здесь, как там тебя бишь… И ни шагу с пирса.

– Хорошо, мистер Шелби, – кивнул Берри.

Он уселся на тумбу, закурил маленькую трубочку и спокойно следил, как мистер Шелби отплывал по туманной реке.

Он сидел на том же самом месте, когда в шесть часов вечера пришли закрывать пирс. Только теперь мистер Берри забеспокоился.

– Ты безмозглая треска, – отчеканила миссис Холланд, затем подробно проанализировала его характер, помянула предков и предсказала его незавидное будущее.

– Но он же сам велел мне ждать, – возразил мистер Берри.

– Ты что, совсем ничего не понимаешь, рыбья башка? Ты не понимаешь, что ты наделал, дубина стоеросовая?!

– Но вы же ничего не объясняете, – пробормотал он себе под нос, но не осмелился произнести это вслух.

Рубин полностью завладел умом миссис Холланд. Мистер Шелби представлял собою временный интерес, не имевший ничего от прелести того, другого. Дабы никто ей не мешал, она разогнала своих немногих жильцов, прибила на двери большую вывеску «МЕСТ НЕТ», разослала шпионов по всем районам Лондона высматривать Салли и Аделаиду и на всякий случай фотографа с соломенной шевелюрой; она настолько запугала мистера Берри, что любое ее движение заставляло его вздрагивать, любое слово – подпрыгивать, а неожиданное появление в комнате и вовсе чуть было не оборачивалось катастрофой. Она бродила вокруг дома, что-то бормоча и непрерывно богохульствуя; она рыскала по всей своей территории, от Старой Лестницы до Шедвеллского дока, и от Гиблой Пристани до линии Блэквеллской железной дороги, пронзая глазами каждую девочку; она перестала спать, только сидела на кухне и заваривала густой, как деготь, чай, задремывая лишь урывками. Мистер Берри ходил на цыпочках.

А Салли была в полной растерянности.

У нее был пистолет, но она не знала, в кого стрелять; она узнала тайну смерти своего отца, но не знала ее причин.

Шли дни… Она чувствовала, что еще во время своего первого визита на Чипсайд привела в движение какой-то механизм, который теперь вышел из-под ее контроля. Вокруг нее что-то непрерывно вращалось, будто огромные смертоносные машины на сумрачной фабрике, и она вслепую бродила среди них…

Салли была уверена, что может узнать больше – но ценой еще одного путешествия в свой кошмар. И она не могла заставить себя заплатить такую цену.

Судьба будто смеялась над ней. Впервые у нее были друзья, дом и цель. Каждый день она работала все уверенней, и каждый день появлялись новые идеи по совершенствованию их бизнеса. К сожалению, многие из них требовали немалых капиталовложений, которые пока были неосуществимы. Салли не могла использовать свои деньги: для этого требовалось связаться с мистером Темплом, что неизбежно влекло за собой крушение всех ее планов.

Уж лучше думать о Фредерике. Что за гремучая смесь ленивого легкомыслия и страстной вспыльчивости, богемной беззаботности и фанатичной требовательности! Он привел бы в восторг любого психолога. Салли думала попросить его научить ее фотографировать. Только позже, не сейчас; когда все закончится.

С трудом она вернулась к своим невеселым мыслям, к этой ужасной миссис Холланд. Девушка и старуха – обе неотступно думали друг о друге; если такое случается с людьми – рано или поздно они непременно встретятся.

Ранним субботним утром в том самом месте реки, которое известно как Эрит-Рич, на барже, груженной органическими удобрениями, мужчина и его сынишка наткнулись на тело. С помощью опорного крюка они втащили его на борт и осторожно водрузили на самый верх своей плавучей навозной кучи. То был первый труп, который увидел мальчик в своей жизни, чему он несказанно обрадовался. Ему не хотелось расставаться с ним, прежде чем все проходящие мимо суда не насладятся этим восхитительным зрелищем, но отец направил лодку в Пёрфлит и вручил останки местным полицейским. После чего навоз поплыл себе дальше, к фермерам Эссекса.

Джим пристрастился проводить большую часть выходных на Бёртон-стрит. Он влюбился в Розу, которая тут же командировала его в стереографическую труппу. Он был Оливером Твистом, юнгой, стоящим на горящей палубе, Паком, Принцем в башне (а Фредерик неубедительно изображал злобного Людоеда). Но как бы он ни был одет и сколь благородна ни была бы его роль, выражение его лица, которое могла ухватить камера, оставалось неизменным – это было веселое лукавство. Даже когда они пробовали его на роль несчастного Покинутого Малютки, он все равно выглядел, по словам Фредерика, так, «как будто он убеждал фермера купить у него по случаю партию подержанных тяпок практически задаром».

– Во! – закричал он с порога. – Старик Шелби дал дуба! Он пропал со вчерашнего дня. Думаю, его пришили. Наверняка тот тип из «Варвик-отеля» перерезал ему горло.

– Угомонись, – сказала Роза с полным ртом булавок. Студия перестраивалась в Палестину с помощью раскрашенного задника, и она пыталась сделать Джима хоть отдаленно похожим на юного Давида для серии библейских стереографий, которые, как сказал Тремблер, можно будет продавать в миссионерских обществах. – Когда ты в последний раз мыл колени?

– Держу пари, никогда! А кто вообще будет смотреть эти фотографии?

– Каннибалы, – сказала Салли.

– Да не все ли равно, раз это пойдет на жаркое. А что, не интересно, что ли, что я сказал про Шелби? Его ж наверняка пришили.

– Вполне возможно, – коротко отозвалась Роза. – А ну хватит хихикать. У нас много работы…

В магазин тем временем постучались, и Салли вышла обслужить клиента. Но вскоре она вернулась, едва сдерживая улыбку.

– Послушайте! – закричала она. – Послушайте, какое чудо! Это был человек от Чейниз, из типографии. Они хотят напечатать много наших фотографий и продавать их по всему городу. Уже! Что скажете?

– Ура! – сказал Фредерик. – И какие же?

– Сколько они собираются заплатить? – спросила Роза.

– Я сказала ему прийти в понедельник. Я сказала, что мы очень заняты и не можем обсудить это прямо сейчас, что у нас есть предложения от некоторых других фирм и нам надо все взвесить и обсудить. Когда они вернутся…

– Ты с ума сошла! – сказала Роза. – Это же неправда!

– Пока нет. Но скоро будет правдой. Я просто предвосхитила некоторые события, чтобы поднять нашу цену в их глазах. Фредерик, когда они вернутся, дело с ними иметь придется тебе. Я расскажу, как надо с ними говорить.

– Уж я надеюсь. Потому что у меня нет ни малейшего представления. А! Ты это уже видела? Я хотел показать тебе раньше…

Он развернул «Таймс».

– Ради бога, – сердито сказала Роза. – Ты собираешься сегодня снимать или нет?

– Конечно, собираюсь, – ответил он. – Но это может быть важно. Послушайте: «Мисс Салли Локхарт. Если мисс Салли Локхарт, дочь покойного Мэтью Локхарта, эсквайра, Лондон и Сингапур, спросит мистера Рейнолдса в «Варвик-отеле», на Кавендиш-плейс, она сможет узнать много для себя полезного». Что вы думаете об этом?

Джим присвистнул.

– Это он, – заявил он. – Тот парень, что прикончил Шелби.

– Какая-то ловушка, – сказала Салли. – Я никуда не пойду.

– Может быть, я пойду и притворюсь тобой? – предложила Роза.

– Не ходи, – сказал Джим. – Он перережет тебе горло, точь-в-точь как старику Шелби.

– Что ты вообще знаешь о Шелби? – воскликнул Фредерик. – Ты просто начитался страшных романов, противный мальчишка.

– Пари, – немедленно отозвался Джим. – Пари на полкроны, что его убили.

– Идет. Салли, я пойду с тобой, если хочешь. Он не сможет ничего сделать, если я буду рядом.

– А может быть, это мистер Темпл? – предположила Салли. – Он думает, что я скрываюсь. А ведь он по закону за меня отвечает. Вот он и решил использовать все способы, чтобы меня найти.

– А вдруг это что-то связанное с твоим отцом? – сказала Роза. – К тому же он назвал тебя Салли, а не Вероника.

– И верно. Ой, я совсем не понимаю, что делать. Ей-богу, не понимаю. Да и работы у нас здесь много. Давайте пока займемся этой фотографией…

В воскресенье Аделаида и Тремблер отправились на прогулку. Они прошли мимо Британского музея, затем вниз по Чаринг-Кросс-роуд, полюбовались Нельсоном; потом не торопясь пошли по Пэлл-Мэллу, в сторону Букингемского дворца, надумав посетить ее величество королеву, но, по-видимому, ее не было дома, ибо королевский штандарт не реял над дворцом.

– Должно быть, она в Виндзоре, – сказал Тремблер. – Это на нее похоже. А давай-ка купим взамен горячих каштанов.

И они купили каштанов, пошли сквозь парк, покормили уток, которые дрались за лакомство, словно миниатюрные боевые фрегаты.

Аделаида и представить себе не могла такого счастливого дня. Она смеялась и шутила с Тремблером, будто всю жизнь только и делала, что гуляла по паркам да кормила уток, а он смеялся ей в ответ и научил ее пускать блинчики по воде. Аделаида «пекла» их до тех пор, пока не пришел парковый сторож. А когда он повернулся к ним спиной, Тремблер высунул ему вдогонку язык, и они покатились со смеху.

В этот момент их засекли.

Молодой рабочий с лесопильного завода, что за Уоппинг-Хай-стрит, прогуливался со своей подружкой, горничной из Фулэма. Он был связан некоторыми не вполне легальными операциями (воровством табака со склада, например) с одним из жильцов миссис Холланд, поэтому ему было известно, что старуха обещала награду тому, кто найдет Аделаиду. Он был очень остроглаз, этот молодчик, и сразу признал девочку; тогда он свернул со своей тропинки и последовал за Аделаидой и Тремблером.

– Эй, – возмутилась его подружка, – ты чего делаешь?

– Заткнись, – было ей ответом. – У меня дело.

– Знаю я твои дела, – хмыкнула девушка. – И не подумаю лезть с тобой в кусты. Пусти!

– Тогда всего хорошего, – вежливо попрощался он и оставил ее чертыхаться в одиночестве.

Рабочий прошел за ними сквозь парк до самой Трафальгарской площади, но в начале улицы Святого Мартина они исчезли. Он нагнал их около Сесил-Корт, где они разглядывали игрушки, выставленные в витрине; парень старался держаться к ним как можно ближе до самого Британского музея, почти упустил их на Коптик-стрит; ему приходилось держаться на расстоянии, потому что толпа уже редела, но и не слишком далеко, потому что смеркалось; под конец он увидел, как они заворачивают на Бёртон-стрит. Когда он добежал до угла, они уже пропали, но в этот момент как раз закрывалась дверь фотографического магазина.

Уже неплохо, подумал он и поспешил домой в Уоппинг.

Глава семнадцатая. Лестница короля Джеймса

Как и сказала Салли, человек из типографии Чейни пришел в понедельник. Хорошо натренированный Фредерик упорно требовал гонорар в двадцать процентов, с тем чтобы поднять его до двадцати пяти после продажи десяти тысяч отпечатков. Печатник был совершенно ошеломлен таким деловым подходом; он-то намеревался единовременно выплатить некую сумму – не очень большую, надо полагать, – и скупить все стереографии на корню. Но Салли предполагала в нем такие мысли и потому велела Фредерику твердо держаться своего. Печатник согласился взять «Историческую серию», «Знаменитые убийства» и «Сцены из Шекспира». Еще он признал, что фотографии должны стать известны как Гарландовы, а не Чейни, что они должны продаваться по два шиллинга шесть пенсов за набор и что она, типография, должна взять на себя расходы по рекламе.

Слегка ошарашенный, печатник ушел, предварительно подписав договор. Фредерик потер глаза, еще не веря, что сделка заключена.

– Молодец! – сказала Салли. – Я все слышала. Ты был непоколебим и все говорил правильно. Дело пошло! Мы на коне!

– Я ходячий комок нервов, – ответил Фредерик. – Я слишком нежный, чтобы думать о коммерции. Давай-ка дальше ты будешь этим заниматься.

– Буду, как только вырасту, чтобы меня принимали всерьез.

– Я уже принимаю тебя всерьез.

Салли посмотрела на него. Они были одни в магазине, остальные разбрелись кто куда. Фредерик сидел на прилавке, девушка стояла в метре от него, что-то переставляя на полке, которую смастерил Тремблер для хранения стереографий. Слова Фредерика произвели на нее какое-то особое действие. Она потупилась и слегка покраснела.

– Как деловую женщину? – переспросила она, стараясь, чтобы голос ее не выдал.

– Во всех смыслах, Салли. То есть…

Дверь отворилась, и на пороге появился клиент. Фредерик спрыгнул с прилавка и принялся его обслуживать, а Салли ушла на кухню. Сердце колотилось как бешеное. Ее чувства к Фредерику были столь запутанны и сильны, что она никак не могла решиться ясно их назвать; она боялась даже подумать о том, что он собирался ей сказать. Возможно, через одну или две минуты она бы это узнала.

Но в этот момент раздался сильный стук в кухонную дверь и влетел Джим.

– Джим! – воскликнула она. – Что ты тут делаешь? Ты почему не на работе?

– Пришел за своей добычей, – ответил он. – Помнишь, держал пари с боссом? Я был прав. Старик Шелби откинул копыта!

– Что?

Подошел Фредерик и резко остановился.

– А ты что тут делаешь, образина несчастная? – воскликнул он.

– Новости прилетел сказать. Для начала ты должен мне полкроны. Старый Шелби помер. Его выудили из реки в субботу, сегодня у нас была полиция, и контору закрыли. Расследование. Так что гони мне мои деньги.

Фредерик бросил ему монетку и бухнулся на стул.

– Что им известно обо всем этом? – спросил он.

– Что он ушел в пятницу осмотреть шхуну гдето в Боукрикской бухте. Он взял плоскодонку в Брансвике и не вернулся. И лодочник тоже. Тот громила, которого ему прислала миссис Холланд, был с ним до самого пирса, но в лодку он не садился: по словам свидетеля, он все это время прождал на берегу. Что скажете?

– Чтоб мне провалиться! – кратко резюмировал Фредерик. Потом добавил: – И ты думаешь, это был тот человек из «Варвик-отеля»?

– А кто ж еще! Само собой понятно.

– Ты сказал это полиции?

– Зачем? – пренебрежительно поморщился Джим. – Пусть побегают.

– Джим, это убийство.

– Шелби был скотина, – ответил мальчик. – Он послал ее отца на смерть, ты забыл? Он не заслужил ничего хорошего. Это не убийство – это нормальная расплата.

Они оба взглянули на Салли. Девушка чувствовала, что, скажи она: «Да, мы идем в полицию», эти двое согласятся. Но что-то ей говорило, что, если они так сделают, она никогда не узнает всей правды.

– Нет, – сказала она. – Не сейчас.

– Это очень опасно, – заметил Фредерик.

– Для меня, не для тебя.

– Потому и беспокоюсь, – яростно бросил он.

– Ты не понимаешь. И я не могу объяснить. Пожалуйста, Фредерик, дай мне самой решать, как со всем этим быть!

Он пожал плечами.

– А ты что думаешь, Джим?

– Она спятила. Лучше с ней не связываться, вдруг заразная.

– Отлично. Но Салли, ты обещаешь всегда давать мне знать, где ты и что собираешься делать? Если ты решила лезть на рожон и в самое пекло, я хочу об этом знать.

– Хорошо. Я обещаю.

– И на том спасибо. Джим, что ты собираешься делать сегодня?

– Еще не решил. Бездельничать и всем надоедать.

– А хочешь посмотреть, как устанавливать камеру и делать фотографии?

– Еще бы!

– Тогда пошли…

Они ушли в студию и предоставили Салли самой себе. Она повертела в руках газету, думая заглянуть в финансовые новости. Но тут глаза наткнулись на заголовок, она начала читать и спустя секунду вскочила, смертельно побледнев и дрожа.

«ЗАГАДОЧНОЕ НАПАДЕНИЕ НА СВЯЩЕННИКА

Оксфордские близнецы и таинственное убийство

Необыкновенные события произошли в эту субботу в Оксфорде, завершившись убийством брата одного из членов местного духовенства.

Убитый, мистер Мэтью Бедвелл, жил со своим братом-близнецом, преподобным Николасом Бедвеллом, вторым викарием церкви Святого Иоанна в Саммертауне.

События начали развиваться с момента жестокого и ничем не спровоцированного нападения на преподобного Бедвелла во время посещения им пожилого прихожанина. При входе в переулок, ведущий к флигелю инвалида, священник был подвергнут нападению хорошо сложенного мужчины, вооруженного кинжалом.

Несмотря на раны, полученные им в лицо и руки, преподобный Бедвелл сумел отбиться от противника, который поспешил скрыться. Мистер Бедвелл направился к доктору, но между тем в дом священника пришло послание с просьбой к брату встретить преподобного Николаса у реки, недалеко от Порт-Мидоу.

Выманенный таким образом, мистер Мэтью Бедвелл покинул дом в три часа, и более никто не видел его живым. Вскоре после семи часов вечера перевозчик обнаружил его тело в реке. Горло мистера Мэтью было перерезано.

Жертвой этого гнусного преступления стал моряк, недавно вернувшийся из плавания к Ист-Индии. Он и его брат были близнецами, похожими как две капли воды, и это объясняет нападение на преподобного Бедвелла; но причины остаются неясными».

Салли отшвырнула газету и бросилась искать Фредерика.

Они тут же написали Николасу Бедвеллу, и остаток дня был полон молчания и работы. Никто не мог ничего сказать, даже Джим. Роза ушла в театр раньше обычного.

Джим оказался таким хорошим помощником, что они попросили его остаться поужинать с ними. Вместе с Тремблером и Аделаидой он отправился в заведение на углу, именуемое «Герцог Камберлендский», чтобы купить пива для совместной трапезы. Салли стряпала; это было кеджери – одно из двух блюд, которые она умела хорошо готовить.

Фредерик вышел из лаборатории, Салли накрывала стол, как вдруг кухонная дверь распахнулась и влетел Джим.

– Миссис Холланд! – едва выговорил он, силясь отдышаться. – У нее Аделаида… Она пряталась за углом… она сцапала ее и сиганула в кэб… мы не могли ее остановить!

– Где Тремблер? – спросил Фредерик, роняя ножи и вилки. Поглядев на них, он отшвырнул прочь и те, что еще были в его руках, и потянулся за пальто.

– Этот великан сбил его с ног, – сказал Джим. – Было темно, мы только-только завернули за угол, а там еще тень – ничего не было видно! Она вдруг как выскочит из переулка, как схватит ее, а Тремблер уронил пиво и держит ее другой рукой, а тут этот парень хвать его в охапку и шварк об землю – он там все еще и лежит, – и я видел, как они затолкнули ее в кэб, и он испарился – как сквозь землю провалился…

– Салли, сиди здесь! – на бегу крикнул Фредерик. – Никуда не выходи, не отвечай на стук, никого не впускай.

– А как же… – Но было поздно, он умчался, и Джим вместе с ним. – А как же Тремблер? – спросила она, обращаясь к пустой комнате. Салли посмотрела на горячий кеджери, так и просящийся в рот, и слезы отчаяния навернулись на ее глаза.

«Почему это я должна сидеть здесь? – сердито думала она. – Разве меня это не касается?»

Она плюхнулась в кресло и закусила губу. Каков должен был быть ее следующий шаг, она еще не знала; но тут со скрипом повернулась ручка двери, она испуганно оглянулась и увидела Тремблера, едва стоящего на ногах, смертельно бледного и залитого кровью, сочащейся из пореза на щеке. Салли подскочила и помогла ему сесть.

– Что же произошло? – спросила она. – Примчался Джим и сказал, что миссис Холланд…

– Они ее забрали, сволочи, – прошептал он. Сейчас он полностью оправдывал свое имя, дрожа как осиновый лист. – Они схватили ее, такую маленькую, и засунули в этот чертов кэб, а я не мог остановить его – этот подлец сбил меня с ног… Я пытался, мисс, Бог свидетель, пытался – но он такой огромный…

– Фред и Джим побежали за ними, – рассказала она, выжимая мокрое полотенце и прикладывая к его лицу. – Они найдут ее, не волнуйтесь. Фред не допустит, чтобы с ней что-нибудь произошло. Она вернется живая-здоровая, наверное, даже через час…

– Я молю Бога, мисс, чтобы вы оказались правы. Это моя вина. Я не должен был разрешать ей выходить. Она такая милая малышка…

– Хватит, не надо себя винить. Вовсе это не ваша вина. И ничья. Смотрите – ужин готов, и некому его съесть, кроме нас. Вы поедите?

– Не знаю, смогу ли. Я что-то не больно голоден.

Салли могла сказать про себя то же самое, но все же она решительно наполнила две тарелки. В молчании они прожевали свои порции. Затем Тремблер отодвинул свою тарелку и сказал:

– Очень вкусно. Спасибо.

Весь ужин занял не более трех минут.

– Как ваша щека? – спросила Салли.

Его глаза закрылись.

– Проклятый я слабак, – прошептал он, когда она осторожно промокнула рану влажной фланелью. – Все делаю неправильно.

– Не говорите глупостей, – сказала Салли. – Этот дом развалился бы без вас на кусочки, вы это знаете. Так что хватит прибедняться.

Она отложила тряпочку, и тут ей пришла в голову одна мысль. Салли села, ее вдруг начало трясти.

– Что такое? – спросил он.

– Тремблер, вы сделаете кое-что для меня?

– Что?

– Я… – Она не знала, как это объяснить. – Тремблер, вы знаете, что случилась, когда я ходила в опиумный притон с Фредом?

– Да. Вы рассказывали. А что? Неужто хотите сходить туда еще раз?

– Нет. Мне и не надо. У меня есть немного опиума здесь… Когда мистер Бедвелл попросил меня достать его, я… я оставила немного себе. Я знала, что когда-нибудь мне придется снова через это пройти. Я готовила себя. Я не узнаю, чего хочет миссис Холланд, пока я это не сделаю. Я должна снова вызвать свой кошмар, понимаете. Я все откладывала и откладывала, я надеялась, что эта ужасная женщина больше не появится, но вот она появилась. И я не могу отвязаться от этих мыслей… Я хочу сделать это сейчас. Вы побудете со мной?

– Так что же – вы собираетесь курить эту дрянь здесь?

– Это единственный способ узнать правду. Пожалуйста, Тремблер. Вы побудете здесь и присмотрите за мной?

Он с трудом сглотнул.

– Конечно, побуду, мисс. А вдруг вам станет плохо? Что тогда делать?

– Не знаю. Я вам доверяю, Тремблер. Просто… Держите меня, может быть.

– Хорошо, мисс. Я все сделаю.

Она подпрыгнула, поцеловала его и бросилась к буфету. Опиум был завернут в бумагу и засунут за пивную кружку на самой верхней полке. Кусочек был величиной с кончик ее пальца, но Салли и понятия не имела, много это или мало и как курить, особенно если нет трубки…

Она села за стол и локтем отодвинула тарелки. Тремблер притянул кресло и устроился напротив нее, пододвинув лампу поближе. Огонь горел ровным пламенем, на кухне было тепло; для большей уверенности она прикрыла дверь. И развернула бумажку.

– В последний раз, – сказала она, – я просто вдохнула дым из чьей-то трубки. Может статься, мне и не надо специально раскуривать… Если я просто поднесу это к огню и вдохну дым, как тогда… Или надо делать наверняка?.. Этот кусочек – все, что у меня есть. Как вы думаете?

Он покачал головой.

– Я в этом совсем не разбираюсь, мисс. Когда я был маленький, мне давали настойку опия от зубной боли. И это все, что я о нем знаю. Его курят как табак, да?

– По-моему, нет. Люди, которых я видела у госпожи Чанг, лежали на кроватях, и слуга держал для них трубку. И зажигал опиум. Может быть, они просто не могли удержать ее сами. Если я положу его на тарелку…

Салли пододвинула к себе эмалевую тарелку и взяла спички с очага.

– Я просто поднесу к нему спичку, – сказала она. – И если я засну или случится что-нибудь подобное, спичка упадет на тарелку и не о чем будет беспокоиться.

Она взяла чистую вилку, насадила на нее клейкий маленький комок и подняла над тарелкой.

– Итак, приступаем.

Девушка чиркнула спичкой и поднесла ее к кусочку опиума. Руки нисколько не дрожат, заметила она. Пламя обвилось вокруг опиума, на мгновение загородив его, поверхность его почернела, он задымился и начал пузыриться. Она пододвинулась ближе и глубоко вдохнула. Сразу закружилась голова. Она заморгала и потрясла головой, ей стало дурно. Спичка погасла.

Салли положила ее на тарелку и достала другую.

– Все в порядке, мисс? – спросил на всякий случай Тремблер.

– Вы можете зажечь спичку и подержать ее под опиумом?

– Запросто. Вы уверены, что хотите продолжить?

– Да. Я должна. Держите горящие спички – чтобы он дымился.

Тремблер зажег спичку и поднял ее к опиуму. Салли подалась вперед, опершись руками на стол, и сделала глубокий вдох. Дым был сладким на вкус, но одновременно горьковатым; и тут начался кошмар.

В те дни Уоппинг больше напоминал остров. С одной стороны его омывала река, с другой тянулись доки. Поэтому, чтобы попасть в Уоппинг, необходимо было пересечь один из мостов – то были не мощные каменные сооружения вроде Лондонского моста, а сравнительно легкие конструкции из железа и дерева. Эти мосты были подъемные, приводимые в действие либо механическими лебедками, либо гидравлическим мотором: в положенное время они поднимались, давая дорогу кораблям. Таких мостов было семь, значит, было семь входов и семь выходов. Нетрудно было отрядить по человеку на каждый из них. У миссис Холланд не было недостатка в должниках, еще больше было тех, кто из страха не посмел бы не выполнить ее приказа.

Кэб Фредерика и Джима с грохотом промчался по разводному мосту над каналом, который вел в один из самых больших лондонских доков. Но ни Джим, ни Фредерик не заметили справа возле лебедки две мужские фигуры.

– Дальше куда прикажете? – обернулся кэбмен.

– Здесь останови, – крикнул Фредерик. – Дальше мы сами.

Они расплатились, и кэб, развернувшись, укатил обратно. Фредерик пожалел, что у него в кармане не нашлось ни шиллинга сверх уговоренной платы – было бы неплохо попросить кэбмена подождать их возвращения, но выбирать не приходилось.

– Что мы будем делать? – спросил Джим. – Я знаю, где ее дом, я следил.

– Пока еще не понятно. Надо пойти посмотреть, что происходит…

И они поспешно зашагали по Уоппинг-Хай-стрит вдоль стен огромных темных складов с торчащими из них балками для подъема грузов, наводившими на мысль о дыбах и тому подобных пыточных инструментах. Через минуту-другую они уже были на углу Гиблой Пристани. Здесь Фредерик остановился.

– Погоди-ка, – сказал он.

Он заглянул за угол и мгновение спустя рванул руку Джима.

– Смотри, – прошептал он. – Как раз вовремя – они только что приехали: она выходит из кэба, и с ней Аделаида…

– Что будем делать? – повторил Джим свой вопрос.

– Пошли! Просто хватаем ее и деру!

Фредерик прыгнул вперед, и Джим вослед. От дома миссис Холланд их отделяло не более двадцати метров, и они в мгновение ока оказались там. Миссис Холланд все еще возилась с ключами.

– Аделаида! – крикнул Фредерик, и старуха обернулась. – Беги! С Джимом!

Джим тем временем вынырнул из-за его спины, схватил девочку за руку и потащил за собой, но она уперлась, будто окаменев.

– Ну давай же! – прикрикнул на нее Джим и дернул сильнее.

С трудом она сдвинулась с места. Они добежали до угла и скрылись – и тут только Фредерик понял, почему миссис Холланд не сделала ни малейшей попытки задержать их и почему она улыбалась: позади него с крепкой дубиной в руке стоял исполинских размеров человек – Джонатан Берри. Фредерик оглянулся по сторонам – бежать было некуда, он оказался в ловушке.

Угол, за который свернул Джим, едва ли был самым подходящим для побега, он вел прямо в тупик. Аделаида, конечно, знала это, но, ошеломленная неожиданностью и страхом, она позволила тащить себя куда угодно.

Переулок назывался Церковный Тупик. Он был с изгибом – потому-то Джим и не видел, что выхода из него нет, к тому же темнота вокруг стояла кромешная. Он споткнулся о кучу отбросов и почти сразу же налетел на стену, ощупал руками прочную кирпичную кладку и выругался.

– Где мы? – спросил он. – Что там за оградой?

– Церковь, – прошептала Аделаида. – Где миссис Холланд? Она гонится за нами?

– Не бойся, мистер Фред ее задержит. Надо перебраться через эту проклятую стену…

Он пошарил руками. Стена была не очень высока – около двух метров, не больше, но сверху она завершалась железным частоколом: острые зубцы блестели в тусклом свете церковных окон. Слышалось пение, и Джиму сразу пришло в голову, что церковь во время службы – лучшее место, чтобы укрыться.

Но сперва надо было перелезть через ограду. Неподалеку валялся бочонок, Джим подкатил его под стену и поставил на попа, затем встряхнул Аделаиду, которая сидела на земле и что-то растерянно шептала.

– Вставай, глупышка, – сказал он. – Пошевеливайся. Надо перебраться через стену…

– Нет, нет, я не смогу, – ответила она.

– Да вставай же, бога ради! Вставай!

Он схватил ее под мышки и рывком поставил на бочонок. Аделаида дрожала, как испуганный кролик, и Джим заговорил мягче:

– Если мы перелезем, то выберемся отсюда и вернемся на Бёртон-стрит. Увидим Тремблера. Но ты должна немножко постараться, ладно?

Он подтянулся на руках и вскарабкался наверх. Стена была достаточно широка; Джим удобно уместился на ней, потом обернулся и протянул руку Аделаиде.

– Подоткни юбку, не то зацепится, – велел он. И мигом втащил ее легкое, как перышко, тельце наверх.

Секунду спустя они уже стояли по ту сторону стены, среди темных покосившихся надгробий, поломанных оградок и буйно разросшейся травы. Прямо перед ними высилось здание церкви. Был слышен орган, свет из окон манил их, обещая тепло и участие, и Джим был весьма расположен принять это немое приглашение. Пробравшись между могил, они вышли к главному входу церкви, над которым качался газовый фонарь, внезапно показавший им, до чего они перемазались.

– Одерни юбку-то, – тихонько сказал Джим. – Обхохочешься ведь…

Она вновь повиновалась. Он оглянулся: вокруг не было ни души.

– Нам лучше не возвращаться к тому мосту, – продолжал Джим. – Слишком близко от ее дома. Можно ли выбраться отсюда другим путем?

– Около Табачного дока есть еще один мост, – шепотом ответила Аделаида. – Надо пройти Старомощеной улицей до самого конца.

– Тогда пойдем. Ты будешь вести. Держись в тени.

Девочка повела его вокруг церкви, затем свернула направо и пошла мимо каких-то заброшенных цехов. Улицы здесь были поуже, чем на Хай-стрит, и застроены не верфями и складами, а стоящими в ряд унылыми домами. Было малолюдно; они прошли пивную, но даже оттуда не доносилось никаких звуков, хотя окна светились.

Они быстро двигались вперед, и постепенно Джим все больше уверялся в благополучном исходе этой ночи. Правда, до Бёртон-стрит им придется добираться пешком, но это уже не важно, полуторачасовая прогулка никому не повредит. Пока все складывается не так уж плохо.

Они приостановились на углу Старомощеной улицы – она была куда шире и светлей, чем переулок, с которого они только что свернули. Начинало моросить. Джим прищурился, глядя из-под руки, и разглядел корпуса двух или трех высоких складов в самом конце улицы, а за ними мост.

– Он? – спросил мальчик.

– Да, мы у Табачного дока.

С большими предосторожностями они вышли из-за угла и направились к мосту. Мимо них, тяжело покачиваясь, проехала телега, крытая брезентом, но, прежде чем Джим окликнул возничего, она укатила вперед. Некоторые прохожие с удивлением оглядывали странную парочку: испуганную девочку в слишком большом для нее плаще и мальчишку без пальто и даже без шляпы в такую холодную, промозглую ночь. Но большинство шли своей дорогой, угрюмо спрятав лицо от ветра.

Дети уже ступили на мост, как вдруг их остановили.

Справа у дороги стояла лачуга ночного сторожа, перед которой горела жаровня. Огонь шипел и плевался, когда случайные капли дождя залетали из-под небрежно растянутого над ним полотнища. Человек – даже два человека сидели в лачуге, и краем глаза Джим увидел, как они поднялись, когда он и Аделаида проходили мимо. Едва он успел подумать: «Зачем это они, интересно?», как послышался возглас:

– Гляди, это она! Та самая!

Джим почувствовал, как Аделаида рядом с ним сжалась, парализованная страхом. Он схватил ее за руку, и, прежде чем сторожа выбежали из своей лачуги, дети повернулись и бросились бежать обратно. Им не попадалось никаких переулков или поворотов: склады шли сплошной непроницаемой стеной по обе стороны улицы.

– Ради бога, только беги! Беги, Аделаида! – крикнул мальчик.

Он заметил проход слева и ринулся туда, изо всех сил таща ее за собой; потом резко свернул налево за угол и почти сразу же направо, запутав и сбив погоню со следа.

– Куда теперь? – Они на минуту остановились, чтобы перевести дух. – Скорее, Аделаида, я снова их слышу!

– К верфи Шедвелла, – срывающимся шепотом проговорила она. – Боже мой, Джим, они хотят меня убить… я сейчас умру, Джим…

– Замолчи и не болтай попусту. Никто не собирается тебя убивать. Старуха так только говорит, чтобы напугать тебя, проклятая старая жаба. Ей нужна Салли, а не ты. Говори лучше, как нам выбраться к Шедвеллу?

Они находились на улице, называемой Пирлстрит, – едва ли она была шире, чем какой-нибудь переулок. Аделаида нерешительно оглянулась.

– Вот они! – послышался крик сзади, и грохот башмаков эхом отразился от каменных стен.

Они снова побежали. Еще один поворот и еще один… Аделаида выбилась из сил, Джим еле дышал, но грохочущие башмаки все никак не отставали.

В отчаянии Джим метнулся в какой-то проход между домами, такой узкий, что в него едва можно было протиснуться. Аделаиду он толкнул вперед, но споткнулся, и они оба упали на землю.

В проходе перед ними что-то шевельнулось – словно крыса прошуршала по камням. Аделаида вздрогнула и уткнулась в шею Джиму.

– Здорово, дружок, – раздался голос из темноты.

Джим посмотрел вверх. Вспыхнула спичка, и Джим почувствовал, как его лицо невольно расплывается в улыбке.

– Слава богу! – воскликнул он. – Аделаида, не дрейфь! Это мой кореш Пэдди!

Аделаида не могла вымолвить ни словечка в ответ – она едва дышала от усталости и страха. Подняв глаза, она увидела перед собой лицо чумазого рыжеватого мальчишки примерно одних с Джимом лет, одетого в какое-то рванье. В изнеможении она снова опустила голову на влажный камень.

– Это та девчонка, что нужна миссис Холланд? – спросил мальчишка.

– Ах, слышал уже, да? – ответил Джим. – Нам надо выбраться из Уоппинга. Но у нее на каждом мосту по молодчику, а то и по два.

– Вы попали к кому надо, – хмыкнул Пэдди. – Я тут каждую лазейку знаю. Каждую дырку, какая ни на есть.

Пэдди был главарем банды беспризорных мальчишек. Они познакомились с Джимом, когда он и его ребята по недомыслию обстреляли того камнями, но полученный в ответ заряд отборной ругани настолько превосходил их словарный запас и воображение, что Джим мгновенно завоевал прочный и непоколебимый авторитет всей шайки.

– Да как ты тут вообще очутился? – прошептал Джим. – Я думал, вы всегда держитесь на берегу.

– Дела, друг. Присмотрел тут угольную баржу в Старой бухте. Так что, считай, вам повезло. Плавать умеете?

– Нет. А ты, Аделаида?

Девочка покачала головой. Она все так же лежала на земле, лицом к стене. Проход, куда они залезли, был прикрыт аркой от дождя, барабанившего по мостовой, но все же они не убереглись от холодного ручейка, подтекшего под одежду Аделаиды. Босоногий Пэдди не обращал на лужи никакого внимания.

– Начинается прилив, – сказал он. – Надо поторапливаться.

– Пошли. – Джим помог Аделаиде подняться. Они двинулись за Пэдди дальше в темноту, на ощупь находя дорогу.

– Где мы? – прошептал Джим.

– Завод животных углей, – донесся ответ спереди. – Здесь дверь.

Они остановились. Джим услышал, как ключ повернулся в замке и дверь отворилась с противным скрипом.

Комната, в которую они попали, была похожа на длинную пещеру, и слабый огонек от свечного огарка освещал ее дальний угол. Дюжина или больше детей, одетых в тряпье, спали вповалку в куче мешковины. Девочка с диковатыми глазами, чуть постарше Пэдди, старалась рассмотреть вошедших, держа в руке свечу. Отвратительная густая вонь стояла в воздухе, не давая свободно вздохнуть.

– Добрый вечер, Алиса, – приветливо сказал Пэдди. – К нам гости.

Она молча вперилась в них глазами. Аделаида льнула к Джиму, а он спокойно смотрел на хозяйку этого места.

– Нам надо вытащить их из Уоппинга, – сказал Пэдди. – Ты не знаешь, Дермот сейчас на барже?

Алиса покачала головой.

– Пошли Чарли, чтоб он передал ему. Ты знаешь что.

Она кивнула маленькому мальчику, исчезнувшему в мгновение ока.

– Вы здесь живете? – спросил Джим.

– Ага. Нам разрешают тут жить за то, что мы боремся с крысами, а еще продаем их Фоксу и Гузу для крысиной охоты.

Джим огляделся и увидел кучу костей в углу, среди которых что-то копошилось. Это что-то вдруг выпрямилось и оказалось мальчонкой лет пяти или шести, почти голым, который пошлепал к Алисе с извивающейся крысой в руках. Не сказав ни слова, девочка взяла ее и сунула в клетку.

– Вы можете остаться здесь, если хотите, – сказал Пэдди. – Милая ночлежка, не правда ли?

– Нет, нам надо идти. Пошли, Аделаида.

Джим потянул ее за руку. Ему не понравилось, какая она теперь была покорная и послушная. Уж лучше бы она упиралась.

– Тогда сюда, – скомандовал Пэдди и повел их через соседнее помещение, которое было еще больше и в котором еще сквернее пахло. – Тут поосторожнее. Считается, что у нас нет ключей. Печи горят всю ночь, и где-то поблизости должен быть сторож.

Они миновали целый ряд комнат и коридоров, иногда останавливаясь, чтобы прислушаться, нет ли за ними шагов, но ничего не было слышно. В конце концов они достигли какого-то подвала, в который через наклонную дыру, по-видимому, сваливали отрезанные рога и копыта. Яма была грязная и скользкая, тошнотворный запах крови и прогорклого жира клубился над ней. Здесь им предстояло выбраться наружу.

– И как же мы, интересно, туда поднимемся? – спросил Джим.

– А в чем дело? – ответил Пэдди. – Или здесь плохо пахнет?

Он отдал свою свечу Аделаиде и показал им, как преодолеть подъем, упираясь руками в обе стороны наклонного прохода. Джим поднял девочку и, не обращая никакого внимания на ее протесты, подтолкнул вверх… Спустя минуту они уже стояли на свежем воздухе под дождем. Это был мощеный двор с проволочной изгородью, за ней виднелись переулок и пивная на углу.

Пэдди привстал на цыпочки и поглядел через ограду.

– Все чисто, – сказал он.

Казалось, препятствий для него не существует. Проволочная ограда выглядела очень внушительно и устойчиво, но он знал лазейку, где скобка отходила от основного столба и ее можно было с легкостью отодвинуть. Пэдди придержал ее, пока Джим и Аделаида выбирались вслед за ним.

– Двор Фокса и Гуза, – сказал он. – Хозяин держит здесь тех крыс, которых мы наловим. Теперь надо перебраться через Уоппинг-Уолл, и мы будем у реки. Осталось два шага.

Уоппинг-Уолл оказался узкой улицей, которую они пересекли без малейших помех; почти напротив расположился вход на лестницу короля Джеймса. Джим уже видел мачты и такелаж, уже слышен был слабый плеск волн о борта судов.

– Мы можем взять лодку здесь, – сказал Пэдди. – Запросто. И догрести прямо до вашего дома. Спускайтесь вниз, а я здесь посторожу.

Джим и Аделаида проскользнули в темный лаз между домами и очутились на маленькой верфи. Чуть ниже в грязи и тине лежали лодки, от каждой отходил канат к швартовой тумбе; ступеньки под их ногами вели прямо к берегу.

– Куда идти, Пэдди? – повернулся назад Джим и встал как вкопанный.

Позади них, загораживая дорогу, стояла миссис Холланд. Рядом с ней стоял Пэдди.

Джим притянул к себе Аделаиду и обнял, как бы стараясь ее защитить. Мысли неслись вскачь. Наконец он спросил единственное, что пришло в голову, и спросил это у Пэдди:

– Что это значит?

– Деньги, дружок, – последовал ответ. – Жить-то надо.

– Вот умный мальчик, – сказала миссис Холланд.

– Я вернусь, – сказал Джим. – Я еще вернусь, и тогда мы с тобой рассчитаемся.

– Валяй, – отозвался Пэдди, пряча в карман монетку от миссис Холланд. И тут же исчез.

– Ну-с, – сказала миссис Холланд. – Похоже, я тебя нашла, маленькая мерзавка. Теперь не сбежишь. Потому что внизу лестницы стоит мистер Берри, и он тебе голову отвинтит, только попадись ему. Он уже немало поупражнялся на курицах и здорово набил себе руку. Можешь себе представить, они еще добрых пять минут бегают вокруг и хлопают крыльями после того, как головы им поотрывают. Мы с ним побились об заклад, сколько ты пробегаешь, и ему не терпится выиграть, так что на твоем месте я бы не торопилась вниз. Ты попалась, Аделаида.

Джим почувствовал, как девочка судорожно дернулась в его руках.

– На что она тебе сдалась? – крикнул он, и его будто обожгло льдом: миссис Холланд в первый раз посмотрела прямо ему в глаза, и он понял, что она вполне способна оторвать Аделаиде голову и поглядеть, как она будет потом бегать вокруг. Старуха была способна на все.

– Я хочу наказать ее за побег. Что захочу, то и сделаю. Эй, поднимайтесь сюда, мистер Берри.

Джим повернулся и увидел, как тот карабкается по ступенькам. Его лицо терялось во мраке, он казался безголовой тушей, бесформенным воплощением зла и ужаса. Аделаида, дрожа, вжалась в бок Джима. Он безнадежно оглянулся в поисках хоть какого-нибудь пути к бегству. Но тщетно.

– Мисс Локхарт тебе нужна, вот кто, а не Аделаида, – сказал он. – Тебе нужен рубин, да? Так вот, Аделаида понятия не имеет, где он. Отпусти ее.

Единственным светом, освещавшим всю эту картину, было тусклое сияние какого-то далекого окна; но на секунду будто яркий луч блеснул из глаз миссис Холланд, когда она метнула свой взгляд мимо Джима на мистера Берри. Джим обернулся и увидел, как великан вздымает свою дубину. Тогда он сделал шаг вперед и прикрыл Аделаиду спиной.

– Только попробуй, приятель, – произнес он, глядя на мистера Берри со всей храбростью, какая в нем только была.

Дубина обрушилась вниз. Джим отпрыгнул, прикрывая рукой Аделаиду, и палка только слегка скользнула по его руке. Но все равно он едва удержался на ногах. Он слышал крик девочки и видел дубину, снова взметнувшуюся вверх; он наклонил голову и бросился вперед.

Мистер Берри отбросил его, как муху, – и снова нанес удар дубиной, но и на этот раз он промахнулся, только задев плечо Джима. Но этого хватило: мальчик рухнул, едва не теряя сознание от боли.

Он чувствовал кровь на зубах и слышал крик. Он знал, что должен спасать Аделаиду, затем он и здесь. Он мотнул головой и понял, что не может подняться; руки его не слушались. Джим напряг все силы, но боль была сильнее, и он вдруг почувствовал – к величайшему своему стыду и негодованию, – что плачет. Аделаида цеплялась за него, за куртку, за руку, за волосы, а он не мог и пальцем пошевельнуть, чтобы ей помочь. Мистер Берри одной рукой схватил ее за шею, а другой пытался оторвать от Джима. Она задыхалась, глаза ее бешено вращались, она хрипела… а мистер Берри рычал, как дикий медведь, губы обнажили обломки зубов, налитые кровью глаза его сверкали все ближе, он уже почти оторвал ее, поднял в воздух и…

– Опусти ее! – раздался голос Фредерика Гарланда. – Опусти ее живо, или я тебя прикончу!

Мистер Берри замер. Джим вывернул голову и посмотрел. Фредерик стоял пошатываясь, опираясь о стену одной рукой. Все лицо его было изранено. Глаз заплыл, рот распух, одна щека почернела и сочилась кровью, и с ног до головы он дрожал. Миссис Холланд с интересом наблюдала за происходящим.

– Что-что? – удивился мистер Берри.

– Опусти ее и узнаешь, – ответствовал Фредерик.

– А я-то думал, что ты угомонился, – огорчился Берри.

– Вы теряете хватку, мистер Берри, – вмешалась миссис Холланд. – Взгляните на этого недожаренного цыпленка. Он уже четыре раза вставал на моем пути. Я хочу видеть его мертвым, мистер Берри. Давайте же мне девчонку.

Аделаида висела в воздухе вялая, как кукла. Мистер Берри опустил ее к ногам миссис Холланд, и та мгновенно ее сцапала.

– Он тебя прибьет, Фред, – прохрипел Джим.

– Это мы еще поглядим, – с трудом ворочая языком, отозвался Фредерик.

От первого натиска мистера Берри ему удалось увернуться. Джим закрыл глаза. Нет, долго он не продержится. Никакая храбрость тут не поможет.

Фредерик тем временем получил удар в голову и упал, но сумел откатиться из-под ботинок Берри. Дубинки уже нет, с облегчением подумал Джим, он, должно быть, уронил ее, когда схватил Аделаиду; и в этот момент Фредерик оттолкнулся от стены и, изловчившись, изо всех сил ударил ногой великана.

Тот рухнул как подрубленный, и в ту же секунду Фредерик набросился на него сверху. Он колотил его, молотил, и мял со всех сторон, и тряс как бешеный, но он был слишком худ и слаб, и удары его были ненамного сильнее детских. Мистер Берри поднял руку и одним тычком смахнул Фредерика наземь. Джим попытался подняться, опираясь на сломанную руку, и тут его пронзила волна такой боли, какой он не мог себе и представить. Он ударился головой о землю и на несколько секунд потерял сознание.

Очнувшись, он увидел Фредерика в трех шагах от себя – спиной к стене, с трудом отбивающегося от непрерывного потока ударов по голове и плечам. Он тоже отвечал противнику, но в три раза реже – и к тому же он так ослаб, что его пинки вряд ли причинили бы боль даже Аделаиде. Джим изогнулся и стал шарить здоровой рукой вокруг, пока не нащупал дубинку. «Я сдохну от этой боли, – думал он, – я этого не вынесу… но посмотри на Фреда… он же не поддается… он держится, значит, и я буду держаться…»

– На, Фред, – сказал он и сунул ему дубину.

Фредерик схватил ее, и, казалось, это мгновенно сделало его втрое сильнее. Он сжал ее двумя руками и, прежде чем мистер Берри увидел, что произошло, что есть силы ткнул его прямо в живот. Верзила охнул и задохнулся. Фредерик ткнул его снова и распрямился, подняв дубину над головой.

Они были в метре, не более, от края верфи. Фредерик знал, что это последняя возможность победить. Он едва видел, оба глаза были залиты кровью; он ударил – и почувствовал, что его оружие попало в цель, и услышал крик Джима:

– Так его! Так его, Фред!

Он снова ударил и протер глаза рукавом. В ту же секунду Джим бросился в ноги великану, тот от неожиданности покачнулся и рухнул прямо на край верфи. Фредерик еще раз поднял дубину; мистер Берри с ревом вздыбился над мальчишкой, ухватив его за ухо и замахнувшись кулаком. И в это самое мгновение Фредерик обрушил на него свой последний удар.

И мистер Берри исчез.

Джим лежал и не шевелился. Фредерик упал на колени, и его вывернуло наизнанку. Подтянувшись здоровой рукой и помогая себе ногами, Джим заглянул за край верфи. Снизу не доносилось ни звука.

– Где он? – едва разлепляя раздувшиеся губы, спросил Фредерик.

– Там, внизу, – ответил Джим.

Фредерик подполз к краю. У подножия обрыва была каменная платформа шириной около метра; мистер Берри в изломанной позе растянулся там, наполовину на камне, наполовину в тине. Шея его была переломана.

– Ты победил его, – сказал Джим. – Мы его победили. Мы его прикончили.

– Где Аделаида?

Они оглянулись. Верфь была пуста. Дождь прекратился, и лужицы поблескивали в тусклом ночном свете. Лодки покачивались и медленно приподнимались сами собой, будто мертвецы, восставшие из могил, но это был просто прилив. Джим и Фредерик были одни. Аделаида исчезла.

Глава восемнадцатая. Лондонский мост

Очнулась Салли не скоро. Стрелки кухонных часов приближались к полуночи, огонь в очаге едва теплился. Тремблер спал в кресле. Все было как обычно – кроме нее самой; она изменилась, поэтому изменился весь мир. Она едва могла поверить в то, что увидела… Она знала только, что это объясняло все.

Тремблер вздрогнул и проснулся.

– Боже мой, мисс! Сколько времени?

– Полночь.

– Неужели я заснул?

Она кивнула.

– Ничего страшного.

– Вы в порядке, мисс? Я очень извиняюсь…

– Да нет, я в полном порядке.

– Выглядите вы, будто привидение увидали. Давайте-ка я сделаю вам чашку чаю. Я обещал вам, что не засну… Ну и человечина я…

Салли не слушала. Тремблер встал и тронул ее за плечо.

– Мисс?

– Мне нужно найти рубин. Во что бы то ни стало.

Она встала и двинулась к окну с каким-то совершенно безумным выражением на лице, нервно пристукивая в ладоши. Тремблер, покусывая усы, подошел и встал рядом. Затем он снова заговорил:

– Не торопитесь, мисс Салли, подождем хотя бы, пока вернется мистер Фредерик…

Раздался стук в дверь. Тремблер бросился ее отворять, и секундой позже в кухню ворвалась Роза, замерзшая, мокрая и злая.

– Какого дьявола вы заперли дверь? Уф, ну и ночка! Зрителей пришло меньше чем ползала. Да и что это за зрители… Салли, что происходит? Что это за запах?

Она наморщила нос, стряхнула с ресниц капли дождя и огляделась. Спички и зола на столе были первым, что она заметила.

– Это что? Уж не опиум ли?

Тремблер нашелся первым.

– Это моя вина, мисс Роза, – быстро сказал он. – Я позволил ей сделать это.

– А с тобой что стряслось? – Роза скинула плащ и вгляделась в его подбитый глаз и раненую щеку. – Что, черт возьми, происходит? Где Фред?

– Аделаида пропала, – сказал Тремблер. – Миссис Холланд заявилась вместе с каким-то ужасным верзилой и схватила ее прямо на улице. Мистер Фред и этот мальчик, Джим, погнались за ними.

– Когда?

– Несколько часов назад.

– О господи! Салли, но при чем тут опиум?

– Мне это нужно было. Теперь я все знаю о рубине, и я должна его найти. О Роза, я столько узнала…

Ее голос задрожал, она уткнулась в Розу и внезапно разрыдалась. Та обняла ее и осторожно усадила на стул.

– Что такое, моя девочка? Что случилось?

Ее холодные, все еще влажные руки успокоили Салли. Прошла минута, она тряхнула головой и села прямо, размазывая слезы по щекам.

– Я должна найти этот рубин. Это единственный способ, каким можно покончить со всей этой историей. Я должна это сделать…

– Подожди, – сказала Роза.

Она побежала наверх, а вернувшись, положила что-то на стол – что-то тяжелое, завернутое в носовой платок и мерцающее сквозь складки полотна.

– Глазам своим не верю, – сказал Тремблер.

Салли глядела на нее в немом изумлении.

– Это Джим, – объяснила Роза. – Он – ну, ты знаешь все эти криминальные истории, которые он читает, – я полагаю, он соображает не хуже любого сыщика. Он провернул это дело некоторое время назад. Камень был спрятан в трактире, где-то в Суэлнесе, – подробностей я не помню, – но он не показывал его тебе, потому что думал – на нем лежит проклятие. Ты вообще-то знаешь, Салли, как он к тебе относится? Он тебе поклоняется. Сегодня он принес этот рубин ко мне, чтобы посоветоваться. Он боялся, что проклятие может навредить тебе. Это произошло как раз перед тем, как я ушла в театр, поэтому у меня и не было времени рассказать тебе раньше. Джим – вот кого тебе надо благодарить. Как бы то ни было… Вот он.

Салли протянула руку и развернула платок. Среди складок белизны сиял куполообразный камень величиной с верхний сустав большого пальца – кроваво-красный, как будто вобравший в себя всю багряную краску мира. Салли почувствовала, как ее голова кружится и глаза закрываются перед этим нестерпимым блеском… Она сомкнула свои пальцы вокруг камня. Рубин был твердый, маленький и холодный. Салли встала.

– Тремблер, – сказала она, – возьми кэб и езжай на Гиблую Пристань. Скажи миссис Холланд, что рубин у меня и я встречусь с ней в центре Лондонского моста через час. Все.

– Но…

– Пожалуйста, не рассуждай. Ты ведь заснул, когда я смотрела свой кошмар. Возьми кэб и сделай это.

Он наклонил голову и поплелся за пальто.

Роза подпрыгнула.

– Салли, ты этого не сделаешь! Ты не должна! И какой в этом смысл?

– Я не могу тебе сейчас объяснить, Роза. Немного позже, обещаю. И тогда ты поймешь, что мне нужно было с ней встретиться.

– Но почему?

– Пожалуйста, Роза, поверь мне. Это очень важно, очень нужно, ты сейчас не поймешь… Я и сама не могла понять, пока…

Она показала на пепел и содрогнулась.

– По крайней мере, позволь мне пойти с тобой, – сказала Роза. – Ты не можешь идти одна. Расскажешь мне по пути.

– Нет. Я хочу встретиться с ней наедине. Тремблер, ты не должен являться туда с ней. Просто пришли ее.

Он виновато взглянул на нее, кивнул и вышел.

– Хорошо, – согласилась Роза, – я позволю тебе пойти на мост одной, но до моста я тебя все-таки провожу. Мне кажется, ты спятила, Салли.

– Ты не знаешь… – начала было Салли, но только тряхнула головой. – Ну ладно. Пусть так. Но ты должна пообещать, что позволишь мне встретиться с ней наедине и ни во что не вмешиваться, что бы ни случилось.

Роза кивнула.

– Хорошо, – ответила она. – Я проголодалась. Съем сэндвич по дороге.

Она отрезала кусочек хлеба, быстро намазала маслом и джемом и, вооружившись им, сказала:

– Теперь я готова ко всему. Я промокла до нитки! Ты сумасшедшая, Локхарт. Ты психическая. Лунатик. Пошли, дорога длинная.

Салли слышала, как городские часы пробили половину: половина второго. Она медленно прохаживалась взад и вперед, не обращая внимания на редких пешеходов и еще более редкие кэбы или пролетки. Один раз рядом с ней остановился полицейский и спросил, все ли с ней в порядке, очевидно приняв ее за одну из тех бедняг, что решают все свои проблемы прыжком в реку, но она лучезарно улыбнулась и заверила полицейского в полном своем благополучии.

Прошло еще четверть часа. Кэб подкатил к стоянке на северном конце моста, но из него никто не вышел. Кучер закутался поплотнее в пальто и задремал в ожидании пассажиров. Под ней спокойно текла река; прилив поднимался, и Салли видела, как он раскачивал лодки, привязанные к берегу, с мерцающими на них якорными огоньками. Один раз она слышала пыхтение полицейского катера, двигавшегося от моста Саутуорк. Она видела, как он приплыл и исчез у нее под ногами, пересекла мост, чтобы посмотреть, как он выйдет с другой стороны и двинется дальше, медленно проплывая мимо темной громады Тауэра, чтобы исчезнуть справа за изгибом реки. Она гадала, не Уоппинг ли эта куча сгрудившихся строений на левом берегу, а если Уоппинг, которая из этих черных верфей соседствует с гостиницей миссис Холланд.

Время шло, она стала замерзать. Часы снова пробили.

И тут из-под газового фонаря в северном конце моста возникла фигура – приземистая, кряжистая фигура в черном.

Салли выпрямилась, и зевок умер в ее горле, так и не родившись. Она отступила от парапета и встала на середине мостовой, чтобы ее увидели; фигура двинулась к ней. Это была миссис Холланд – Салли хорошо ее видела. Даже на расстоянии глаза старухи яростно сверкали. Она двигалась сквозь тень и свет фонарей, слегка прихрамывая, задыхаясь, но ни на секунду не замедляя шага.

Она остановилась в пяти шагах от Салли. Шляпа, надвинутая на лицо, позволяла видеть только рот и подбородок. Губы ее непрерывно двигались, челюсть ходила ходуном, как будто она что-то жевала и не могла прожевать, а глаза сверкали в темноте.

– Ну, детка? – наконец произнесла она.

– Вы убили моего отца.

Рот миссис Холланд слегка приоткрылся, явив полную пасть зубов. Острый кожистый язык медленно прошелся по ним и спрятался.

– Полагаю, – сказала она, – у вас нет оснований выдвигать такие обвинения, милочка.

– Нет, есть. Я знаю все. Знаю, что майор Марчбэнкс… что майор Марчбэнкс был моим отцом. Ведь был, правда?

Молчание.

– И он продал меня, да? Он продал меня капитану Локхарту, человеку, про которого я думала… про которого я знала, что это мой отец. Он продал меня за рубин.

Миссис Холланд стояла молча, совершенно неподвижно.

– Потому что махараджа отдал рубин моему… капитану Локхарту в уплату за свою безопасность во время мятежа. Это правда, не так ли?

Старая женщина медленно кивнула.

– Потому что бунтовщики думали, что он помогал британцам. И мой о… и капитан Локхарт оставил майора Марчбэнкса охранять махараджу в каком-то темном месте.

– В подвалах дворца, – сказала миссис Холланд. – С женами – с частью его жен. И с детьми – частью из них.

– И майор Марчбэнкс курил опиум… и он боялся, и сбежал, и они убили махараджу, и потом он вернулся с моим… с капитаном Локхартом… Они поссорились. Майор Марчбэнкс выпрашивал у него рубин. Ему нужно было заплатить долги.

– Опиум. Жалкий дурак. Это опиум его убил.

– Его убили вы!

– Бросьте это, мисс! Мне нужен рубин, вот и все. Вот зачем я пришла. У меня есть на него право.

– Вы его получите, когда расскажете мне все остальное.

– Почем я знаю, что он с тобой?

Вместо ответа Салли достала из сумки платок и положила его на парапет под фонарем. Она развернула ткань, и рубин засверкал посередине, сгусток красного огня на белизне ткани. Миссис Холланд невольно шагнула к нему.

– Еще один шаг, и я его сброшу, – сказала Салли. – Я хочу знать правду. Я пойму, если вы будете лгать. Мне нужно знать все.

Миссис Холланд еще раз взглянула на нее.

– Хорошо, – ответила она. – Ты узнаешь. Они вернулись и нашли махараджу убитым, и Локхарт избил Марчбэнкса как труса. И тут он услышал плач ребенка. Это была ты. Жена Марчбэнкса умерла – какая-то болезнь. Локхарт сказал: «Неужто это бедное дитя обречено жить и расти с трусом-отцом? Трусом и курильщиком опиума? Бери рубин, – сказал он. – Бери его и будь проклят, но отдай мне дитя…»

Она остановилась. Салли услышала тяжелую поступь полицейского. Ни одна из женщин даже не шевельнулась; рубин лежал на парапете, на самом виду. Полицейский остановился.

– Все в порядке, леди?

– Да, благодарю вас, – улыбнулась Салли.

– Мерзкая ночка будет. Не удивлюсь, если еще припустит.

– Да и я не удивлюсь, – сказала миссис Холланд.

– Будь я на вашем месте, я бы не высовывал носа из дома. Я и сам ни за что бы не вышел на улицу, не будь я на службе, эх. Ладно, пойду дальше.

Он дотронулся до своей каски и пошел прочь.

– Продолжайте, – сказала Салли.

– Так что Марчбэнкс вытащил дитя – это была ты – из люльки и отдал Локхарту. Опиум и долги правили его разумом. Он прикарманил рубин и был рад. Вот и все.

– Нет, не все. А что сказала жена капитана Локхарта?

– Жена? Да у него никогда и не было жены. Он был холостяк.

Вот так исчезла мать Салли. Как корова языком слизнула: и это был самый страшный удар – узнать, что та прекрасная женщина из отцовских рассказов никогда не существовала.

Потрясенная, Салли все-таки сказала:

– Но у меня шрам на руке. Пуля…

– Никакая не пуля. Нож. Тот же самый, что прикончил махараджу, дьявол возьми его душу. Они собирались пришить и тебя, только им помешали.

Салли почувствовала, что у нее кружится голова.

– Ладно, продолжайте. Объясните теперь, как вы оказались замешанной в это дело? Но учтите, я и сама кое-что знаю, так что, если вы вздумаете врать…

Она взялась за кончик платка. Это был блеф: она и понятия не имела, как миссис Холланд ввязалась во всю эту историю, но по тому, как та судорожно вздохнула, когда Салли дотронулась до камня, она поняла, что старуха будет говорить правду.

– Мой муж, – хрипло сказала миссис Холланд. – Горацио. Он был солдатом в полку и пронюхал про это.

– Каким образом? – Салли подтолкнула камень к краю парапета.

– Он был там, внизу, – быстро заговорила миссис Холланд, отчаянно стискивая руки. – Он все видел и слышал. А потом, когда он возвратился домой…

– Вы стали шантажировать майора Марчбэнкса, моего настоящего отца. Вы разорили его. Разве нет?

– Ему было стыдно. Ужасно стыдно. Конечно, он не хотел, чтоб хоть одна душа слышала, что он натворил. Продать свое родное дитя за драгоценный камень? Ужас.

– Но почему вы ненавидели моего… капитана Локхарта? Что он вам сделал? Почему вы хотите убить меня?

Миссис Холланд рывком отодрала глаза от рубина.

– Он понизил моего Горацио до рядового, – сказала она. – А он был сержант. Я этим гордилась. Снова рядовым – слишком жестоко.

Ее голос дрожал от обиды.

– Но почему вы говорите, что рубин ваш? Если махараджа дал его капитану Локхарту, а тот отдал его майору Марчбэнксу, как камень может принадлежать вам?

– У меня на него больше прав, чем у всех вас. Он обещал мне его собственным языком за двадцать лет до того, лживый сукин сын. Он обещал мне.

– Кто? Мой отец?

– Нет! Махараджа!

– Что? Почему? За что?

– Он любил меня.

Салли рассмеялась. Что за вздор! Конечно, старуха все придумала. Но миссис Холланд в ярости сжала кулаки и прошипела:

– Это правда! И да поможет мне Бог, я заключила сделку с вами, детка: рубин за правду, и это чистая правда. Вы смотрите на меня сейчас и думаете: она стара и уродлива; но за двадцать лет до мятежа – еще до моей свадьбы – я была самой красивой девушкой во всей Северной Индии. Прекрасная Молли Эдвардс – так меня называли. Мой отец был ветеринар в Аграпуре – скромный штатский человек, но все офицеры гарнизона приходили засвидетельствовать ему свое почтение, все строили мне глазки – и не только офицеры… Сам махараджа, будь он проклят, валялся у меня в ногах. Вы знаете, чего он хотел… Он спятил от любви ко мне, а я лишь крутила на это головой – и мои черные кудри разлетались по сторонам. Вы считаете себя красивой; да вы просто линялая тряпка по сравнению со мной – такой, какой я была в молодости. Куда вам со мной равняться! Итак, махараджа обещал мне рубин. И я ему поверила. А когда он взял что хотел, он просто рассмеялся и вышвырнул меня из дворца; и я никогда больше не видела рубин до той самой ночи…

– Так это вы все видели! А вовсе не муж!

– Какое это теперь имеет значение? Да, я все видела. Даже больше: я впустила людей, которые убили его. И я хохотала, когда он сдох…

Она улыбнулась своим воспоминаниям. Салли смотрела на нее, но не видела и следа той красоты, которой она похвалялась. Не осталось ничего – только старость и ненависть. И все-таки Салли верила ей и даже сочувствовала, пока не вспомнила майора Марчбэнкса и его странную робкую мягкость, когда они познакомились, и как он смотрел на нее, на свою дочь… Нет, она ей не сочувствовала.

Салли взяла в руку рубин.

– И это вся правда?

– Все самое главное. Ну же – теперь он мой. Мой прежде, чем твой, прежде, чем твоего отца, прежде Локхарта. Я была куплена за камень, как и ты. Мы похожи, каждую купили за рубин… А теперь – отдай его мне.

– Он мне не нужен, – сказала Салли. – Он ничего не принес, только смерть и несчастье. Мой отец хотел, чтобы он был у меня, не у вас, но мне он не нужен. Я больше на него не претендую. И если он нужен вам, – она подняла руку, – берите его.

И она швырнула его прямо в реку.

Миссис Холланд стояла совершенно неподвижно.

Они услышали слабый всплеск, когда камень коснулся воды; и тогда-то миссис Холланд сошла с ума.

Сперва она рассмеялась, встряхнула головой, как девчонка, и провела по ней рукой, будто там была не уродливая шляпка, а копна блестящих черных кудрей.

И сказала:

– О моя прекрасная. Моя Молли. Ты получишь этот рубин – за свои маленькие ручки, за свои синие глазки, за свои румяные губки…

И тут зубы выпали у нее изо рта. Она не обратила на это внимания, ее речь превратилась в бессвязный поток звуков, шляпка съехала набок. Она оттолкнула Салли и с ловкостью обезьянки вскарабкалась на парапет. Она колебалась всего одно мгновение. Салли кинулась к ней, но ее рука схватила лишь пустой воздух.

Миссис Холланд упала без единого звука. Салли медленно подняла руки и зажала уши; она скорее почувствовала, чем услышала всплеск.

Все было кончено.

Салли рухнула на колени и заплакала.

А на северном конце моста кучер прищелкнул кнутом, тряхнул поводьями, и кэб двинулся.

Он медленно подъехал и остановился около нее. Салли все еще всхлипывала; она глядела перед собой сквозь пелену слез. Лицо кучера было скрыто за высоким воротником, пассажир – если он и был – оставался невидим.

Дверь распахнулась. Оттуда высунулась рука – большая загорелая рука, с рыжими волосами на пальцах. Голос, который она никогда прежде не слыхала, произнес:

– Садитесь в кэб, мисс Локхарт. Прошу вас: нам нужно кое-что обсудить.

Она молча встала. Ее все еще сотрясали рыдания, но уже больше по инерции: она была в полном недоумении.

– Кто вы? – робко спросила она.

– У меня много имен. Недавно я посетил Оксфорд под именем Элиот. Вчера я встречался с мистером Шелби и после этого взял себе имя Тодд. На Востоке кое-кто меня знает под именем Ай Линь, но мое настоящее имя Хендрик ван Иден. В кэб, мисс Локхарт.

Не в силах сопротивляться, она повиновалась. Он захлопнул дверь, и кэб двинулся.

Глава девятнадцатая. Ист-Индские доки

Салли крепко держала свою сумку. Внутри нее лежал заряженный пистолет, который она купила когда-то, – ее защита против невидимого врага. И вот он здесь, рядом… Она почувствовала, как кэб, миновав мост, повернул направо и покатил по Лоуэр-Темз-стрит к Тауэру. Салли вжалась в угол, прерывисто дыша от страха.

Человек ничего не говорил и не двигался. Но она непрерывно ощущала на себе его пристальный взгляд. Кэб свернул налево и двинулся сквозь лабиринт малоосвещенных улочек.

– Куда мы? – спросила она.

– В Ист-Индские доки. Потом вы сможете поехать дальше – или остаться.

Его голос был мягким и хриплым, без всякого акцента, но он произносил слова тщательно, как иностранец.

– Не понимаю, – ответила Салли.

Человек улыбнулся.

Салли видела его лицо в неверном свете газовых фонарей, проносившихся мимо. Оно было широкое и добродушное, но глаза его сумрачно мерцали, оглядывая ее с ног до головы. Казалось, что он не смотрит, а трогает, и Салли еще сильнее забилась в угол и закрыла глаза.

Кэб повернул направо, на Коммершиал-роуд. Ее спутник закурил манильскую сигару, и все окуталось дымом; у Салли закружилась голова.

– Можно мне открыть окно? – спросила она.

– Прошу прощения. Как нелюбезно с моей стороны.

Он открыл окно и выкинул сигару. Едва он это сделал, Салли скользнула рукой в сумку, но он повернулся прежде, чем она нащупала пистолет. Они замолчали. Единственными звуками, доносившимися внутрь кэба, было дребезжание колес по мостовой да цокот копыт.

Прошло несколько минут. Она выглянула в окно. Они проезжали Лаймхаусскую пристань на Риджент-канал, девушка видела мачты кораблей и мерцание огня у сторожки. Они проехали мимо и свернули на Ист-Индскую набережную. Где-то неподалеку отсюда находилось заведение госпожи Чанг… Помогла бы она, если бы Салли сумела до нее добраться? Но она не помнила дороги.

Снова медленно и беззвучно ее рука скользнула в сумку, нашаривая пистолет. Внезапно она вспомнила, какой сильный шел дождь во время ее прогулки по Лондонскому мосту, и сердце ее упало – сумка промокла. «Держи порох сухим…»

Еще десять минут прошло в молчании, кэб свернул на незаметную улочку, по одной стороне которой шла какая-то фабрика, а по другой – высокая стена. Освещал ее лишь один фонарь на углу. Кэб ткнулся в тротуар и остановился, ван Иден высунулся из окна и протянул кучеру деньги. Без единого слова кучер спрыгнул с козел и распряг лошадь. Салли почувствовала, как закачался кэб, когда он спустился на землю, услышала перезвон упряжи, стук упавших оглобель и слабый цокот копыт, когда кучер увел лошадь куда-то за угол. Снова все стихло.

Салли нащупала пистолет – он лежал стволом в другую сторону. Делая вид, что старается устроиться поудобнее, Салли повернула сумку и ухватила пистолет за рукоятку.

– У нас не более получаса, – сказал ван Иден. – За этой стеной стоит корабль, который отплывет с отливом. Вы можете уехать – тогда вы будете жить, или вы останетесь – и умрете.

– Что вам от меня нужно?

– Ах да. Неужели вам нужно это объяснять? Вы же не ребенок.

Салли похолодела.

– Почему вы убили моего отца?

– Потому что он вмешался в дела моего общества.

– «Семь блаженств»?

– Ну да.

– Но как вы можете принадлежать к китайскому тайному обществу? Разве вы не голландец?

– Частично. Так уж случилось, что я больше похож на отца, чем на мать; впрочем, мое происхождение к делу не относится. Видите ли, моя мать была дочерью Линь Чи, зарабатывавшего себе на жизнь традиционным и похвальным путем – вы можете назвать это пиратством. Разве не естественно, что я пошел по стопам моего прославленного деда? Мне посчастливилось получить европейское образование, так что я смог занять должность агента в одной известной компании, занимающейся морскими перевозками, а затем заключить выгодный договор с обеими сторонами.

– Обеими сторонами?

– Компанией «Локхарт и Шелби» с одной стороны и «Семью блаженствами» – с другой. Связующим звеном был опиум. Ваш отец отказался иметь с этим дело – на мой взгляд, он вел близорукую и бесцельную политику, которая и привела к его смерти. Но я-то был доволен тем договором, который я создал, и очень рассердился, когда он пригрозил его разрушить.

– Что это был за договор? – спросила Салли, оттягивая время. Ее большой палец лежал на курке. Высохнет ли порох от жара ее руки? И выдержит ли дуло, если даже пистолет выстрелит?

– Самый лучший опиум, – продолжил ван Иден, – шел из Индии, он выращивается под контролем британского правительства, есть официальная печать и особые формочки, в которых наркотик фасуется в такие официальные пирожки – с одобрения и благословения ее императорского величества, конечно. Все очень культурно. Разумеется, такой товар идет на ура и продается по самой высокой цене. К несчастью, ваш отец не пожелал иметь с этим дела, так что Локхарту и Шелби не пришлось насладиться этим плывущим им прямо в руки доходом.

Итак, в качестве Ай Линя я взял за правило перехватывать суда, возившие опиум из Индии. Утром надо было уговорить команду действовать со мной заодно, днем переправить груз на мою джонку, вечером утопить корабль и плыть восвояси.

– А затем, я полагаю, «Локхарт и Шелби» забирали краденый опиум и перепродавали его? Очень умно. Вы можете собой гордиться.

– Слишком банально. Нет, здесь начинается самое интересное. По счастью, мое общество завладело одним из этих ценных правительственных штампов. С его помощью на фабрике в Пенанге, где добытый на море товар смешивался с не самым доброкачественным опиумом с холмов, каждая партия увеличивалась втрое или вчетверо, все было проштамповано, сертифицировано и отправлено на продажу с одной из самых уважаемых фирм «Локхарт и Шелби».

– Вы ухудшали качество опиума… И что случалось с теми, кто покурит эту смесь?

– Они умирали. Те, кто курил наш измененный опиум, умирали быстрей – им же лучше. Было очень глупо со стороны вашего отца вмешиваться; это доставило мне массу неприятностей. В Пенанге я был Хендриком ван Иденом; я должен был стать Ай Линем и прибыть в Сингапур прежде, чем ваш отец покинул его… Дьявольские трудности.

Но боги милостивы. Все это уже закончено… почти.

Он вытащил часы из жилетного кармана.

– Итак, пора, – бодро сказал он. – Ну, мисс Локхарт, вы решили? Едете или остаетесь?

Салли опустила глаза и, к своему ужасу, увидела у него на коленях открытое лезвие ножа. Голос ван Идена был мягким и хриплым, будто он говорил сквозь войлок, и Салли вздрогнула. «Спокойно», – твердила она себе. Но это была уже не мишень, нарисованная на стене, это был живой человек, и она собиралась его убить…

Она взвела курок, и он тихонько щелкнул.

Ван Иден наклонился вперед и быстро погладил ее по руке. Салли дернулась, но он был быстрее: одна рука метнулась к ее рту, другая приставила нож к груди. Ладонь, зажавшая ей рот, сладко благоухала; Салли почувствовала тошноту и выставила свою сумку между ними, словно обороняясь. Она слышала его тяжелое дыхание.

– Ну? – мягко спросил он.

И она нажала на курок.

От выстрела кэб пошатнулся. Удар отшвырнул ван Идена обратно на его место; нож выскользнул из руки. Он зажал рану в груди, открыл рот, будто пытаясь что-то сказать, но, так и не произнеся ни звука, сполз на пол и замер.

Салли распахнула дверь и бросилась вон – подальше от того, что сделала. Из горла ее вырывались рыдания, она дрожала, она словно обезумела от страха…

Салли шла куда глаза глядят. И вдруг за ее спиной раздались шаги. Кто-то нагонял ее. Кто-то окликнул ее по имени. Она закричала:

– Нет! Нет! – и кинулась бежать. Только сейчас она осознала, что все еще сжимает пистолет, и с отвращением отбросила его; он сверкнул над мостовой и исчез в сточной канаве.

Чья-то рука схватила ее за кисть.

– Салли! Постой! Погоди, Салли! Послушай! Посмотри, это же я…

Она споткнулась и упала, мгновенно обессилев. Испуганно подняла глаза и увидела над собой Розу.

– Роза! Роза, что я натворила…

Она уткнулась в нее и разрыдалась… Роза крепко обняла ее и ласково гладила, опустившись на колени прямо на мостовой.

– Салли, Салли, я слышала выстрел – ты не ранена? Что он сделал?

– Я у-у-убила его, я убила его, это я…

И еще сильнее заплакала. Роза крепче прижала ее к себе и погладила по голове.

– Ты… ты уверена? – спросила она, глядя поверх плеча Салли.

– Я выстрелила в него, Роза, – прошептала она в шею Розы. – Потому что он собирался… собирался убить меня… У него был нож. Он убил столько людей. Он убил моего… О Роза, я не могу называть его капитан Локхарт! Я же любила его, он был мне отцом, он заменил мне отца…

И такое отчаяние наполняло ее, что Роза тоже не могла удержаться от слез. Слова были тут не нужны.

Прошло, наверное, минут пять, прежде чем девушка мягко подняла Салли.

– Слушай меня, Салли, – сказала она. – Мы должны найти полицейского. Мы должны – не тряси головой, – просто-напросто должны это сделать. Все зашло слишком далеко. И с миссис Холланд, и со всем прочим… Не убивайся так. Все кончилось. Именно поэтому мы и должны теперь пойти в полицию. Я видела, что произошло… Я могу быть свидетелем. И все с тобой будет в порядке.

– Я не знала, что ты была там, – тихо сказала Салли, вставая и оглядывая свой испачканный плащ и юбку.

– А что, по-твоему, я должна была вот так прямо тебя и отпустить? Я поймала другой кэб – слава богу, он нашелся – и поехала за вами. И когда раздался выстрел…

И тут они услышали полицейский свисток.

Девушки переглянулись.

– Они нашли кэб, – сказала Салли. – Ну, пошли.

Глава двадцатая. Часовая башня

Странные события в Ист-Индских доках

ТАЙНА ПУСТОГО КЭБА

Выстрел в ночи

Необъяснимое, таинственное происшествие случилось около Ист-Индских доков ранним утром во вторник.

Полицейский констебль Йонас Торренс, опытный и надежный офицер, нес свою вахту в районе доков, когда, приблизительно в двадцать минут второго, он услышал выстрел.

Он поспешил на звук и через пять минут обнаружил кэб, покинутый на Ист-Индиа-Док-Уолл-роуд. Поблизости не было ни малейшего признака лошади или кучера, но, когда констебль заглянул внутрь, он обнаружил там следы отчаянной борьбы.

На полу и сиденье была кровь. П. к. Торренс оценил ее количество никак не меньше чем три пинты, а возможно, и гораздо больше. Было ясно, что никто не может потерять столько крови в такое короткое время и выжить, однако жертва нападения так нигде и не обнаружена.

При обыске под одним сиденьем был найден нож того типа, который носят моряки. Лезвие было чрезвычайно острым, но следов крови на нем не обнаружено.

Констебль вызвал подмогу, была прочесана вся местность, но более ничего найти не удалось. В настоящее время тайна остается нераскрытой.

– Мы пробовали рассказать ему, – сказала Салли. – Ведь пробовали, правда, Роза?

– Мы сказали ему четыре раза, но он не слушал. Наши слова просто не проникли в его черепушку. Под конец он отослал нас прочь и сказал, что мы препятствуем ему в исполнении служебного долга.

– Он начисто отказался нам верить.

– Опытный и надежный офицер, – сказал Фредерик. – Так тут и написано. Думаю, он имел полное право отослать вас домой; я не понимаю, на что вы жалуетесь. А вы понимаете, Бедвелл?

Они сидели вокруг стола на Бёртон-стрит. Прошло три дня; преподобный Бедвелл приехал из Оксфорда узнать, что произошло, и принял приглашение отобедать. Роза тоже была здесь – ту пьесу, в которой она играла, сняли с репертуара: спонсор потерял надежду вернуть свои деньги и, как следствие, Роза осталась без работы. Салли знала, что денежное положение на Бёртон-стрит теперь сильно пошатнется, но ничего не сказала.

Мистер Бедвелл немножко подумал, прежде чем ответить на вопрос Фредерика.

– Мне кажется, вы сделали правильно, что подошли к констеблю, – сказал он наконец. – Это было совершенно правильно и очень хорошо. И вы пытались рассказать ему – сколько, четыре раза?

Роза кивнула.

– Он подумал, что мы какие-то идиотки и только тратим его время.

– Тогда, я думаю, вы сделали все, что было в ваших силах, и его ответ есть не более чем слепота правосудия. В конце концов, все получилось по закону: нападавший был застрелен в целях самозащиты, у каждого есть право на это. Неужели не осталось ни следа от этого человека?

– Ни малейшего, – сказал Фредерик. – Скорее всего, он как-то добрался до корабля. Он или мертв, или двигается на Восток.

Мистер Бедвелл кивнул.

– Итак, мисс Локхарт, я полагаю, вы сделали все, что от вас требовалось, и ваша совесть может быть совершенно спокойна.

– А я? – спросил Фредерик. – Я же намеренно убил этого подручного миссис Холланд. Я даже сказал этому негодяю, что прикончу его. Разве это не убийство?

– Ваши действия были оправданы тем, что вы защищали другого. Что касается ваших намерений, об этом я не могу судить. Быть может, вам придется жить с сознанием того, что вы намеревались убить человека. Но я сам дрался с этим малым, так что не мне вас судить.

Лицо Фредерика являло собой довольно устрашающее зрелище. Нос был сломан, три зуба выбиты, руки так изранены, что он до сих пор с трудом мог что-либо ими удержать. Салли, когда увидела его таким в первый раз, разрыдалась. Теперь она очень легко начинала плакать.

– А как там наш юный друг? – спросил мистер Бедвелл.

– Джим? Сломанная рука, полный набор фонарей под глазами и синяки по всему телу. Но чтобы нанести ему серьезный ущерб, его надо атаковать с гаубицей и кавалерийским эскадроном. Меня больше волнует то, что он потерял работу.

– Компанию закрыли, – пояснила Салли. – Там все в полном замешательстве. Об этом есть даже статья в сегодняшней газете.

– А малышка?

– Ничего, – отвечала Роза. – Ни слова. Ни следа. Мы все обыскали, побывали во всех приютах – она исчезла.

Роза не посмела произнести вслух то, чего они все боялись.

– Мой брат очень к ней привязался, – сказал священник. – Она помогла ему выжить в том жутком месте… И тем не менее… Мы должны надеяться. Что касается вас, мисс Локхарт, – могу я называть вас мисс Локхарт? Или лучше мисс Марчбэнкс?

– Я была Локхарт шестнадцать лет. Когда я слышу слово «отец», я думаю о мистере Локхарте. Не знаю, какой у меня легальный статус и как по закону оцениваются рубиновые сделки… Я знаю только, что я Салли Локхарт. Работаю у фотографа. Вот и все.

Но это было еще не все. Прошла неделя, Аделаида не объявлялась, хотя Тремблер без конца прочесывал улочки и переулки, бегал по приютам и работным домам. Роза еще не нашла себе новой работы, более того, пьеса, в которой она репетировала, окончательно сошла со сцены. У них не осталось никакого дохода, кроме выручки в лавке, и это было самое скверное: ибо, заявив о себе и начав продавать свои стереографии, им было необходимо производить как можно больше продукции, чтобы укрепить свое положение и не растерять интерес публики, но денег на это не было.

Салли меняла одного поставщика за другим, но никто не мог предоставить им бумагу или химические реактивы бесплатно. Она убеждала, она умоляла, она описывала их положение так ярко и образно, как только могла, но взамен получала лишь вежливые отказы. Наконец одна фирма дала некоторое количество фотобумаги, но этого было катастрофически мало; и это было их единственное достижение. Что касается типографии, с которой они заключили договор, то она отказывалась платить аванс, а выручка за продажи была слишком отдаленной перспективой, чтобы можно было всерьез на нее рассчитывать. В какой-то момент Салли пришлось останавливать Фредерика, собравшегося продать свою камеру. «Не смей трогать оборудование, – сказала она ему. – Никогда этого не делай. Каким образом, интересно, мы получим его обратно? Что мы будем делать, когда развернемся, если на первые же заработанные деньги нам придется выкупать всю аппаратуру?» Он смирился с ее логикой, и камера вернулась в студию. Время от времени он снимал портрет-другой, но дело, которое они взлелеяли, умирало.

Салли знала, что у нее есть деньги, которые могут их спасти. Но она знала также, что, если попытается их получить, мистер Темпл непременно найдет ее и остановит, и тогда она уж точно потеряет все.

И вот однажды, холодным ноябрьским утром, ей пришло письмо из Оксфорда.

Дорогая мисс Локхарт!

Я должен попросить у Вас прощения за свою забывчивость. Я могу отнести ее только к тому, что был слишком потрясен смертью моего бедного брата и теми трагическими обстоятельствами, сквозь которые нам всем пришлось пройти. Помню, что собирался сказать Вам об этом, когда мы встретились на другой день, но потом это выскользнуло из моей головы, и я вернулся в Оксфорд, не выполнив своего долга.

Вы должны помнить, что моему брату было передано сообщение для Вас от Вашего отца, я хочу сказать, от капитана Локхарта. В день своей смерти брат попросил меня записать кое-что важное для Вас; это была последняя часть сообщения, которую он от растерянности позабыл, когда рассказывал Вам. Она была очень короткой, всего лишь несколько слов: «Скажи ей, пусть посмотрит под часами».

Не было добавлено никакого объяснения, но он уверил меня в том, что Вы поймете, о каких часах идет речь. Это было все, что вспомнил Мэтью, и он потребовал, чтобы я записал это и передал Вам; я сделал первое, а теперь выполнил и второе.

Надеюсь, Вы разгадаете, что имеется в виду. Я еще раз должен извиниться, что не вспомнил раньше.

С наилучшими пожеланиями,

неизменно Ваш

Николас Бедвелл.

Салли почувствовала, что сердце ее готово выпрыгнуть из груди. Она знала, о каких часах говорил отец. В их доме в Норвуде над конюшней была часовая башенка – маленькая прихоть строителя, украшенная красивой резьбой и раскрашенная, – с часами, отбивавшими каждую четверть часа, которые нужно было заводить раз в неделю. Нелепая деталь для пригородного дома, но Салли любила взбираться на чердак над конюшней и смотреть, как часы отсчитывали время и били. И именно под ними, в полу, была съемная доска, скрывающая некое полое пространство, давным-давно приспособленное Салли под тайник.

«Пусть посмотрит под часами…»

Может быть, там ничего и нет, но это еще надо проверить. Ничего никому не сказав, Салли купила билет на поезд и отправилась в Норвуд.

Дом изменился за те четыре месяца, что она его не видела. Окна и двери были покрашены, появились новые железные ворота, и клумба роз перед домом срыта и заменена чем-то, что, по-видимому, в будущем должно было стать фонтаном. Это был теперь чужой дом, и она не испытала от этого грусти: прошлое осталось в прошлом.

Теперь здесь жили мистер и миссис Грин вместе со своей большой семьей. Когда Салли приехала, мистер Грин находился на службе где-то в городе, миссис Грин была в гостях у соседки, но добродушная беспокойная гувернантка мгновенно заметила девочку и нисколько не возражала против того, чтобы та осмотрела конюшню.

– Конечно, они не будут против, – сказала женщина. – Они такие добрые. Чарлз, прекрати немедленно! (Это относилось к маленькому мальчику, который методично разламывал подставку для зонтиков.) Пожалуйста, проходите, мисс Локхарт… Вы уж меня простите, я должна – о, Чарлз! Вы же найдете сами дорогу? Ой, что же я говорю! Конечно, найдете.

Конюшня нисколько не изменилась, знакомый запах и звук часов на миг пронзили ее острой болью; но она пришла не за этим. Через минуту она уже держала в руках коробку из тайника: маленький, обитый медью сундучок, многие годы стоявший на столе у ее отца.

Салли села прямо на грязный пол и открыла ее. Ключа не было – обыкновенная простая защелка.

Коробка была полна банкнотами.

Несколько минут она осознавала, что держит в руках. Она недоуменно перебирала бумажки и даже приблизительно не представляла, сколько здесь денег. И тут Салли увидела письмо.

22 июня 1872 года

Моя дорогая Салли!

Раз ты читаешь это письмо, значит, худшее произошло и меня уже нет. Бедная моя девочка, тебе столько пришлось перенести, но ты сильная и не сломаешься.

Эти деньги предназначены для тебя. Это в точности та сумма, которую я вложил в компанию «Локхарт и Шелби» многие годы назад, когда Шелби еще был порядочным человеком. Компания скоро развалится. Я в этом убежден. Однако я сумел вернуть себе эти деньги, и теперь они твои.

Я не счел для себя возможным взять больше. Эта часть изначально принадлежит мне – конечно, большая часть дел компании всегда была вне подозрений, и я имею свою долю в ее прибылях, – но ее дела так плотно и долго переплетались со злом, что я отказываюсь от своей доли.

Моя вина, что это не было обнаружено раньше. Шелби вел восточную часть бизнеса, и я, как последний дурак, ему верил. В моей воле и силе это исправить. К счастью, у нас хороший агент в Сингапуре. Я повидаюсь с ним, и вместе мы покончим с тем дьяволом, который обвился вокруг нашего бизнеса.

Имя этому дьяволу, Салли, – опиум. Может быть, это странная щепетильность для человека, торгующего с Востоком, вся наша китайская торговля взросла на опиуме. Но я его ненавижу.

Я его ненавижу, потому что я видел, что он сделал с Джорджем Марчбэнксом, когда-то моим лучшим другом. И если ты читаешь это, моя дорогая, ты знаешь, кем он был и что за сделку мы совершили. Даже рубин заражен этим, ибо деньги, которые за него заплатили, пришли с маковых полей Аграпура. Сегодня эти поля еще больше процветают, чем раньше; дьявол возрождается. Что касается Марчбэнкса, с того самого дня я его больше не видел, но я знаю, что он жив, и знаю, что он скажет тебе всю правду, если я пошлю тебя к нему. Я сделаю это, лишь когда у меня не останется ни тени надежды.

Возьми эти деньги, Салли, и прости меня. Прости, что не сказал тебе всей правды в лицо, прости меня за вымысел о твоей матери. Жила когда-то девушка такая, как она, и я любил ее, но она вышла замуж за другого и давно уже умерла.

Я передаю тебе деньги наличными, потому что думаю, тебе вряд ли удастся вытащить их из лап стряпчего. Темпл хороший человек и он честно присмотрит за остальными твоими деньгами, но он неизбежно сочтет тебя неспособной к самостоятельному распоряжению капиталом и использует все возможности английского закона, чтобы самому контролировать их – из лучших побуждений. А так ты сможешь распоряжаться ими по своему усмотрению. Присмотри себе какое-нибудь небольшое дело, которое требует капиталовложений. У тебя все получится. Ты сумеешь правильно выбрать. Мне повезло меньше; мои друзья, мой партнер – все они разочаровали меня.

Но один раз в жизни я выбрал правильно. Это было, когда я выбрал тебя, моя дорогая, – тебя, а не состояние. Тот выбор стал моей величайшей гордостью и величайшей радостью. Прощай, моя Салли. Ты поймешь, что это значит, когда я подпишусь с глубочайшей любовью,

твой отец, Мэтью Локхарт.

Она опустила бумагу и склонила голову. Все теперь сошлось: полная коробка денег и письмо. Она плакала. Она очень его любила. И он снова выручил ее: в этой коробке работа для Джима, в этой коробке их будущее… Они смогут нанять детектива, чтобы найти Аделаиду. Все получится…

– Папа, – тихонько шепнула она.

Будут трудности, сотни трудностей и препятствий. Но она справится. Гарланд и Локхарт!

Она подобрала коробку и письмо. И поспешила на поезд.

Тень «Полярной звезды»

Истории – самое важное, что только есть на свете.

Без историй мы бы вообще не смогли быть людьми.

Филип Пулман

Посвящается моим родителям

Некоторые факты, представляющие

ИСТОРИЧЕСКИЙ ИНТЕРЕС

1878

Александр Грэм Белл в Осборн-хаусе на острове Уайт демонстрирует королеве Виктории только что изобретенный им телефон. Белл звонит в Лондон, Коус и Саутгемптон. Это первые публично засвидетельствованные звонки на большое расстояние в британской истории.

Фотограф Джон Томпсон и журналист Адольф Смит завершают серию памфлетов под общим названием «Уличная жизнь в Лондоне». Это первое исследование условий жизни бедноты, сопровождаемое фотографиями.

В Соединенных Штатах Америки фотограф Эдвард Мейбридж изучает движения животных при помощи последовательной фотографии, используя ряд камер, срабатывающих поочередно. Его работа приведет к изобретению движущихся картинок и синематографа.

Во время русско-турецкой войны (1877–1878) артист мюзик-холла Дж. Х. Макдермотт поет «Военную песнь», которая становится очень популярной в лондонском МЮЗИК-ХОЛЛЕ «ПАВИЛЬОН»:

Сражаться бритты не хотят,

но ежели припрет,

У нас есть люди, корабли

и деньги тоже есть.

Мы раньше били Медведéй —

пока мы бритты, брат,

Константинополь не видать

им как своих ушей.

Термин «ура-патриотизм» в дальнейшем станет устойчивым эпитетом британского империализма, который в викторианскую эпоху оказался на самом пике.

Эксперименты фотографа Чарльза Беннета с фотографией на сухой желатиновой пластине становятся огромным шагом вперед для этой новой технологии. Теперь фотографам больше не нужно таскать с собой портативную темную кабинку. Повышается светочувствительность материалов, можно использовать более короткую выдержку и получать более качественные снимки. Вскоре будет изобретена катодно-лучевая трубка.

Глава первая. Неразгаданные загадки моря

Солнечным весенним утром 1878 года пароход «Ингрид Линд», гордость англо-балтийских морских перевозок, исчез где-то на просторах Балтийского моря.

На борту был груз – детали к станкам – и несколько пассажиров, следовавших из Гамбурга в Ригу. Путешествие оказалось небогато событиями; пароходу едва исполнилось два года, он был отлично оснащен и обладал превосходными мореходными качествами, да и погода не подвела. Спустя день, после того как он отплыл из Гамбурга, его видели со шхуны, двигавшейся в противоположном направлении, – суда обменялись сигналами. Еще через два часа в той же части моря «Ингрид», если бы та продолжала идти заданным курсом, должна была засечь барка. Но с барки ничего не видели.

Пароход пропал так неожиданно и бесследно, что журналисты тут же почуяли поживу наподобие историй об Атлантиде… или хотя бы о «Марии Селесте»[1]… или на худой конец о Летучем Голландце. Первым делом они раскопали, что на борту «Ингрид» находился председатель Англо-балтийского пароходства с супругой и дочерью, и мигом наводнили первые страницы газет статьями о первом путешествии несчастной крошки… О том, что никакая это не крошка, а молодая леди восемнадцати лет, страдающая таинственной болезнью… О том, что на корабле лежало проклятие бывшего матроса… Что груз состоял из гибельного сочетания взрывчатки и алкоголя… Что в капитанской каюте на видном месте стоял некий идол из Конго, отобранный капитаном у одного африканского племени… Что именно в этой части моря время от времени внезапно возникает гигантский водоворот и затягивает корабли в чудовищную пещеру в центре земли… – и так далее, и тому подобное.

История получила известность и еще долго всплывала в книгах с характерными названиями вроде «Неизведанный ужас глубин».

Однако если фактов нет, даже самый ушлый и изобретательный журналист в конце концов сдуется. В этом случае фактов не было и не предвиделось: был корабль, и вот его нет. Только море, солнце и пустота.

Несколько месяцев спустя одним холодным утром пожилая леди постучала в дверь конторы, находившейся в финансовом сердце Лондона. На двери конторы было написано: «С. Локхарт, финансовый консультант». В следующее мгновение женский голос крикнул изнутри: «Войдите!» – и леди вошла.

С. Локхарт («С» выступала полномочным представителем «Салли») стояла у захламленного стола. Это была привлекательная молодая женщина примерно двадцати двух лет, белокурая, с темно-карими глазами. Пожилая леди вошла в комнату и тут же остановилась, потому что у камина стояла черная как ночь собака – самая большая, какую она видела в жизни. Судя по внешнему виду, это была помесь бладхаунда, немецкого дога и вервольфа.

– Сидеть, Чака! – скомандовала Салли, и чудовище мирно уселось, но даже сидя доставало головой до пояса хозяйки.

– Мисс Уолш, не так ли? Добрый день. Как поживаете?

– Не сказать, чтобы хорошо, – старушка пожала протянутую ей руку.

– О, мне так жаль, – ответила Салли. – Прошу вас, садитесь.

Она смахнула с кресла бумаги, и гостья с хозяйкой уселись по обе стороны от камина, в котором пылал огонь. Пес улегся, положив огромную голову на лапы.

– Если не ошибаюсь… Минуточку, у меня тут ваше досье… В прошлом году я помогала вам с кое-какими вложениями, – начала Салли. – У вас было три тысячи фунтов, так? И я посоветовала вам инвестировать в морские перевозки.

– Лучше бы вы этого не делали, – сказала мисс Уолш. – По вашему совету я купила акции Англо-балтийской компании. Возможно, вы вспомните.

Салли вытаращила глаза. Мисс Уолш, обучившая географии сотни девочек, да и вообще человек проницательный, прекрасно знала это выражение лица: так выглядит тот, кто совершил ужасную ошибку, только что это осознал и готов к последствиям.

– «Ингрид Линд», – прошептала Салли. – Ну, конечно… Еще один пароход, который утонул… Помню, я читала в «Таймс». Ох, боже мой!

Она вскочила и сняла большой альбом газетных вырезок с полки у себя за спиной. Пока она торопливо листала его, мисс Уолш аккуратно сложила ручки на коленях и принялась оглядывать комнату. Комната оказалась чистой и прибранной, хотя обивка мебели была потертой, а ковер изрядно полинял. В камине весело трещал огонь, над ним посвистывал чайник. Книги и папки на полках, карта Европы на стене создавали деловую атмосферу.

А вот мисс Локхарт выглядела сейчас довольно мрачно. Она убрала прядь светлых волос за ухо и села в кресло, раскрыв на коленях объемистый том.

– Англо-балтийская компания рухнула, – сказала она. – И как я могла пропустить… Что же случилось?

– Вы сами упомянули «Ингрид Линд». Было и еще одно судно – только не пароход, а шхуна. Оно тоже исчезло. А третье русские власти конфисковали в Санкт-Петербурге. Понятия не имею, почему, но компании пришлось заплатить немыслимый штраф, чтобы его отпустили. У этого события десятки причин. Когда вы рекомендовали купить акции, компания процветала, что и говорить. Я так радовалась вашему совету. А через год все пошло прахом.

– Насколько я вижу, компания перешла в другие руки. Я об этом в первый раз читаю… Вырезки я делаю на будущее – для справочного аппарата, так сказать, но читать успеваю не всегда. А разве у них не было страховки на случай гибели кораблей?

– С этим возникли трудности. «Ллойд» отказался платить, деталей я не поняла. Неудач было так много и все настолько внезапные, что впору поверить в проклятие. Или в злой рок.

Старая леди с абсолютно прямой спиной сидела в кресле, обитом выцветшей тканью, устремив задумчивый взгляд в огонь.

– Я, конечно, понимаю, что все это вздор, – сказала она, снова поглядев на Салли. – Если в вас сегодня попала молния, это вовсе не значит, что она не попадет в вас и завтра. С теорией статистики я знакома достаточно хорошо. Но не так-то просто сохранять ясность мыслей, когда твои деньги вдруг исчезают, а ты даже не понимаешь почему, и не можешь это предотвратить. У меня ничего не осталось, кроме крошечной ренты. Те три тысячи фунтов были наследством от моего брата… и сбережениями целой жизни.

Салли собиралась что-то сказать, но мисс Уолш остановила ее и продолжила:

– Поймите, мисс Локхарт: я не виню в этом вас. Если я собираюсь вкладывать деньги, я понимаю, что рискую их потерять. В тот момент Англо-балтийская компания была превосходным вложением. Я пришла к вам в первую очередь по рекомендации мистера Темпла, адвоката из «Линкольнз-инн», потому что всю жизнь стараюсь способствовать эмансипации женщин. Ничто не может доставить мне большего удовольствия, чем знакомство с молодой леди вроде вас, которая самостоятельно зарабатывает себе на жизнь. И вот я снова здесь, чтобы попросить у вас совета: есть ли какой-нибудь способ вернуть мои деньги? Видите ли, я подозреваю, что это не просто неудачное стечение обстоятельств. Это мошенничество.

Салли положила альбом на пол и потянулась за карандашом и блокнотом.

– Расскажите мне все, что вы знаете об этой компании.

Мисс Уолш приступила к рассказу. Ум ее был ясен, факты она излагала в четкой последовательности. Впрочем, их оказалось немного: живя в Кройдоне и не имея никаких контактов с миром бизнеса, она была вынуждена опираться на то, что могла найти в газетах.

Англо-балтийская компания была основана двадцать лет назад для получения прибыли от торговли деревом. Рост ее не был бурным, зато отличался стабильностью. Помимо дерева компания ввозила из балтийских портов меха и железную руду, а из Британии вывозила станки и другие промышленные товары.

Мисс Уолш полагала, что два года назад она перешла к другому владельцу, или, может быть, ее выкупил (в этом она не была уверена) один из первых партнеров, после какого-то конфликта. Бизнес рванул вперед, как паровоз, который сняли с тормозов. Теперешние владельцы заказывали новые корабли, заключали новые контракты, налаживали связи с Северной Америкой. При новом руководстве прибыли за прошлый год выросли до небес – именно это и побудило мисс Уолш и сотни других вкладчиков вложить деньги в акции.

Тогда-то и случился первый из, казалось бы, никак не связанных между собой ударов, которые и привели компанию к стремительной гибели. Мисс Уолш знала все подробности, и Салли снова и снова удивлялась тому, как изумительно старая леди оперирует фактами – а заодно и ее самообладанием, ведь в результате всех этих событий она оказалась на краю бедности, в одночасье лишившись надежды провести старость пусть со скромным, но все же комфортом.

Ближе к концу повествования неожиданно всплыло имя Акселя Беллмана. Салли навострила уши.

– Беллман? – переспросила она. – Спичечный магнат?

– Я не знаю, чем он еще занимается, – сказала мисс Уолш. – Никаких особых связей с компанией у него вообще-то не было. Я просто заметила это имя в газетной статье. Полагаю, именно он был владельцем груза, с которым потонула «Ингрид Линд». Она потонула… Знаете, я никак не могу привыкнуть говорить о корабле «она». Это же просто механизм… А почему вы спрашиваете? Вы знаете этого мистера Беллмана? Кто он такой?

– Самый богатый человек в Европе, – ответила Салли.

Мисс Уолш помолчала.

– «Люцифер», – сказала она, наконец. – Фосфорные спички.

– Именно так. Думаю, он сколотил состояние как раз на торговле спичками. Насколько припоминаю, был еще какой-то скандал… Год назад, когда он только появился в Лондоне, я слышала какие-то сплетни. Шведское правительство закрыло все его фабрики из-за опасных условий труда.

– Девушки с некрозом челюсти, – подхватила мисс Уолш. – Я читала о них. Бедняжки! Бывают же такие гадкие способы делать деньги… Уж не на это ли ушли мои сбережения?

– Насколько мне известно, мистер Беллман некоторое время назад оставил спичечный бизнес. К тому же нам ничего не известно о его связях с Англо-балтийской компанией. В любом случае, мисс Уолш, я вам очень благодарна. И выразить не могу, как расстроена. Я намерена спасти ваши деньги.

– Нет, не говорите мне этого! – перебила ее мисс Уолш (тем самым тоном, каким обращалась к юным леди, вообразившим, что они могут сдать экзамены, не приложив ни капли труда). – Я не прошу обещаний – я хочу знать! Сомневаюсь, что мне когда-нибудь доведется снова увидеть мои деньги, но мне очень хотелось бы знать, куда они подевались. Вот я и прошу вас выяснить это для меня.

Она произнесла это так сурово, что большинство девушек дрогнуло бы. Но Салли была не того сорта – по этой самой причине мисс Уолш в свое время и пришла именно к ней.

– Я не могу допустить, – горячо заявила она, – чтобы тот, кто обратился ко мне за консультацией, потерял все свои деньги. Это вопиющий непрофессионализм! И я не потреплю никакого снисхождения. Это серьезный удар для меня, мисс Уолш, – не менее серьезный, чем для вас. Да, это ваши деньги, но это и мое имя, моя репутация и мои средства к существованию. Я намерена расследовать деятельность Англо-балтийской компании и выяснить, что произошло. И если это только в человеческих силах, я намерена также найти ваши деньги и вернуть их владелице. Сомневаюсь, что вы откажетесь принять их.

Последовало ледяное молчание мисс Уолш, а сопроводивший его взгляд был устрашающ, как раскаты грома, но Салли была способна переглядеть кого угодно. Через пару секунд взгляд мисс Уолш потеплел. Она соединила кончики пальцев.

– Что ж, звучит разумно, – сказала она.

Обе улыбнулись.

Атмосфера в комнате стала не такой напряженной, и Салли встала, чтобы собрать разбросанные бумаги.

– Не желаете чашечку кофе? – спросила она. – Готовить его на огне – это, конечно, варварство, но получается довольно вкусно.

– С удовольствием. Когда мы были студентами, всегда готовили кофе в камине. Я уже очень много лет не делала этого. Позвольте, я помогу.

Пять минут спустя они уже болтали, как старые подруги. Собаку разбудили и заставили подвинуться, кофе сварили и налили в чашки. Салли и мисс Уолш наслаждались чувством товарищества, какое доступно только женщинам, успевшим побороться за возможность получить образование. Мисс Уолш преподавала в университетском колледже северного Лондона, но степень так и не получила – как и Салли, которая училась в Кембридже, сдавала экзамены и показала себя с самой лучшей стороны. Всё это университет женщинам разрешал, а вот степень давать отказывался.

Обе, и Салли, и мисс Уолш, согласились, что когда-нибудь это обязательно изменится… Только вот когда?

Наконец гостья собралась уходить, и Салли увидела ее аккуратно заштопанные перчатки, обтрепанные полы пальто и до блеска начищенные старые башмаки, остро нуждавшиеся в новых подметках. Леди потеряла не просто деньги – она лишилась надежды дожить свой век в умеренном комфорте и без лишних забот… после того, как посвятила всю жизнь благу других людей. Салли смотрела на нее и видела не только возраст и тревогу, но еще и осанку – прямую и полную достоинства, и сама невольно выпрямилась.

Они пожали друг другу руки, после чего мисс Уолш повернулась к собаке, которая, стоило Салли встать, уселась и теперь выжидающе смотрела на нее.

– Какое необычное животное, – сказала она. – Вы назвали его Чака, верно?

– Да, в честь зулусского полководца, – пояснила Салли. – Это показалось мне хорошей идеей. Мне его подарили – правда, мальчик? Думаю, он родился в цирке.

Она нежно потрепала его по голове, и огромный пес тут же облизал ей руку, буквально обернув ее языком и восторженно глядя на хозяйку.

Мисс Уолш улыбнулась, глядя на них.

– Я пришлю вам все документы, какие у меня есть, – сказала она. – Позвольте поблагодарить вас, мисс Локхарт.

– Я пока еще не сделала ничего полезного – только потеряла ваши деньги, – возразила та. – И все еще может оказаться именно тем, чем показалось. Так часто бывает. Но посмотрим, что мне удастся выяснить.

Предыдущая жизнь Салли Локхарт была весьма необычна – даже для того, кто, как она, вообще живет необычной жизнью. Матери она не знала, а отец-военный успел научить ее очень многому в том, что касалось огнестрельного оружия и финансов – и очень малому во всем остальном. Когда ей было всего шестнадцать, отца жестоко убили, а саму Салли опутала паутина тайн и опасностей. Жизнь ей тогда спасло только умение обращаться с пистолетом, да случайное знакомство с молодым фотографом по имени Фредерик Гарланд.

Этот юный джентльмен вместе с сестрой заправлял фотографическим бизнесом, который принадлежал его дяде, однако, несмотря на то, что с камерой он обращался мастерски, в финансовых вопросах он оказался полным профаном. Они были на грани разорения, когда на их пути появилась Салли – одна и в ужасной опасности. В обмен на помощь Гарландов, она взяла на себя управление их бизнесом и, благодаря умению вести счета и бухгалтерские книги, вскоре спасла его от банкротства.

С тех пор дело процветало. Брат и сестра уже наняли с полдюжины ассистентов, и Фредерик наконец-то смог заняться частным сыском, к которому у него на самом деле лежала душа. Ему помогал еще один приятель Салли – некто Джим Тейлор, мальчишка, служивший рассыльным у ее отца. Он имел пристрастие к особому жанру литературы, известному под названием «грошовых ужасов», и считался в Сити главным сквернословом. Он был младше Салли всего на два или три года. Во время первого их приключения они с Фредериком сразились с самым опасным лондонским головорезом и убили его. При этом они сами чуть не сложили головы, но каждый знал, что может доверить свою жизнь другому.

Эти трое – Салли, Фред и Джим – многим делились друг с другом. Фредерик был бы рад поделиться и большим. Он, впрочем, не скрывал, что влюблен в Салли, – и всегда был влюблен, и даже хотел на ней жениться. Ее чувства были сложнее. Временами ей казалось, что она обожает его, что нет на свете никого более восхитительного, блестящего, отважного, смешного… а временами впадала в ярость из-за того, что он разбазаривает свои таланты, возится с механизмами или, переодевшись, таскается по Лондону вместе с Джимом, – и вообще ведет себя, как мальчишка, который не знает, чем себя занять. Раз уж разговор зашел о любви… если она кого и любила, так это дядюшку Фреда, Уэбстера Гарланда, своего официального партнера по бизнесу – милого, не очень опрятного гения, способного создавать настоящую поэзию из света, тени и выражений человеческого лица. Уэбстер Гарланд и Чака – да, их она любила. А еще она любила свою работу.

А Фред… Ни за кого другого она точно не выйдет, это факт. Но и за него тоже. По крайней мере, до тех пор, пока не примут закон об имуществе замужних женщин.

Не то чтобы она ему не доверяла – совсем нет, просто это было делом принципа, она сто раз ему об этом говорила. Сейчас ты независима, равноправный партнер в бизнесе, у тебя есть собственные деньги и имущество, а потом священник объявляет тебя чьей-то женой, и все, что до сих пор было твоим, теперь принадлежит твоему мужу (с точки зрения закона). Нет, допустить это совершенно невозможно! Фредерик отчаянно и безуспешно протестовал, предлагал подписать соглашение, клялся, что в жизни не посягнет на ее имущество, просил, умолял, сердился, швырял вещи, смеялся над собой и над ней, но все напрасно. Салли не сдавалась.

Все было даже еще сложнее. В 1870 году парламент уже принял закон об имуществе замужних женщин, в котором отдельные несправедливости были исправлены, хотя и не самые главные. Фредерик об этом ничего не знал, как и о том, что собственность Салли при определенных условиях могла на законных основаниях оставаться за ней. Салли просто не была уверена в своих чувствах и потому цеплялась за принципы – и очень боялась нового закона, ведь тогда ей придется принять решение, не одно так другое.

Недавно они с Фредом даже поссорились из-за этого, и теперь между ними наступил период взаимного охлаждения – уже несколько недель они не виделись и не разговаривали. Салли с удивлением обнаружила, как сильно, оказывается, скучает. Вот с Фредом бы и поговорить обо всех этих Англо-балтийских делах…

Она убрала кофейные чашки, сердито стуча ими и думая о легкомыслии Фредерика, его несерьезности и о его соломенных волосах. Нет уж, пусть сам приходит мириться. У нее есть дела поважнее.

Она уселась за рабочий стол, открыла альбом и принялась читать об Акселе Беллмане.

Глава вторая. Волшебник с Севера

Джим Тейлор, друг Салли, если не был занят своими криминальными знакомствами, не делал ставки на ипподроме и не флиртовал с хористками и официантками, большую часть времени проводил, сочиняя мелодрамы. Он страстно любил театр. Сестра Фредерика, Роза (впоследствии супруга респектабельного духовного лица), была актрисой и разожгла в Джиме интерес к сцене, который и так тлел в его душе благодаря долгой и преданной любви к таким дешевым изданиям, как «Захватывающие истории для британских парней» и «Джек-попрыгун, гроза Лондона». Он и сам написал несколько пьес, от которых кровь не то что стыла, а прямо-таки сворачивалась в жилах, и, не желая размениваться на второсортные компании, отправил свои сочинения сразу в театр «Лицеум», самому великому Генри Ирвингу[2]. Ответа он пока не получил – только вежливое уведомление о том, что рукопись получена.

Каждый свободный вечер он проводил в мюзик-холлах – но не в зрительном зале, а там, где происходило самое интересное: за кулисами, среди плотников, осветителей и рабочих сцены, не говоря уже об актерах и девочках из массовки. В некоторых из этих заведений он даже подрабатывал, постоянно узнавая что-то новое. Вечером того дня, когда мисс Уолш посетила Салли, он как раз дежурил разнорабочим за сценой мюзик-холла «Британия» в Пентонвиле.

Там он и влип в загадочную историю – и не в чью-нибудь, а в свою собственную.

Одним из артистов в программе значился фокусник Алистер Маккиннон – молодой человек, внезапно и стремительно обретший удивительную славу на лондонских подмостках. В обязанности Джима входило предупреждать выступающих артистов о том, что им пора на сцену. Он постучал в дверь гримерки: «Мистер Маккиннон, ваш выход через пять минут», – но, к своему удивлению, ответа не услышал.

Он постучал еще, громче. Ответа вновь не последовало, Джим, зная, что ни один актер в здравом уме не пропустит сигнал к выходу, отворил дверь и заглянул внутрь, чтобы проверить, там ли фокусник.

И он там был – уже в сценическом костюме, с набеленным лицом и глазами, как черные камни. Вцепившись мертвой хваткой в подлокотники, он сидел в кресле перед зеркалом. В гримерке также находились два джентльмена в вечерних костюмах: невысокий, приятной наружности, в очках, и другой, крепко сбитый. Последний попытался спрятать за спину трость со свинцовым наконечником. Но он забыл о зеркале, и Джим прекрасно все видел.

– Пять минут до выхода, мистер Маккиннон, – повторил Джим, пока мысли его неслись вскачь. – Я подумал, вы, может, не слышали…

– Все в порядке, Джим, – сказал слабым голосом артист. – Оставь нас, будь любезен.

Бросив равнодушный взгляд на двух незнакомых джентльменов, Джим кивнул и удалился.

Так, подумал он, прислонившись к стене в коридоре, и что теперь делать?

В кулисах молча болталось несколько рабочих сцены, ожидая, когда закончится номер, и нужно будет менять декорации. Вверху, на колосниках, дожидались своей очереди осветители: им предстояло сменить цветные желатиновые фильтры перед газовыми рожками или повернуть рожки – вверх или вниз, в зависимости от того, сколько света потребуется на сцене. Некоторые из заявленных на вечер исполнителей толклись рядом. Маккиннон слыл превосходным фокусником, и они ни за что не согласились бы пропустить его номер. Джим прокрался сквозь тьму и полусвет – певица-сопрано как раз добралась до финала – и занял свое место сразу за занавесом, у громадного железного колеса.

Там он и стоял, легкий и собранный, светлые волосы откинуты со лба, взгляд зеленых глаз напряжен, пальцы барабанят по ободу колеса. И тут у него за спиной раздался шепот.

– Джим… Сможешь мне помочь?

Он обернулся. Фокусник стоял в тени; на белом размытом пятне лица чернели провалы глаз.

– Эти люди… – он ткнул пальцем в сторону ложи, где усаживались две уже знакомые фигуры; в полумраке блеснули очки того, что был ниже ростом. – Они хотят меня убить. Помоги мне улизнуть, как только опустится занавес. Ради бога, я не знаю, что мне делать…

– Ш-ш-ш! – отозвался Джим. – Отойдите-ка назад, они смотрят.

Песня подошла к концу, флейта в оркестре сочувственно издала последнюю трель. В зале захлопали и засвистели. Джим сжал обод колеса.

– Ладно, – процедил он сквозь зубы. – Я вас отсюда вытащу. Приготовились…

Он принялся крутить колесо, и занавес пошел вниз.

– Со сцены уйдете с этой стороны, – сказал он сквозь гром аплодисментов и рокот механизма, – а не с той. Из гримерки вам что-нибудь нужно забрать?

Маккиннон кивнул.

Как только занавес опустился, со светильников сняли цветные желатиновые пластины, сцену залил ослепительный белый свет. Расписной задник с модной гостиной взвился вверх; в кулисах закипела бурная деятельность: разворачивали огромную бархатную ширму, ставили ее на второй план; на середину сцены тащили столик, оказавшийся неожиданно тяжелым; расстилали большой турецкий ковер. Джим подбежал, чтобы поправить завернувшийся край и заодно придержал ширму, пока другой рабочий регулировал за ней противовес. Все это заняло не больше пятнадцати секунд.

Помощник режиссера дал сигнал осветителям, и они вставили в металлические рамки новые желатиновые пластины, одновременно прикрутив напор газа в рожках. Свет сделался тусклым, розовым и таинственным. Джим кинулся назад, к своему колесу; Маккиннон занял место в кулисе. Конферансье произнес небольшое вступление, дирижер в яме поднял палочку…

Грянула увертюра, зал разразился аплодисментами, Джим налег на колесо, и занавес пополз вверх. Маккиннон ступил на подмостки и в мгновение ока преобразился. Номер начался.

Несколько секунд Джим смотрел на сцену, привычно поражаясь тому, как этот человек, едва заметный и слабый, в огнях рампы сразу становился могущественным и значительным. Его голос, взгляд, каждое движение излучали властность и тайну. Впору было поверить, что он и правда повелевает сонмами незримых духов, что все его фокусы и превращения – работа демонических сил. Джим видел его номера уже раз десять, но всякий раз смотрел, как зачарованный, в каком-то священном ужасе.

Наконец он нехотя оторвался от зрелища и проскользнул под сцену. Это был самый короткий путь с одной стороны на другую. Джим бесшумно пробирался среди балок, веревок, люков и всевозможных труб и очутился на противоположном краю сцены в тот самый момент, когда раздался взрыв аплодисментов.

Отряхнувшись от пыли, через маленькую дверцу он проник в зал, а оттуда, через другую – на лестницу. Он поднялся по ней, и тут же юркнул обратно в тень: под дверью ложи, где сидели преследователи Маккиннона, стоял верзила, очевидно, оставленный там караулить.

Джим подумал минутку, потом решительно шагнул в золоченый и бархатный (хотя изрядно потертый) коридор, ярко освещенный газом, и сделал верзиле знак наклониться. Тот нахмурился, но голову нагнул. Джим зашептал ему в самое ухо:

– Говорят, у Маккиннона есть сообщники за кулисами. Они попробуют вывести его через парадный вход. Он в любую минуту может провернуть трюк с исчезновением, спрячется под сценой и вылезет за спиной у публики, а потом его увезут в кэбе. Беги скорее к парадному крыльцу, а я пойду предупрежу босса.

Просто удивительно, чего можно добиться, если природа не обделила тебя нахальством, – подумал он, глядя вслед громиле, который кивнул и побежал прочь. Джим посмотрел на дверь. Дальше будет сложнее, в любое мгновение может появиться новое действующее лицо… но других вариантов нет. Он достал из кармана моток жесткой проволоки, наклонился к замочной скважине, сунул проволоку внутрь и крутил, пока не почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Тогда он вынул проволоку, согнул поаккуратнее, снова сунул, и, воспользовавшись очередным взрывом аплодисментов, запер ложу. Замок щелкнул, но этого никто не услышал.

Не успел он выпрямиться, как по коридору примчался распорядитель фойе.

– Чем это вы тут заняты, мистер Тейлор? – сурово осведомился он.

– Послание для джентльменов в ложе, – с готовностью отрапортовал Джим. – Все в порядке, сейчас я за сценой не нужен.

– Доставка посланий в ваши обязанности не входит.

– Входит, если меня попросил сам мистер Маккиннон!

С этими словами он удалился. Скорее, вниз по лестнице, через дверь для персонала… – сколько там до конца номера?

Еще минут пять осталось, прикинул Джим. Самое время выглянуть наружу.

Не обращая внимания на проклятия и советы смотреть под свои чертовы ноги, он протолкался через толпу рабочих и артистов к служебной двери, выходившей в переулок, вернее, тупик за театром. Напротив возвышалась стена мебельного склада. Путь наружу был только один.

Стену подпирали два джентльмена. Как только скрипнула дверь, они отделились от нее и шагнули на тротуар.

– Здорóво! – приветливо обратился к ним Джим. – Ну и жара тут, внутри. Ждете мисс Хопкирк, парни?

Мисс Хопкирк – так звали сопрано. Ее поклонники частенько торчали у служебного входа с цветами, предложениями руки и сердца, или сразу с тем и другим.

– Тебе-то что? – буркнул один из ожидавших.

– Просто хотел помочь, – беззаботно ответил Джим.

– Когда представление заканчивается? – полюбопытствовал второй.

– Да вот уже с минуты на минуту. Я лучше пойду. Добрейший вечерок! – и Джим поспешно скрылся внутри.

Если заднюю дверь стерегут, а через парадную идти опасно, остается только один путь. Он тоже наверняка опасен… Ну что ж, зато повеселимся.

Джим помчался через пространство за сценой и налетел на четырех рабочих, спокойно резавшихся в карты вокруг перевернутого ящика из-под чая.

– Приветик, Гарольд, – сказал он. – Не возражаешь, если я позаимствую твою стремянку?

– Зачем это? – ответил вопросом старший из них, не отрываясь от карт.

– Полезу убирать птичьи гнезда.

– Чего? – рабочий наконец поднял глаза. – Ладно, только назад принеси.

– Видишь ли в чем дело… Сколько ты по моей наводке выиграл на прошлой неделе?

Старик, бурча, бросил карты и встал.

– И куда ты ее потащишь? Мне она через десять минут нужна, к концу представления.

– Да наверх, – и, отведя хозяина стремянки в сторону, Джим объяснил, чего от него хочет, поглядывая через его плечо на сцену. Номер Маккиннона как раз подходил к концу.

Рабочий поскреб в затылке, однако взвалил стремянку на плечо и полез куда-то наверх, во тьму. Джим стремглав кинулся к своему колесу – и как раз вовремя.

Финальный аккорд оркестра, гром аплодисментов, поклон – и занавес пошел вниз. Бросив на произвол судьбы кучу предметов, появившихся на сцене за последние пять минут: сфинкса, аквариум с золотой рыбкой и пару десятков букетов – Маккиннон ринулся за кулисы, где был схвачен за плечо и решительно развернут к лестнице, ведущей на колосники.

– Лезь! Быстрее! – прошипел Джим. – На улице тебя ждут у обоих входов, но наверху нас ловить не будут. Давай!

Маккиннон снова переменился. В тени кулис он сделался каким-то неприметным. Лицо в белом гриме выглядело странно и казалось болезненным.

– Не могу, – едва слышно прошептал он.

– Чего не можешь?

– Туда – не могу. Высоты… боюсь.

Он тревожно озирался по сторонам, но Джим нетерпеливо пихнул его к лестнице.

– Прекрати трястись и лезь уже, ради Всевышнего! Наши парни лазают туда-обратно по сто раз на дню. Или хочешь попытать удачу с теми головорезами в переулке?

Маккиннон слабо покачал головой, но все-таки полез наверх. Джим завернул край кулисы, прикрывая их отступление – еще не хватало, чтобы их выдал какой-нибудь рабочий сцены, который просто не знает, что тут творится, – и живо взлетел следом.

Они оказались на узкой, огражденной перилами платформе, протянувшейся над всей сценой. Газовщики регулировали осветительные рожки и меняли желатиновые фильтры. Здесь было ужасно жарко и также ужасно пахло горячим металлом, потом рабочих и красками, которыми были расписаны холщовые задники. От этого букета щипало в носу, а из глаз текли слезы.

Впрочем, они здесь не задержались. Еще одна короткая лестница вела на качающийся железный мостик, увешанный шкивами и веревками. Мостик был ажурный, решетчатый: далеко внизу виднелась сцена, где плотники выставляли плоские декорации для мелодрамы, которую начнут показывать с завтрашнего дня. Тут было совсем темно – весь свет лился вниз, на подмостки – и почти так же жарко. Недавно в витрине магазина гравюр Джим видел картинку, на которой был изображен ад – так вот, все эти веревки (одни туго натянутые, другие провисшие или вовсе болтающиеся); громадные деревянные противовесы, удерживавшие декорации на весу; теряющиеся во мраке и уходящие вверх и во все стороны переходы, туннели, своды; зияющие бездны внизу, где закопченные фигурки возились с огнем, – все это выглядело очень похоже на ад.

Маккиннон раскачивался и обеими руками цеплялся за перила.

– Не могу! – простонал он. – Я же упаду. Ох, ради бога, спусти меня вниз!

Его светская манера растягивать слова исчезла, уступив место простонародному шотландскому говору.

– Ну и ну, – заметил Джим. – Никуда ты не упадешь. Немножко осталось! Давай, ноги в руки…

Маккиннон слепо ковылял, куда показывал ему безжалостный провожатый. В конце мостика их уже поджидал Гарольд со стремянкой – он даже руку протянул навстречу. Маккиннон схватился за нее обеими руками, вцепился, как утопающий – в спасательный круг.

– Порядок, сэр, – проговорил рабочий. – Я вас держу. Ну-ка, беритесь…

Он положил руку фокусника на боковину стремянки.

– Нет! Только не снова вверх! Я больше не могу-у-у…

– А ну, заткнись! – Джим услыхал внизу какой-то шум.

Он перегнулся через перила, пытаясь хоть что-то разглядеть, но увидел только качающиеся веревки и занавеси.

– Тихо! Слушайте…

Уже слышались крики, но слов было не разобрать.

– У нас две минуты, потом они поймут, как мы ушли. Держи его, Гарольд!

Джим взвился по лесенке и открыл незаметное окошко среди грязных кирпичей. Подперев раму, он ужом скользнул вниз и принялся пихать Маккиннона к стремянке. План, честно говоря, был рискованный: стремянка стояла на мостике, а верх ее упирался в стену, и чтобы вылезти в окно, нужно было разжать руки и ухватиться за раму, скрытую в темноте. Если упасть… но внизу уже раздавался лязг: кто-то лез по лестнице на первый уровень.

– Вперед! – прошипел Джим. – Или так и будешь стоять тут и дуть в штаны? Лезь наверх и в окно. А ну, живо!

Маккиннон тоже услышал шум и поставил ногу на первую перекладину.

– Спасибо, Гарольд! – тихо сказал напарнику Джим. – Хочешь еще наводку? Белль Карнавал на скачках Принца Уэльского.

– Белль Карнавал? Надеюсь, удастся срубить больше, чем в тот раз, – пробормотал Гарольд, крепко держа лестницу.

Джим взялся за боковины по обе стороны фокусника, который трясся от страха.

– Вперед! Поднимайся, черт тебя дери!

Тот шаг за шагом лез вверх. Джим подпирал его снизу и подталкивал. Наверху Маккиннон снова обмяк и чуть не соскользнул обратно, потеряв всякую способность шевелиться.

– Они уже идут! – яростно зашептал ему в ухо Джим. – Они уже лезут! Пять больших парней с ножами и свинчатками! Быстро поднимай руки! Нащупывай окно, подтягивайся и лезь наружу. Рядом будет спуск на соседнюю крышу, всего три фута. Обеими руками… вот так… да, туда… давай, подтягивайся!

Ноги Маккиннона оттолкнулись от опоры и отчаянно задергались в воздухе, едва не столкнув Джима вниз. Несколько секунд они скребли о кирпичи и наконец исчезли в люке. Он пролез.

– Порядок, Гарольд, – сказал Джим вниз. – Я иду за ним.

– Быстрее давай! – ответил хриплый шепот.

Прижавшись к стене, Джим нашарил над головой подоконник, подтянулся, попыхтел еще пару секунд и, наконец, вывалился на холодную мокрую крышу, крытую свинцом.

Рядом неистово тошнило Маккиннона.

Джим осторожно выпрямился и отошел на пару шагов. Они очутились в небольшом ущелье между стеной театра, поднимавшейся еще футов на семь к обрезу крыши, и треугольным боковым фронтоном соседней консервной фабрики. Еще несколько таких треугольников виднелось дальше, будто волны на детском рисунке. Они уходили футов на шестьдесят вперед, мокро блестя под низким сырым небом.

– Ну, что, лучше? – спросил Джим.

– Да. Дело в том, что высота… Я боюсь.

– В чем вообще дело? Кто эти парни?

– Того, что пониже, зовут Уиндлшем. Там все сложно… Было одно убийство…

Выглядел он зловеще: белое лицо, черные глаза и губы, черный плащ, белая манишка – словно в чане с отбеливателем искупался и совсем перестал быть похож на человека. Джим внимательно посмотрел на него.

– Убийство? И кого убили?

– Может, спустимся вниз? – сменил тему Маккиннон, беспокойно озираясь по сторонам.

Джим поскреб подбородок.

– На другом конце крыши, со стороны фабрики, есть пожарная лестница. Только не шуми – там старик внутри, сторожит соленья.

Он взбежал по скату крыши и съехал по другой стороне: каждая такая горка была футов шесть в высоту, и скользкая после дождя. Маккиннон дважды поскользнулся и грохнулся, пока они добрались до пожарной лестницы. И зачем я все это делаю? – думал про себя Джим, помогая ему подняться и удивляясь хилому сложению фокусника: тот был легким, как ребенок.

Насчет угроз Маккиннон, однако, не шутил. Он и правда был до смерти напуган, и не только высотой.

Пожарная лестница оказалась, как положено, узкой, железной, шла зигзагом и крепилась к стене фабрики – к счастью, она спускалась в темный двор, и по эту сторону здания было тихо. Дрожа, трясясь, потея и едва сдерживая тошноту, Маккиннон, дюйм за дюймом, свесившись через край крыши, нащупал ногами первую ступеньку и, крепко зажмурившись, пополз вниз. Джим добрался до земли первым и встретил его там.

– Б-б-бренди, – едва выговорил фокусник, стуча зубами.

– Не глупи, – осадил его Джим. – Тебе в таком виде в паб нельзя, ты там и пяти минут не протянешь. Где ты живешь?

– Челси. Оукли-стрит.

– Деньги при себе есть?

– Ни пенни. О боже…

– Ладно, пошли. Отведу тебя в одно место. Сможешь переодеться и пропустить стаканчик. Заодно и об убийстве поговорим. Звучит отлично!

Маккиннон, уже полностью лишившийся не только воли, но и способности удивляться, не сопротивляясь, позволил зеленоглазому рабочему сцены в грубой одежде вывести себя на улицу, поймать кэб и властным голосом назвать адрес в Блумсбери.

Глава третья. Фотографы

Джим расплатился с кэбменом на Бёртон-стрит, недалеко от Британского музея, перед тихой вереницей трехэтажных домов с магазинчиками внизу. Пока Маккиннон испуганно озирался, он отпер ключом дверь аккуратной лавки с двумя большими окнами-витринами, над которыми висела вывеска: «Гарланд и Локхарт, фотографические работы». Позади темного торгового зала оказалась теплая и хорошо освещенная комната – туда-то Джим и провел фокусника.

Это помещение представляло собой занятный гибрид лаборатории, кухни и облезлой, но очень уютной гостиной. Вдоль стены тянулся заваленный реактивами верстак, в углу обнаружилась раковина, а по обе стороны от черной чугунной печки стояли потертое кресло и диван. Пахло чем-то едким. Главным источником этого запаха была короткая глиняная трубка, которую курил один из двух присутствующих в комнате мужчин. Один из них был лет шестидесяти, высокий и крепко сбитый, с жесткой седой шевелюрой и такой же бородой. Когда Джим вошел, он поднял взгляд от стола.

– Вечер добрый, мистер Уэбстер, – сказал Джим. – Привет, Фред.

Второй мужчина был значительно моложе – лет двадцати пяти, он мог считаться ровесником Маккиннона. Сам он был худым, лицо его было насмешливым, а в глазах светился ум. Что-то в нем притягивало внимание так же, как и в Маккинноне: то ли эффектно взлохмаченная грива светлых волос, то ли сломанный нос.

– Привет тебе, о незнакомец, – ответил он. – О, простите, я вас не заметил…

Это он сказал фокуснику, маячившему на пороге, будто привидение. Джим тоже повернулся к нему.

– Мистер Уэбстер Гарланд и мистер Фредерик Гарланд – фотографы-художники! – представил он их друг другу. – Мистер Маккиннон, волшебник с Севера.

Джентльмены обменялись рукопожатием.

– Я видел ваше представление на прошлой неделе. В «Альгамбре», – заметил Уэбстер и с энтузиазмом воскликнул: – Просто превосходно! Не желаете стаканчик виски?

Маккиннон рухнул в кресло; Джим уселся на табурет у верстака.

– Пришлось вылезать через крышу, – сообщил он, пока гостю наливали выпить. – Мистеру Маккиннону пришлось спешно покинуть театр, поэтому всю одежду он оставил в гримерке. Не говоря уж о деньгах и прочем барахле. Возможно, я сумею забрать все это утром, но, похоже, он крупно вляпался. Ну, я и подумал, может, мы того… поможем ему?

Перехватив полный сомнений взгляд спасенного, Фредерик поспешно сказал:

– Вы в детективном агентстве Гарланда, мистер Маккиннон. У нас богатый опыт работы. Что у вас случилось?

– Не уверен, что я… – протянул тот. – Не знаю, годится ли это дело для детективного агентства. Все так смутно, столько всего непонятного… Даже не знаю…

– Так расскажите нам, от этого вреда точно не будет, – встрял Джим. – Если мы не возьмемся за дело, то и платить не придется. Вы ничего не теряете.

Уэбстер даже бровь поднял, услышав холодный голос Джима, которого фокусник уже начинал раздражать. Эта его уклончивая манера разговора, попытки хитрить, и особенно неприятное сочетание беспомощности и скрытности…

– Джим прав, мистер Маккиннон, – заметил Фредерик. – Нет контракта, нет и платы. И, разумеется, вы можете нам доверять. Все, что вы скажете, останется строго между нами.

Некоторое время Маккиннон переводил взгляд с Уэбстера на Фредерика и обратно, и наконец решился.

– Ладно, – сказал он. – Хорошо. Я вам все расскажу, но не уверен, что хочу затевать детективное расследование. Пусть лучше само как-то рассосется и забудется…

Он осушил свой стакан, и Уэбстер снова наполнил его.

– Вы что-то говорили об убийстве, – напомнил ему Джим.

– До этого мы еще доберемся. Что вам известно о спиритизме, джентльмены?

– Спиритизм? – удивился Фредерик. – Забавно, что вы спросили. Некий господин просил меня сегодня заняться одним делом – как раз связанным со спиритизмом. Я думаю, речь идет о мошенниках.

– Жуликов нынче много, – согласился Маккиннон. – Но есть и те, кто действительно обладает телепатическими способностями. И я как раз из них. Вам это может показаться странным, но в моей профессии это, скорее, помеха. Я изо всех сил стараюсь не смешивать эти две области. То, что я показываю на сцене, похоже на магию, но это всего лишь вопрос техники. При известной практике кто угодно сможет это повторить. Но другая область, сверхъестественная… здесь речь идет о настоящем даре. То, что делаю я, называется психометрией. Вы знаете, что это?

– Да, я слышал это слово, – отозвался Фредерик. – Вы берете в руки некий предмет и считываете с него информацию, так?

– Я вам покажу. Найдется у вас что-нибудь?..

Фредерик взял с верстака маленькую медную вещицу, похожую на тяжелые карманные часы, только без циферблата. Маккиннон принял ее обеими руками, наклонился вперед, закрыл глаза, нахмурился…

– Я вижу… драконов. Красных резных драконов. И женщину… китаянку. Величественную, неподвижную… Она смотрит, просто смотрит. Мужчина на кровати или койке. Спит… Нет, он двигается – он видит сны. Кричит. К нему кто-то подходит… слуга. Китаец. С… с трубкой в руках. Садится на корточки… Берет фитиль из лампы… Раскуривает трубку. Сладкий запах, довольно тошнотворный… Опиум. Всё… на этом всё.

Он открыл глаза и посмотрел на остальных.

– Что-то связанное с опиумом. Я прав?

Фредерик вцепился руками в волосы, потеряв от изумления дар речи. Его дядя откинулся на спинку кресла и расхохотался. Даже Джим выглядел впечатленным – не только тем, что услышал, но и мрачной картиной, которую вызвал к жизни Маккиннон, и его тихой сосредоточенностью.

– В самую точку попали, – сказал Фредерик, забирая предмет у ясновидца. – Вы знаете, что это такое?

– Не имею ни малейшего представления, – устало отозвался тот.

Фред повернул крошечный ключик в боку и нажал кнопку. Изнутри механизма появилась длинная тонкая лента светлого металла и упала спутанной кучей на верстак перед ним.

– Предмет, который я вам дал – магниевая горелка. Поджигаете конец ленты, и он горит. Пружина выпускает его наружу с той же скоростью, с какой он сгорает, и у вас получается постоянный источник света для фотоснимков. В последний раз я пользовался ею в опиумном притоне в Лаймхаусе – фотографировал бедняг, которые потребляют это зелье… Значит, говорите, психометрия? Я впечатлен. Как это происходит? Вы видите картинку мысленным взором или как?

– Что-то вроде того, – подтвердил Маккиннон. – Примерно как сны наяву. От меня тут ничего не зависит. Оно само приходит, иногда в самый неподходящий момент. В этом-то все и дело, господа – я видел убийство, и убийца знает, что я его видел. Но я не знаю, кто он.

– Отличное начало, – одобрил Фредерик. – Очень многообещающее. Расскажите нам все, что знаете. Еще виски?

Он снова наполнил его стакан и сел поудобнее – слушать.

– Это случилось шесть месяцев назад, – начал Маккиннон. – Я давал представление в частном доме для одного аристократа. Я делаю это время от времени – скорее, как благодарный гость, чем как наемный работник.

– То есть, денег не берете? – уточнил Джим.

Снисходительная манера Маккиннона и его высокий, слегка скрипучий, подчеркнуто светский шотландский голос с каждой минутой все больше действовали ему на нервы.

– Разумеется, услуги специалиста оплачиваются, – сухо ответил фокусник.

– И у кого же в гостях вы были? – поинтересовался Фредерик.

– Я бы предпочел не называть имени. Весьма влиятельное лицо в политических кругах. Не стоит лишний раз упоминать его.

– Как вам будет угодно, – любезно согласился Фредерик. – Продолжайте, прошу.

– В вечер выступления меня пригласили на ужин. Такова обычная практика. Я – один из гостей, и все это понимают. Итак, после ужина леди удалились, джентльмены остались за столом, а я отправился в музыкальный салон готовить реквизит для номера. На крышке рояля кто-то оставил портсигар, я взял его, хотел переложить, и вдруг пережил одно из самых сильных психометрических ощущений за всю свою жизнь. Я увидел реку в лесу. В северном лесу… Темные сосны, снег и низкое темно-серое небо. По берегу шли двое мужчин и яростно спорили. Я их не слышал, но видел – так же отчетливо, как вас. Внезапно один из них выхватил из трости шпагу и ударил другого, без предупреждения – три, четыре, пять, шесть раз подряд!.. Я видел темную кровь на снегу. Когда жертва перестала шевелиться, убийца вытер клинок о мох, взял тело за ноги и потащил к воде. Пошел снег. Потом я услышал всплеск: тело упало в воду.

Он замолчал и сделал глоток виски.

«Либо все это правда, – подумал Джим, – либо он гораздо более талантливый актер, чем я думал. Маккиннон вспотел от страха, в глазах у него плескался ужас. Но, черт побери, он же артист – это его профессия…»

– Через несколько мгновений я пришел в себя, но все еще держал портсигар в руке, – продолжал фокусник. – И не успел я положить его, как дверь отворилась, и вошел тот самый человек, которого я только что видел мысленным взором. Это был один из гостей… Большой, крепкий мужчина с гладко зачесанными светлыми волосами. Он увидел портсигар у меня в руках, подошел, чтобы забрать его, мы встретились глазами, и он понял, что я только что видел…

Он не заговорил со мной, так как в ту же секунду в комнату вошел слуга. Он повернулся к нему, проговорил: «Благодарю, я уже сам его нашел», – и, бросив на меня еще один взгляд, вышел. Но он точно все понял.

Номер я тем вечером отработал, но везде, куда падал мой взгляд, видел эту ужасную сцену, жестокое нападение и черную кровь, бьющую ключом на снег. Отовсюду на меня глядело это гладкое властное лицо. Хозяина дома я не подвел – представление имело большой успех, мне долго аплодировали. Несколько джентльменов даже были настолько любезны, что уверяли, будто сам великий Маскелайн[3] не мог бы выступить лучше. Я собрал реквизит и тут же покинул дом, отказавшись против обыкновения от приятного времяпрепровождения с другими гостями. Понимаете, я испугался.

И с тех пор боюсь постоянно – боюсь встретить его снова. А теперь тот человечек в очках, Уиндлшем, пришел ко мне и заявил, что его хозяин хочет со мной встретиться. Имени он не назвал, но я и так понял, кого он имеет в виду. Сегодня вечером он пришел снова – на этот раз с целой бандой, Джим их видел. Он сказал, что должен немедленно доставить меня к своему нанимателю, чтобы уладить некое дело, представляющее обоюдный интерес, – так он выразился. Они хотят меня убить. Я уверен, они схватят меня и убьют. Я не знаю, что мне делать, мистер Гарланд. Что мне делать?

Фредерик почесал в затылке.

– Стало быть, имени джентльмена вы не знаете? – уточнил он.

– В тот вечер в доме было много гостей. Может, мне его даже назвали, но я не запомнил. А Уиндлшем не назвал.

– Почему вы думаете, что он хочет вас убить?

– Сегодня Уиндлшем сказал, что если я не пойду с ним после спектакля по доброй воле, последствия будут крайне серьезными. Если бы я был обычным человеком, я бы залег на дно, сменил бы имя… – но я артист! Чтобы зарабатывать на жизнь, я должен оставаться на виду! Да и куда мне спрятаться? Половина Лондона знает меня в лицо!

– Значит, вы в куда большей безопасности, чем думаете, – заметил Уэбстер Гарланд. – Кем бы ни был ваш противник, вряд ли он осмелится совершить нападение, так сказать, в свете направленных на вас прожекторов всеобщего внимания.

– Только не он! Я в жизни не видел такой беспощадной жестокости на человеческом лице. К тому же у него могущественные друзья, богатство и связи, а я всего лишь мелкий фокусник. Боже, что же мне делать?!

Прикусив язык, чтобы не снабдить его тут же парой советов, Джим встал и вышел подышать свежим воздухом. С каждой минутой этот человек вызывал у него все большее раздражение, и сдерживаться становилось все труднее. Странно, но мало кто за последнее время внушал ему такую неприязнь.

Он уселся на заднем дворе и стал швырять камешки в еще не застекленное окно новой студии, которую строил Уэбстер. Через некоторое время он услышал, что к парадной двери подъехал экипаж. Решив, что Маккиннон уехал, он заглянул в гостиную. Старший Гарланд раскуривал трубку от печного уголька, младший скручивал магниевую ленту обратно в горелку.

– Интересная история, Джим, – заметил Фредерик. – А ты почему ушел?

– Он действует мне на нервы, – признался Джим и упал в кресло. – Понятия не имею, почему, даже не спрашивай. Не надо было с ним связываться… Так ведь нет, понадобилось рисковать головой, гоняя его по крышам! «Я боюсь высоты-ы-ы… Я хочу вни-и-из!». А этот его снобизм?! «Ра-азуме-е-ется, я был там в качестве гостя-я-я…» Пустое место, тфу! Ты же не возьмешься за его дело, Фред, а?

– Да он и не хочет. Ему не детективы нужны, а охранники. Я сказал, что мы таким не занимаемся. Но я взял его адрес и обещал, что мы будем начеку – так, на всякий случай. Не знаю, чем еще можно ему помочь.

– Ну, разве что дать пинка под зад, – предложил добрый Джим. – Скатертью дорожка!

– Да почему? Если он говорит правду, это интересно, а если врет – тем более. Ты, я так понимаю, уверен, что он врет.

– Конечно, врет, – возмутился Джим. – В жизни не слышал такой чуши!

– Это ты про психометрию? – вмешался Уэбстер, усаживаясь на диван. – А как же то, что он нам продемонстрировал? Может, на тебя это впечатления и не произвело, а на меня – еще как.

– Да вы вообще легкая добыча, – отмахнулся Джим. – Вас простым фокусом с тремя картами обдурить – как нечего делать. Он же фокусник, забыли? Про всякие машинки он знает даже больше Фреда. Он сразу сообразил, что это за штуковина, и фотографию, которой вы так гордитесь, наверняка заметил – вон там! Сложил два и два, а вы и рты разинули, как два дуралея.

Уэбстер задумчиво посмотрел на каминную доску, куда Фредерик и правда пристроил отпечаток снимка из опиумного притона, потом расхохотался и кинул в Джима подушкой. Тот поймал ее и сунул себе под голову.

– Хорошо, твоя взяла, – признал поражение Фредерик. – Но тот, второй рассказ, про убийство на снегу – что ты о нем скажешь?

– Глупая ты треска! – Джим поглядел на него с состраданием. – Только не говори, что поверил в эту чушь! Фред, ты меня в отчаяние приводишь. Я-то думал, что в твоем кокосе хоть немного молока плещется. Ну, раз ты в упор не видишь очевидного, я тебе растолкую. У него есть что-то на того типа – ну, которого он встретил на той вечеринке. И он решил его шантажировать. А тот, разумеется, хочет его убрать, и вряд ли его можно в этом винить. А если такое объяснение тебе не нравится, вот другое: он завел шашни с его женой, и попался.

– Что мне нравится в нашем Джиме, – сказал Фредерик Уэбстеру, – так это его склад ума. Зрит прямо в корень. Никаких тебе высоких мотивов, никаких сантиментов.

– Ты все-таки ему поверил! – закатил глаза Джим. – Да у тебя мозг размяк. Вот Салли бы на это не купилась. У нее хотя бы голова на плечах есть.

– Не говори мне об этой самодовольной кобыле! – Лицо Фредерика потемнело.

– Самодовольной кобыле? – изумился Джим. – Вот это да! А как ты ее в прошлый раз называл? Фанатичной, узколобой счетной машиной? А она тебя в ответ бесполезным, безмозглым мечтателем? А потом ты ее…

– Довольно, черт тебя дери! Не желаю ничего о ней слышать. Расскажи лучше…

– Бьюсь об заклад, ты побежишь к ней еще до конца недели!

– Принято! Полгинеи, что не побегу.

И они торжественно пожали друг другу руки.

– Фред, так ты поверил, Маккиннону? – спросил Уэбстер.

– Не обязательно ему верить, чтобы заинтересоваться этим делом. Как я сказал ровно минуту назад (Джим этого, конечно, не помнит), если он врет, дело от этого становится более интересным – не менее. Кроме того, меня сейчас очень занимает спиритизм. И когда случаются такие совпадения, я считаю, что это знак – происходит что-то интересное!

– Бедный старина Фред! – прослезился Джим. – Упадок некогда столь ясного ума…

– А что там со спиритизмом? – осведомился Уэбстер. – Есть там что-нибудь интересное?

– Навалом, – сказал Фредерик, наполняя свой стакан. – Мошенничество, легковерие, страх… Не столько даже страх смерти, сколько того, что после нее ничего нет. Ну и плюс одиночество, надежда, тщеславие. И среди всего этого, возможно, и кроется что-то настоящее.

– Да ну, вздор все это! – энергично высказался Джим.

– Ну, если ты хочешь сам разобраться, то на завтрашний вечер назначена встреча Спиритической лиги Стретема и его окрестностей…

– Чушь и бредни!

– …которая могла бы заинтересовать такой широкий, сочувственный и вечно открытый разум, как у тебя. Тем более что ничего интереснее у нас все равно нет. Не желаешь заглянуть на эту встречу и составить свое мнение?

Глава четвертая. Нелли Бадд

Фредерик не единственный в Лондоне интересовался спиритизмом, вовсе нет, ведь это была удивительно горячая тема. Скромные гостиные, модные салоны и университетские лаборатории полнились стуками и шорохами – духи мертвых за неимением лучших занятий пытались связаться с живыми. Ходили слухи и о более удивительных проявлениях: о призрачных голосах, ангельских трубах, о медиумах, способных производить таинственную оккультную субстанцию под названием эктоплазма…

О, все это было очень серьезно. Существует ли жизнь после смерти? Реальны ли фантомы и привидения? И, если уж на то пошло, не находится ли человечество на грани самого выдающегося открытия за всю свою историю?

Многие принимали новое поветрие весьма и весьма всерьез – и первой в этих рядах числилась Стретемская спиритическая лига, заседания которой происходили дома у миссис Джеймисон Уилкокс, вдовы уважаемого бакалейщика.

Фредерика пригласил один из членов Лиги, клерк из Сити, встревоженный тем, что услышал во время сеанса. Он настаивал, чтобы Фредерик скрыл, кто он на самом деле: клерку было неудобно шпионить за товарищами, однако он утверждал, что дело очень важное, и чревато колоссальными финансовыми последствиями, которые он не смеет игнорировать. Фредерик согласился. На один вечер он стал ученым и прихватил с собой Джима – в качестве ассистента.

– Все, что тебе нужно делать, – предупредил он своего напарника, – это слушать. Запоминай каждое слово. Не обращай внимания на летающие тамбурины и призрачные руки – на таких мероприятиях их по два за пенни. Сосредоточься только на том, что говорит медиум.

Волосы он гладко зализал, а на сломанный нос водрузил совершенно совиные очки – ух и странно он в них выглядел! Джим, невольно заинтересовавшись, нес окованный медью ящик и футляр с электрической батареей, и всю дорогу до Стретема проклинал необходимость таскать тяжести.

К семи часам парадная гостиная миссис Джеймисон Уилкокс уже была переполнена: двенадцать человек набились в нее так плотно, что едва могли шевельнуть рукой. Мебель помельче по такому случаю из комнаты вынесли, оставив только большой стол, рояль, три кресла, ломящуюся от безделушек этажерку и сервант с задрапированным черной тканью портретом покойного мистера Джеймисона Уилкокса; компанию ему составлял большой ананас.

В комнате было тепло, даже жарко. Газ в вычурных светильниках горел на полную мощность; в камине пылал уголь. Собравшиеся спириты, после только что завершившегося плотного ужина, и сами были разгорячены. Тяжелые запахи консервированного лосося и креветок, холодного языка, свеклы и бланманже наполняли гостиную. Публика промокала лбы и обмахивалась веерами, но о том, чтобы ослабить галстук или, упаси боже, снять пиджак, даже не помышляла.

Само мероприятие должно было начаться в половине восьмого. Незадолго до этого времени представительный, властный джентльмен открыл часы, поглядел на них и громко кашлянул, привлекая всеобщее внимание. Это был мистер Фримен Хамфрис, оставивший торговлю галантерейщик, и по совместительству председатель Лиги.

– Леди и джентльмены! – начал он. – Друзья и соратники в поисках истины! Позвольте от вашего имени поблагодарить миссис Джеймисон Уилкокс за великолепное и щедрое угощение, которым мы только что имели возможность насладиться. (Публика одобрительно зашумела.) Позвольте также, приветствовать миссис Бадд, известную ясновидящую и медиума, чьи послания столь утешили и впечатлили нас в прошлый ее визит.

Тут он повернулся и отвесил легкий поклон полной темноволосой особе с жуликоватыми глазами, которая ответила ему кокетливой улыбкой. Мистер Хамфрис снова закашлялся и немного пошуршал бумагами.

– И, наконец, я уверен, что вы будете счастливы познакомиться с доктором Гербертом Сэмплом и его помощником из Королевского общества. Что ж, я передаю слово доктору Сэмплу, чтобы он объяснил нам цель сегодняшнего собрания и рассказал о своих исследованиях.

Настала очередь Фредерика. Он встал и окинул взором переполненную комнату, лавочников и клерков… шмыгающего носом бледного молодого человека, бледную молодую женщину в ожерелье из черного агата… медиума – миссис Бадд (чьи жуликоватые глаза с восхищением разглядывали его фигуру в двубортном сюртуке)… миссис Джеймисон Уилкокс и, наконец, ананас.

– Благодарю, мистер Хамфрис, – начал он. – Отличное угощение, миссис Уилкокс. Я бы даже сказал, первоклассное. Итак, леди и джентльмены, весьма признателен за приглашение. Мы с моим ассистентом уже некоторое время с большим энтузиазмом исследуем состояния человека, находящегося в трансе. В первую очередь нас интересует электропроводимость кожи. Вот этот ящик… – который Джим немедленно водрузил на стол, а Фредерик открыл, продемонстрировав собранию катушку медной проволоки, кучу перепутанных проводов, набор латунных контактов и большой стеклянный циферблат, – …представляет собой усовершенствованную версию электродермографа, изобретенного профессором Шнайдером из Бостона.

Он протянул конец провода Джиму, чтобы тот подключил аппарат к электробатарее, а сам размотал еще четыре провода с маленькими латунными дисками на концах. Все это было подсоединено к медной катушке.

– Эти провода мы прикрепим к запястьям и лодыжкам медиума, а шкала покажет сопротивление, – объяснил он. – Миссис Бадд, вы позволите вас подключить?

– К своему прибору, милый, ты можешь подключить меня когда только пожелаешь, – усмехнулась та.

– Кхм! – Фредерик даже закашлялся. – Хорошо. Не мог бы кто-нибудь из леди прикрепить провода к лодыжкам миссис Бадд, пожалуйста? Дело деликатное, мы все понимаем…

Однако миссис Бадд не было никакого дела до деликатности.

– Ни за что! – сказала она. – Лучше сам это сделай, дорогуша, чтобы меня не наелектривифицировало. К тому же у тебя и у самого есть дар, правда, мой сладкий? Я как тебя увидела, так сразу поняла: из тебя так и светит духовностью!

– О, – сказал Фред, не глядя на Джима, но догадываясь, что тот сейчас усмехается. – Ну, что ж, раз такое дело…

Волоча за собой провода, он нырнул под скатерть, пока леди и джентльмены из Спиритической лиги, понимая всю неприличность того, что молодой человек касается женских лодыжек, и в то же время убежденные в духовной одаренности обеих сторон, кашляли, переговаривались и благовоспитанно отводили глаза. Через минуту Фредерик вылез из-под стола и объявил, что провода подсоединены как следует.

– И нежно. Я просто обязана это подчеркнуть, – заметила миссис Бадд. – Я бы и не заметила, что меня кто-то касается. Такие артистичные пальцы!

– Не угодно ли опробовать аппарат? – спросил Фредерик, отвешивая крепкий пинок по лодыжке – на сей раз это была лодыжка Джима. Он повернул ручку, стрелка на шкале прыгнула вперед и затрепетала на середине циферблата.

– Изумительно! – поделилась миссис Бадд. – И вовсе не щекотно.

– Никакой опасности нет, миссис Бадд, – заверил ее Фредерик. – Напряжение невысокое. А сейчас, леди и джентльмены, прошу занять места за столом.

Принесли стулья, и спириты вместе с гостями постарались расположиться вокруг стола с максимальным удобством – насколько это вообще было возможно в такой тесноте. Фред вместе со своим электродермографом уселся по одну сторону от миссис Бадд. Джим собирался улизнуть, но сильная, унизанная кольцами рука схватила его и заставила сесть на стул по другую сторону от миссис Бадд.

– Свет, миссис Уилкокс, если вас не затруднит, – скомандовал мистер Хамфрис, и хозяйка один за другим прикрутила рожки, после чего скромно заняла свое место.

Комнату озаряло лишь слабое мерцание.

– Вы видите свой прибор, доктор Сэмпл? – в полной тишине осведомился призрачный голос.

– Превосходно вижу, спасибо. Игла покрыта светящейся краской. Мы готовы, миссис Бадд.

– Спасибо, милый, – безмятежно отозвалась та. – Леди и джентльмены, соединим наши руки.

Вложив на ощупь свою руку в руку соседа, все положили ладони на край стола. Круг замкнулся. Фредерик уставился на свой ящик. Его правая рука оказалась в плену теплой и влажной ладони миссис Бадд; левая сжимала костлявые пальчики бледной молодой особы.

Наступила полная тишина.

Через минуту миссис Бадд прерывисто вздохнула и уронила голову вперед – казалось, она задремала. Но вдруг очнулась и заговорила… мужским голосом:

– Элла! Элла, моя дорогая!

Тембр был богатый и сочный. Многие почувствовали, как волосы у них встают дыбом. Миссис Джеймисон Уилкокс подскочила и слабым голосом спросила:

– Чарльз?.. О, Чарльз, это ты?

– Конечно, моя милая, – ответил голос, очевидно и несомненно мужской. Ни одна женщина не сумела бы изобразить такое… звучание, в котором слышались, как минимум, шестьдесят семь лет портвейна, сыра и изюма.

– Элла, дорогая, хотя завеса и разделила нас, но пусть не остынет наша любовь.

– Ах, никогда, Чарльз, никогда!

– Я с тобой ночью и днем, возлюбленная. Скажи Филкинсу в лавке, чтобы как следует смотрел за сыром.

– Смотрел за сыром… Хорошо.

– И за нашим мальчиком, Виктором, присматривай. Боюсь, он стал водиться с дурной компанией.

– О, боже, Чарльз, я…

– Не бойся, Элла. Свет благодати уже сияет, златые земли манят меня… время уходить. Помни о сыре, Элла. Филкинс недостаточно аккуратно складывает салфетки. Ну, я пошел… То есть, я удаляюсь…

– О, Чарльз! О, Чарльз! Прощай, любовь моя!

Последовал вздох, и дух бакалейщика покинул земную юдоль. Миссис Бадд затрясла головой, словно чтобы прочистить мозги. Миссис Джеймисон Уилкокс сдержанно рыдала в носовой платок с траурной каймой. Через некоторое время круг был восстановлен.

Фредерик огляделся. В полумраке лиц было не разглядеть, но атмосфера определенно изменилась: собравшиеся чувствовали возбуждение, напряжение нарастало. Публика была готова ко всему. А эта миссис Бадд очень даже недурна. Ясное дело, что притворяется, но Фредерик пришел сюда не за тем, чтобы слушать разговоры покойных лавочников о сыре…

Вот тут все и произошло.

Миссис Бадд вдруг содрогнулась и тихо заговорила низким голосом – на этот раз своим, но полным ужаса.

– Искра, – забормотала она, – провод, стрелка по кругу: сто один, сто два, сто… о, нет, нет, нет! Колокол. Колокол… мужчина… Такой красивый корабль, а малышка-то мертва… Это не Хопкинсон, но они не должны знать. Нет. Пусть остается тайной. Шпага в лесу – о-о-о, кровь на снегу, и лед… Он все еще там, как в стеклянном гробу… Регулятор. Триста фунтов, четыреста… Полярная звезда! Тьма на севере… туман… все горит… Пар! Пар несет смерть… В трубке… В них пар… под Полярной звездой… о, ужас! Ужас!

Голос, полный бесконечной печали, становился все тише и наконец стих.

Вот за этим-то Фредерик и пришел. Честно говоря, он ничего не понял, но от одного этого тона мурашки побежали у него по коже. Она говорила так, будто вещала из пучин кошмара.

Остальные спириты почтительно внимали. Никто не шелохнулся. Миссис Бадд с громким вздохом очнулась, потом отключилась снова.

Оттуда, где стоял рояль, вдруг донесся громкий аккорд. Все так и подпрыгнули. Задребезжали три фотоснимка в серебряных рамках.

В центре стола раздался яростный стук. Все лица в изумлении обратились туда, но тут же поднялись к потолку, ибо там начало проступать бледное подрагивающее сияние.

Миссис Бадд, глаза которой оставались закрытыми, казалось, сидела в центре бушующего урагана. Фредерик понимал, что все это она сама устроила, но зрелище все равно вышло впечатляющее. Занавески взлетали, струны рояля неистово гудели, тяжелый стол под камчатной скатертью стонал и раскачивался, словно лодка в бурном море. Тамбурин на каминной доске тренькнул и с грохотом свалился в очаг.

– Физическая манифестация! – в экстазе вскричал мистер Хамфрис. – Оставайтесь на местах! Наблюдайте за удивительным явлением! Духи не причинят нам зла…

Однако у духов, судя по всему, были другие планы – по крайней мере, в отношении электродермографа, потому что в нем вдруг что-то полыхнуло, потом раздался громкий треск, запахло гарью. Миссис Бадд в ужасе завопила, и Фредерик вскочил со стула.

– Свет! Скорее свет, миссис Уилкокс!

Та, все еще в смятении, повернула ближайший рожок, а мнимый ученый тем временем склонился над медиумом, отсоединяя провода от ее рук.

– Изумительные результаты! – тараторил он. – Просто изумительные! Миссис Бадд, вы превзошли все ожидания! Беспрецедентные показания… кстати, как вы себя чувствуете? Вы не пострадали? Нет, разумеется, нет. Аппарат сломан, но это уже неважно. Не выдержал напряжения, каково? Зашкалило! Восторг!

Он торжествовал, сиял, кивал и махал рукой ошеломленным спиритам, щурившимся от яркого света. Джим отсоединил провода от батареи. Миссис Бадд растирала запястья.

– Прошу нас извинить, миссис Уилкокс, и все такое, – продолжал трещать Фредерик. – Мы не хотели испортить сеанс, но, понимаете, такое научное доказательство!.. Когда я опубликую свою работу, сегодняшнее заседание Спиритической лиги Стретема станет поворотным моментом в истории физических исследований! Да-да, господа! И я бы не стал этому удивляться! Какой результат!

Удовлетворенный и польщенный, круг спиритов распался. Миссис Джеймисон, в трудные моменты сразу же вспоминавшая о хлебе насущном, предложила выпить чаю. Чай принесли. Вокруг миссис Бадд собрались поклонники. У камина Фредерик вел оживленную беседу с мистером Хамфрисом; Джим убирал электродермограф, ему помогала самая хорошенькая молодая особа в комнате.

Кое-кто из гостей собрался уходить, и Фредерик тоже заторопился. Он пожал руки всем и каждому, оторвал Джима от юной особы и особенно тепло попрощался с миссис Бадд.

Худой и нервный джентльмен средних лет будто бы случайно вышел вместе с ними, да и до станции им оказалось по пути. Стоило им завернуть за угол, как Фредерик остановился и снял очки.

– Вот так-то лучше, – проворчал он, потирая глаза. – Итак, мистер Прайс. Вы этого ожидали? Она всегда так себя ведет?

Мистер Прайс кивнул.

– Жалко ваш аппарат, – сказал он.

Вид у него был такой, словно ему жалко вообще все на свете.

– Не извиняйтесь, жалеть тут не о чем. Что вам известно об электричестве?

– Боюсь, ничего.

– Как и большинству. Я бы мог подсоединить провод к огурцу и объявить, что в овоще сокрыта душа дядюшки Альберта. Если игла прыгает, все в порядке. Нет, сударь, это – фотокамера.

– О! Но я думал, что для съемки нужны всякие химикалии и…

– Были нужны, в эпоху старых мокроколлодионных пластин. У этой камеры пластина желатиновая – новое изобретение. Это гораздо удобнее.

– Ах, вот оно что…

– Вспышка, разумеется, была вызвана намеренно. В темноте фотографии не получаются. Предвкушаю, как увижу Нелли Бадд в самом разгаре трюка – когда проявлю пластину, конечно. Но вот то, что она говорила про искры и тьму, и Полярную звезду, – это что-то другое.

– Вот именно, мистер Гарланд. Это-то меня и встревожило. Я уже четырежды имел возможность наблюдать за работой миссис Бадд. Всякий раз она вот так впадала в транс, и это совершенно не было похоже на остальное представление. Она упоминала подробности сделок, о которых я знаю, ведь я служу в Сити… Прошу заметить, подробности исключительно конфиденциальные! Это совершенно необъяснимо!

– Вы и сегодня слышали что-нибудь подобное? Кто такой, кстати, Хопкинсон?

– Это имя мне незнакомо, мистер Гарланд. Сегодня она говорила на редкость бессвязно. Разве что колокола и Полярная звезда…

– Да-да?

– Если помните, миссис Бадд произносила слова «колокол» и «мужчина». Видите ли, это фамилия моего нанимателя – Беллман. Мистер Аксель Беллман, шведский финансист. А «Полярная звезда» – название созданной им новой компании. Я боюсь, что пойдут слухи, и подозрение падет на меня… Единственное достояние клерка – его доброе имя. Мистер Гарланд, моя жена не вполне здорова, и если со мной что-то случится, боюсь даже подумать…

– Я понимаю.

– Полагаю, бедная леди – я имею в виду миссис Бадд – действительно пребывает во власти бестелесного разума, – сказал мистер Прайс, стоя под моросящим дождем и моргая в свете уличного фонаря.

– Весьма вероятно, – согласился Фредерик. – Мистер Прайс, вы показали мне нечто, действительно достойное интереса. Предоставьте остальное нам и не волнуйтесь.

– Ну, хорошо, – сказал Джим десять минут спустя, когда они уже сидели в поезде. – Беру свои слова назад. В этом и правда что-то есть.

Фредерик, держа фотокамеру на коленях, читал запись того, что говорила Нелли Бадд, оказавшись в трансе. Со словами Джим обращался мастерски: он не только все точно запомнил, но и аккуратно записал. И к тому же заметил кое-что важное.

– Это как-то связано с Маккинноном, – сказал он, перечитывая свою писанину.

– Да ну тебя!

– Нет, правда! Смотри: «Шпага в лесу – о-о-о, кровь на снегу, и лед… Он все еще там, как в стеклянном гробу…».

Фредерик с сомнением поглядел на запись.

– Может быть, и так. Хотя при чем тут стеклянный гроб, я никак в толк не возьму. Спящая красавица какая-то. Кровь на снегу… Это вообще Белоснежка или как там ее звали – Розочка? Сказки, одним словом. Но я-то думал, ты ему не поверил!

– Не обязательно верить, чтобы увидеть тут связь. Это все как-то связано с делом Маккиннона. Если хочешь, поставлю десятку.

– Да ни за что. Никаких ставок, если речь о Маккинноне. Куда ни глянь, везде он. Слушай, надо срочно проявить эту пластину. Вези батарею на Бёртон-стрит, а я возьму кэб до Пикадилли и заскочу к Чарли.

Глава пятая. Консультация по финансовым вопросам

С. Локхарт, консультант по финансовым вопросам, заработалась допоздна. Сити за окнами конторы был темен и тих; уголь в камине едва теплился. По ковру были разбросаны бумаги: скомканные в сердцах и запущенные в сторону мусорной корзины, и другие – разложенные неопрятными стопками в соответствии с какой-то сложной системой. Салли сидела за столом: ножницы и клей по одну сторону, кипа газет, писем, сертификатов, папок – по другую. Поверх бювара лежал атлас, раскрытый на балтийских странах.

Чака валялся на своем месте у огня, уронив огромную голову набок и время от времени подергивая во сне огромными лапами.

Волосы Салли все время мешали: они никак не желали оставаться зачесанными вверх, их то и дело приходилось откидывать назад, и терпения у нее с каждым разом становилось все меньше. Глаза устали. Салли в двадцатый раз посмотрела на газовый рожок и прикинула, не передвинуть ли стол ближе (тогда все бумаги на полу перемешаются), и стоит ли это усилий. Нет, решила она, не стоит, и, сжав лупу в руке, снова набросилась на атлас.

Пес вдруг сел и зарычал.

– В чем дело, Чака? – тихо спросила Салли и прислушалась.

В следующую секунду раздался стук. Стучали в дальнюю дверь, ту, что вела в контору с улицы. Салли встала, зажгла свечу от рожка и поставила ее в застекленный фонарик – от сквозняка.

– Пойдем, мальчик, – сказала она, беря со стола ключ. – Посмотрим, кто пришел.

Гигантский пес поднялся на ноги, зевнул, распахнув красную пасть, потянулся и двинулся за хозяйкой вниз по лестнице. Пустой дом, тихий и темный, будто нависал над движущимся озерцом света. Но Салли хорошо знала этот дом, никаких ужасов он не таил.

Отперев уличную дверь, она холодно посмотрела на того, кто топтался на крыльце.

– Ну?

– Хочешь, чтобы я тебе все рассказал тут, на пороге? – спросил Фредерик Гарланд. – Или пригласишь войти?

Она молча шагнула в сторону. Чака заворчал, но Салли взяла его за ошейник и держала, пока Фредерик поднимался по лестнице впереди них. Оба они молчали.

В кабинете Фредерик бросил пальто и шляпу на пол, а камеру аккуратно поставил на стол и придвинул одно из кресел ближе к огню.

Чака снова заворчал.

– Скажи ему, наконец, что я друг, – сердито бросил Фредерик.

Салли погладила пса по голове, и он сел у ее ног. Сама она продолжала стоять.

– Я очень занята, – сказала она. – Что тебе нужно?

– Что ты знаешь о спиритизме?

– Да ну тебя, Фред! – возмутилась она. – Опять какие-то глупости? У меня полно работы.

– …или о человеке по имени Маккиннон? Он фокусник.

– Первый раз слышу.

– Может быть, ты слышала про человека по фамилии Беллман? Он владеет чем-то, что называется «Полярная звезда».

Салли уставилась на него широко раскрытыми глазами, нащупала второе кресло и медленно села.

– Про этого я слышала. О чем вообще речь?

Фредерик в двух словах описал ей сеанс в Стретеме и протянул записки Джима. Она стала рассматривать их, прищурилась, потом посмотрела на него.

– Это точно Джим писал? Обычно я могу разобрать его почерк, но тут…

– Джим. Только он писал в поезде, – объяснил Фредерик. – Давно пора наконец-то провести сюда нормальное освещение. Дай… я сам тебе прочитаю.

Так он и сделал. Закончив, он поднял глаза. На лице Салли отражалось волнение, которое она пыталась сдержать.

– Ну, что ты скажешь? – осведомился он.

– Что ты знаешь об Акселе Беллмане? – спросила Салли в свою очередь.

– Да почти ничего. Финансист, один мой клиент на него работает. Вот, собственно, и все.

– И ты еще называешь себя детективом?

Салли сказала это насмешливо, но не зло. Она стала рыться в бумагах, разложенных на полу, и волосы снова упали ей на лицо. Она нетерпеливо отбросила их назад. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели. Фредерик смотрел на нее, и его накрыла знакомая волна беспомощного обожания, а за ней последовала другая – волна смирения и гнева. И как только эта упрямая, не очень аккуратная, одержимая бухучетом девчонка смогла получить над ним такую власть?

Он вздохнул… Салли протягивала ему листок, исписанный ее быстрым и четким почерком. Он взял его.

Аксель Беллман – родился в Швеции (?) в 1835 (?) г. Сделал себе имя на торговле деревом в странах Балтики. Спичечные фабрики в Гетеборге и Стокгольме. Фабрика в Вильно закрыта распоряжением правительства после пожара, в котором погибло тридцать пять работниц. Интересуется судоходством (владеет Англо-Балтийской пароходной компанией), горными разработками (железная руда). По дешевке скупает компании на грани банкротства, закрывает их, распродает имущество. Впервые замечен в Англии в 1865 г. Какой-то скандал с мексиканскими железными дорогами. Исчез. По слухам, в 1868–1869 гг. сидел в тюрьме в Мексике. Сведения из России. Вместе с партнером Арне Норденфельсом предложил какой-то проект, связанный с железными дорогами (?). О Норденфельсе никаких сведений. В Лондон А.Б. явился в 1873 г.; в деньгах, судя по всему, стеснения не испытывает. В газетах получил прозвище Король Пара. Продвигает новые компании, в основном горное дело и химическое производство. Инвестирует в паровую индустрию, железные дороги и т. д. «Полярная звезда» (?). Не женат. Адреса: 47, Гайд-парк-гейт, а также Балтик-хаус на Треднидл-стрит.

– Пронырливый малый, судя по всему, – Фредерик протянул досье обратно. – Почему ты им заинтересовалась?

– Моя клиентка потеряла все деньги в Англо-балтийской пароходной компании. Это я виновата, Фред. Просто ужасно получилось: я сама посоветовала ей вложить туда деньги, а через несколько месяцев компания рухнула. И ведь ничего не предвещало… Я думаю, Беллман нарочно это сделал. Просто взял и уничтожил предприятие. Наверняка, тысячи людей потеряли сбережения. Он все так умно провернул, комар носа не подточит… И чем больше я об этом деле думаю, тем больше мне кажется, что с ним что-то не так. Это пока всего лишь догадка, я ничего не могу доказать, но тут явно творится что-то нехорошее. Этот человек, Норденфельс…

– Его русский партнер? От которого ни слуху, ни духу?

– Да. Так вот, сегодня я кое-что выяснила. Нужно будет, кстати, добавить в досье… Норденфельс был разработчиком паровых машин. Он изобрел двигатель для «Ингрид Линд» – того самого парохода, который бесследно исчез на пути в Ригу. Он не был застрахован как полагается, и это обстоятельство, среди прочих, способствовало краху компании. Так вот, этот Норденфельс тоже исчез. После России о нем ни слуху, ни духу.

Фредерик задумчиво почесал голову и вытянул ноги, стараясь не задеть Чаку.

– А почему после «Полярной звезды» у тебя стоит знак вопроса?

– Я не знаю, что это. Вот почему этот твой сеанс так важен. Что там эта миссис медиум сказала, повтори-ка еще раз?

Она выхватила у него записки Джима.

– «Это не Хопкинсон, но им знать не положено…» А потом еще «регулятор». Это просто поразительно, Фред! Эта его компания, «Полярная звезда»… Никто ведь понятия не имеет, что она собой представляет, чем занимается. Газеты уж точно не знают! Единственное, что мне удалось выяснить – она как-то связана с некой машиной или с каким-то процессом… В общем, с чем-то под названием саморегулятор Хопкинсона.

– В паровых машинах бывают регуляторы, – сказал Фредерик. – Значит, Беллмана прозвали Королем Пара?

– Да. Думаю, на него кто-то работал – какой-нибудь журналист, который подбрасывал о нем материал в газеты. Не настоящие новости, а так, обрывки сведений, чтобы он казался значительным и интересным. Чтобы его компании выглядели привлекательными для инвестиций. Когда он впервые появился в Англии, лет пять или шесть назад, и начал скупать компании, его называли Королем Пара. Но сейчас это прозвище уже не в ходу, а в газетах стали мелькать настоящие новости. Хотя их и немного. Он почти невидимка, но все равно остается главным богачом Европы… И он точно злодей, Фред. Он разрушает жизни. Сколько еще людей поступили, как моя клиентка, и вложили деньги в его компании, а он потом специально загубил дело? Я должна его поймать. И заставить заплатить.

Ее руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, глаза засверкали. Огромная собака что-то одобрительно проворчала.

– А что ты думаешь про весь этот спиритизм? – спросил Фред, помолчав. – Эта миссис Бадд, медиум… она действительно получает информацию из эфира или просто врет? Что-то я никак не пойму.

– Не знаю, как насчет нее, – заметила Салли, – но я знала кое-кого в Кембридже… Ученых, которые изучали эти явления самым пристальным образом. Что-то в этом есть, я уверена. И она вполне могла прочесть мысли твоего клиента. Он наверняка владеет довольно подробной информацией.

– Ну, может быть… Хотя ни про какие искры он точно не знает. Как и про три сотни фунтов. Жалкая какая-то сумма, если уж говорить о самом богатом человеке в Европе.

– Это вообще могут быть не деньги, – сказала Салли.

– А что тогда? Вес? Он, что, такой толстый?

– Нет, паровые двигатели.

– Ага, давление! Триста фунтов на квадратный дюйм. Нет, такого просто не может быть. Возможно, именно это и делает тот саморегулятор: не дает давлению вырасти до этой отметки. Хотя для этого есть спускные клапаны… Интересное дело, Локхарт! У меня только вчера появился новый клиент… Ну, как клиент… Джим приволок его домой из мюзик-холла. Так, фокусник. У него вроде как видения – он их называет психометрией. Так вот, он утверждает, что видел убийство. Не знаю, чего он от меня хочет, но…

– Гм, – Салли, казалось, задумалась о чем-то другом. – Так ты собираешься взять это дело, с сеансом?

– Ты имеешь в виду, в работу? Я уже вроде как взял. Собираюсь посетить Нелли Бадд, как только фотографию проявят. Посмотрим, что она скажет. А что?

– Просто чтобы ты у меня под ногами не путался.

– Нет, вы только послушайте! – Фредерик сердито выпрямился. – То же самое я могу сказать тебе, воображала!.. И сказал бы, если бы не был так хорошо воспитан. Но поскольку я человек вежливый, то придержу язык. Короче, сама не путайся у меня под ногами!

Она улыбнулась.

– Ну, ладно. Pax[4], – тут ее улыбка угасла, и она снова поникла от усталости. – Фред, прошу тебя, будь осторожен. Я должна вернуть эти деньги. Если выяснишь что-то важное, буду благодарна за любую информацию.

– Так давай работать вместе, почему нет?

– Потому что нет. Врозь мы сделаем больше. Я не шучу.

Фредерик знал: если Салли уперлась, ее с места не сдвинешь. Он встал и начал собираться.

Салли проводила его до двери: огромная черная собака шла впереди, почти сливаясь с темнотой. На пороге Фредерик обернулся и протянул руку. Салли, поколебавшись, пожала ее.

– Будем делиться информацией, – подтвердила она. – Но и только. Ах да, кстати…

– Что такое?

– Утром я видела Джима. Ты должен ему полгинеи.

Глава шестая. Леди Мэри

Фредерик расхохотался.

– Ты чего? – спросил Уэбстер от верстака.

Это было утро после сеанса. Фред только что вручил торжествующему Джиму полгинеи, и теперь возился с фотографией Нелли Бадд.

– Оказывается, у нее четыре руки, – прокомментировал Фред. – Ну и вспышка, конечно, хороша.

– Не слишком надежна, – заметил его дядя. – Я бы на твоем месте держался магния.

Он вытер руки и подошел посмотреть на снимок, который держал Фредерик.

– Ах ты, боже мой. А она знает свое дело!

Медиум получилась превосходно: одна рука приподнимает край стола, другая тянет за шнурок, идущий к шторам. Джим сбоку вцепился, кажется, в чем-то набитую перчатку.

– Да, сейчас выглядит глупо, – признал Фред, – но та, которую держал я, на ощупь была совсем как настоящая рука. Ты на лицо его погляди!

На обычно жизнерадостной физиономии Джима благоговение боролось с ужасом человека, с которого вот-вот свалятся штаны. Уэбстер тоже расхохотался.

– По-моему, это стоило полгинеи, – сказал он. – Что будешь делать? Прикроешь лавочку предприимчивой старушки?

– Ни за что! – возразил Фредерик. – Она мне слишком нравится. Если члены Спиритической лиги Стретема настолько глупы, чтобы купиться на это, что ж… Могу только сказать: удачи, Нелли Бадд. Думаю, надо отпечатать тираж и продавать под названием, скажем… «Дурные предчувствия, или Джим и дýхи». Шучу. На самом деле использую эту фотографию в качестве визитки, когда пойду в гости к миссис Бадд.

Вообще-то Фредерик собирался заглянуть к ней утром, но одно событие помешало ему. Внезапно явился Маккиннон, неузнаваемый в длинном плаще и шляпе с широкими полями. Этот экзотический наряд привлек к нему больше внимания, чем если бы он прибыл в сопровождении кавалерийского полка.

Уэбстер работал в студии, Джим где-то шатался, так что Фредерику пришлось одному принимать его в задней комнате.

– Мне нужна ваша помощь, – требовательно сказал Маккиннон, как только они сели. – Сегодня вечером у меня выступление в частном доме. Нужно, чтобы и вы были там. На случай, если тот человек…

– В частном доме? – перебил его Фредерик.

– Благотворительное выступление у леди Харборо. Гостей будет человек сто. Каждый платит по пять гиней, вся выручка пойдет в фонд какой-то больницы. Я, разумеется, выступаю бесплатно, за исключением чисто символической суммы на расходы.

– От меня-то вы чего хотите? Я ведь уже говорил: я охраной не занимаюсь. Если вам нужен телохранитель…

– Нет-нет, не телохранитель. Я буду чувствовать себя в большей безопасности, если кто-то еще будет за ним приглядывать… вот и все. Если он попытается заговорить со мной, вы могли бы перехватить его… отвлечь, понимаете?

– Мистер Маккиннон, да я даже не знаю, как он выглядит! Вы ведь выражались крайне туманно: вы полагаете, что он преследует вас, так как понял, что вы видели, как он кого-то убил, но не знаете, кого, где и когда. Имени его вы тоже не знаете, не говоря уж о том…

– Я вас нанимаю, чтобы все это выяснить, – перебил его Маккиннон. – Если вы сами не можете, буду очень признателен, если порекомендуете того, кто сможет.

Выглядел он сурово и… немного нелепо в этом своем маскарадном плаще. Фредерик не смог удержаться и расхохотался.

– Ладно, – сказал он, закончив смеяться. – Раз такое дело, пойду вам навстречу. Но не забывайте: я не телохранитель. Если этот человек попытается проткнуть вас шпагой, я буду насвистывать, глядя в окно. Драк мне уже хватило, будьте покойны.

И он потер нос, сломанный лет шесть назад в стычке на пустынной верфи в Уоппинге. Хорошо еще, что он вообще тогда жив остался.

– Значит, вы пойдете? – уточнил Маккиннон.

– Пойду. Но вам придется объяснить мне, что делать. Вы хотите, чтобы я был вашим ассистентом во время выступления?..

Судя по выражению лица фокусника, эту возможность он уже рассматривал. Однако в конце концов он достал из кармана пригласительный билет.

– Покажете билет на входе, заплатите пять гиней и войдете вместе с остальными гостями. Вечерний костюм необходим, разумеется. Ну и… просто осмотритесь. Наблюдайте за публикой. Держитесь так, чтобы я вас все время видел. Я найду способ указать вам, кто из гостей – тот, о ком я говорил. Если он придет, конечно. В этом я пока не уверен. Если увидите его, узнайте, кто он… ну, что я вам рассказываю!

– Звучит довольно просто, – беспечно сказал Фредерик. – Ваш план нуждается только в одной поправке: за вход я отдам ваши пять гиней, а не свои.

– Ну, конечно! – нетерпеливо воскликнул Маккиннон. – Само собой разумеется. Приходите вовремя. Я на вас полагаюсь.

Если бы вам понадобилось получить свой фотопортрет и с этой целью вы бы зашли в ателье на Бёртон-стрит, вами бы, скорее всего, занимался темноволосый, крепко сбитый молодой человек по имени Чарльз Бертрам, о котором Уэбстер Гарланд был очень высокого мнения. Он обладал и мастерством, и богатым воображением. В его портретах присутствовало подлинное ощущение жизни и движения. Чарльз Бертрам, как и Салли, имел свои причины ценить артистическую демократичность, царившую у Гарландов: его отец был бароном, а сам он носил титул «достопочтенный»[5]. Ему бы навсегда пришлось остаться аристократом-любителем, если бы однажды он не встретил Уэбстера. К счастью, в компании художников и механиков значение имеют только способности, а они у Чарльза Бертрама были. Вот так он и нашел себе место в этом странном семействе – вместе с Джимом, рабочим сцены; Фредериком, детективом; Уэбстером, просто гением, и время от времени Салли, консультантом по финансовым вопросам.

Разумеется, он не собирался всю жизнь работать фотографом. Снимать всю жизнь портреты по два шиллинга шесть пенсов – не такая уж завидная участь. Нет, они с Уэбстером работали над чем-то куда более амбициозным: пытались запечатлеть на фотографической пластине движение. Чарльз даже вложил в дело некоторое количество денег, и теперь позади ателье во дворе строили студию попросторнее – в расчете на то время, когда их эксперименты потребуют больше места. А пока он помогал в магазине и выполнял разные поручения: сейчас, например, он устанавливал новую линзу на главную студийную камеру.

Фредерик на кухне записывал свои соображения по поводу Маккиннона и Нелли Бадд, и гадал, действительно ли одно дело как-то связано с другим, как предположил хитроумный Джим, и тут в дверь заглянул Чарльз.

– Фред?

– О, привет, Чарли! – отозвался тот. – Знаешь что-нибудь о спиритизме?

– Ровным счетом ничего, и очень этому рад. Слушай, не поможешь мне с новым «Фогтлендером»[6]? Нужно, чтобы кто-нибудь просто постоял в кадре и…

– С удовольствием. А потом и ты сделаешь кое-что для меня, – сказал Фред, идя за ним в захламленную и завешанную драпировками комнатку, которую они превратили в фотостудию.

Закончив помогать Чарльзу, Фредерик рассказал ему про Маккиннона.

– Похоже, скользкий тип, – заметил Чарльз. – Я его видел неделю или две назад в «Британии». Джим велел мне туда сходить. Поразительный талант, надо сказать! Так ты говоришь, за ним кто-то охотится?

– Это он говорит.

– Наверняка сам черт. Маккиннон продал душу дьяволу, и теперь тот явился за ней.

– Меня бы это не удивило. Чарли, слушай, ты их всех знаешь – лорда Как-его-там, леди Как-бишь-ее, и так далее. Может, пойдешь со мной на прием и будешь говорить, кто есть кто? Понимаешь, будь это подпольный тотализатор на скачках или опиумный притон, я был бы там как дома, но английская аристократия для меня – закрытая книга. Ты вечером занят?

– Нет. С удовольствием схожу с тобой. Как думаешь, драка будет? Пистолет брать?

– Тебе виднее, дорогой, как обычно ведут себя аристократы, – засмеялся Фредерик. – Если на благотворительных мероприятиях драка – обычное дело, лучше прийти во всеоружии. Только учти, когда начинают бросаться тяжелыми предметами, я предпочитаю слинять.

Когда они прибыли к дому леди Харборо на Беркли-сквер, там было уже полно народу. Они показали приглашения и заплатили взнос, после чего их провели в жарко натопленный салон, где женские драгоценности и булавки на мужских манишках рассыпали ослепительные искры в свете газовых рожков и люстр. Двойные двери вели в бальную залу, где негромко играл небольшой оркестр, скрытый рядом пальм в кадках. Музыку заглушал гул голосов.

Взяв по бокалу шампанского, Чарльз и Фредерик встали у самого входа в зал.

– И кто из них леди Харборо? – спросил Фред. – Я ведь должен знать ее в лицо.

– Вон та старая треска с лорнетом, – показал Чарльз. – У камина, разговаривает с леди Уитэм. Интересно, а дочь здесь? Вот она – потрясающая красавица.

– Чья дочь?

– Уитэмов. Вон и отец семейства, рядом с сэром Эшли Хейвордом – это который увлекается скачками.

– Ага, Хейворда я знаю. С виду, конечно, не лично. В прошлом году выиграл десятку на его лошади Гранди. Стало быть, лорд Уитэм – министр? Ну-ну.

Лорд оказался высоким, седым и очень нервным. Его взгляд метался из стороны в сторону, он кусал губу, а время от времени даже начинал грызть палец, словно голодный пес – кость.

Возле леди Харборо молча и почти без движения сидела юная особа, которую Чарльз назвал леди Мэри Уитэм. Несколько молодых людей громко болтали рядом. Девушка вежливо улыбалась им, но почти все время сидела, опустив глаза и сложив руки на коленях. Как Чарльз и сказал, она была красива, хотя «красива» – совершенно не то слово, подумал Фредерик. От одного взгляда на нее у него перехватило дух. Девушка была невероятно хороша, а ее изящество, скромность и легкий румянец заставили его машинально потянуться за камерой… Никакая камера не сумела бы передать нежный коралловый цвет ее щек или нервное, как у газели, напряжение шеи и плеч.

Хотя Уэбстер, возможно, и справился бы с этой задачей. Или Чарльз.

Какая странная семья, подумал Фредерик. И отец, и дочь, по-видимому, в отчаянии, но сдерживают чувства.

Впрочем, у леди Уитэм тоже был затравленный вид. В отличие от дочери, она была, скорее, миловидной, чем красивой, но в ее темных глазах было то же трагичное выражение.

– Расскажи-ка мне об Уитэмах, – обратился Фредерик к Чарльзу.

– Гм… Уитэм – седьмой граф, поместье у него где-то на границе с Шотландией. Председатель Торгового совета. По крайней мере, был им. Кажется, Дизраэли[7] все-таки выставил его из кабинета министров. Леди Мэри – его единственный ребенок. О семье его жены ничего толком не знаю. Вот и все, пожалуй. Кстати, он тут не единственный политик – смотри, вон Хартингтон…

Чарльз назвал еще с полдюжины имен, каждое из которых, по мнению Фредерика, вполне могло принадлежать преследователю Маккиннона. Однако взгляд его все время возвращался к хрупкой неподвижной фигурке в белом бальном платье – леди Мэри Уитэм, сидевшей у камина.

Они успели выпить еще по бокалу, и тут объявили о том, что представление начинается. Сквозь двойные двери из бальной залы было видно несколько рядов кресел, расставленных широким полукругом, а перед ними – небольшую сцену. Вместо задника был бархатный занавес, вдоль авансцены тянулся рад папоротников и маленьких пальм.

Оркестр исчез, за роялем у подножия подиума сидел пианист. Минут пять зрители собирались и рассаживались. Фредерик позаботился о том, чтобы они с Чарльзом оказались достаточно близко к подмосткам (Маккиннон должен был их видеть) и к двери. Он объяснил это Чарльзу, и очень его этим развеселил.

– Прямо как в байках Джима, – сказал тот. – А потом откуда ни возьмись выскочит Джек-Попрыгун или Дровяной Дик, возьмет нас на мушку и потребует денег. А если серьезно – чего ты на самом деле ожидаешь?

– Понятия не имею, – пожал плечами Фредерик. – Маккиннон тоже, и это только половина проблемы. Смотри, а вот и хозяйка!

Леди Харборо, которой слуги сообщили, что гости заняли свои места, обратилась к собравшимся с речью и рассказала о том, какую пользу приносит людям ее больничный фонд. Польза эта в основном заключалась в спасении незамужних женщин с детьми из тисков бедности и обращении их в цивилизованное рабство, осложненное ежедневными проповедями священников-евангелистов.

К счастью, речь оказалась краткой. Леди Харборо помогли спуститься со сцены, пианист развернул ноты и исполнил серию зловещих арпеджио на басах. Затем занавес отодвинулся, и появился Маккиннон.

Он был почти неузнаваем. Джим уже рассказывал об этой его способности, но Фредерик ему не очень поверил; теперь же он сам изумленно заморгал при виде человека, недавно казавшегося ему жалким и неуверенным, а теперь вдруг ставшего значительным и властным. На нем снова был белый как мел грим – ход на первый взгляд странный, но на самом деле совершенно блестящий. Он позволял артисту казаться то зловещим, то комичным, то обаятельным – мертвецом, клоуном, Пьеро.

Внешность актера была очень важной частью представления. Маккиннон не просто показывал фокусы. Он, конечно, превращал букеты в аквариумы с золотыми рыбками, доставал из воздуха игральные карты и заставлял тяжелые серебряные подсвечники бесследно исчезать, но все эти трюки были лишь средством к достижению истинной цели представления. Этой целью было сотворение мира. Мира, где нет ничего надежного и прочного, где все меняется; мира, в котором личности сливаются и растворяются, где «твердое» и «мягкое», «наверху» и «внизу», «горе» и «радость» в мгновение ока превращаются в свою противоположность, а там и вовсе теряют всякий смысл; мира, где единственный надежный проводник – подозрение, а единственное, что остается постоянным, – недоверие.

Дьявольский мир, думал Фредерик, наблюдая за представлением. В том, что делал Маккиннон, не чувствовалось радости, удовольствия, невинной игры. Ему в голову пришла некая мысль (он отмахнулся от нее – уж не становится ли он суеверным?), но она упорно возвращалась. Фокусник словно призывал к себе на помощь тени, мрак… хотя на свету над ними можно было бы посмеяться.

Наступил черед фокуса, для которого Маккиннону понадобились часы. Объявив об этом, он в упор посмотрел на Фредерика, и его темные глаза сверкнули. Тот моментально понял знак и, отцепив от жилета свой хронометр, поднял его повыше. Одновременно вверх взметнулось с полдюжины других рук, но артист, изящно спрыгнув со сцены, в следующую секунду оказался рядом с ним.

– Благодарю вас, сэр, – громко произнес он. – Вот джентльмен, чья вера в благожелательность мира чудес воистину непоколебима! Но знает ли он, какие пугающие превращения ожидают сей предмет? Нет! Возможно, он вернется к своему хозяину в виде хризантемы? Или копченой селедки? Или кучи пружинок и шестеренок? Еще и не такие странные вещи случались на наших сеансах.

Не успел Фредерик и глазом моргнуть, как услышал шепот фокусника: «У дверей. Только что вошел».

Спустя мгновение Маккиннон снова был на сцене и заворачивал часы в шелковый носовой платок, непрерывно о чем-то разглагольствуя. Теперь в голосе артиста проскакивали истерические нотки. Он говорил быстрее, более энергично жестикулировал, порывисто двигался… Как только представился случай, Фредерик обернулся.

На стуле у самых дверей сидел крупный, крепкого сложения мужчина с гладко зачесанными светлыми волосами и широко расставленными глазами бесстрастно смотрел на сцену. Одна его рука лежала на спинке пустого соседнего стула. Во всем его облике чувствовались сосредоточенность и властность. Невзирая на безупречный вечерний костюм, было в нем и что-то звериное. Впрочем, нет, решил Фредерик, не звериное, ведь звери – живые, а этот человек был подобен движущемуся механизму.

Но что навело его на эту мысль?

Он вдруг сообразил, что таращится на незнакомца в упор, и поскорее отвернулся обратно, к сцене. Маккиннон заканчивал какие-то хитрые манипуляции с его часами, но мысль мага явно бродила где-то еще: руки его, порхавшие с платком туда и обратно над маленьким столиком, дрожали, а взгляд то и дело возвращался к человеку у двери.

Фредерик поерзал на стуле, повернулся боком, скрестил ноги, словно пытаясь сесть поудобнее. Так ему удавалось держать и Маккиннона, и блондина в поле зрения… Второй как раз поманил к себе лакея. Тот почтительно склонился, и гость начал что-то ему говорить, поглядывая на артиста на сцене. Фредерик знал, что и Маккиннон это тоже видит: когда слуга кивнул и повернулся, чтобы уйти, маг запнулся посреди номера, растерялся и как будто забыл, что делал. Казалось, во всем зале сейчас осталось только три человека: светловолосый человек, фокусник и Фредерик, наблюдающий этот странный поединок между ними.

Публика и сама поняла: на сцене творится что-то не то. Весь апломб мага куда-то исчез, платок бессильно повис в руке, а лицо изменилось. Платок упал на стол. Маккиннон зашатался и вынужден был отступить к заднику.

Музыка оборвалась. Пианист растерянно смотрел на сцену. Маккиннон побелевшими пальцами ухватился за бархатный занавес и с трудом выдавил:

– Прошу меня извинить… не могу продолжать… вынужден покинуть сцену…

И, откинув край занавеса, поспешно исчез за ним.

Публика была слишком хорошо воспитана, чтобы громко выражать возмущение, но приглушенные комментарии все-таки раздались. Пианист по собственной инициативе заиграл ничем не примечательный вальс. Леди Харборо встала и шепотом заговорила с каким-то пожилым джентльменом – возможно, своим мужем.

Фред побарабанил пальцами по подлокотнику и принял решение.

– Чарли, – сказал он тихо. – Вон тот парень у дверей, крупный блондин. Узнáешь, кто он? Имя, положение, род занятий – все, что только сможешь.

Чарльз кивнул.

– А ты что собираешься де…

– Я прослежу за ним.

И он направился к леди Харборо. Она стояла у рояля рядом с пожилым джентльменом и, кажется, собиралась звать слуг. Остальная публика – или большая ее часть – деликатно смотрела в другую сторону и развлекала себя беседой, словно ничего необычного не произошло.

– Миледи? – кинулся в бой Фредерик. – Не хотелось бы прерывать… но я врач, и если мистер Маккиннон не в силах продолжать выступление, мне, возможно, стоит на него взглянуть.

– Какое облегчение! – негромко воскликнула леди. – Я как раз собиралась послать за доктором. Прошу вас, лакей покажет вам дорогу…

– Меня зовут Гарланд, – представился Фредерик.

Деревянного вида лакей с напудренными волосами и толстыми лодыжками в белых чулках равнодушно моргнул и слегка поклонился. Покидая комнату, Фредерик слышал, как хозяйка дома отдает распоряжения, чтобы вернулся оркестр. Чарльз Бертрам разговаривал с кем-то, кто сидел позади него.

Лакей тем временем указал Фредерику выход из зала и провел его по коридору к двери возле самой библиотеки.

– Мистер Маккиннон использует эту комнату в качестве гримерной, сэр, – сообщил он и постучал.

Ответа не последовало. Фредерик шагнул вперед и решительно повернул ручку. В комнате никого не оказалось.

– А в холле разве не было лакея? – спросил он.

– Был, сэр.

– Сходите и спросите его. Возможно, мистер Маккиннон покинул зал тем путем.

– Конечно, сэр. Но, если позволите заметить, сэр, тем путем он бы не пошел. Если он спустился со сцены с задней стороны, то, скорее всего, прошел через гостиную.

– Понимаю… Но если бы ему захотелось глотнуть свежего воздуха, он бы пошел через холл, разве нет?

– Именно так, сэр. Пойти спросить?

– Будьте добры.

Пока лакей отсутствовал, Фредерик осмотрел комнату, похожую на небольшую гостиную. Один газовый рожок горит у камина, на спинку кресла брошены плащ и шляпа. У стола – открытый плетеный сундук, зеркальце и жестянка жирного грима. И ни следа Маккиннона.

Через минуту лакей вернулся.

– Вы были совершенно правы, сэр. Мистер Маккиннон подбежал к парадной двери и так же, бегом, покинул дом.

– Думаю, он вернется, когда почувствует себя лучше, – весело сказал Фредерик. – Ну что ж, тут делать больше нечего. Не проводите меня назад, к гостям?

В бальной зале слуги убирали стулья, оркестр рассаживался на подмостках. Лакеи разносили шампанское. Все выглядело так, словно время просто отмотали на час назад, и Маккиннон еще не выходил на сцену.

Фредерик поискал взглядом блондина, но того нигде не было видно. Как и Чарльза. Фред взял бокал с подноса и двинулся по комнате, разглядывая гостей.

Судя по лицам, очень скучные люди, думал он. Лощеные, вежливые, банальные… С невероятным чувством превосходства над всем остальным миром.

Тут он подумал, интересно, сколько сейчас времени – и вспомнил, что Маккиннон скрылся с его часами! Если они, конечно, до сих пор оставались часами, а не превратились в кролика или молоток для крикета.

На глаза ему попалась леди Мэри Уитэм, и он остановился. Она сидела недалеко от рояля, рядом с матерью – обе вежливо улыбались кому-то, кого скрывала от глаз пальма в кадке. Фредерик слегка передвинулся и увидел блондина.

Тот сидел спиной к Фредерику и непринужденно болтал с дамами. О чем – слышно не было, но подойти ближе Фредерик не решился, он и так уже себя достаточно выдал. Кивая в такт музыке, он пристально разглядывал леди Мэри. Она молчала, и тоска из ее глаз никуда не делась. Если беседа требовала ответной реплики, отвечала ее мать. Леди Мэри, конечно, слушала, но лишь из покорности и время от времени затравленно осматривалась по сторонам. Интересно, сколько ей лет, подумал Фредерик. Иногда казалось, что не больше пятнадцати.

Блондин встал, поклонился дамам, взял руку, которой леди Мэри нерешительно шевельнула в его направлении, и поцеловал. Она покраснела, но вежливо улыбнулась. Блондин развернулся и ушел.

Фредерик постарался рассмотреть его хотя бы мельком, когда тот проходил мимо. Кажется, он очень силен. Фредерик почти физически ощутил мощь огромной массы воды, устремившейся в открытый шлюз. Светлые волосы, серо-голубые глаза навыкате… а в следующий миг разглядывать уже было нечего.

Фредерик хотел проследить за ним, но сразу отказался от этой идеи: у такого человека наверняка свой экипаж. Когда удастся поймать кэб, его уже и след простынет. А к Фредерику уже направлялся Чарльз Бертрам.

– Ну, что, нашел Маккиннона? – поинтересовался он.

– Нет. Прямо блуждающий огонек, – поделился Фредерик. – Ничего, объявится, никуда не денется. У него, между прочим, мои часы, так что лучше бы ему не тянуть с возвращением. А что с этим блондином? Он тут все увивался вокруг леди Мэри Уитэм.

– Что, правда? – удивился Чарльз. – Это уже интересно. Я только что слышал кое-какие сплетни про самого Уитэма. Говорят, старик на грани банкротства. Но имей в виду, за достоверность слухов я не отвечаю. А блондин – финансист, крупная шишка: железные дороги, горное дело и спички, кажется. Швед. Фамилия Беллман.

Глава седьмая. Необычное предложение

На следующее утро, еще до того, как Фредерик успел рассказать Салли о связи между Маккинноном и делом «Ингрид Линд», она явилась к себе в контору и обнаружила, что ее ожидает клиент.

Во всяком случае, она подумала, что это клиент. Звали его Уиндлшем – маленький человечек с мягкими манерами и в очках в золотой оправе. Он любезно подождал, пока она велит Чаке сесть и снимет пальто и шляпу, а потом огорошил ее.

– Я представляю мистера Акселя Беллмана, – заявил он. – Полагаю, это имя вам известно.

Салли медленно опустилась в кресло. Интересно, как это понимать?

– Мистеру Беллману стало известно, – продолжал посетитель, – что в последнее время вы настойчиво и недружелюбно интересуетесь его делами. Он человек занятой, у него много важных интересов в различных сферах деятельности, и те безосновательные и ни чем не подтвержденные слухи, которые вы пытаетесь о нем распускать, сколь бы тривиальны они не были, могут причинить ему неудобство. Дабы избавить вас от необходимости вступать с ним в официальную переписку и подвергаться юридическим преследованиям, мистер Беллман послал меня выразить неудовольствие, в надежде, что вы со всей серьезностью отнесетесь к этой информации и поймете, сколь глупо было бы продолжать и дальше двигаться в избранном вами непродуктивном направлении.

Сложив ручки на коленях, он приятно улыбнулся.

Сердце Салли отчаянно заколотилось. В голову ей пришел только один возможный ответ:

– Вы это наизусть выучили или сейчас придумали?

Улыбка исчезла с его лица.

– Возможно, вы не совсем меня поняли, – начал он. – Мистер Беллман…

– Напротив, я очень хорошо поняла, что мистер Беллман напуган и пытается напугать меня. Скажу сразу, мистер Уиндлшем: пугаться я не собираюсь. У меня есть основания интересоваться его делами, и пока я не буду удовлетворена, продолжу двигаться в избранном направлении. Кстати, какие именно юридические преследования вы имели в виду?

Он снова улыбнулся.

– Вы слишком умны, мисс Локхарт, чтобы ожидать, будто я скажу вам это на нынешнем этапе нашего знакомства. Мистер Беллман решит, пускать оружие в ход или нет, когда я сообщу ему о вашем ответе.

– Какую должность вы занимаете в компании мистера Беллмана? – невозмутимо поинтересовалась Салли.

Этот вопрос как будто пробудил в нем тень интереса.

– Я – личный секретарь мистера Беллмана, – ответил Уиндлшем. – А почему вы спрашиваете?

– Из чистого любопытства. Итак, мистер Уиндлшем, вы сказали достаточно. Теперь я знаю, что нахожусь на верном пути. Что же так встревожило мистера Беллмана? Неужели мое внимание к «Ингрид Линд»?

Это был выстрел вслепую, но он попал в цель. Мистер Уиндлшем резко втянул воздух сквозь зубы и нахмурился.

– Я советовал бы вам быть осторожнее, мисс Локхарт, – процедил он. – Человеку неопытному так легко совершить ошибку, неверно интерпретировав совершенно невинные факты. На вашем месте я бы ограничился финансовым консультированием. И, если позволите, – тут он встал и взял шляпу и трость, – я, как частное лицо, замечу: я восхищен тем, какой род деятельности вы выбрали. Всегда питал самый пристальный и сочувственный интерес к женскому вопросу. Продолжайте в том же духе, мисс Локхарт. Желаю вам успеха. Но не позволяйте фантазиям довести вас до беды.

Он отсалютовал ей тростью. Чака, не искушенный в светских любезностях, вскочил и зарычал, однако маленький человечек и глазом не моргнул.

«Что ж, – подумала Салли, когда он вышел за дверь, – нервы у него железные. Что же мне теперь делать?»

А сделала она вот что: надела пальто и шляпу и отправилась в контору своего знакомого, мистера Темпла, юриста.

Мистер Темпл был ироничный старый джентльмен, которого всегда сопровождал легкий, но неистребимый запах клееных переплетов, тмина и нюхательного табака. Мистер Темпл служил юридическим консультантом еще у отца Салли и очень помог ей самой, когда капитана Локхарта убили шесть лет тому назад. Салли произвела на него такое впечатление знанием фондового рынка и финансовой хваткой, что он даже отринул свои старомодные предрассудки и помог ей встать на ноги – сначала как партнеру Уэбстера Гарланда, а потом и как самостоятельному предпринимателю.

Салли в двух словах рассказала ему, в чем дело, и описала утренний визит мистера Уиндлшема.

– Салли, – спросил мистер Темпл, когда она закончила, – ты ведь будешь осторожна, правда?

– Вот и он мне сказал то же самое. Я надеялась услышать от вас что-нибудь более оригинальное.

Мистер Темпл улыбнулся и забарабанил пальцами по табакерке.

– Величайшая сила закона состоит в том, что в нем, хвала небесам, очень мало оригинального. Расскажи, что тебе известно о «Полярной звезде».

Салли подвела итог всему, что знала, но знала она немного. Нелли Бадд она упоминать не стала, решив, что мистера Темпла вряд ли впечатлят откровения из мира духов. Она была не уверена, что они впечатлили даже ее саму.

– Чем именно он занимается, я не знаю, – сказала она в заключение. – Производством, горнорудным делом или чем-то еще. Он как-то связан с химической фирмой, но это все, что мне известно. Почему они так стараются сохранить все в секрете, как вы думаете?

– Химикаты, – задумчиво протянул мистер Темпл. – Мерзко пахнущие вещества, утечки, отравление вод… Этот Беллман все еще делает спички?

– Нет. Правительство Швеции провело расследование, и фабрику закрыли. Но оказалось, что он продал ее кому-то год назад, так что ответственность была не на нем.

– На днях я тоже слышал о «Полярной звезде», хотя и в совершенно другом контексте. Один человек в моем клубе говорил о кооперативных сообществах, профессиональных союзах и прочем вздоре, и упомянул некую фирму в Ланкашире, организованную довольно странным образом. Я не слишком прислушивался… Честно говоря, вообще не слушал – я не для того хожу в клуб, чтобы внимать лекциям по социологии, но основной смысл был в том, что эта компания задалась целью организовать жизнь своих рабочих вплоть до последних мелочей. Что-то вроде Роберта Оуэна[8]. Тотальный контроль. Мне это показалось отвратительным. И называлась эта компания «Полярная звезда».

Салли выпрямилась и улыбнулась.

– Ну, наконец-то! – воскликнула она.

– Прости?

– Вот и ключ. Чем занимается эта фирма?

– Этого он как раз и не знал. Что-то связанное с железными дорогами, кажется… Не желаешь стаканчик шерри?

Салли пожелала. Крошечные хлопья юридической пыли танцевали в луче солнечного света, падавшем в старое окно, пока мистер Темпл наливал ей напиток. Он был старый друг, она много раз ужинала у него дома, но все еще чувствовала себя слегка не в своей тарелке, стоило им закончить говорить о делах. Все, что с легкостью проделывали другие молодые леди: светские беседы, изящные танцы, легкий флирт с соседями по столу (плюс безошибочный выбор нужного ножа и вилки) – все это до сих пор затрудняло и смущало ее, и вдобавок грозило воспоминаниями об унизительных промахах. Отрешившись от балансовых ведомостей и папок, она чувствовала себя уютно и самой собой только в веселом хаосе Гарландов. Салли по глоточку тянула светло-коричневый напиток, совершенно не зная, о чем говорить, а мистер Темпл просматривал принесенные ею бумаги.

– Норденфельс… – бормотал он. – Это еще кто такой? Его имя тут встречается не раз.

– У Беллмана был партнер по фамилии Норденфельс, инженер и изобретатель. Я только вчера наткнулась на статью в «Журнале Королевского инженерного общества», где он тоже упоминался. Судя по всему, он изобрел новую модель предохранительного клапана, которая работает при более высоких температурах… или более высоком давлении, или что-то в этом роде. Надо выяснить подробности. Однако он – я имею в виду Норденфельса, – бесследно исчез три или четыре года назад. Возможно, они с Беллманом просто расстались, но у меня нехорошее предчувствие.

– Гм, – отозвался мистер Темпл. – Я бы на твоем месте избегал предчувствий. Придерживайся лучше фактов и цифр. Ты напала на какой-то след в этом Англо-балтийском деле, это ясно как день. А страховку на «Ингрид Линд» ты проверяла?

– Вон тот желтый листок. Там все в порядке. Это явно не мошенничество со страховкой. Уиндлшем угрожал мне каким-то юридическим преследованием, – добавила Салли, помолчав. – Могла речь идти о судебном запрете?

– Сомневаюсь, – сказал мистер Темпл. – Во-первых, суд должен признать, что деятельность, на которую он жалуется, сама по себе противозаконна, а это ты, естественно, будешь отрицать. Во-вторых, что компенсация за нее не может носить характер возмещения убытков.

– То есть, все его юридические угрозы – блеф?

– Подозреваю, что да. Но есть и другие способы причинить тебе вред, моя дорогая, помимо привлечения к суду, и потому я снова увещеваю тебя: будь осторожна.

– Буду. Но совать нос в его дела точно не перестану. Он замышляет что-то очень нехорошее, мистер Темпл. В этом я совершенно уверена.

– Очень может быть, что ты права. Кстати, ко мне тут заходил некий мистер О’Коннор, получивший по завещанию тысячу фунтов. Ты не будешь возражать, если я отправлю его к тебе – узнать, как можно увеличить эту приятную сумму?

В это самое время в финансовом сердце Сити бывший министр лорд Уитэм сидел в коридоре перед дверью большого кабинета и без остановки барабанил пальцами по своему шелковому цилиндру. Стоило из-за угла или из дверей показаться клерку, как он нервно вскакивал.

Лорд Уитэм был импозантным джентльменом, наделенным той оленеглазой, изысканной красотой, какую в наши дни можно встретить лишь на фотографиях мужчин-моделей средних лет. Однако вот в чем проблема: на живом, настоящем лице, она похожа на слабость. Когда Фредерик прошлым вечером увидел его в салоне леди Харборо, ему сразу показалось, что лорда гложет какая-то тревога. Если бы он увидел его сейчас, впечатление это усилилось бы. Ногти лорда Уитэма были обкусаны, большие темные глаза покраснели, а седые усы встопорщились, из-за того что он их грыз. Он не мог усидеть спокойно дольше минуты. Если в коридоре никто не показывался, лорд все равно вставал и невидящим взглядом смотрел на гравюры на стенах или в окно, выходившее на Треднидл-стрит, или в пролет мраморной лестницы.

Наконец дверь отворилась, на пороге показался клерк.

– Мистер Беллман сейчас примет вас, милорд, – сообщил он.

Лорд Уитэм поспешно схватил со стула шелковый цилиндр и трость и последовал за ним через небольшую прихожую в огромный, обставленный новой мебелью кабинет. Аксель Беллман встал из-за стола и пошел ему навстречу, чтобы поздороваться.

– Как хорошо, что вы пришли, Уитэм, – радушно сказал он, жестом приглашая его сесть. – Занятный бал у леди Харборо, правда?

Голос у него был низкий и почти без акцента, лицо – гладкое, без морщин, светлые волосы – густые и прямые. Лет ему могло быть и тридцать, и шестьдесят. Как и все в кабинете, он выглядел так, словно его только что изготовили на фабрике: большой, тяжелый, гладкий, казалось, он был из стали, обработанной на станке, а не из плоти, избалованной излишествами. Взгляд крупных, навыкате глаз был прям и приводил в замешательство. Ни настроения, ни юмора, ни темперамента он не выдавал. Аксель Беллман почти не моргал, хотя не был мертв. Глаза его смотрели пристально, с электрическим напряжением.

Лорд Уитэм обнаружил, что невольно отводит взгляд и теребит поля цилиндра. Клерк предложил забрать его, и лорд протянул цилиндр ему. Беллман проводил клерка, водрузившего цилиндр на вешалку, взглядом и повернулся к гостю.

– Леди Харборо, – повторил он. – Интересный вышел вечер, а?

– А? Да, фокусник так внезапно исчез.

– Вам нравится магия, Уитэм?

– Ну, я не очень много об этом знаю…

– Правда? А вот мне очень интересно наблюдать, как все это работает. Возможно, вам тоже стоит присмотреться пристальнее.

Необычный совет… но лорд Уитэм не обратил на него особого внимания. Его покрасневшие глаза так и рыскали по комнате, избегая встречи с глазами Беллмана.

– Итак, – сказал тот после нескольких секунд молчания. – Вы, возможно, гадаете, зачем я пригласил вас прийти ко мне сегодня утром. Насколько я понимаю, вас выставили из кабинета министров.

Лицо лорда Уитэма стало еще мрачнее.

– Премьер-министр пожелал… перераспределить портфели среди… гм-м-м… – он умолк.

– Да. Вас таки выставили. Стало быть, теперь вы свободны и можете более активно заниматься бизнесом, не так ли?

– Прошу прощения?

– Теперь нет никаких препятствий тому, чтобы вы стали директором компании?

– Ну… нет. За исключением… Нет, ни одного. Но, Беллман, я не понимаю…

– Понимаю. И сейчас объясню более понятно. Ваше финансовое положение, Уитэм, известно мне во всех подробностях. Долгов у вас приблизительно на четыреста тысяч фунтов стерлингов – следствие глупых инвестиций, скверного управления и некомпетентных советов. Перспективы рассчитаться – нулевые, особенно теперь, когда вы потеряли работу и вылетели из правительства. Разумеется, признать себя банкротом для вас худший вариант. Вы ведь понимаете, какое бесчестье это навлечет на вас. Посмотрим, каковы ваши активы. Ваш лондонский дом и поместье – едва ли не все, что у вас есть. То и другое заложено, верно?

Лорд Уитэм кивнул. Откуда этот человек все знает? Сил, чтобы протестовать, у него уже не осталось.

– Еще есть имущество вашей дочери, – продолжал Беллман. – Я правильно понимаю, что она владеет землей в Камберленде?

– Что? Да. Все верно. Мне от этого никакой пользы. Я к этой земле и притронуться не могу, я уже пробовал. Там наследование строго по материнской линии. Шахты и все остальное…

– Графит.

– Именно, черт побери. Из него карандаши делают, я знаю.

– Ее шахты держат монополию на чистый графит.

– Не удивлен. Мой агент в Карлайле присматривает за этим. Годами уже присматривает. Они там карандаши делают. Но денег это почти не приносит, так что…

– Понятно, – задумчиво сказал Беллман. – Незачем спрашивать, что вы намерены делать. Ясно как день, что вы понятия не имеете.

Лорд Уитэм хотел возразить, но Беллман заставил его замолчать, просто подняв руку, и продолжал:

– Вот поэтому я вас и пригласил. Я могу предложить вам место директора компании, которую только что основал. В правительстве вы больше не состоите, но ваши знакомства в Уайтхолле могут быть мне полезны. Я не собираюсь платить вам за ваши деловые способности – у вас их нет. Доходы директора будут напрямую зависеть от его связей в государственном аппарате.

– От связей? – слабо повторил лорд Уитэм.

– С высокопоставленными чиновниками министерства торговли и министерства иностранных дел. Меня интересуют лицензии на экспорт. Вы наверняка знаете людей, от кого это зависит.

– Да. Да, конечно. Постоянные заместители министра и так далее… но…

– Я не ожидаю, что вы будете оказывать на них влияние, куда вам. Нет, ваше дело – знакомства, а мое – влияние. Это решит проблему ваших доходов. Остается проблема долгов. К сожалению, вынужден заметить, что ваши директорские доходы не позволят вам их выплатить. Однако и для этой проблемы есть решение. Я хочу жениться на вашей дочери.

Это было так неожиданно, что лорд Уитэм поначалу решил, что ослышался, и просто заморгал. Однако Беллман продолжал.

– Уже некоторое время я ищу себе жену. Я увидел вашу дочь, и она мне понравилась. Сколько ей лет?

Лорд Уитэм с трудом сглотнул. Это было… нелепо, абсурдно, более того – безумно. Черт бы побрал этого выскочку! Да как он смеет! А потом его накрыло осознание нависшей катастрофы: встало над головой, как готовая обрушиться волна – и он обмяк в кресле, беспомощный и раздавленный.

– Семнадцать. Я… мистер Беллман, вам известно мое положение. Я…

– Да, так же, как и вам. И, наверное, даже лучше, раз уж вы настолько некомпетентны во всем, что касается денег, а я – нет. У вас есть месяц, чтобы где-то раздобыть триста девяносто тысяч фунтов. Вы их не найдете. Даже не представляю, что вы могли бы сделать. Ваш кредит полностью исчерпан.

– Я… Мэри… прошу вас, мистер Беллман. Если бы вы только поняли…

Он умолк, не зная, что сказать. Беллман сидел неподвижно, прожигая его взглядом больших, горящих электрическим напряжением глаз.

– Я прекрасно понял, что вы сказали, – произнес он наконец. – Ваша дочь, леди Мэри, прекрасно мне подойдет. Когда мы поженимся, я выплачу вам четыреста тысяч фунтов. Триста девяносто тысяч покроют ваши долги; еще десять пойдет в счет ваших издержек на свадьбу. Думаю, я выразился достаточно ясно.

Лорд Уитэм никак не мог перевести дух. У него еще никогда так не кружилась голова – за исключением одного случая на охоте, когда он вылетел из седла и потерял сознание. Вот и сейчас у него было точно такое же ощущение – будто он внезапно столкнулся с тем, что гораздо больше и сильнее, чем он. И боль он при этом испытывал почти физическую.

– Весьма… убедительные доводы. Очень интересное предложение. Мне… надо переговорить с моим юристом. Я…

– С юристом? Зачем же?

– Ну, это семейное дело. Нашему юристу необходимо… необходимо будет внимательнейшим образом изучить предложение. Вы должны понимать…

Не сразу, но его мозг снова заработал. Как и при падении с лошади: сначала ты оглушен, потом приходишь в себя, вспоминаешь, кто ты и где находишься… Если Беллман готов расстаться с четырьмястами тысячами фунтов, эта гидра вполне может изрыгнуть и побольше.

– Вижу, – сказала гидра, – вы хотите наварить немного сверху и надеетесь, что ваш юрист лучше справится с задачей, чем вы сами. Без сомнения, вы правы. Насколько бóльше вы хотите получить?

И снова Уитэм ударился о землю. Беллман был слишком силен, слишком быстр… Это просто нечестно. И что же ему сказать теперь? Сдашь назад, и будешь выглядеть слабым; потребуешь слишком много, и потеряешь целое состояние. Разум лорда, как ошпаренная крыса, метался вдоль ряда цифр, оканчивающегося многими нулями.

– Я должен защитить себя, – осторожно сказал он. – Мою недвижимость. Дом на Кавендиш-сквер. Все это стоит денег… Без капитала я…

Беллман ничего не сказал. Он не собирался помогать. Лорд Уитэм сделал глубокий вдох.

– Двести пятьдесят тысяч фунтов сверху, – сказал он.

Это была половина суммы, которую он хотел бы попросить.

– Очень хорошо, – ответил Беллман. – Звучит вполне приемлемо. Итак, мы договорились, что ваша дочь стоит шестьсот пятьдесят тысяч фунтов. Я дам вам чек на пятьдесят тысяч, как только будет объявлено о помолвке – эта сумма покроет самые срочные долги и залог для остальных. Остаток первой суммы, о которой мы с вами условились, а именно трехсот пятидесяти тысяч фунтов, будет выплачен утром дня нашего бракосочетания с леди Мэри. Дополнительный бонус в размере двухсот пятидесяти тысяч – на следующее утро, в зависимости от моего удовлетворения физическим состоянием супруги. Мне нужно объяснить что-то еще?

Это было самое жестокое падение из всех: на сей раз лошадь не только уронила лорда Уитэма, но и втоптала в землю. Беллман только что сообщил ему, что если леди Мэри не окажется девственницей, никаких дополнительных денег он не получит. Отец невесты почувствовал себя совершенно больным и разбитым; кажется, он даже захныкал… Это было слишком жестоко, слишком постыдно, слишком тяжело. Люди не должны так поступать друг с другом. Оглушенный, побежденный, он едва мог думать. Вокруг него все вращалось.

– Вы, наверное, захотите поговорить с моей дочерью, – слабым голосом пролепетал он.

– Конечно.

– Если… если она…

– Если она ответит отказом – хотите вы сказать?

Лорд Уитэм кивнул. Произнести этого вслух он не мог.

– Если она отвергнет мое предложение, я, разумеется, отнесусь к ее желаниям с уважением. Право выбора принадлежит только и исключительно ей. Вы согласны?

– О, вне всякого сомнения.

Голос лорда была едва слышен. Он понимал, что из этого следует.

– Тогда, с вашего разрешения, я прибуду на Кавендиш-сквер утром в пятницу и сделаю предложение леди Мэри. Сегодня вторник. Это через три дня.

Лорд Уитэм снова сглотнул. В уголках его глаз на длинных ресницах повисло по слезе.

– Да, – хрипло пробормотал он. – Конечно.

– Значит, договорено. А теперь к делу. Контракт на ваше директорство мы подпишем на следующий день, а тем временем я вам немного расскажу про компанию, к которой вы присоединитесь. Думаю, вам это будет интересно. Она называется «Полярная звезда».

Беллман наклонился, чтобы взять бумаги из ящика стола, и когда он отвернулся, лорд Уитэм быстро вытер глаза. Отставка из кабинета министров причинила ему боль, но эти двадцать минут с Беллманом оказались за гранью всех страданий – в тех краях, что не виделись ему даже в страшных снах; где достоинство, приличия, честь ветер нес и швырял по пустошам, словно горсть сухих листьев. Откуда ему было знать, что утро еще не закончится, а он уже продаст свою дочь – и, что еще важнее, продаст ее (виноватая мысль, как глоток яду) за куда меньшую сумму, чем мог бы? А если бы он попросил миллион?

Нет, он бы его все равно не получил. Беллман знал о нем все – такого человека ему не победить. Ощущение было такое, словно он только что спустил за бесценок собственную душу и тут же обнаружил, что взамен получил только пригоршню праха. Впереди у него была целая вечность, чтобы подумать над этим.

Беллман тем временем разложил на столе какие-то бумаги. Лорд Уитэм изобразил на своем красивом слабом лице подобие интереса и наклонился вперед, пытаясь вникнуть в объяснения.

Глава восьмая. Объявление войны

Последнюю, свежайшую мелодраму Джима «Вампир из Лаймхауса» вернули из театра «Лицеум» с запиской от некоего Брэма Стокера[9], управляющего.

– Что вы об этом думаете, мистер Уэбстер? Я не понял: ему понравилось, или он пытается объяснить, что это полная чепуха?

Уэбстер Гарланд взял письмо и прочел вслух:

«Уважаемый мистер Тейлор,

Спасибо, что позволили мне ознакомиться с вашим фарсом «Вампир из Лаймхауса». С сожалением вынужден сообщить, что репертуар театра укомплектован на ближайшие два года, и мы не сможем принять пьесу к постановке. Спешу заметить, однако, что в ней есть несомненный пыл и жизненность, хотя вампиры как тема уже явно изжили себя.

Сердечно ваш и т. д.»

– Не знаю, Джим. Ну, во всяком случае, он потрудился написать ответ.

– Возможно, мне стоит пойти и лично прочитать ему пьесу. Он наверняка упустил самое важное.

– Это та, про кладовщика-кровопийцу и полную баржу трупов?

– Она самая. Фарс – ха! Да это самая настоящая трагедия – одной кровищи-то сколько! Фарс, поцелуйте меня в…

– Кровища – то самое слово, – вставил Фредерик. – Там все просто тонет в крови, от начала и до конца. Не пьеса, а черный пудинг какой-то!

– Смейся, сколько хочешь, – мрачно ответил Джим. – Вот увидишь, я еще сколочу состояние. Мое имя будет светиться огнями на фасаде театра!

– Светиться огнями и вонять требухой, судя по этому опусу, – заметил Фредерик.

Стояло утро среды, и в магазине было полно клиентов. Чопорный мистер Блейн вместе с ассистентом по имени Уилфред обслуживали посетителей, желавших приобрести химикаты, камеры, треноги. Утонченная мисс Реншоу за другим прилавком принимала тех, кто пришел заказать свой фотопортрет, и разбиралась с прочими заказами. Кроме перечисленных лиц, штат фирмы состоял из Артура Поттса, веселого господина средних лет, который заряжал камеры, наводил порядок в студии, таскал оборудование, когда фотографы снимали на пленэре, проявлял, печатал и помогал Фредерику изготавливать все, что нельзя было купить. Ну, и был еще не очень сообразительный мальчишка, примерно ровесник Джима, по имени Герберт. Его взяли в качестве помощника, но быстро поняли, что он совершенно безнадежен: мальчик соображал медленно, был забывчив и неуклюж. Зато он оказался добрейшей души, и ни Салли, ни Фредерику, ни Уэбстеру не хватило духу от него избавиться.

И сейчас, стоя посреди чистого, процветающего магазина с прилежными сотрудниками и крепнущей репутацией, с превосходно обставленной студией и общей атмосферой эффективности и оптимизма, Фред вспоминал день, когда Салли впервые ступила на их порог – застенчивая, нервная и в смертельной опасности. Фредерик в это время самозабвенно ссорился с сестрой. Лавка была ветхая, половина полок – пустовала, и неминуемый конец приближался с каждым днем. Потом с помощью серии на удивление хорошо продававшихся комических стереографий им удалось остаться на плаву; а дальше, когда Салли смогла вложить в бизнес кое-какие деньги, пришло и процветание. Со стереографиями они уже завязали: их рынок неуклонно сокращался; теперь в моде были cartes de visite[10] – маленькие портреты. Правда, теперь им становилось тесно в этом помещении. Скоро придется расширяться, а то и филиал открывать.

Фредерик машинально потянулся за часами, выругался, вспомнив, что они остались у Маккиннона, и посмотрел на те, что висели над прилавком. Он надеялся, что Салли заглянет… Она явно задумала что-то, а ему не сказала, и это не давало ему покоя.

Управляющий за конторкой заполнял бланк заказа на фотографическую бумагу. Фредерик подошел к нему и спросил:

– Мистер Блейн, мисс Локхарт ведь не показывалась сегодня утром?

– К сожалению, нет, мистер Гарланд, – мрачно сообщил тот. – Я планировал привлечь ее к разговору о необходимости расширить штат. Боюсь, наш добрый друг Герберт не слишком одарен, а все остальные уже заняты. Что вы скажете по этому поводу?

– Хорошая мысль. Но где, по-вашему, новые сотрудники будут работать? В архив уже и кошку не засунуть… хотя, уверен, вам удалось, если бы она не слишком сопротивлялась. Нам будет нужен стол… и печатная машинка – они теперь все ими пользуются.

– О, да. Вполне возможно, нам понадобится расширить помещение, мистер Гарланд.

– Забавно, я только минуту назад сам об этом думал. Но сейчас мне нужно уйти. Если мисс Локхарт вдруг объявится, обсудите с ней этот вопрос. И передайте ей мои наилучшие пожелания.

Он взял пальто и вскоре уже садился на поезд до Стретема.

Нелли Бадд как раз кормила кошек. Каждая из них была реинкарнацией какого-нибудь египетского фараона, охотно объяснила она Фредерику. Сама дама, однако, была совершенно земной: пышногрудая, яркоглазая – к тому же она то и дело бросала восхищенные взгляды на то, что сама, без сомнения, охарактеризовала бы как его мужественные формы.

Фред решил не тянуть быка за рога.

– Миссис Бадд, – без обиняков начал он, стоило им усесться на удобном диванчике в гостиной, – я был на том стретемском сеансе и имел счастье запечатлеть вас на фотографии. То, что вы вытворяете в темноте, меня совершенно не волнует, и если ваши друзья достаточно легковерны, – что ж, это их личное дело. Но фотография вышла славная: фальшивая рука на столе, шнурок протянут к тамбурину, а чем там занята под столом ваша левая нога, я и подумать не смею… короче, миссис Бадд, позвольте мне начать вас шантажировать.

Она игриво улыбнулась ему.

– Да ну тебя, милый! – проворковала она (в ее речи отчетливо слышался север, но Ланкашир или Йоркшир непонятно, тем более что акцент был сглаженный и, скорее всего, искусственный). – Такой славный молодой человек! Тебе нет нужды меня шантажировать – достаточно попросить по-хорошему. Чего ты хочешь?

– Вот и хорошо. На самом деле я и не собирался. Меня интересует то, что вы сказали в трансе – в том, настоящем трансе. Можете вспомнить, что это было?

Она помолчала. В ее глазах мелькнула печаль, и они снова засверкали.

– Ах ты, господи, – сказала она. – Вот так вопрос. Ты про припадок, стало быть, спрашиваешь? У меня уже много лет эти припадки. Я из-за этого и медиумом стала притворяться, – ну и Джозайя, конечно, посодействовал, упокой его Господь. Он ведь фокусником был. Таким фокусам меня научил, ты ахнешь. Так что если нужно потрясти тамбурином или пожать кому-нибудь руку в темноте, Нелли Бадд мало равных, хоть и не пристало мне так говорить.

– Потрясающе. Уклоняться от прямых вопросов вы тоже научились, как я посмотрю, миссис Бадд. Так что там с вашими припадками?

– Честно говоря, милый, я понятия не имею. У меня просто плывет все перед глазами и дурно становится, а потом, через пару минут, я прихожу в себя, но чего говорила, не помню. А тебе-то что за дело?

Фредерик почувствовал, что она начинает ему нравиться. Почему бы и не показать ей больше карт?

– Знаете такого мистера Беллмана?

– Первый раз слышу, – покачала она головой.

– А про компанию «Полярная звезда»?

– Боюсь, что нет, дорогуша.

– Слушайте, я вам прочитаю, что вы тогда сказали.

Он вытащил из кармана сложенный листок бумаги с каракулями Джима и прочитал все вслух.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – поинтересовался он, добравшись до конца.

– Я что, правда все это сказала? – изумилась она. – По мне, так сплошной бред.

– Вы действительно не знаете, откуда это взялось?

– Это, наверное, как ее там… телепатия. Я, видать, чьи-то мысли прочитала. Господи, да не знаю я! Мне до этих стеклянных гробов и искр дела – как до человека на Луне. Зачем тебе все это?

– Один из членов Стретемской лиги – клерк из Сити, и его очень взволновала сообщенная вами информация – судя по всему, деловая и строго секретная. Он боится, что она всплывет, и утечку повесят на него.

– Черт меня побери! Так это все связано с бизнесом?

– Не все, но кое-что, – поправил ее Фредерик. – А с чем связано остальное, мы пока не уверены.

Тут в его голову буквально ворвалась некая идея.

– Вы случаем не знаете одного парня по фамилии Маккиннон?

Это застало миссис Бадд врасплох: она вытаращила глаза и откинулась на спинку дивана.

– Алистера Маккиннона? – слабым голосом переспросила она. – Которого еще прозывают Волшебником Севера?

– Его самого. Этот Беллман, судя по всему, имеет на него зуб – почему, я не знаю. Так вы о нем что-то знаете – о Маккинноне?

Миссис Бадд покачала головой.

– Видала его пару раз… в мюзик-холлах. Очень умный мальчик. Но не из тех, кому можно доверять, я бы сказала. Не как мой Джозайя, хотя по части фокусов Джозайя ему бы и в подметки не сгодился бы. Но о Беллмане я правда ничего не знаю.

– А, – Фредерик снова подумал о вечере в салоне леди Харборо. – Ну, хорошо. Как насчет фамилии «Уитэм»?

Тут она прямо подскочила: ахнула, прижала руку к груди и даже побледнела под слоем пудры, да так, что Фредерик это заметил.

– Уитэм? – пролепетала она. – Но не Джонни же Уитэм?

– Вам известен человек с таким именем?

– Джонни Уитэм. Лорд Уитэм, так его теперь зовут. Когда я его знала, он был Джонни Кеннет – ну, это когда я сама по мюзик-холлам выступала. Он просил меня выйти за него, а потом… Вообще-то Джозайя хороший был муж, но Джонни Уитэм такой был любезный тогда, веселый… и такой пригожий. Ах, господи, он и правда был хорош!

Да и сама она тогда явно была хоть куда, подумал Фредерик: не то чтобы красавица, но столько жизни, столько задора и смеха…

– Ты только на это погляди, – с этими словами она открыла ящичек в маленьком столике и вынула оттуда фотографию в серебряной рамке: четкий амбротип, из тех, что были в ходу лет двадцать или больше тому назад.

На нем красовались две пухленькие улыбающиеся девушки лет двадцати в балетных пачках, позволявших видеть их стройные ноги. Девушки были совершенно одинаковые. Подпись внизу представляла «мисс Нелли и мисс Джесси Саксон».

– Слева – я, – прокомментировала миссис Бадд. – Джесси до сих пор выступает, в северных графствах. Прехорошенькой парой мы были, а?

– Не то слово. Ваша сестра тоже была знакома с лордом Уитэмом?

– Знать – знала, но он был мой ухажер. Кто знает… повернись оно все по-другому, была бы я сейчас леди Уитэм.

– Когда вы встречались с ним последний раз?

– Забавно, что ты спросил, милый.

Она встала и направилась к окну, словно ей было не по себе. Рыжий кот Рамзес вспрыгнул на диван и свернулся на месте, нагретом хозяйкой. Нелли Бадд нашарила кисть от шторы и принялась рассеянно крутить ее в руках, глядя на безлюдную улицу.

– И что же? – напомнил о себе Фредерик.

– Прошлым летом, в Шотландии. На… на скачках. Но мы только поздоровались и разошлись. Он не мог разговаривать – с ним была семья и… В общем, это всё.

– Есть какая-то связь между ним и Беллманом? Или Маккинноном? Я ведь упомянул его только потому, что встретил их всех троих вчера в одном и том же месте.

– Нет, – сказала она. – Ума не приложу, какая. Я правда ничего не знаю про этого Беллмана.

Она все так же смотрела вдаль. Фредерик подождал, пока молчание натянется струной.

– Что ж, все равно спасибо, миссис Бадд. Если вспомните что-нибудь еще, буду признателен, если вы мне об этом сообщите. Вот мой адрес…

Он положил на стол визитную карточку и встал, собираясь уходить. Она повернулась, протянула руку – вся ее живость бесследно исчезла. Перед ним стояла почти старуха, напудренная, накрашенная – и испуганная.

– Слушайте, – сказала она. – Я ответила на все ваши вопросы, а о вас так ничего и не узнала. Кто вы такой? Чего вы хотите?

– Я частный детектив, – сказал Фредерик. – И веду сейчас сразу два дела, которые странным образом пересекаются. Сообщите мне, если вспомните еще что-нибудь интересное?

– Постараюсь, – кивнула она. – Постараюсь вспомнить. Но вы знаете, как оно бывает… просто выпадает из памяти, и все. Если мне придет в голову что-нибудь еще, я вам пришлю записку, ладно, милый?

С широкой, но совершенно фальшивой улыбкой она проводила его до дверей и попрощалась.

А Салли была твердо намерена встретиться с мистером Акселем Беллманом.

Она решила, что терять ей нечего, так что можно перехватить инициативу и тем самым хотя бы ненадолго выбить его из равновесия. Этой тактике научил ее отец. Так она играла в шахматы с Уэбстером. Иногда это даже работало.

В десять часов вместе с Чакой она прибыла в Балтик-хаус. Солидный швейцар у дверей приветствовал ее и не сделал даже попытки остановить. На его лице застыло выражение такой монументальной глупости, что Салли невольно подумала, что привратников здесь нанимают за габариты, а не за качество мозгов.

Зато второй швейцар, внутри, соображал гораздо быстрее.

– Прошу прощения, мисс, никак невозможно, – сказал он. – Никто не может встретиться с мистером Беллманом, если у меня вот тут, в книге, не указано.

Он еще покачал головой для наглядности и двинулся вперед, преграждая ей путь.

– Чака, – сказала Салли и отпустила поводок.

Исполинское чудовище негромко зарычало и сделало пару шагов в сторону стража.

– Э-эй! Ладно! Ладно! Придержите собаку, мисс! Я посмотрю, что можно сделать…

Салли снова взяла Чаку за поводок, и бравый страж тут же сбежал – искать кого-нибудь повыше рангом. Через минуту он вернулся с молодым, гладко прилизанным усатым человеком, который с улыбкой распахнул навстречу ей руки.

– Мисс… Локхарт, не так ли? Мне так жаль, но сейчас мистер Беллман совершенно недоступен…

– Это ничего, – безмятежно отозвалась Салли. – Я вполне могу подождать пять минут.

– Восхитительно! Какое дивное животное! Ирландский волкодав? – улыбка юноши была тепла, радушна и насквозь фальшива.

Он отважно протянул ухоженную руку к голове пса.

– К несчастью, вопрос отнюдь не в пяти минутах… Боже мой! Помогите! Отпустите!.. А-а-а!

Чака небрежно цапнул протянутую руку и начал трепать ее, как крысу.

– О, не волнуйтесь! – успокоила его Салли. – Через минуту ему надоест. Он любит только настоящее мясо.

При звуке спокойного голоса хозяйки пес разжал челюсти и уселся, довольно глядя на нее. Молодой человек доковылял до стула и упал на него, прижимая пострадавшую руку к груди.

– Смотрите!.. – простонал он. – Он мне кровь пустил!

– Просто удивительно, и как это вышло? Возможно, мистер Беллман уже закончил то, чем занимался минуту назад, как вы думаете? Может, пойдете и сообщите ему, что я здесь и хочу видеть его немедленно?

С трясущимися губами и дрожащим подбородком молодой человек кое-как встал и поспешил прочь по коридору. Швейцар остался на месте, осторожно выглянул за дверь, потом вернулся.

Прошло несколько минут. Салли нашарила в сумочке карточку с адресом Нелли Бадд, которую оставил ей Фредерик. Возможно, стоит наведаться к ней после Беллмана… Но тут в коридоре раздались шаги, и она спрятала карточку в перчатку.

Дверь отворилась, и появился крепко сбитый джентльмен средних лет. По тому, как он держался, было видно, что в компании Беллмана этот человек занимает далеко не последнее место, и он не просто хорошо одетое ничтожество, как покусанный юноша.

Чака спокойно лежал у ног Салли. Больше никаких угроз – настало время другой тактики.

Салли улыбнулась и протянула руку. Слегка озадаченный, тот взял ее.

– Мне сообщили, что вы желаете видеть мистера Беллмана, – сказал он. – Если позволите, я организую вашу встречу. Не могли бы вы сообщить мне, по какому вопросу…

– Единственный устраивающий меня вариант – это встреча с мистером Беллманом в течение ближайших трех минут. В противном случая я пойду в «Пэлл-Мэлл Газетт» и расскажу все, что знаю о мистере Беллмане и ликвидации шведской спичечной компании. Нет, это не шутка. Три минуты.

– Я…

У пришедшего перехватило дыхание, он судорожно поправил манжеты и испарился. Салли на самом деле ничего особенного не знала: да, ходили какие-то слухи, досужие языки шептались о нарушениях, но ничего конкретного. Однако прием, судя по всему, сработал. Через две с половиной минуты ее провели в кабинет Акселя Беллмана.

Из-за стола он не встал.

– Ну? – осведомился он. – Я ведь вас предупреждал, мисс Локхарт.

– О чем конкретно вы меня предупреждали? Давайте-ка расставим точки над «и», мистер Беллман. Что именно я должна прекратить делать, и что именно сделаете вы, если я не прекращу?

И она преспокойно уселась, хотя сердце у нее стучало, как барабан. Беллман не просто находился в комнате, он присутствовал – массивно и внушительно, напоминая огромную динамо-машину, которая крутится так быстро, что кажется совершенно неподвижной. Он устремил на нее тяжелый взгляд.

– Вы должны прекратить лезть в дела, которые для вас слишком глубоки и сложны, – сказал Беллман, помолчав несколько секунд. – Если не прекратите, я сообщу всем, кто может или мог бы в будущем оказать вам помощь или нанять на работу, что вы аморальная женщина, живущая на средства, полученные аморальным путем.

– Прошу прощения?

Мускулы вокруг его глаз как-то дрогнули, сдвинулись; выражение лица неприятно изменилось. Салли не сразу поняла, что хозяин дома улыбается. Он открыл ящик стола и извлек папку желто-оранжевого цвета.

– У меня здесь записи о визитах неких лиц мужского пола в ваш офис на Норд-стрит, в то время как вы находились там одна. За последний месяц таких визитов было не менее двадцати четырех. Только вчера, например, один мужчина пришел очень поздно – в половине второго ночи, если точнее, – был впущен лично вами и оставался внутри почти час, после чего удалился. Когда мой секретарь, мистер Уиндлшем наведался вчера в вашу так называемую контору, он обратил внимание на наличие в ней помимо прочих предметов мебели большой кушетки. И если этого вам еще недостаточно, вы известны знакомством с неким Уэбстером Гарландом, фотографом, специализирующимся на съемках… как бы это сказать? – обнаженных моделей.

Салли прикусила губу: осторожнее!

– Тут вы не правы, – заявила она как можно спокойнее. – Мистер Гарланд на самом деле специализируется на портретах. Что до остального вашего абсурдного вздора – если это самое сильное ваше оружие против меня, можете сразу сдаваться.

Он поднял брови.

– Как же вы наивны. Скоро вы поймете, сколько вреда способны в наше время нанести подобные обвинения. Молодая женщина, одна, сама зарабатывает на жизнь… предосудительные связи…

Беллман снова улыбнулся, и у нее по спине пробежал холодок – потому что он был, черт возьми, прав. Такое пятно не смыть… Игнорируй его, скомандовала она себе. Жми дальше.

– Я не хочу тратить время попусту, мистер Беллман, – сказала она. – Если я еще раз к вам приду, я хочу, чтобы меня пропускали немедленно. А теперь к делу: ваша деятельность в Англо-балтийской пароходной и навигационной компании стоила моей клиентке сбережений всей жизни. Ее имя – мисс Сьюзен Уолш. Она была учительницей в школе, это очень хорошая женщина. Всю жизнь положила на своих учениц и на женское образование в целом. Она никому не причинила вреда и сделала много хорошего. Сейчас, закончив работать, она имеет право жить на деньги, которые скопила честным трудом. Я посоветовала ей вложить их в Англо-балтийскую компанию.

Теперь вы понимаете, каким образом это касается вас? Вы намеренно, обманным путем пустили эту фирму ко дну. Таким образом вы лишили денег множество честных людей, и все они заслуживают возмещения убытков. Но они – не мои клиенты. Поэтому я получу от вас только чек на сумму три тысячи двести сорок фунтов на имя мисс Сьюзен Уолш – вот, будьте добры. Сумма указана здесь.

Она бросила на стол сложенный листок. Беллман даже не шелохнулся.

– И я получу его немедленно, – уточнила Салли.

Чака у ее ног негромко зарычал.

Внезапно Беллман зашевелился. Он схватил листок, прочел, одним движением разорвал пополам и швырнул в корзину для мусора. Его бледное лицо стало чуть темнее.

– Вон! – приказал он.

– Без чека? – осведомилась Салли. – Стало быть, вы пришлете его с посыльным. Адрес моей конторы вам известен.

– Ничего я не пришлю.

– Очень хорошо, – она щелкнула пальцами, и Чака встал. – Я не собираюсь перебрасываться с вами обвинениями – это глупая игра. Мне достаточно известно о вас, чтобы получилась любопытная газетная статья: «Полярная звезда», Норденфельс, и так далее… Более того, я знаю, где искать дальше – и буду искать, а когда выясню, что вы замышляете, опубликую информацию обо всем, что найду. Я получу эти деньги, мистер Беллман, даже не сомневайтесь.

– Я никогда не сомневаюсь. И никогда не совершаю ошибок.

– Возможно, одну вы только что совершили. Всего хорошего.

Он не ответил. Когда Салли покидала дом, навстречу ей не попалось ни одной живой души. Чтобы перестать дрожать, ей понадобились полчаса в чайной, булочка со смородиной и чайник чаю. Только после этого, к немалой своей досаде, Салли обнаружила, что никак не может выкинуть из головы одну простую мысль: уж не она ли сама только что совершила крупную ошибку?

Когда Салли ушла, Беллман встал из-за стола и подобрал с ковра карточку, которая выпала из ее перчатки во время ее пламенной речи. Он видел, как бумажный прямоугольник спланировал на пол, но не сказал ни слова. На карточке было написано:

Миссис Бадд

147, Толбут-роуд,

Стретем

Побарабанив по столу пальцами, Беллман велел позвать мистера Уиндлшема.

Глава девятая. Лаванда

Джим Тейлор питал к Алистеру Маккиннону, так сказать, коммерческий интерес – примерно как если бы купил его акции. При всей своей неприязни к нему, Джима тревожило, что Фредерик его упустил. Когда Фред возразил, что кто угодно упустил бы человека, способного превратиться в дым и утечь в замочную скважину, Джим заметил, что он, видимо, теряет хватку – даже собственные часы потерять умудрился. Что дальше? Штаны потеряет?

По изложенным выше причинам Джим решил искать Маккиннона сам. Он последовательно прочесал все дома по Оукли-стрит, в Челси, где жил Маккиннон, но не нашел ровным счетом ничего. Заглянул к управляющему мюзик-холла, откуда помог сбежать злополучному фокуснику, но оказалось, что адреса Маккиннона и здесь никто не знает. Наведался в несколько других мюзик-холлов – вдруг он выступает еще где-то под другим именем, но и там потерпел неудачу.

Но Джим не сдавался. За свою короткую, но богатую событиями жизнь он успел завести невероятное количество криминальных, полукриминальных, азартно-игровых и театральных знакомств, и даже несколько возмутительно респектабельных – для полного комплекта. Между собой они были связаны услугами, которые одна сторона задолжала другой: наводка на скачках тут, полкроны взаймы там, ненавязчивый намек, что констебль на углу как раз сейчас смотрит в эту сторону, и так далее. Джим полагал – и вполне справедливо! – что мало нашлось бы такого, чего он не сумел бы узнать.

Поэтому вечером того дня, когда Салли навестила мистера Беллмана, он и болтался в одном дептфордском пабе и терся локтями с одним юрким человечком в белом шарфе. Когда Джим похлопал его по плечу, тот чуть на стойку не вспрыгнул.

– Здорово, Диппи, – усмехнулся Джим. – Как делишки?

– А?! Ой, это ты, Джим. Наше вам.

Диппи Ламсден воровато огляделся по сторонам, но вороватость эта носила сугубо профессиональный характер: парень был карманником.

– Слушай сюда, Диппи, – доверительно сообщил ему Джим. – Мне одного кореша найти надо. Зовут его Маккиннон, фокусник. Шотландец. Уже пару лет по мюзик-холлам подметки трет; может, видал его?

Диппи кивнул.

– Как же, видал. И где он сейчас, тоже знаю.

– Да ну? И где?

Карманник принял деловой вид и выразительно потер большим пальцем об указательный.

– А мне что с того?

– А тебе с того Фелспар, – ответил Джим. – За которого ты мне до сих пор должен, не забыл?

Фелспаром звали коня, который выиграл двадцать к одному и принес им обоим весьма симпатичную сумму. Джиму на него дал наводку знакомый жокей.

Диппи философски кивнул.

– Что ж, справедливо. В Ламбете он. Грязное местечко, называется «Алленов двор». Держит его старая жирная ирландская корова по имени миссис Муни. Я его встретил прошлой ночью – узнал, потому что видал как-то раз в мюзик-холле «Гетти». А тебе он на кой?

– На той, что часы спёр. Но он не твоего уровня, Диппи, не бойся, конкуренции не составит.

– А. Ладно. Только ты меня сегодня не видал, усек? А я – его. Мне о себе думать надо.

– О чем речь, Диппи, – добродушно согласился Джим. – Еще пинту?

Но Диппи покачал головой: он не мог себе позволить слишком долго торчать в одном пабе – по профессиональным причинам. Допив то, что оставалось в кружке, он смылся. Пофлиртовав для порядка пару минут с барменшей, его примеру последовал и Джим.

Дом миссис Муни оказался нелепой, вонючей и шаткой хибарой. От перспективы развалиться его удерживало только то, что разваливаться, собственно, было негде. Скудный свет, достигавший дна этого колодца с улицы и из тусклых окошек дома, свидетельствовал, что это место почти ничем не отличается от выгребной ямы. Это прискорбное обстоятельство совершенно не беспокоило рыжеволосое босоногое дитя, сидевшее на пороге и игравшее с куклой: в данный момент оно учило куклу хорошим манерам, молотя ее головой о камень, и одновременно поджаривало кусок селедки на лампе-коптилке.

– Миссис Муни дома? – вежливо поинтересовался Джим.

Девочка поглядела вверх, оскалилась, и он ощутил безотчетное желание применить к ней ту же методику, которую она с таким успехом отрабатывала на кукле.

– Я спрашиваю, дома ли миссис Муни, крысеныш?

Девочка слегка заинтересовалась.

– А шарманку ты хде просеял? – осведомилась она. – Красный жилет хде? И жестянка?

Джим взял себя в руки.

– Слышь, морковка, позови-ка мать, а не то я тебе такого тумака отвешу – до Рождества не встанешь!

Негодница вытащила изо рта кусок рыбы и заверещала:

– Тетя Мэри! – после чего сунула рыбу обратно в рот и стала презрительно наблюдать за Джимом, который переминался с ноги на ногу, стараясь отыскать хоть одно сухое местечко в этой клоаке.

– Пляшешь? Ну, пляши, пляши.

Джим зарычал и хотел и правда наподдать паршивке, но тут в дверях появилась могучая бабища, заслонив неяркий свет, лившийся изнутри дома. До Джима докатилась волна такого же могучего запаха, основным ингредиентом которого был джин.

– Х-х-хто тут? – спросила она.

– Я ищу Маккиннона, – закинул удочку Джим.

– Никохда про такого не слыхала.

– Шотландец, тощий, глаза темные. Мне сказали, он тут уже два дня. Фокусы показывает.

– На кой он тебе?

– Так он здесь или нет?

Несколько секунд хозяйка мучительно раздумывала.

– Нету его, – решила она наконец. – И никто его тут не видел. Вопще.

– Стало быть, как заскочит, передай, что Джим Тейлор заходил. Усекла?

– Говорю ж, нету его тут.

– Понятное дело, нет. Я и не думал, что застану его. Но если придет, скажи, что я заглядывал. Лады?

Она еще немного подумала, а потом скрылась в доме, больше ничего не сказав.

– Пьянь подзаборная, – сказала ей вслед девчонка.

– Манеры у тебя ни к черту, – сурово сказал Джим. – Так говорить о тех, кто старше и лучше тебя…

Девочка снова вытащила изо рта рыбу, уставилась на Джима, а потом разразилась потоком такой отборной, грязной, богатой, крутой и сочной лексики, какой Джим в жизни не слышал. Извержение длилось без перерыва и повторов добрых две с половиной минуты. В нем сам гость, его поведение, предки, одежда и склад ума крайне неблагоприятным образом сравнивались с различными частями его тела, тел других людей, тел некоторых животных, с ароматом испорченной и непригодной в пищу рыбы, с фурункулами, с кишечными ветрами и парой десятков других неприятных явлений природы. Джим был совершенно обезоружен, а такое случалось нечасто.

Он сунул руку в карман.

– Вот, – сказал он, протягивая ей шестипенсовик. – На. Ты прямо виртуоз. Никогда ничего подобного не встречал.

Она взяла монетку, и тут же отправилась в недолгий полет, окончившийся в грязи: Джим таки отвесил ей обещанного тумака.

– А вот соображать можно бы и получше, тупица. Пока!

В нескольких словах она объяснила, куда ему следует пойти и что там сделать, и добавила:

– А парня ты упустил. Он только что ушел. Она ему сказала, что ты тут. И кто после этого тупица?

Хохоча, как ведьма, и разбрызгивая помои, она убежала за угол дома.

Ругаясь на чем свет стоит, Джим ринулся в дом. Единственным источником света служила свеча, стоявшая на хлипком столике. Он схватил ее, заслонил пламя рукой и помчался вверх по узкой лестнице. Встретившие его ароматы не поддавались никакому описанию – даже силами его юной знакомой. И как разборчивый Маккиннон это выносил? Дом внутри представлял собой настоящий лабиринт. Какие-то рожи пялились на него из мрака: умудренные жизнью, будто старые крысы; грязные, зверские – все двери стояли нараспашку или вовсе отсутствовали. За рваными кусками дерюги скрывались целые семьи, по шесть, семь, восемь или больше человек – они спали, ели или просто валялись… если вообще были живы.

И никакого Маккиннона. Жуткая бабища, прижимая к груди бутылку джина, словно младенца, сидела на площадке, уже не способная шевелиться. Джим пробрался мимо нее в последнюю комнату – та оказалась пуста.

Бабища сипло захохотала.

– Куда он ушел? – рявкнул Джим.

– На улицу, – ответила она и засипела еще сильнее.

Джиму очень хотелось как следует ей наподдать. Но он молча протолкался обратно и выскочил из дома.

Во дворе было темно – темнее прежнего, потому что свечу он задул. В доме за его спиной все было тихо. Девчонка испарилась.

По спине у него побежали мурашки.

Во тьме был кто-то еще. Джим это точно знал, хотя ничего не видел и не слышал. Все чувства у него встали дыбом. Он стоял неподвижно, проклиная собственную глупость, и медленно, очень медленно опускал руку в карман, где держал латунный кастет, – с ним он никогда не расставался.

Его локтя коснулась легкая рука, и женский голос произнес:

– Погоди.

Джим замер. Сердце колотилось, как безумное. В темноте можно было различить лишь тусклый отблеск сырой кирпичной стены.

– Ты друг, – произнес голос. – Он называл твое имя. Идем со мной.

Словно видение, явившееся во сне, фигура, закутанная в платки и плащ, проскользнула мимо и поманила его за собой – и Джим последовал за ней, не в силах сопротивляться, как и бывает в снах.

В чистенькой комнатке не очень далеко от описанных выше трущоб его провожатая чиркнула спичкой и зажгла свечу. Когда она наклонилась, платок упал ей на лицо. Из-под него донеслось тихое: «Прошу вас…»

Джим замер, озадаченный, но вдруг до него дошло, что именно он видит. Огромное родимое пятно цвета сырой печени расползлось на половину ее лица. Ее глаза были прекрасны – теплые и ясные, но их выражение ясно сказало ему, что сейчас отразилось на его лице, и он смутился.

– Простите, – пробормотал он. – Кто вы?

– Прошу вас, садитесь. Я слышала, как вы говорите о нем с миссис Муни, и не удержалась…

Он сел за стол, покрытый изящно вышитой льняной скатертью. Все кругом было проникнуто легким, старомодным очарованием. В воздухе витал едва слышный запах лаванды. Хозяйка дома тоже была нежна и деликатна: голос ее не принадлежал кокни[11]… скорее в нем было что-то северное, от джорди[12] – Ньюкасл? Дарем? – к тому же он был очень мелодичен. Не поднимая глаз, женщина села по другую сторону стола.

– Я люблю его, мистер Тейлор.

– О! Вот как. Понимаю.

– Меня зовут Изабель Мередит, – продолжала она. – Когда он пришел… когда той ночью он покинул прием в доме леди Харборо, он едва понимал, что делает. Он пришел ко мне, потому что когда-то мы… Однажды я помогла ему. Дала немного денег. Я совсем небогата, как видите. Зарабатываю на жизнь шитьем. То, что человек его таланта вынужден вот так прятаться… но он действительно в опасности, мистер Тейлор, в большой опасности. Что еще ему было делать?

– Например, сказать правду, вот что. Прийти на Бёртон-стрит – он знает, куда именно – и поговорить со мной и моим партнером, Фредом Гарландом. Если он в опасности, это лучшее, что он может сделать. И при этом неплохо бы говорить правду.

Она несмело провела пальцем по узору на скатерти.

– Понимаете, он такой нервный, у него богатое воображение, – сказала она, помолчав. – Он художник и чувствует больше, чем большинство из нас. И острее…

Джим ничего на это не сказал. Единственным художником, знакомым ему хорошо и лично, был Уэбстер Гарланд – крутой и жесткий как сарыч. Если что его и отличало, так это целеустремленность и превосходный глаз, а вовсе не восприимчивость ко всяким… фантазиям.

– Вот что, – сказал он после долгого молчания. – Будь это кто другой, я бы и ухом не повел. Но мы как раз пытаемся кое-что узнать – не о самом Маккинноне, о других. А он отчасти замешан во всем этом. В этой истории есть и мошенничество, и финансовые махинации, и всякая спиритическая чушь, выбирайте на любой вкус – если не что-то похуже. Так что вопрос в том, что же он на самом деле натворил? И как вы оказались с этим связаны?

– Мы познакомились в Ньюкасле, – объяснила она. – Он отнесся ко мне по-дружески. Он тогда только начинал свою карьеру. Сказал, что настоящим именем на сцене пользоваться не может – он ведь на самом деле не Маккиннон, – иначе отец узнает и убьет его, или запрет где-нибудь.

– Да ладно!

– Он сам так сказал.

– И кто же его отец?

– Он не говорил. Какая-то важная шишка. Дело в наследстве – фамильные сокровища, или что-то в этом роде. Но он все бросил ради искусства. А отец боялся, что это опозорит семью, понимаете?

– Гм-м, – Джим погрузился в пучины скепсиса. – А при чем тут Беллман? Он-то как попал в эту компанию?

Изабель Мередит отвела глаза.

– Я думаю, – едва слышно прошептала она, – что это из-за убийства.

– Так. Продолжайте.

– Алистер никогда не говорил прямо, но… намекал. Это как-то связано с…

Она встала и, открыв ящик комода, достала записную книжку, а из нее – старую, пожелтевшую газетную вырезку. Даты на ней не было.

СЕНСАЦИОННОЕ УБИЙСТВО

Жертва во льду

Сенсационное открытие было сделано в прошлом месяце в лесах Сибири. Некий охотник обнаружил тело человека, идеально сохранившееся во льду замерзшей реки. Поначалу считалось, что погибший упал в воду и утонул, но позже оказалось, что он заколот несколькими ударами в горло и грудь.

Личность жертвы не установлена, и если бы не случай, весенние паводки унесли бы тело на север, и оно навеки сгинуло бы в Северном Ледовитом океане.

Дело вызвало огромный интерес в России, где исчезновение…

Здесь вырезка обрывалась. Джим разочарованно посмотрел на хозяйку.

– Может там хоть дата была? – кисло спросил он.

– Не знаю. Я сама нашла ее, когда… она выпала у него из кармана пальто. Увидав ее у меня в руках, он так побледнел… Сказал, что у него возникли странные картины в голове. А что? Вам это о чем-нибудь говорит, мистер Тейлор?

У Джима звенел в ушах голос миссис Бадд, вещающий из темноты: «Он и сейчас еще там, в стеклянном гробу…». Все здесь связано, подумал он. Тело во льду, нападение, явившееся Маккиннону в видении, кровь на снегу…

– Вы знаете женщину по имени Нелли Бадд? – спросил он на всякий случай.

– Нет, – растерялась она. – А кто это?

– Как там у них это называется… – медиум. К Маккиннону отношения не имеет, но говорила она о том же, о чем пишут в этой заметке. Кстати, можно я ее себе оставлю?

Она замялась – явно не хотела выпускать из рук что-то, имеющее отношение к Маккиннону.

– Ну, ладно-ладно, – успокоил он ее. – Я только текст перепишу. Он ничего больше об этом деле не говорил?

Она покачала головой.

– Я не знаю, что делать, мистер Тейлор, – сказала она, глядя, как он быстро копирует заметку в блокнот. – Я так его люблю. Я бы все отдала, чтобы только ему помочь, все на свете! Он так мне дорог. Как бы я хотела зарабатывать достаточно, чтобы обеспечивать его… Подумать только, что он живет у этой жуткой миссис Муни, не смеет выйти на улицу – и это артист, великий артист! Ох, простите меня. Понимаю, как нелепо это звучит от женщины с таким… Я и надеяться не могу, что он… Простите. Мне не стоило этого говорить. Но мне не с кем и словом перемолвиться, я так одинока…

Джим закончил переписывать статью, радуясь, что все это время можно было не смотреть на нее. Он понятия не имел, что сказать в ответ на ее откровения. Ее чувства были так обнажены, так беспомощны… Он тоже провел пальцами по вышивке на скатерти. Его мысли неслись вскачь.

– Это вы вышивали?

Она кивнула.

– Я могу найти того, кто даст хорошую цену за такие вещи. Вам больше не придется зарабатывать гроши и жить в убогой комнате. Я знаю, что вы думаете. Вы же прячетесь ото всех, правда? Бьюсь об заклад, вы только по ночам и выходите.

– Это так, но…

– Послушайте, мисс Мередит, то, что вы мне сегодня показали, очень поможет в нашем деле. Не знаю, придет ли Маккиннон сюда еще когда-нибудь. Думаю, он сбежал из той вонючей дыры, и вам крупно повезет, если вы его еще увидите. Нет, – остановил он девушку, которая собиралась возразить. – Я еще не закончил. Вот наша карточка. На обороте я напишу еще один адрес – там живет молодая леди по имени мисс Локхарт. Если вам нужно будет к кому-нибудь пойти, идите к ней. А если вдруг снова встретите Маккиннона – пусть придет к нам, хорошо? Ну, или сами дайте мне знать. Это, в конце концов, для его же блага. Глупый засра… зануда! Если мы распутаем это дело, он сможет благополучно вернуться на сцену со своими фокусами, и все мы вздохнем свободно.

Возвращаясь из Ламбета, он вдруг обнаружил, что насвистывает. Дело стронулось с места! Но тут его мысли вновь вернулись к странной, одинокой, полной подавленной страсти жизни женщине, с которой он только что говорил, и он замолчал. В злодействах, и даже в убийстве для него не было ничего нового. А вот любовь оставалась тайной за семью печатями.

Добравшись до Бёртон-стрит, он направился в дом, но еще в лавке услышал голоса, звучавшие на кухне. Это была Салли и, судя по тону, она была крайне недовольна Фредериком.

Подумав, Джим все-таки повернул ручку и вошел. Уэбстер мирно сидел у огня: трубка дымится, на подлокотнике кресла – стакан виски, ноги – на решетке, а сам он с головой ушел в один из грошовых журнальчиков Джима. Чака лежал у его ног, догрызая кость от окорока и занимая собой примерно полкомнаты. Фредерик и Салли стояли по разные стороны стола, натянутые и дрожащие, как струны.

– Добрейшего всем вечера, – сказал Джим.

Никто не обратил на него внимания. Он взял в буфетной бутылку пива и плюхнулся в кресло напротив Уэбстера.

– А я Маккиннона нашел, – сообщил он, наливая пиво в кружку. – И знаю, что он задумал. И еще узнал, что имела в виду Нелли Бадд. Держу пари, это гораздо больше, чем успели вы. Я тут что, сам с собой говорю? Ку-ку! Меня никто не слышит? А, ну и ладно.

Он сделал большой глоток из кружки и уставился на обложку журнала, в руках Уэбстера.

– «Сокровище под скалой Скелета», – прочел он, и Уэбстер поднял глаза. – Банда Клэнси его там закопала, после того, как обчистила банк. Дик Валежник переодевается бандитом и присоединяется к ним. Нед Каштан, новичок, – это и есть Дик Валежник, но вы этого пока не знаете.

Уэбстер в гневе швырнул журнал на пол.

– Ну, и зачем ты мне это рассказал? – возмутился он. – Только все испортил!

– Ну, надо же было как-то вас расшевелить. Что происходит у этой парочки?

Уэбстер рассеянно посмотрел в их сторону.

– Понятия не имею, – признался он. – Я не слушал. Наслаждался Диком Валежником, между прочим. Они что, ссорятся?

Фредерик в этот момент стучал кулаком по столу.

– Если бы у тебя была хоть толика здравого смы…

– Не смей говорить мне о здравом смысле! – ответила Салли и сжала губы. – Я тебе сказала: не путайся у меня под ногами! Было такое? Если хочешь работать над делом вместе…

– А ну, замолчите оба! – гаркнул Джим. – В жизни такой чуши не слышал! Если хотите новостей, сядьте и слушайте.

Еще мгновение они стояли у стола. Воздух между ними так и потрескивал от напряжения. Затем Фредерик толкнул к Салли стул, а сам уселся на табурет.

– Ну? – сказала Салли, садясь.

Джим рассказал им про Изабель Мередит и прочитал текст из газетной вырезки.

– Вот что я об этом думаю, – сказал он в заключение. – Маккиннон шантажирует Беллмана. Добыл где-то эту газетенку, сложил два и два с тем медиумическим вздором и попробовал залезть к Беллману в карман. Ну, Беллман такого терпеть не стал. Просто и ясно. Как вам?

– А что связывает Нелли Бадд и Маккиннона? – деловито спросил Фредерик.

– Понятия не имею, – признался Джим. – Откуда мне знать? Может, они ходят в один клуб по интересам – по психическим. А может, Беллман – ее любовник.

– А еще наследство, – задумчиво сказала Салли. – Отец Маккиннона – важная шишка, так она сказала?

– Ну да.

– Возможно, это правда. Возможно, он наследник того, что хочет заполучить Беллман.

– Если это правда, – Фредерик подчеркнул слово «если». – Ну, мы хотя бы продвинулись на шаг вперед. Думаешь, эта мисс Мередит не лжет?

– Думаю, не лжет, – ответил Джим. – Она же сама ко мне подошла. Зачем ей было это делать, если она хотела что-то скрыть? У нее на уме только одно: чтобы ее ненаглядный был в безопасности. Ради этого она бы и соврала, конечно, но не мне – со мной она говорила, как на духу. Вот зуб даю.

– Гм-м, – протянул Фредерик, потирая подбородок. – Ну что, Локхарт, мир?

– Ладно, – неохотно согласилась Салли. – Но впредь говори мне сразу, если что-то выяснишь. Если бы я знала, что Беллман охотится за вашим Маккинноном, у меня бы был еще один козырь в рукаве для нашей встречи.

– И все равно, я считаю, что это было ужасно глупо, – проворчал Фредерик. – Вот так врываться к нему и…

– Да, но тебя я об этом не спрашивала, – отрезала Салли. – Ты уже…

– Хватит! – воскликнул Джим. – Кто хочет сыру и пикулей? Мистер Уэбстер? Как там твоя кость, Чаклз?

Он почесал Чаке уши, и тот застучал хвостом по полу. Фредерик принес краюху хлеба и сыр, Салли расчистила стол, и не прошло и пары минут, как вся компания уже с аппетитом жевала. Покончив с едой, они составили тарелки на верстак, Джим достал карты, и они сыграли в вист: Салли с Фредом против Джима и Уэбстера. Вскоре они уже хохотали, как в старые добрые дни, еще до того, как Салли уехала в Кембридж, когда их партнерству было без году неделя. До того, как Салли с Фредом начали ссориться. Глядя на них, думал Джим, ни за что не заподозришь, что эти двое по уши влюблены друг в друга… Но не с той безнадежной, роковой одержимостью, с которой Изабель Мередит любит своего фокусника. Именно такой любовь и должна быть: веселой и страстной, игривой, опасной, и чтобы в ней просвечивал острый ум. Они были равными, эти двое, как два тигра. Работая вместе, они могли бы достичь чего угодно! И почему им все время нужно драться?

Глава десятая. Зимний сад

Утром в понедельник Чарльз Бертрам прибыл в ателье сразу с несколькими новостями. У него был друг в «Элиотт и Фрай» (эти фотографы считались в Лондоне самыми модными; они специализировались на портретах состоятельных господ в шикарном антураже), который сообщил, что они только что получили заказ – на фотографии с помолвки Акселя Беллмана и леди Мэри Уитэм.

Фредерик присвистнул.

– Когда? – спросил он.

– Сегодня вечером в доме Уитэмов на Кавендиш-сквер. Подумал, вам может быть интересно. Это будет целая история – знаете, небось, как Элиотт и Фрай работают: ассистент по вспышкам, младший полировщик линз, помощник для перестановки треноги…

– А как зовут твоего друга? Это, часом, не молодой Протероу?

– Да, он. Знаешь его?

– Ага, и он кое-что мне должен. Отличная работа, Чарли. Значит, Беллман собирается жениться? Да еще на этой милой барышне… Черт меня побери!

И, схватив пальто и шляпу, он пулей вылетел из дому.

Одно утро в неделю Салли посвящала «Гарланд и Локхарт», разбирала счета и обсуждала перспективы с Уэбстером и мистером Блейном. Сегодня она надеялась застать там и Фредерика. Блейн вроде бы говорил, что им нужно расширяться, и надеялся на поддержку Фреда.

– Видите ли, мисс Локхарт, я думаю, что нам не помешает нанять еще одного клерка, но вы и сами прекрасно знаете: места маловато. Может быть, для него найдется уголок в новой студии…

– Не найдется, – отрезал Уэбстер. – Я и так уже сомневаюсь, что она достаточно просторна для всех наших нужд.

– Как поживает стройка? – поинтересовалась Салли.

– Иди сама посмотри, – пригласил Уэбстер. – Чарли, ты занят?

Чарльз Бертрам присоединился к ним во дворе за ателье. Новое помещение студии уже почти достроили: крышу покрыли, двое шпаклевщиков трудились над стенами. Окна еще стояли слепые, без стекол.

С трудом пробравшись между досками, стремянками и тачками, освещенные бледным зимним солнцем, они ступили на пол, который только что закончили настилать.

– Как видите, – повел рукой вокруг Уэбстер, – не совсем понятно, где разместить подвижную камеру. Единственный выход – проложить рельсы дугой, в форме подковы… и естественный свет будет не постоянный, об этом тоже нужно помнить. Другой вариант – затемнить все пространство и пользоваться искусственным освещением. Но эмульсия будет недостаточно чувствительна на той скорости, которой мы хотим добиться…

Чарльз посмотрел на выражение лица Салли и решительно вмешался в разговор.

– Есть и другое решение. Это здание нас полностью устраивает, не обязательно устанавливать тут зоетроп[13]. В магазине не хватает места для всего, чем мы сейчас заняты, а ведь мисс Реншоу могла бы принимать в два раза больше заказов, если бы мы предоставили ей больше места. Что если поставить стену здесь… – легкой перегородки вполне хватит – и разделить пространство на новую студию, получше, и офисное помещение, в котором так нуждается мистер Блейн? Уэбстер совершенно прав: нам все равно не втиснуть сюда движущуюся камеру. Глупо было думать, что у нас получится.

– Но вы, вообще-то, должны были это знать, – пожала плечами Салли. – Зачем вы затеяли стройку, если помещение все равно слишком маленькое?

Мужчины растерянно переглядывались.

– Ну, когда мы только начинали, места хватало для всего, что мы задумали, – пояснил Уэбстер. – Про движущуюся камеру мы тогда не думали. Скорее, про стационарную, с механизмом для быстрой смены пластин. Для нее бы места хватило. Будущее – в работе с одной камерой. Так что нет, деньги потрачены не зря.

– Полагаю, в следующий раз вы купите поле, – заметила Салли. – Вы ничем не лучше Фреда. Кстати, где он?

– У «Элиотта и Фрая», – сообщил Чарльз. – Твой мистер Беллман женится, они делают фотографии с помолвки.

– Женится? – Салли остолбенела.

Самая мысль о браке настолько не вязалась с тем Беллманом, которого она видела в Балтик-хаус, что воображение отказывалось иметь с ней дело.

– Поле, говоришь? – Похоже, Уэбстер совершенно не интересовался Беллманом. – Что скажешь, Чарли? Нужно будет построить стену и продолжить рельсы строго параллельно ей, так чтобы камера смотрела на юг. Стену можно будет сделать какой угодно длины. Крышу навесить стеклянную на случай непогоды…

– Не сейчас, – остановила его Салли. – Пока на это нет средств. Вот когда достроите эту студию, и она начнет приносить столько денег, сколько вы планируете, тогда посмотрим. Судя по всему, мистер Блейн, у вас все-таки будет офис. Вам нужен клерк на полный рабочий день? Или только на утро?

Движущаяся камера, о которой говорил Уэбстер, была его собственным изобретением, а идея принадлежала фотографу по фамилии Майбридж[14]. Пока она существовала только на бумаге, ведь разместить ее было негде. Механизм представлял собой целую серию камер на колесах, их можно было возить по рельсам мимо фиксированной точки, быстро меняя экспозицию, чтобы запечатлеть движение объекта в этой самой точке. Мысль о том, чтобы фотографировать движение, в те времена витала в воздухе: многие экспериментировали с разными технологиями, но к решению проблемы никто пока не приблизился. Уэбстер верил, что частичным ответом на вопрос станет его движущаяся камера. Чарльз Бертрам уже трудился над более чувствительными эмульсиями, которые позволят увеличить скорость экспозиции. Вот если бы удалось найти способ фиксировать негатив на бумаге, а не на стекле… тогда можно было бы установить рулон покрытой эмульсией бумаги за одной из линз, и это бы с успехом заменило движущуюся камеру. При условии, конечно, что удастся сконструировать достаточно точный механизм протяжки бумаги и не рвать ее в процессе. Если бы они все это смогли… можно было бы установить в новой студии зоетроп, как называл его Чарльз. Да, работы предстояло еще много.

Салли и мистер Блейн оставили этих двоих в пылу оживленной дискуссии, а сами отправились внутрь, чтобы решить, какая помощь в офисной работе им понадобится.

Ранним утром того же дня дочь лорда Уитэма, леди Мэри, сидела в зимнем саду отчего дома на Кавендиш-сквер. Слишком большое, чтобы называться просто оранжереей, это строение из стекла и металла вмещало пальмы, редкие виды папоротников, орхидеи и даже бассейн, где неторопливо плавала темная рыба. Леди Мэри была вся в белом: вышитое шелковое платье с высоким воротом, жемчужное ожерелье и все остальное цвета свежевыпавшего снега – будто жертва, предназначенная на заклание. Она сидела в бамбуковом кресле под исполинским папоротником, сжимая в руках книгу, – но не читала.

День стоял сухой и холодный; стекло и зелень туманили яркий солнечный свет, и казалось, будто зимний сад находится под водой. Отсюда, из самого сердца сада, леди Мэри видела только зелень и слышала лишь журчание воды, питавшей бассейн. Да время от времени – шум пара в трубах, идущих вдоль стен.

Красота леди Мэри не соответствовала моде. В то время предпочитали женщин, сложенных, как диван, – крепких, удобный, славно набитых. Леди Мэри напоминала дикую птицу или молодое животное – стройное, легкое. Ее кожа была того же теплого оттенка, что и у матери, глаза – большие и серые, как у отца. Она была сама нежность, и в то же время в ней угадывался огонь, трепещущий и своенравный. Жизнь уже научила ее, что красота – это проклятие.

Людям она внушала благоговейный трепет. Даже завзятые обольстители и лучшие женихи города терялись в ее присутствии и чувствовали себя неуклюжими, неопрятными и косноязычными. В совсем еще юном возрасте леди Мэри интуитивно поняла: вместо того, чтобы возбуждать любовь, она ее отпугивает. И все потому, что слишком красива. Тень трагедии уже проступала в ее глазах цвета грозового цела, и помолвка была лишь отчасти тому причиной.

Некоторое время она сидела неподвижно. Затем из-за стеклянных дверей библиотеки донеслись голоса. Она вздрогнула, книга с грохотом выпала у нее из рук на железную решетку в полу.

– Мистер Беллман, миледи, – сообщил лакей, открывая перед посетителем дверь.

Аксель Беллман в сером утреннем костюме шагнул внутрь и едва заметно поклонился. Леди Мэри улыбнулась – лакею.

– Благодарю вас, Эдвард, – сказала она.

Он удалился. Дверь почти бесшумно затворилась.

Леди Мэри сидела, как статуя, у бассейна, сложив руки на коленях. Тихая, будто белая водяная лилия у ее ног. Беллман негромко кашлянул: под пальмами зимнего сада это прозвучало как негромкий рык леопарда, готового прыгнуть с ветки на хрупкую спину газели.

Наконец он шагнул вперед и заговорил.

– Могу я пожелать вам доброго утра?

– Не вижу причин запрещать вам это.

Улыбка чуть тронула его губы. Он встал недалеко от нее, заложил руки за спину. Луч бледного солнца позолотил половину его тяжелого лица.

– Вы сегодня очаровательны.

Она не ответила, только подняла руку и, отломив кромку глянцевитого пальмового листа, принялась спокойно полосовать ее ногтями.

– Благодарю, – едва слышно произнесла она спустя некоторое время.

Он взял стул и сел рядом.

– Полагаю, вам будет интересно узнать о моих планах на нашу совместную жизнь, – начал он. – Некоторое время мы поживем в доме у Гайд-парк-гейт, но нам, естественно, понадобится и загородный дом. Вы любите море, Мэри? Вам нравится плавать под парусом?

– Не знаю. Я никогда не была на море.

– Оно вам понравится. Я сейчас строю паровую яхту. На воду ее спустят как раз к нашей свадьбе. Мы могли бы провести на ней медовый месяц. Вы поможете мне выбрать для нее имя, и, надеюсь, вы ее и окрестите.

Леди Мэри не ответила. Ничего не видящие глаза были устремлены вниз, обрывки пальмового листа усеивали белое платье. Руки неподвижно лежали на коленях.

– Посмотрите на меня, – голос его был тверд и ровен.

Она подняла глаза на человека, за которого согласилась выйти замуж, и постаралась, чтобы ее лицо ничего не выражало.

– Сейчас приедут фотографы. Мне нужен снимок, на котором будут видны ваши удовольствие и счастье по поводу помолвки. Как моя невеста, жена и хозяйка моего дома вы никогда не будете публично выражать недовольство – что бы вы при этом ни чувствовали. Впрочем, я надеюсь, что поводов для недовольства у вас не будет. Вам ясно?

Леди Мэри заметила, что мелко дрожит.

– Да, мистер Беллман, – сумела выдавить она.

– Ну, нет. Никаких больше мистеров Беллманов. Меня зовут Аксель, так отныне вы будете меня называть. Ну-ка, я хочу это услышать.

– Да, Аксель.

– Хорошо. А теперь расскажите мне про эти растения. Ничего не смыслю в ботанике. Вот это, например, что?

Ровно в два тридцать мистер Протероу из «Элиотт и Фрай» прибыл в особняк лорда Уитэма. Три его ассистента внезапно получили целый час свободного времени и по пять шиллингов каждый – чтобы не распространялись об этом. Их место заняли Фредерик, Джим и Чарльз Бертрам.

Джим надел лучший костюм и гладко зачесал волосы. Фредерика едва можно было узнать с зачерненными бровями и ватой, подложенной за щеки, чтобы лицо казалось полнее. Мистер Протероу, молодой человек в очках с волосами песочного цвета, был в восторге от происходящего, хотя рисковал местом, если бы что-нибудь, не дай бог, пошло не так.

Лакей, открывший дверь, не горел желанием пускать их в дом.

– С черного хода, – процедил он и попытался захлопнуть дверь, но не тут-то было.

Чарльз, одетый, как всегда, с безупречной элегантностью, поднял руку.

– Минуточку, любезный. Вы знаете, кого только собираетесь не пустить в дом?

Лакей слегка ослабил напор на дверь. На его губах мелькнула тень усмешки.

– Еще бы, – сказал он. – Фотографов. Ремесленников. Такие ходят через черный ход. Это за углом.

– Скажите-ка, когда сэр Фредерик Лейтон[15] писал портрет леди Уитэм, его вы тоже отправили к черному ходу?

Лакея начали одолевать дурные предчувствия.

– Нет, – осторожно ответил он.

– Вот моя карточка, – Чарльз с усталым видом извлек ее из кармана. – Будьте добры предупредить хозяина, что прибыли фотографические художники. И сделали это ровно в половине третьего, а сейчас… – он значительно посмотрел на золотые часы, – уже опаздывают. На целых пять минут.

Лакей бросил взгляд на карточку, судорожно сглотнул и уменьшился в росте дюйма на три, не меньше.

– О. Простите, сэр. Прошу вас, входите. Я немедленно сообщу его светлости о вашем своевременном прибытии, сэр. Сюда, сэр, соблаговолите…

Джим сделал надменную физиономию (это непросто, когда тебе подмигивает Чарльз) и вместе с Фредериком потащил вещи внутрь. Их провели в зимний сад. Пока мистер Протероу размещал оборудование и проверял свет, Фредерик и Джим устанавливали треногу и заряжали пластины. Снимки будут мокроколлодионные: для фотографий большого формата студии действовали по старинке: это требовало больше труда, зато хороший результат гарантирован. Чарльз тем временем обсуждал подробности мероприятия с лордом Уитэмом.

В зимнем саду было тепло: солнце едва светило, но благодаря паровым трубам воздух был плотным и влажным. Джим рассеянно промокнул лоб и поправил опору треноги. Краем глаза он заметил, как из-за угла показались мистер Беллман и леди Мэри, и поднял глаза им навстречу… Это подарило ему незабываемое ощущение: как будто в грудь прямо над сердцем ударили кувалдой.

Леди Мэри… Она была так совершенна, что он едва устоял на ногах. «Миловидная» – совершенно не то слово, и даже «красивая» не подошло бы. Джима подхватило, как лист – ураганом, и унесло прочь. Он внезапно, бесповоротно и окончательно влюбился. Это новое чувство проявилось и физически: у бедняги подогнулись колени, и пришлось напомнить себе, что нужно дышать. Той небольшой частью разума, что выжила после потрясения и была с грехом пополам способна рассуждать, он подумал: как вообще возможно, что этот Беллман стоит рядом с ней и преспокойно болтает?! Ведь ее рука покоится у него на локте, а для него это, кажется, ничего не значит! Леди Мэри была в чем-то белом, ее волосы были темными и блестящими… такие теплые щеки… и глаза, широкие и полные тумана. Джим чуть вслух не застонал!

Как во сне он встал, куда велел ему мистер Протероу, подал пластину Фредерику, убрал из кадра пальмовую ветвь, переставил бамбуковое кресло ближе к бассейну, подвинул и подпер белый экран, бросавший чуть больше отраженного света на затененную сторону ее лица… Все это время мысленно он страстно объяснялся с леди Мэри и с восторгом и блаженством слушал воображаемые ответы.

В этот миг Беллман ничего не значил. Кто он вообще такой? Это за него она выходит? Что за ерунда. Это невозможно. Только посмотрите, как она сидит рядом с ним, гордая, отстраненная, погруженная в грезы… как эти прекрасные, стройные пальцы смахивают волоконце мха с белоснежной юбки в воду… и на эту напряженную шею под темно-розовым ушком, там, под завитками локонов… Короче, Джим пропал. Пропал навек.

А вокруг него сеанс фотографирования шел своим чередом. Мистер Протероу нырял под покрывало камеры, менял пластину, выныривал; Фредерик подавал ему новую, забирал отснятую. Где-то на заднем плане маячил лорд Уитэм, потом он ушел. Чарльз смотрел на все с расслабленной непринужденностью землевладельца, любующегося, как работают его егеря. Они отсняли дюжину пластин, сделали и портрет одной леди Мэри (Джим возблагодарил небеса).

Когда работа была почти закончена, Фредерик наклонился к нему и прошептал:

– Осторожнее, Джим, ты слишком пялишься.

– О, черт, – простонал Джим и отвернулся, чтобы подать мистеру Протероу последнюю пластину.

Предполагалось, что на ней пара будет стоять на фоне классической статуи, но Чарльз предложил, чтобы леди Мэри села – это уравновесит композицию, – и мистер Протероу с ним согласился.

– Подайте-ка нам кресло, мистер Сандерс, – сказал Чарльз Фредерику, пока Джим помогал мистеру Протероу разворачивать треногу.

Фредерик принес бамбуковое кресло с другого края бассейна и поставил у изваяния богини.

Даже Джим, погруженный в мечты, заметил, что наступила тишина.

Очнувшись, он увидел, что Беллман поймал Фреда за руку и крепко держит, а тот смотрит на него с вежливым недоумением.

«Черт возьми, Фред, – подумал Джим. – Он же тебя сейчас расколет!»

– Скажите, – заговорил Беллман, и все вокруг, включая и мистера Протероу, замолчали, – это вы были на прошлой неделе у леди Харборо?

– Я, сэр? – вежливо переспросил Фредерик. – Помилуйте, сэр, нет.

– Вы выдавали себя за гостя! – в голосе Беллмана послышался металл.

– За гостя леди Харборо? О, нет, сэр, только не я. Кресло поставить этой стороной или той?

– На прошлой неделе, – продолжал Беллман громко, – некто, кем были если не вы, то уж точно ваш двойник, был в доме леди Харборо на благотворительном концерте. Тот человек подглядывал и шпионил за гостями и вел себя очень подозрительно. Спрашиваю снова: это были вы?

Не успел Фредерик ответить, как раздался голос леди Мэри.

– Вы забываете, что я тоже там была. Я видела человека, о котором вы говорите, и это точно не он.

– Если позволите высказать предположение, сэр, – застенчиво ввернул Фредерик, – возможно, вы видели там моего кузена Фредерика. Он частный детектив, и некоторые леди и джентльмены пользуются его услугами, когда речь идет об охране собственности.

И он моргнул с самым невинным видом.

– Гм-м, – протянул Беллман. – Что ж, хорошо. Но ваше сходство поистине поразительно.

И он отступил в сторону, чтобы сомнительная личность могла, наконец, поставить кресло.

Мистер Протероу расслабился: если бы Фреда вдруг раскрыли, он бы тут же лишился места в «Элиотт и Фрай». Они и так пошли на серьезный риск, и ради чего? Что за безрассудная затея!

Но если бы они сюда не проникли, Джим не увидел бы леди Мэри. Ах, она выглядела такой юной – лет шестнадцати, не больше. Что же творится у них в семье, если ей приходится выходить замуж за такого человека?

Джим пристально посмотрел на Беллмана, который стоял возле кресла и сверху вниз смотрел на свою невесту. В его тяжелом лице читалась угроза – но кому? Леди Мэри с мрачным, скучающим видом комкала платок, Беллман глыбой нависал над ней. Вот он положил руку ей на плечо, и она послушно вздохнула, взяла себя в руки и устремила твердый взгляд облачно-серых глаз прямо в объектив.

Снимок сделали, линзу вынули; команда начала собирать оборудование. Чарльз прогуливался по дорожке, непринужденно болтая с Беллманом – тут-то и настал момент, которого Джим ждал уже двадцать минут. Или целую вечность.

Фредерик и мистер Протероу возились с камерой и треногой. Леди Мэри стояла возле статуи, погрузившись в свои мысли. Одной рукой она опиралась на спинку кресла, другой рассеянно накручивала локон на палец; вот она подняла взгляд, увидела Джима – и ее взгляд просиял.

Он невольно шагнул к ней. Она быстро глянула через плечо, убедилась, что они одни, наклонилась – лишь несколько дюймов разделяли их лица. У него закружилась голова, он протянул руку…

– Это правда он? – тихо и быстро проговорила она. – Это он был у леди Харборо?

– Да, – хрипло прошептал Джим. – Сударыня, я…

– Он действительно детектив? Настоящий?

– Да. Что-то не так? Вы можете сейчас говорить?

– Прошу вас, – зашептала она. – Пожалуйста, помогите. Я не знаю, к кому обратиться. Я совершенно одна и должна бежать. Я не могу выйти за него…

– Слушайте, – зашептал Джим в ответ, пытаясь совладать с бешено колотящимся сердцем, – запомните вот что: меня зовут Джим Тейлор, я из «Гарланд и Локхарт» на Бёртон-стрит. Мы занимаемся вашим мистером Беллманом. Вокруг него творится что-то неладное. Мы поможем вам, обещаю. Приходите к нам как можно скорее, и мы…

– Вон тот стул, Тейлор, будьте любезны, – окликнул его мистер Протероу.

Джим подхватил кресло и улыбнулся леди Мэри. Призрак ответной улыбки скользнул по ее лицу и пропал, будто ветер пробежал по пшеничному полю. Она отвернулась.

Остальным Джим ничего не сказал. Нечего было говорить: он и сам толком не верил, что не спит и что вообще жив. Он бы чего доброго и запел, если бы сумел не расхохотаться или не заплакать горючими слезами, и все это сразу.

В тот же день, но несколько позже невысокий коренастый молодой человек барабанил кулаками в дверь одного респектабельного пансиона в Ламбете. Рядом с ним стоял еще один мужчина – судя по сломанному носу и ушам, похожим на цветную капусту, типичный вышибала. Джим сразу бы их узнал – это от них он спас Маккиннона в тот незабываемый вечер в мюзик-холле «Британия».

Когда дверь, наконец, отворилась (открыла им пожилая женщина в аккуратном переднике), оба ввалились внутрь и захлопнули ее за собой.

– Слушай внимательно, – начал молодой человек, ткнув набалдашником прочной трости женщине под подбородок. – Молодая женщина с родимым пятном на лице. Где она?

– Святые небеса, кто вы такие? – ахнула хозяйка. – Что вам нужно? Пустите мою руку! Да что вы творите?!

Вышибала заломил ей руку за спину.

– Мы должны ее найти, – объяснил его действия молодой человек. – Веди нас к ней. Сейчас же! И не вздумай визжать, а не то мой друг сломает тебе то, за что держит.

– Ой, нет! Нет! Не делайте мне больно! Пустите меня, пустите…

Вышибала дождался кивка приятеля и отпустил ее руку. Хозяйка пансиона привалилась к перилам узкого холла.

– Наверху, – выдохнула она. – Третий этаж.

– Вперед, – скомандовал владелец трости, и женщина послушно заковыляла вверх по лестнице.

Мистер Харрис (так его звали) подгонял ее тычками в спину.

– Пошевеливайся, – ворчал он. – Кстати, как тебя зовут?

– Миссис Элфик, – последовал невнятный ответ. – Пожалуйста… у меня больное сердце.

– Ну надо же, – посочувствовал гость. – Никак Маккиннон его разбил, а?

Они как раз добрались до площадки второго этажа. Женщина прислонилась к стене, прижав руку к груди.

– Понятия не имею, о чем вы, – пролепетала она.

– Кончай бормотать и шагай. Нам нужен женский свет, что чист и путеводен, так, Саквилль?

Его задиристый друг как-то по-обезьяньи хрюкнул в знак согласия и снова намекнул миссис Элфик, чтобы та пошевеливалась. Они поднялись еще на один пролет и остановились у двери первой комнаты.

– Ну, что ж, Саквилль, – заметил Харрис, – тут нам понадобятся твои особые таланты. Мисс Элфик, сейчас вы станете свидетелем сцены, которая может вас сильно расстроить. Ну, тут уж ничего не поделаешь.

– Ой, нет, прошу вас, – простонала миссис Элфик, но Саквилль уже попятился, а затем изо всех сил ударил в дверь ногой, прямо рядом с замком.

Дверь треснула и распахнулась; изнутри послышался испуганный крик. Саквилль впечатал дверь в стену и придержал ее перед мистером Харрисом, который вошел вальяжно и неторопливо, постукивая тростью о ладонь и с любопытством озираясь по сторонам.

Изабель Мередит – с половины ее лица сбежала краска, зато вторая пылала, как пожар, – стояла у стола с какой-то затейливой вышивкой в руках.

– Кто вы? – прошептала она. – Что вам нужно?

– Нам нужен Маккиннон, которого вы тут прячете. Кстати, хозяйка в курсе? – хищно осведомился Харрис и повернулся к миссис Элфик. – Вы, дорогуша, знаете, что ваша постоялица прячет мужчину? Ну, то есть я думаю, что это мужчина, хоть от нас он бегает, как заяц. Настоящий мужчина так себя не будет вести. Ну что, мисс Родимое пятно, он сейчас здесь?

Изабель ахнула. Ее нельзя было бы назвать красивой, даже если бы у нее не было пятна. Кроме того, природа пожалела для нее жизненных сил. Она не привыкла к открытому проявлению жестокости и не знала, как на это реагировать.

– Я спросил, – повторил мистер Харрис, – здесь ли он сейчас? Может, под кроватью? Саквилль, ну-ка посмотри.

Саквилль ухватился за край железной койки и опрокинул ее. Под ней ничего не сказалось, кроме старого фаянсового ночного горшка. Изабель закрыла лицо руками.

– О, Саквилль, – прокомментировал Харрис, – смотри-ка, какой славный ручной петушок[16]. Глянь, может, Маккиннон там, внутри.

Саквилль пнул горшок, и тот разлетелся на тысячу кусков.

– Прошу вас, – простонала Изабель. – Его здесь нет, клянусь…

– А где же он?

– Не знаю! Я не видела его уже много дней. Пожалуйста…

– Но ты же помогала ему, милочка? Вас видели вместе, дрянь такая! И не говори, что это была не ты – такой циферблат, как у тебя, не спрячешь!

– Что вы от меня хотите? – вскричала Изабель. – Оставьте меня в покое! Честное слово, я не знаю, где он…

– Ну-ну, стыдитесь! – Харрис с интересом огляделся. – Проблема в том, что я человек скептического склада. Не верю людям, хоть тресни. И думаю, милочка, что вы мне врете. Вот что мы сделаем. Юный Саквилль сейчас разорвет и сожжет у вас на глазах вашу работу – все, до последней ниточки. Можно было бы, конечно, просто избить вас, но вы и так выглядите хуже некуда, так что разницы никто и не заметит. Саквилль, мальчик мой, приступай.

– Нет! Нет, умоляю! Это все что у меня есть – только не их, только не вышивки! Я этим зарабатываю на жизнь… Прошу вас!

Она упала на колени и вцепилась в полу его пальто. Саквилль тем временем стащил со стола скатерть и принялся рвать ее в клочья. Изабель рыдала и хватала Харриса за пальто, но он не обращал на нее ни малейшего внимания.

– Смотри хорошенько, Саквилль. Тут просто обязаны быть всякие платьица и ночные сорочки, и нижние юбки и всякое такое барахло. Рви их все, мальчуган, рви их все. Пусть присутствие дам тебя не смущает. Все эти слезы и визг – верный знак, что ты хорошо делаешь свое дело, как достойный британский йомен.

И хотя обе женщины пытались ему помешать (миссис Элфик отшвырнули прочь, а Изабель отвесили такого тумака, что чуть дух из нее не вышибли), следующие пять минут юный Саквилль систематически уничтожал все плоды ее трудов. Там действительно были платья и ночные сорочки, и драгоценные батистовые крестильные рубашечки, в которых каждый шов должен быть идеален. Были вещицы, которые она делала для своих постоянных покупателей: прехорошенькие кружевные перчатки, шали, носовые платки тончайшей работы, вышитые блузки, плиссированные вдовьи чепцы, полупрозрачные муслиновые нижние юбки – все, все это было выхвачено из папиросной бумаги и безжалостно изодрано в клочья.

Изабель упала в кресло и разрыдалась. Миссис Элфик, дрожа всем телом, смотрела, как Саквилль швырнул в камин снежно-белую кучу.

Тут мистер Харрис заметил дверь, которой разгром еще не коснулся. За ней оказался шкафчик, а в шкафчике – лакированная шкатулка, видимо, жестяная. Он потряс ее – коробка была легкой, в ней ничего не гремело.

Но Изабель тут же вскочила.

– Нет! – вскричала она. – Я… я скажу вам, где он. Только не трогайте это. Отдайте, пожалуйста. Пожалуйста…

– Ага! – обрадовался мистер Харрис. – Вот оно, наше сокровище!

Он попробовал подцепить крышку, но она оказалась заперта.

– Ну что ж, говори, где он, и получишь коробку назад. А не то молодой Саквилль с ней разберется.

Она протянула руку – он отвел шкатулку подальше. Она так и пожирала ее глазами. Бледная, тщедушная, дрожа от ужаса из-за того, что собиралась сделать, она пролепетала:

– Завтра… завтра он выступает в Королевском мюзик-холле в Хай-Холборне. Прошу вас… вы же не причините ему вреда?

Харрис протянул ей коробочку, она схватила ее и прижала к груди.

– Причинить ему вред? Ах, милая, боюсь, теперь это не мне решать. Кто я такой, чтобы вставлять палки в колеса судьбы? Королевский мюзик-холл в Хай-Холборне, говорите? Знаю такое местечко. Эй, Саквилль, лови!

И Харрис бросил ему коробок спичек.

– Вы, должно быть, думаете, дорогая, – с улыбкой сказал он, – что стоит нам повернуться спиной, и вы тут же, скок-поскок, предупредите его? О, нет, на вашем месте я бы этого не делал. Я, видите ли, сейчас держу Саквилля на коротком поводке, и поверьте, вы не хотите знать, что случится, если я его спущу. Сохраняйте благоразумие, леди, вот мой вам добрый совет.

– Но скажите же, почему? Почему вы за ним охотитесь? Что он вам сделал?

– Лично мне? Да ровным счетом ничего. Но мой хозяин давно хочет перемолвиться с ним словечком по поводу одного семейного дельца. Видите ли, милая, я юрист. Я ведь уже говорил, нет? Ну, что-то вроде юриста. А теперь отойдите подальше, потому что через минуту сажа у вас в трубе загорится. Это может быть очень опасно, так что мы с Саквиллем вас, пожалуй, оставим. Полагаю, вы нам очень благодарны за то, что мы объяснили вам, как важно это дело. Вероятно, вы даже пожелаете вознаградить меня за потраченное время, а юного Саквилля за труды? Я, кстати, заплатил ему соверен за эту работу. Разумеется, это деньги моего нанимателя, но вы только представьте, как приятно ему будет узнать, что даже эти незначительные расходы уже возмещены.

Было в его издевательски-любезной манере что-то настолько жуткое, что кровь стыла в жилах. У Изабель уже не осталось сил воевать. Трясущимися пальцами она развязала кошелек и вынула соверен, который Саквилль скромно принял.

– Не забудь сказать спасибо, – напомнил ему Харрис.

– Благодарствуем, мисс, – послушно сказал Саквилль.

– А поскольку работа такого рода пробуждает сильную жажду, думаю, полсоверена на напитки отлично продемонстрируют, как высоко вы цените наши старания.

Из кошелька появилась вторая монета.

– Больше у меня ничего нет, – слабо пролепетала Изабель. – Мне есть нечего. Пожалуйста…

– Да уж, – сочувственно проговорил Харрис. – У меня самого после завтрака маковой росинки во рту не было. Славная отбивная сейчас не помешала бы. Что скажешь, Саквилль? Но я не жду, что вы заплатите за нее, – поспешно заверил он леди. – Мужчина сам должен добывать себе пропитание. Платить буду я.

– Что же мне теперь делать? – беспомощно прошептала она.

– Честно говоря, понятия не имею. Непростой вопрос вы задали. Ну что ж, нам пора. Давай, Саквилль, мой мальчик, чиркай спичкой.

– Нет! – закричала миссис Элфик, но Харрис строго погрозил ей пальцем, и она зажала рот руками.

Саквилль действительно чиркнул спичкой и поджег кучу тряпья в камине. Пламя вспыхнуло сразу, и с ревом взметнулось вверх.

Изабель всхлипывала, как дитя, прижимая к груди жестянку и раскачиваясь взад и вперед от горя и стыда. Мистер Харрис ласково потрепал ее по голове.

– Не расстраивайтесь, дорогая, – посоветовал он ей. – Пусть это станет для вас уроком, вот что я скажу. И никогда не влюбляйтесь в шотландцев. Им нельзя доверять. Идем, Саквилль, леди сами позаботятся об огне. Не будем им мешать, так поступают только невоспитанные люди. Приятного дня вам обеим.

Глава одиннадцатая. Люк для демонов

На следующее утро, не успело еще солнце встать, чья-то рука опустила записку в щель для писем дома номер сорок пять по Бёртон-стрит, и фигура под вуалью растворилась в серых сумерках.

Нашел записку Джим. Он скверно спал в ту ночь – образы леди Мэри осаждали его ложе. Не раз и не два он громко стонал, вспоминая тепло ее коралловых ланит, затуманенный взгляд и горячий шепот… Наконец, он решил, что хватит уже мучиться, встал и потащился на кухню – зевая, почесываясь и невнятно ругаясь, – чтобы развести огонь и сделать себе чаю.

Водружая чайник на плиту, он услышал, как щелкнула крышка почтового ящика, и тут же окончательно проснулся. Он посмотрел на каминные часы: еще не пробило и шести. Подняв воротник халата, чтобы защититься от сквозняков, он побрел через магазин к входной двери и увидел, что на полу белеет клочок бумаги. Джим поднял жалюзи и прочитал:

Мистеру Тейлору

Мистер Маккиннон в большой опасности. Двое человек устроят засаду на него сегодня вечером в Королевском мюзик-холле в Хай-Холборне. Одного из них зовут Саквилль. Умоляю о помощи! Мне больше некого просить, а сама я ничего сделать не могу.

И. М.

И. М.? А, понятно. Это же Изабель Мередит!

Джим сорвал с крючка ключ, распахнул дверь, выскочил наружу и посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую. Газовые фонари еще горели, каждый в ореоле светящейся дымки. Уже светлело. С соседней улицы доносилось тихое клацанье копыт и стук колес: какой-то торговец направлялся на рынок. Но на Бёртон-стрит было пусто. Никого не было видно, и ничто не выдавало, в каком направлении удалилась девушка.

Салли не забыла угроз Акселя Беллмана. Каждый раз, отправляясь к себе в контору, она сознавала, что в здании много рабочих, которые прекрасно видят ее на пути туда и обратно. На первом этаже сидел главный конторщик домовладельца, которому она платила ренту, а в соседнем помещении находилось небольшое агентство по импорту (изюм, финики, табак из Турции), с которым она делила расходы на уголь. Все они запросто могли работать на Беллмана. Салли даже подумала, не стоит ли взять на работу какую-нибудь респектабельную матрону – ради безопасности, как символ добродетели, так сказать… Но тогда придется придумывать для нее обязанности, учить их исполнять, и платить за их исполнение – а лишних денег у нее не было. В конце концов Салли решила не обращать внимания на угрозы и жить дальше как ни в чем не бывало. И все же… все же она радовалась, если, открыв дверь, обнаруживала за ней женщину, а не мужчину – и злилась на себя за это.

Вот и в это утро первым клиентом оказалась женщина – жизнерадостная, ясноглазая жительница Ланкашира, которая приехала в Лондон в надежде стать учительницей. Она нуждалась в совете, как лучше всего распорядиться небольшой суммой, доставшейся ей от деда. Салли перечислила ей варианты, они выбрали лучший, после чего гостья заявила:

– Я так удивилась, когда оказалось, что С. Локхарт – леди. Ну и обрадовалась, конечно. Как вам удалось получить такую работу?

Салли постаралась объяснить ей.

– А сами вы откуда, мисс Льюис? – спросила она.

– Из Барроу-ин-Фернесса, – сообщила та. – Но сидеть всю жизнь в этом крошечном уголке Ланкашира я совершенно не намерена. Вообще-то я хочу уехать за границу. Южную Америку посмотреть, Канаду… Австралию. Вот за этим-то мне и нужно стать учительницей, понимаете? Чтобы иметь в арсенале что-нибудь полезное, чем всегда можно заняться.

– Барроу… – протянула Салли задумчиво. – Там ведь занимаются кораблестроением?

– Верно. У нас и доки есть, и железная дорога. Оба моих брата как раз в доках работают, клерками. Ужасно они расстроились, когда дедушка оставил деньги мне, а не им. Думали, раз они парни, так наследство им и причитается. Но дело в том, что дед наш был моряком, а его рассказы слушала только я, понимаете? Он и про Ниагарский водопад рассказывал, и про Амазонку, и про Барьерный риф… Это было так захватывающе, мне не терпелось их самой увидеть. Мы с ним картинки смотрели в его старом стереоскопе, и он мне рассказывал обо всем. Такой он был милый.

Салли и сама улыбнулась. Но тут ей пришла в голову одна мысль.

– Возможно, вы слышали о компании «Полярная звезда»…

– «Полярная звезда»? Ну, как же – это у нас, в Барроу. «Полярная звезда» – так, кажется. Что-то с железными дорогами связано, но точно не знаю. Кажется, у них были какие-то неприятности с профсоюзами. А может, и нет. Я вам скажу, кто точно знает: одна наша леди живет на Масвелл-хилл… Вот только где это? Может, в Лондоне? Думаю, в Лондоне! Я вам ее адрес напишу. Она была учительницей у нас в воскресной школе, а потом замуж вышла и сюда переехала. Ее брат работал на «Полярную звезду», или на фирму, которую «Полярная звезда» купила. Она вам больше расскажет. Зовут ее миссис Седдон. Вот – дом 27, Кромвель-гарденс, Масвелл-хилл. Передайте ей от меня привет, хорошо? И скажите, что я сама непременно приеду ее повидать, как только в колледж устроюсь…

«Ну, наконец-то, – подумала Салли. – Кажется, мне улыбнулась удача».

– Дайте знать, если понадобится еще консультация, – сказала она мисс Льюис на прощание. – И успехов с учительством!

Рабочий день подошел к концу, офис был заперт, а Салли задержалась на крыльце, прикидывая, не отправиться ли прямо сейчас в Масвелл-хилл, или все-таки лучше написать письмо. Там-то ее и увидел Джим.

– Сэл! Как насчет поразвлечься? Ты же не собираешься просто пойти домой?

– Гм… И как же мы будем развлекаться?

– Пойдем в мюзик-холл. Маккиннон опять влип, и мы с Фредом собираемся присмотреть за ним.

Они вместе пробирались сквозь вечернюю толпу, состоявшую из клерков в котелках, конторских мальчишек, газетчиков, подметальщиков. По дороге Джим рассказал про записку Изабель. Возле мясной лавки пришлось подождать, пока дорога освободится и можно будет перейти. Там-то, в облаках пахучего пара и теплом свете фонарей, Салли вдруг увидела того Джима, с которым познакомилась шесть лет назад: нечесаного, перепачканного чернилами мальчишку (он сам тогда служил в конторе), веселого и задиристого, как воробей, – и рассмеялась.

– Развлекаться, значит? – сказала она. – Да, черт побери! Вперед!

Чака тоже проникся их настроением и завилял хвостом.

Салли отправилась домой, переоделась, и в половине восьмого встретилась с Джимом и Фредериком в очереди у дверей Королевского мюзик-холла. Фредерик был в вечернем костюме, с тростью. Салли поцеловала его, очень его этим удивив.

– Игра определенно стоила свеч, – заметил он. – Что у нас в программе, Джим?

Тот как раз изучал афишу на тумбе у входа.

– Судя по всему, Маккиннон у нас теперь Великий Мефисто, – негромко сообщил он, вернувшись на свое место в очереди. – Вряд ли он выступает с Венгерской женской велосипедной труппой мадам Тароши или скрывается под маской сеньора Амброзио Чавеса – Бескостного феномена…

– Интересно, чем женский велосипед отличается от других, – задумчиво сказал Фредерик. – Партер или галерка? Наверное, лучше сесть поближе к сцене – вдруг понадобится срочно на нее подняться, как думаете?

– Быстро с галерки тут не спустишься, – сказал Джим. – Надо пробраться вперед. Вот только тогда мы не сможем высматривать этого Саквилля среди публики.

Двери открылись, и публика хлынула в пышное фойе, где газовый свет играл на стекле, позолоте и красном дереве. Заплатив по шиллингу и шесть пенсов за места в конце первого ряда, они уселись и сквозь завесу табачного дыма стали наблюдать, как музыканты занимают места в оркестровой яме и настраивают инструменты. Время от времени Джим начинал вертеться, оглядывая зрительный зал.

– Все дело в том, – проворчал он наконец, – что мы не знаем, что ищем. Вряд ли они придут с плакатами на шее.

– А как же те парни, которых ты видел, когда вытаскивал Маккиннона из «Британии»? – спросил Фредерик.

– Понимаешь, Фред, тут народу слишком много. Они с тем же успехом могут оказаться и за сценой… Правда, я так не думаю. Тут хороший парень на охране стоит. Думаю, они нападут из зала. Если вообще нападут.

Между тем взгляд Салли, которая тоже озиралась по сторонам, упал на ложи на другой стороне зала. Их там было штук шесть, и четыре из них были темными, зато в одной из освещенных сидело трое мужчин – и один из них сейчас смотрел прямо на нее в театральный бинокль.

Встретив ее взгляд, он отвел бинокль в сторону, улыбнулся и слегка поклонился. Очки в золотой оправе поймали отсвет бра.

– Мистер Уиндлшем, – прошептала она и невольно опустила глаза.

– Кто такой? – заинтересовался Фредерик.

– Секретарь мистера Беллмана. Вон в той ложе, второй с краю. Он меня видел. Что будем делать?

– Значит, игра у нас общая, – Фред повернулся и посмотрел вверх. – Прятаться смысла нет, он видел нас вместе. С ним в ложе еще один человек… нет, двое. Джим, можешь посмотреть?

Джим вытянул шею, но через некоторое время помотал головой.

– Нет, они держатся в тени. Тот, что пониже, возможно, был тогда у Маккиннона в гримерной, но поклясться не могу. Вот черт! Пойду, пожалуй, запру их в ложе, как тогда… но они ведь все равно заметят, что я к ним подбираюсь.

Фредерик приветливо помахал сидящим в ложе и снова отвернулся к сцене: шум в оркестровой яме стих, представление вот-вот должно было начаться.

– Они нас видят, зато мы ближе к сцене, – сказал он. – Джим, если начнется заварушка, мы с тобой сможем их задержать, а Салли займется Маккинноном. Кастет взял?

Джим кивнул.

– Вон та дверь сбоку ведет прямо в кулисы. Скверное они место выбрали для засады. Зато преимущество на нашей стороне.

– Если только у них нет сообщников за кулисами, – заметила Салли.

Их беседа была прервана громом цимбал и ударом в большой барабан: больше на первом ряду расслышать было ничего нельзя. Джим каждые несколько секунд бросал взгляд на ложу противника, а Фредерик увлекся представлением.

Венгерская женская велосипедная труппа мадам Тароши выкатилась на сцену и укатилась обратно, а за ней мисс Элейн Бэгвелл (сопрано), «Ваш портрет с быстротой молнии» и мистер Джексон Синнотт (комические и патриотические куплеты). Трое мужчин в ложе не шевелились. Салли тоже один раз посмотрела вверх и обнаружила, что доброжелательный и любопытный взгляд мистера Уиндлшема (золотые очки все так же поблескивали) по-прежнему устремлен на нее. Она почувствовала себя голой, повернулась к нему спиной и сделала вид, что ей до него нет никакого дела.

Наконец конферансье объявил Великого Мефисто. Прозвучала барабанная дробь. Левая рука дирижера велела роялю взять басовый аккорд, а правая повергла струнную группу в благоговейный трепет, после чего взлетел занавес, сопровождаемый очередной россыпью цимбал. Фред и Салли выпрямились в креслах.

Посреди сцены появилась стройная фигура в черном фраке и белом галстуке. И в белой маске. Салли никогда в жизни не видела Маккиннона, но сразу же поняла, что это он – и не только потому, что Джим напрягся, как пружина, слева от нее и прошептал: «Вот он, стервец!»

Зато Фредерик справа как всегда был совершенно спокоен. Салли увидела на его лице выражение детского удовольствия и невольно улыбнулась в ответ. Фред подмигнул ей, и тут начался номер.

Маккиннон мог быть кем угодно, но в первую очередь он был великим артистом. Маска оказалась не только способом скрыть личность, но и важной частью того, что он делал на сцене – не менее важной, чем набеленное лицо, с которым он выступал раньше. Он не говорил ни слова, и атмосфера в зале стала совершенно зловещей, и множество трюков с ножами и шпагами, которые все время что-то резали, протыкали, отсекали, только усиливали ее. Пластика, пантомима и гипнотическая, лишенная всякого выражения маска усиливали ощущение опасности и ужаса. Только что веселившаяся публика умолкла, но это был не протест или отвращение. Зрители были объяты благоговейным ужасом. Это касалось и Салли. Что и говорить, Маккиннон был мастером своего дела.

Некоторое время они смотрели на сцену, не в силах отвести взгляд, потом Джим все-таки посмотрел на ложу – и принялся трясти Салли за рукав.

– Они ушли! – прошипел он ей на ухо.

Она встревоженно обернулась: ложа и правда опустела. Джим выругался. Фред наконец оторвался от сцены.

– А они соображают лучше нас, – вполголоса заметил он. – Черт, наверняка они уже за сценой. Джим, как только закончится номер, мы должны…

Однако у артиста был припрятан козырь в рукаве. Музыка оборвалась, фокусник высоко поднял руки и встряхнул кистями. Два мерцающих алых полотнища хлынули из манжет и, струясь, упали до самого пола, будто потоки крови.

Свет на сцене погас, весь, кроме тонкого луча, падавшего на фокусника. В зале царила гробовая тишина. Маг подошел к рампе.

– Леди и джентльмены, – произнес он. Это были первые его слова за весь вечер.

Голос у него оказался легким и мелодичным… но он звучал из-под маски, и это придавало ему тревожащую таинственность, словно это был глас божества в древнем храме.

Оркестр молчал. Никто не шевелился. Весь театр затаил дыхание.

– Под этим шелком скрыты два величайших сокровища, – продолжал он. – В одной руке у меня драгоценный камень, бесценный и старинный изумруд, а в другой – нож.

Трепет пробежал по залу.

– Жизнь и смерть, – ровно, гипнотическим голосом говорил Маккиннон. – Изумруд подарит своему владельцу, если тот пожелает его продать, целую жизнь в богатстве и роскоши. Кинжал вонзится в его сердце, даруя смерть. Один из этих подарков, – и только один! – я преподнесу человеку, которому хватит смелости ответить на простой вопрос. Правильный ответ принесет ему изумруд, неправильный – удар ножом. Но сначала взгляните на них.

Он встряхнул левой рукой. Шелк, трепеща и шелестя, стек на пол: из-под него сверкнуло темно-зеленое пламя – это был изумруд размером с куриное яйцо, мерцающий светом, который будто пробивался сквозь толщу воды. Зрители ахнули. Фокусник осторожно положил камень на маленький столик, покрытый черным бархатом.

Затем тряхнул правой рукой, и зрители увидели холодный блеск шестидюймового стального клинка. Фокусник поднял его над полом, взмахнул свободной рукой, и все увидели, что в кончиках его пальцев появился белый носовой платок.

– Кинжал настолько острый, – сказал маг, – что платок будет рассечен надвое под тяжестью своего веса.

Он поднял платок повыше и отпустил. Платок легко спланировал вниз, на лезвие, и упал на пол, разрезанный надвое. Зал снова ахнул, и на сей раз в этом вздохе слышался страх. Салли тоже была зачарована происходящим. Она сердито тряхнула головой и сжала кулаки. Куда девались те люди из ложи? Может, они уже в кулисах?

– Смерть от этого кинжала, – говорил Маккиннон, – будет легкой и нежной, как шелк. Подумайте о недугах, причиняющих боль, о муках старости, об отчаянии нищеты… Они не коснутся вас, они будут изгнаны навсегда! Воистину этот дар не менее велик. И, может быть, даже превосходит первый.

Он положил кинжал рядом с изумрудом и отступил на шаг.

– Я сделаю это, – объявил он. – Здесь и сейчас, прямо на сцене, на глазах у шестисот свидетелей, а потом буду повешен. Я отдаю себе отчет в своих действиях. Я готов. Выбор труден, я не жду немедленного ответа. Вот эти часы отмерят нам две минуты.

За его спиной из темноты возник освещенный циферблат огромных часов. Стрелки замерли за две минуты до полуночи.

– Я заведу часы и буду ждать. Если по истечении этого времени никто не вызовется, я заберу дары, и представление закончится. На завтрашнем спектакле я повторю свое предложение, и так до тех пор, пока кто-нибудь его не примет. Посмотрим же, осмелится ли кто-нибудь из вас сделать это сегодня. Осталось лишь задать вопрос. Он очень прост: как мое настоящее имя?

Он замолчал. Слышно было лишь, как тихо шипит газ в светильниках. Первый внезапный удар часов было слышно в каждом уголке зала.

Секундная стрелка тронулась в путь. Никто не шевелился. Маккиннон стоял на сцене, будто статуя. Его фигура была так же неподвижна, как и лицо, скрытое маской. В зале молчали, молчал оркестр, молчали за сценой. Часы тикали. Гости из ложи наверняка ждали в кулисах, тоже растерявшись от сюрприза, который приготовил Маккиннон… Но вечно они ждать не будут, а минута уже истекла.

Сидеть в зале больше нет смысла, решила Салли.

– Мы должны это сделать, – прошептала она, посмотрев на Фреда и Джима.

Фред кивнул.

Она открыла сумочку, достала листок бумаги и карандаш, которые всегда были у нее наготове, и что-то быстро нацарапала. Руки у нее тряслись, она чувствовала напряжение публики – напряжение и веру в то, что изумруд настоящий, что фокусник и правда пустит в ход кинжал, что жизнь и смерть действительно зависят от исхода номера.

Стрелка часов почти дошла до двенадцати. В зале послышались прерывистые вздохи – люди едва переводили дух. Салли еще раз посмотрела на Фреда и Джима, убедилась, что они готовы, и встала.

– Я отвечу на вопрос, – объявила она.

Мгновение спустя ударили часы, но этого уже никто не услышал. Гул облегчения поднялся в зале. Все головы повернулись, все лица обратились к ней – белки широко распахнутых глаз мерцали в полумраке.

– Ну, слава богу! – крикнул кто-то, и среди зрителей поднялась волна грубого и хриплого ликования.

Салли медленно двинулась через партер к конферансье, ожидавшему ее у ступенек, ведущих на сцену. Воспользовавшись тем, что все аплодировали, глядя на сцену, Джим и Фред незаметно проскользнули в дверь служебного хода. Впрочем, следить за ними Салли было некогда, все ее внимание было отдано Маккиннону.

Конферансье подал ей руку. Стоило ей ступить на сцену, как аплодисменты стихли. Безмолвие, накрывшее зал, было тяжелее прежнего. Салли пошла вперед. Уиндлшем тоже где-то здесь, прячется в тенях, подумала она… и он знает, кто я, даже если другие не знают.

– Итак, – молвил Маккиннон, когда она остановилась в паре ярдов от него. – Вот и ответ. Женщина явилась, чтобы встретить свою судьбу. Услышьте же все – как меня зовут?

Глаза его в прорезях снежно-белой маски были черны. Она медленно протянула ему бумажку. Фокусник ожидал, что она будет говорить, и немного растерялся, но публика этого не заметила. Он протянул руку за запиской движением столь тягучим и неторопливым, словно неделями репетировал его… – вот он ее взял, вот повернулся к залу. Салли чувствовала его напряженное внимание.

Он развернул бумажку, взглядом потребовал полной тишины. Все затаили дыхание, не исключая и самой Салли.

Маккиннон опустил глаза и прочел:

«Берегитесь, агенты Беллмана ждут в кулисах. Я – друг».

На большее у нее времени не хватило.

Фокусник и глазом не моргнул.

– На этой бумаге отважная молодая леди написала имя, – обратился он к публике. – Имя, которое каждый человек в этом зале, каждый мужчина и каждая женщина в королевстве немедленно узнали бы. Для меня это воистину большая честь… но это имя – не мое.

Зал ахнул. Маккиннон разорвал бумажку на мелкие клочки, которые просыпались сквозь его пальцы. Салли почувствовала себя маленьким зверьком под взглядом змеи. Вся ее решимость растворилась. Внезапно все изменилось: минуту назад он был в ее полной власти – теперь она оказалась в его. Она не видела ни черных глаз, ни белой маски, ни алого рта – только пальцы, рвущие бумагу. Красивые, сильные пальцы. Интересно, а кинжал настоящий? Неужели он отважится?.. Нет, конечно, нет, но тогда… – что?

Мысли Маккиннона сейчас наверняка неслись галопом – оставалось только надеяться, что к спасению.

Дальше тянуть было нельзя. Он протянул руку, взял кинжал, посмотрел на него тяжелым взглядом – и замахнулся. Клинок завис над ней, холодный и невозмутимый, как лед или сталь.

Дальше произошло сразу несколько событий.

Откуда-то из кулис раздался хриплый вопль. Что-то тяжело рухнуло на пол. В полумраке завязалась драка, занавес заходил ходуном.

У ног Маккиннона с грохотом откинулась крышка люка, из-под пола поднялась квадратная платформа.

В зале завизжала женщина. Ее крик подхватила еще одна, и еще…

Оркестр в бешеном темпе заиграл тему из «Фауста» как минимум в двух разных тональностях.

Маккиннон схватил Салли за руку – она удивилась его крепкой хватке, – и потащил к люку.

Прожекторы замигали алым адским светом, и платформа стала опускаться, унося вниз Маккиннона и Салли.

Публика в зале выла, визжала, вопила, но море звуков перекрыл громкий, сатанинский хохот мага. Его рука взлетела вверх, сжимая нож, и тьма поглотила обе фигуры.

Люк с грохотом захлопнулся у них над головой.

Все звуки исчезли. Маккиннон моментально обмяк. Привалившись к Салли, он дрожал, как осиновый лист.

– Помогите мне, – простонал он.

В смутном свете газового рожка, скрытого где-то среди балок, веревок и рычагов, Салли увидела, что его маска съехала набок.

– Скорее! – приказала она, срывая ее. – Скажите, почему Беллман преследует вас. Я должна знать.

– Нет… нет, умоляю. Он меня убьет! Я должен спрятаться…

Голос его стал высоким и испуганным – и очень шотландским. Фокусник ломал руки, как перепуганный ребенок.

– Говорите! – рявкнула Салли. – Если не скажете, я вас выдам. Я из «Гарланда», слышите? Я – друг. Фред Гарланд и Джим Тейлор сдерживают ваших врагов наверху, но если вы сейчас же не скажете мне правду, я их отзову. Почему Беллман за вами охотится? Иначе…

– Ну, хорошо! Хорошо!

Он дико озирался, как животное, попавшее в капкан. Они все еще стояли на деревянной платформе между железными полозьями, двигаясь по которым она выезжала точно из люка на сцене. Эта штука называлась «люк для демонов» – с ее помощью в пантомиме из-под земли появлялся сам владыка преисподней. Тут должен находиться человек, который управляет подъемником, подумала Салли, но его почему-то нигде не было видно.

Вдруг, словно по заказу, залязгали механизмы. Салли не могла ничего разглядеть, кроме клубка цепей и рычагов, но Маккиннон испугался, спрыгнул с платформы и бросился прочь, ныряя между крепкими деревянными столбами, поддерживавшими сцену.

– Не туда! – страшным шепотом закричала Салли.

Маккиннон заметался на месте, и она в своем неудобном, мешающем двигаться платье успела подскочить к нему и схватить за руку.

– Нет! Пустите…

– Слушайте, вы, болван! – прошипела она. – Клянусь, я отдам вас Беллману, если не скажете то, что мне нужно знать.

– Хорошо… но не здесь…

Он посмотрел налево, направо… Салли и не думала его выпускать. Где-то рядом горел газовый рожок, в его свете оба они выглядели жутко. Маккиннон был похож на безумца, у которого вот-вот начнется припадок.

Салли рассердилась и как следует тряхнула его.

– Мне до вас нет никакого дела! – сказала она. – Я бы хоть сейчас вас выдала, но мне нужна информация. Речь идет о подлоге, кораблекрушении и убийстве, а теперь со всем этим связаны и вы. Почему Беллман за вами охотится? Что ему нужно?

Маккиннон попытался вырваться, но Салли не отпускала его, и тогда он разрыдался. Салли посмотрела на него с удивлением и некоторой брезгливостью, потом тряхнула еще раз, сильнее.

– Говорите же! – голос ее был тихим и от этого еще более страшным.

– Ладно! Ладно! Но это не Беллман, – промямлил он. – Это мой отец.

– Отец? И кто же он?

– Лорд Уитэм.

Несколько секунд Салли молчала. Ее мысли кружились, будто в водовороте.

– Докажите, – сказала она наконец.

– Спросите мою мать, она вам все расскажет. Она этого не стыдится.

– А кто ваша мать?

– Ее зовут Нелли Бадд. И нет, я не знаю, где она живет. Вообще-то я не знаю и кто вы такая. Я просто зарабатываю себе на жизнь, делаю свое дело!.. Я ни в чем не виноват, говорю вам! Никому не сделал ничего плохого. Я – артист, мне нужны мир и тишина… Оставьте же меня в покое! Но нет, все меня мучают, терзают, охотятся на меня – это неправильно! Это нечестно!

Нелли Бадд…

– Но вы не сказали, почему за вами охотятся. И какое отношение все это имеет к Беллману? Только не говорите, что никакого, – его секретарь, Уиндлшем, был сегодня здесь. Он тут при чем?

Но не успел Маккиннон ответить, как над ними загрохотал люк. Фокусник вывернулся из ее рук и бросился в темноту, точно крыса. Салли кинулась следом, но тут же остановилась: теперь его уже не поймать.

Она ожидала застать наверху смятение и панику, вызванные их исчезновением. Но там обнаружился рассыпающийся в извинениях конферансье, сцена, полная танцовщиц, и публика в превосходном расположении духа.

Салли принесли извинения за то, что внизу не оказалось рабочего, который должен был проводить ее обратно на место. Люк, платформу и адское пламя Маккиннон, естественно, подготовил заранее – это была кульминация номера. Они сегодня показывали его в первый раз, и распорядитель был очень доволен произведенным эффектом.

Никого внизу не оказалось по очень простой причине – всех рабочих вызвали наверх из-за внезапного дебоша в кулисах. Четверо никому не известных появились будто из-под земли и в бешенстве принялись тузить друг друга. После драки их, конечно, вышвырнули из театра. Наверняка опять какой-нибудь рассерженный муж, объяснил распорядитель.

– Рассерженный муж?

– Ну, понимаете, мисс, мистер Маккиннон… чересчур увлекается дамами. Вы наверняка и сами это заметили. Женщины слетаются к нему, как мотыльки к лампе. Ума не приложу почему, но тут уж ничего не попишешь. И, поверьте, это был не первый такой скандал. А теперь, мисс, позвольте, я найду мальчишку, он проводит вас на место. Вы же, если не ошибаюсь, на первом ряду сидели?

– Я лучше пойду, – возразила Салли. – Пожалуй, на сегодня хватит с меня развлечений. Где тут у вас выход?

Выйдя из театра, она побежала к служебному входу, где и нашла Фредерика и Джима. Первый сидел на ступеньке, помахивая тростью, второй расхаживал взад и вперед, уставившись себе под ноги. В переулке больше никого не было.

Салли села рядом с Фредом.

– Вы в порядке? Что у вас там произошло?

Он поднял голову: на щеке у него красовался порез, но он улыбался. Она нежно коснулась его скулы.

– В общем, задали мы им жару. Было немного неудобно, занавес путался под ногами, но когда они вышвырнули нас сюда, в переулок, и я смог как следует замахнуться палкой, дело пошло на лад. Мерзкая парочка, доложу я тебе. Но мне все-таки удалось выбить немного пыли из этого Саквилля, а Джим размазал второму нос по щекам, так что, можно сказать, мы показали себя с лучшей стороны. Я-то уж точно. Ну, как, нашел? – обратился он к Джиму.

Тот проворчал в ответ что-то неразборчивое. Салли встала и повернула его лицом к свету: губа у него оказалась разбита, а когда он открыл рот, выяснилось, что он лишился и одного из передних зубов. Стыд уколол ее: ребят покалечили, а она упустила Маккиннона.

– А ты как, что-нибудь выяснила? – поинтересовался, поднимаясь на ноги, Фред.

– Да. Но сначала возьмем кэб и отвезем тебя домой. Этот порез надо обработать. Да и у Джима рот наверняка болит. Надеюсь, у нас найдется бренди?

– Жалко, что нас выставили, – заметил Фредерик. – Я так хотел посмотреть на сеньора Чавеса, Бескостный феномен.

– Я его уже видел, – невнятно заметил Джим. – Ничего интересного. Стоит на руках, сует себе ноги в уши, вот и все. Так что ты там выяснила, Сэл?

А через несколько улиц оттуда господа Харрис и Саквилль, сидя в кэбе, получали знатную выволочку от господина Уиндлшема. Увы, они не могли уделить ей всего внимания, которого она заслуживала: Саквилль, которому досталось по голове тростью Фреда, чувствовал себя еще более сбитым с толку, чем обычно, а мистер Харрис, чей нос познакомился с кастетом Джима, прилагал все усилия, чтобы перенаправить поток крови с безнадежно испорченной манишки в насквозь промокший носовой платок.

Мистер Уиндлшем посмотрел на них с нескрываемым отвращением и стукнул тростью в потолок. Кэб сбавил ход.

– Мы еще не приехали, – неразборчиво пробубнил Саквилль сквозь платок.

– Верно подмечено, – отозвался мистер Уиндлшем. – Ночь свежа и морозна, небольшая прогулка пойдет вам на пользу. Сдается мне, вы больше подходите для того, чтобы запугивать беззащитных женщин, чем для драки с мужчинами. Что ж, тогда подыщу вам другую работу… а, может, и не подыщу. Все зависит от того, насколько вы пунктуальны по утрам. В семь часов в моем офисе, и ни минутой позже. Никакой крови на ручке двери, мистер Харрис, вытрите ее насухо, будьте добры, спасибо. Нет, только не платком. Пола пальто прекрасно подойдет. Доброй ночи, господа.

Ворча, бормоча и постанывая, двое головорезов растворились в дымке Друри-лейн. Мистер Уиндлшем велел кэбмену ехать на Гайд-парк-гейт. Его хозяина ждет увлекательный рассказ о событиях вечера.

Глава двенадцатая. Фантазии живых

– Итак, что мы знаем? – спросил Фредерик, взяв себе еще мармелада.

Утром после посещения мюзик-холла они с Джимом и Салли завтракали в холле Тависток-отеля, в Ковент-гардене.

– Маккиннон утверждает, что он сын лорда Уитэма и Нелли Бадд. Ну, в целом, это возможно.

– Он и мисс Мередит пытался в этом убедить, – проворчал Джим. – Кто его родители, он ей не сказал, но историю рассказывал похожую. Однако все это не объясняет, почему Беллман за ним гоняется. Может, хочет заключить шурина в объятия? Нельзя его за это винить.

– Наследство, – сказала Салли. – Может, в этом все дело? Но Маккиннон незаконнорожденный, так что ему вряд ли что-нибудь достанется. Что можно унаследовать у Уитэма?

– Подозреваю, очень немногое. Уитэм либо уже банкрот, либо на грани. Все, что у него есть, заложено до последнего кирпича. А ведь его еще и из кабинета министров выкинули… Ну, не знаю, не знаю. Лично я делаю ставку на Нелли Бадд. То-то она так удивилась, когда я упомянул Маккиннона.

– А что с этой их «Полярной звездой»?

– «Полярная звезда кастингс», – уточнила Салли. – Что-то связанное с железом и сталью. В реестре Фондовой биржи не значится. Завтра я поеду к этой миссис Седдон с Масвелл-хилл. На сегодняшнее утро у меня намечена встреча с неким мистером Герни и вопросы психометрии. А помимо всего этого у меня, между прочим, еще собственный бизнес…

– А я тогда пойду покручусь вокруг Уайтхолла, – заявил Фредерик. – Посмотрим, что удастся выяснить про Уитэма. А потом, пожалуй, снова наведаюсь к миссис Бадд. Кстати, если уж зашла речь о бизнесе, пора бы уже и денег заработать. Это дело пока не принесло мне ни пенни, более того, я даже часов лишился.

– Хорошо тебе говорить, – кисло проворчал Джим, ощупывая языком дырку между зубами. – Ты себе другие купишь, за тридцатку, а вот новые зубы на дороге не валяются. И как у тебя только совести хватает дразнить друга копченой селедкой и тостами, когда ему доступны лишь овсянка и омлет! Просто не понимаю! Ну, что ж, зато тот гад еще помучается с разбитым носом – уже хорошо.

С мистером Герни Салли познакомилась в Кембридже. Представил их друг другу мистер Сиджвик, философ, немало сделавший для женского образования, но интересовавшийся еще и исследованиями в области психики. Мистер Герни и сам проводил кое-какие эксперименты, а поскольку жил он неподалеку, в Хемпстеде, Салли решила нанести ему визит.

Она нашла его в кабинете симпатичной виллы. На столе перед ним лежали ноты и скрипка в раскрытом футляре. Это был энергичный молодой человек лет тридцати с шелковистой бородкой и прямым взглядом.

– Простите, что мешаю вам заниматься музыкой, – сказала Салли. – Мне нужно кое-что выяснить, а обратиться больше не к кому…

– Музыкой? О нет, я никогда не буду музыкантом, мисс Локхарт. Эта сонатина – предел моих амбиций… и, боюсь, моих способностей тоже. Мои интересы сейчас направлены на другое, я увлекся медициной. Но как и чем я могу вам помочь?

Хозяин дома был богатым любителем: он пробовал себя в музыке, науке и юриспруденции… Вряд ли и медицине суждено удержать его надолго. Однако он обладал недюжинным умом и обширными познаниями в той неясной области на стыке психологии и философии. Когда Салли рассказала ему, в чем дело и что произошло на сеансе Нелли Бадд в Стретеме, он очень оживился.

– Телепатия! – воскликнул мистер Герни. – Вот чем, судя по всему, занимается ваша миссис Бадд.

– Теле… это греческий? Что-то вроде телеграфа? Что означает это слово?

– То, что происходит, когда сознание одного человека напрямую подключается к происходящему в сознании другого. Эмоции, впечатления… Тут редко приходится иметь дело с чем-то связным, вроде осознанных мыслей. До сих пор, по крайней мере, так и было.

– И эта способность существует на самом деле? Она есть у всех?

– Само явление точно существует. Сотни зафиксированных случаев! Но это не значит, что существует и способность как таковая. Мы ведь не скажем о человеке, которого переехал кэб, что у него есть способность попадать под колеса кэба. Это то, что с нами происходит, а не то, что мы сами делаем.

– Понятно. Миссис Бадд могла, сама того не сознавая, получать некие впечатления извне. Но тогда возникает вопрос: можно ли намеренно передать эти впечатления? Может ли тот, кто их передает, знать, что он это делает?

– Мы называем такого человека агентом. Но устойчивой модели здесь, увы, нет, мисс Локхарт. Единственное возможное обобщение заключается в том, что телепатия обычно возникает между людьми, которые эмоционально близки друг к другу.

– Понятно… тогда у меня еще один вопрос, мистер Герни. Он связан с предыдущим, но я пока не понимаю, как.

Она рассказала о видении Маккиннона и дуэли в зимнем лесу – и как он все это увидел, коснувшись портсигара. Если, конечно, верить его словам.

– Да, – кивнул мистер Герни, – сведения о таких феноменах тоже имеются. Что за человек этот ваш реципиент? Ну, тот, у кого случилось видение.

– Совершенно ненадежный. Фокусник из мюзик-холла (правда, следует признать, что очень хороший). Понять, говорит он правду или нет, просто невозможно. И вот, что я еще хотела спросить: должен ли… реципиент брать в руки вещь, принадлежащую другому лицу? Или подойдет даже предмет, связь которого с лицом, появившимся в видении, очень отдаленная?

– Что, например?

– Скажем, газетная вырезка. Заметка, возможно, имевшая отношение к видению, но не содержавшая никаких имен. Могла ли она спровоцировать психометрический контакт? Или другой вариант: что если у реципиента было видение, а уже потом ему в руки попала заметка, в которой событие не было описано напрямую, но тем не менее, связанная с ним. Смог бы он сказать, что то и другое связано между собой?

Мистер Герни в волнении вскочил и достал с полки над столом толстенный том, содержавший множество записок и вырезок.

– Просто поразительно! – вскричал он. – Вы сейчас в точности описали мне Блекбернское дело 1871-го года. Если феномен повторяется, это прекрасная новость. Смотрите!

Салли просмотрела вырезки, датированные и снабженные аннотациями, с тщательностью, свойственной настоящему ученому. Сходство было действительно налицо, хотя тема далеко не так сенсационна: некий человек из Блекберна имел видение о том, что его родной брат спасся во время железнодорожной катастрофы.

– Сколько подобных эпизодов вам известно, мистер Герни? – спросила Салли.

– Тысячи. На их сортировку и анализ ушла бы целая жизнь.

– Возможно, вам стоит посвятить себя именно этому, а не медицине. Однако я должна сообщить вам одну подробность: дело, с которым я к вам пришла, граничит с преступным заговором. Я предполагаю, что вы захотите описать и его тоже… но не могли бы вы повременить с публикацией, пока опасность не минует?

Он в изумлении уставился на нее.

– С преступным заговором, вы говорите?!

Она объяснила. Он слушал, затаив дыхание.

– Так вот кого теперь воспитывают в Кембридже, – сказал он наконец. – Женщин-детективов. Не уверен, что именно это планировали пионеры женского высшего образования… Ну, да ладно. Разумеется, я сделаю, как вы просите. В любом случае в наших отчетах мы никогда не указываем настоящих имен. С ума сойти! Мошенничество! Убийство! Возможно, мне стоит все-таки вернуться к музыке…

Фредерик добрался до Стретема только ближе к вечеру. Кое-какие подробности ему удалось узнать простейшим из всех возможных способов: расспросив тех, кто всегда все знает – офисных мальчишек, курьеров и тому подобную братию. Ходили слухи, что политическая карьера лорда Уитэма и впрямь миновала зенит, и теперь он намерен добиться успеха в финансовом мире – получил место в совете многообещающей фирмы под названием «Полярное что-то там». Более того, сейчас он как раз обхаживает нового заместителя министра иностранных дел… В общем, эта информация действительно стоила целого утра болтовни и нескончаемой череды чашек некрепкого кофе.

Вечер выдался холодный и пасмурный, сеял мелкий дождик. Сворачивая на тихую улочку, Фредерик предвкушал новую встречу с миссис Бадд… только вот улочка больше не была тихой.

Крыльцо дома, где жила миссис Бадд, окружило несколько рядов зевак; у ворот стояла карета «Скорой помощи». Полицейский сержант и два констебля пытались расчистить дорогу от дверей до кэба. Наконец из парадных дверей показались два санитара с носилками, толпа расступилась.

Фредерик кинулся вперед, и его заметил инспектор в униформе, с суровым лицом стоявший на пороге. Носилки загрузили в кэб, инспектор шагнул навстречу новоприбывшему, зеваки с любопытством повернулись в их сторону.

– Могу я вам помочь, сэр? – спросил инспектор. – Вы собирались здесь с кем-то встретиться?

– Я пришел с визитом к леди, живущей по этому адресу, – живо ответил Фредерик. – К миссис Бадд.

Инспектор метнул взгляд в сторону кэба, знаком велел подчиненным запирать ворота и уходить, потом снова повернулся к Фредерику.

– Не соблаговолите ли пройти со мной? Всего на минутку.

Фред прошел вслед за ним в узкий холл, и констебль закрыл дверь. Из гостиной вышел джентльмен, похожий на врача. Изнутри доносились женские всхлипывания.

– Она в состоянии отвечать на вопросы? – спросил инспектор.

– Да, если поторопитесь, – ответил врач. – Я дал ей успокоительную микстуру, через несколько минут она начнет засыпать. Лучше бы уложить ее в постель.

Инспектор кивнул и поманил Фредерика за собой. В гостиной на диване сидела горничная лет шестнадцати, не больше, с красными глазами и трясущаяся от рыданий.

– Ну, Сара, – ласково обратился к ней полицейский, – прекращай реветь и посмотри на меня. Твою хозяйку везут в больницу, там за ней присмотрят. Слушай внимательно. Ты видела этого мужчину раньше?

Девица, все еще хлюпая носом и дрожа, бросила быстрый взгляд на Фредерика и покачала головой.

– Нет, сэр, – прошептала она.

– Он был среди тех, кто приходил сегодня к твоей хозяйке?

– Нет, сэр.

– Ты уверена, Сара? Сейчас ты в полной безопасности. Погляди хорошенько.

– Я никогда его раньше не видела. Честное слово! – и она снова разразилась рыданиями.

– Эй, Дэвис, – позвал инспектор, распахнув дверь. – Отведи девчонку наверх и дай ей стакан воды… или еще чего-нибудь.

Девушку увели. Инспектор снова закрыл дверь и достал из кармана блокнот и карандаш.

– Могу я узнать ваше имя, сэр?

– Фредерик Гарланд. Бёртон-стрит, 45. Фотографические работы. А могу я спросить, почему меня подвергли внезапной и, насколько я могу судить, незаконной проверке личности? Что здесь за чертовщина творится? И что случилось с миссис Бадд?

– Сегодня утром на нее напали двое мужчин. Горничная их впустила. Говорит… у них было не все в порядке с лицами. Подбитые глаза, распухшие носы и все в таком духе. У вас и у самого свежий синяк, сэр, как я погляжу.

– Ах, вот оно что. Понятно. Что ж, история моего синяка очень проста – один болван ударил меня дверью железнодорожного вагона. Куда увезли миссис Бадд? И насколько сильно она пострадала?

– В Гайс-хоспитал. Ее очень сильно избили. Она без сознания. Но жить, я думаю, будет. Иначе те двое отправятся на виселицу.

– Вы же их поймаете, правда?

– Поймаю, не будь я инспектор Конвей! Я не потерплю, чтобы на моем участке такое творилось. А теперь, сэр, будьте любезны, скажите: в каких вы отношениях с миссис Бадд? Какова была цель вашего визита?

Фредерик сказал, что фотографирует известных медиумов по заказу спиритического общества и пришел узнать, не согласится ли миссис Бадд позировать для портрета. Инспектор понимающе кивнул.

– Что ж, очень хорошо, сэр, – сказал он. – Горничная говорит, что эти парни вроде бы ничего не взяли. Это был не грабеж. У вас есть соображения, что тут произошло?

– Ни единого, – твердо ответил Фредерик.

И это истинная правда. Ну, почти, – подумал он несколько минут спустя, вскакивая в омнибус до Саутварк и Гайс-хоспитал. Надо было покрепче приложить этого Саквилля тростью! Кулаки у него сжались – сомнений в личности двоих головорезов быть не могло. Что до мотива преступления… ответ на этот вопрос наверняка известен Беллману. И этому его очкастому прихвостню, Уиндлшему.

Что ж, зато мы знаем, кто за это заплатит.

Целый день женщина под густой вуалью никак не решалась войти в одно конторское здание в Сити. В руках она держала небольшую жестяную коробку. Женщина подходила к двери, поднимала руку, чтобы постучать, нервно оглядывалась по сторонам, опускала руку и отступала. Ее звали Изабель Мередит, а в здании находился офис Салли Локхарт.

Присущая ей робость (она была бы робкой и без родимого пятна в пол-лица) и ужас последних сорока восьми часов лишили Изабель остатков воли, необходимых для того, чтобы подняться по ступенькам и постучать. Но в конце концов отчаяние победило застенчивость, и она постучала. Ответа не было – Салли не оказалось на месте.

Она ушла. Настроение Изабель, и без того не слишком приподнятое, рухнуло в бездну. К везению она не привыкла и потому, налетев (она шла, повесив голову) на стройную фигуру в теплом твидовом пальто, она лишь пробормотала: «Прошу прощения», и отступила в сторону. И была очень удивлена, когда ее окликнули по имени.

– Мисс Мередит, не так ли? – спросила Салли.

– О! Да!.. Да. А что? То есть, я хочу сказать…

– Вы приходили к мисс Локхарт?

– Да… но ее нет дома.

– Мисс Локхарт – это я. Сегодня вечером у меня были дела, я занималась одним расследованием. Но я вас ждала. Не зайдете ли внутрь?

Изабель Мередит едва не лишилась чувств. Салли увидела, что собеседница покачнулась, и успела схватить ее за руку.

– О, простите… мне так жаль… я не могу… – лепетала та.

Салли услышала в ее голосе страдание. Сидеть в холодном офисе и правда не стоит. Она взмахнула рукой, и уже через минуту они катили в кэбе через запруженные народом улицы к Салли домой.

Когда они сели в удобные кресла у камина, а рядом появились чайник, булочки и масло, и огромная, как тигр, и черная как уголь собака величаво улеглась на пестрый ковер у их ног, Изабель подняла вуаль. Повернувшись к Салли и более не скрываясь, она заплакала. Потом голод все-таки взял верх, и она набросилась на еду, а Салли поджаривала на огне разрезанные пополам булочки. Некоторое время обе девушки молчали.

Наконец Изабель откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

– Простите… – пробормотала она.

– За что же?

– Я предала его. Мне стыдно, мне так стыдно…

– Он успел скрыться. Благодаря вашей записке, он сейчас в безопасности. Вы же о Маккинноне говорите?

– Да. Я… я не знаю, кто вы, мисс Локхарт, но я доверилась вашему другу, Джиму… Мистеру Тейлору. Я думала, вы старше… К тому же финансовый консультант… Но мистер Тейлор сказал, вам будет интересно – вот я и пришла.

Горда, застенчива, напугана, смущена и разгневана – и все это сразу, подумала Салли.

– Не берите в голову, – отмахнулась она. – Я и правда финансовый консультант, но занимаюсь и многим другим. Особенно теперь. Да, я интересуюсь мистером Маккинноном. Просто расскажите мне все, что можете.

Изабель кивнула, высморкалась и села прямо, словно приняла какое-то важное решение.

– Я познакомилась с ним в Ньюкасле, – начала она. – Полтора года назад. Я тогда получала заказы от театральной костюмерши, должность у меня была совсем маленькой. Меня… просто никто не замечал. Не нужно было общаться с незнакомцами… а актеры и актрисы не такие жестокие, как обычные люди. Они, может, и подумают что-нибудь, но виду не подадут. К тому же они очень тщеславны, совсем как дети… и некоторых вещей совсем не замечают. Я была там так счастлива…

Он пришел в мастерскую и заказал особенный костюм. У фокусников много дополнительных карманов, спрятанных под фалдами фрака и в разных других местах. Как только я его увидела, я… Вы когда-нибудь любили, мисс Локхарт?

– Я… Значит, вы влюбились в него, мисс Мередит?

– Да. Навсегда. Я… пыталась сопротивляться. На что мне было надеяться? Но он… он поощрял меня. Мы несколько раз встречались. Он сказал, что я единственная на всем свете, с кем он может поговорить. Даже тогда он был в опасности. Ему приходилось все время менять адрес – враги постоянно его преследовали. И он не мог долго оставаться на одном месте…

– Что это были за враги?

– Он мне не говорил. Не хотел подвергать опасности. Думаю, он и сам что-то ко мне чувствовал… хотя бы чуть-чуть. Писал мне каждую неделю. Я сохранила все его письма. Они у меня с собой…

Она указала на жестяную шкатулку, стоявшую рядом с ней на полу.

– Он упоминал человека по фамилии Беллман? Или некоего лорда Уитэма?

– Кажется, нет… Нет.

– Что у него были за неприятности, как вы думаете?

– Иногда он намекал, что это как-то связано с наследством. Я думала, что он, возможно, наследник какого-нибудь большого поместья, и его обманом лишили законных прав. Но для него существовало только искусство. Он действительно артист. Боже, какой артист! Вы видели его на сцене? Он настоящий художник, вы согласны?

– Да, – Салли кивнула. – Это так. А он когда-нибудь говорил о своих родителях, о детстве?

– Ни разу. Словно навеки похоронил эту часть своей жизни. Все остальное было отдано искусству – каждый миг, каждая мысль. Я знала, что никогда… никогда не смогу принадлежать ему. – Говорить ей было слишком трудно, она ломала руки и не поднимала взгляда. – Но я понимала, что и никто другой не сможет. Он настоящий гений, мисс Локхарт. Если бы я могла хоть чем-то быть ему полезна… Я бы с радостью умерла ради него, а вместо этого я его предала.

Горе сломило ее: упав на спинку кресла, она разразилась рыданиями, спрятав лицо в ладонях. Чака удивленно поднял голову и тихо заскулил; Салли пришлось погладить его по голове, он успокоился и лег.

Салли опустилась на колени у кресла Изабель и обняла девушку за плечи.

– Расскажите мне, как вы его предали, – мягко сказала она. – Мы сможем помочь ему, только если будем знать всё. Уверена, вы сделали это не по своей воле. Кто-то заставил вас обманом или силой, так ведь?

Постепенно, с перерывами на рыдания, Изабель рассказала о Харрисе и Саквилле, которые уничтожили все плоды ее трудов. У Салли мороз побежал по коже: она слишком хорошо представляла, каково это – когда дело твоей жизни уничтожают у тебя на глазах.

– Я им не сказала, не сказала… Они могли бы пытать меня, и я бы ничего не сказала… Но они нашли мои письма…

Она вцепилась в свою жестяную шкатулку, прижала к груди, принялась раскачиваться взад и вперед, словно мать с умирающим ребенком на руках. Это было невыносимо… А холодный голосок в голове Салли зудел: «А ты когда-нибудь ТАК любила?»

Она постаралась прогнать его подальше, обняла Изабель и ласково ее встряхнула.

– Послушайте, – сказала она. – Думаю, я знаю, кто послал тех двоих. Его зовут Уиндлшем, он секретарь одного финансиста, Акселя Беллмана. Он был там, этот Уиндлшем – в мюзик-холле, вместе с головорезами. Джим и еще один мой друг, мистер Гарланд, сражались с ними и победили. Я говорила с Маккинноном, но он не слишком много мне сказал. Вы знаете, где он теперь живет?

Изабель покачала головой.

– Он в безопасности? Он не ранен?

– В полной безопасности.

– О, хвала небесам! Хвала небесам! Но почему они все на него ополчились, мисс Локхарт? Чего они хотят?

– Хотела бы я знать. Теперь вот что… Домой вам нельзя, там вам больше делать нечего. Почему бы вам…

– Хозяйка все равно велела мне убираться, – тихо сказала Изабель. – Я ее не виню. Но мне некуда идти, мисс Локхарт. Прошлой ночью я спала на улице. Не думаю, что…

Она закрыла глаза и склонила голову.

– Тут для вас найдется комната. Миссис Моллой устроит вас на ночлег по соседству. И не спорьте! Это не благотворительность – мне действительно нужна ваша помощь. Мы примерно одного размера: подыщем вам что-нибудь из одежды… а какие ужины готовит миссис Моллой, вы даже не представляете! Нет, благодарить меня совершенно не за что. У меня пока что есть дом. И бизнес…

Интересно, как долго они еще у меня будут, подумала Салли. Угрозы Беллмана напугали ее больше, чем она была готова признать… Это зло и сейчас скрывалось там, снаружи, во тьме. И мисс Мередит – живое доказательство того, что Беллман слов на ветер не бросает.

Девушки занялись посудой, углем для растопки и ночными сорочками, и мрачные мысли на время отступили. Но потом на огонек заглянул Фредерик, принеся новости о Нелли Бадд, и тревога тут же вернулась.

Изабель уже была в постели, и Салли этому только порадовалась. Фред сидел у камина с чашкой кофе. Итак, миссис Бадд находилась в больнице, все еще без сознания. Ее крепко ударили палкой по голове, и доктора боялись, не раздроблен ли череп. Что ж, за ней хотя бы присмотрят… Увы, говорить о том, поправится ли она, и когда, еще слишком рано. Фред купил цветы на тумбочку у ее кровати и оставил врачу информацию о себе. Родственников у миссис Бадд тут не было, а где искать сестру миссис Бадд (как ее там зовут? Джесси Саксон?) – никому не известно.

Когда Салли рассказала ему о визите двух джентльменов к Изабель Мередит, он лишь кивнул, будто ожидал чего-то в этом роде. Общий долг Харриса и Саквилля рос на глазах: Фред уже предвкушал, как потребует уплатить по счету.

Некоторое время он сидел молча, угрюмо глядя в огонь и время от времени вороша угли концом трости.

– Салли, – сказал он наконец, – может, переедешь к нам, на Бёртон-стрит?

Она выпрямилась.

– Мы с тобой уже это обсуждали, Фред. Мой ответ – нет. В любом случае…

– Это был не тот вопрос, Салли. Я больше не прошу тебя стать моей женой – об этом можешь забыть. Я думаю о Нелли Бадд. Если женщин, связанных с этим делом, бьют по голове, я хочу, чтобы ты была поближе ко мне, вот и все. Тебе будет гораздо безопаснее на Бёртон-стрит, и к тому же…

– Спасибо, я и здесь в полной безопасности, – перебила его Салли. – У меня есть Чака и заряженный пистолет. Меня не нужно сажать в башню и охранять.

Она ненавидела себя за этот тон – раздраженный, занудный и самодовольный. Еще даже не открыв рот, она уже знала, что будет дальше, – и боялась. Но остановиться не могла.

– Не глупи, – отрезал Фредерик и тоже выпрямился. – Я говорю не о том, чтобы стеречь тебя как чертову принцессу из сказки. Твоя жизнь в опасности. Само собой, ты можешь работать и ходить, куда хочешь, и у тебя есть собака, и ты со связанными за спиной руками выбьешь пулей сигарету у мухи изо рта…

– Меня твой сарказм не впечатляет. Если больше тебе сказать нечего…

– Что ж, тогда послушай голос разума. Эти люди почти убили Нелли Бадд. Возможно, им это даже удалось. Они уничтожили бизнес мисс Как-ее-там. Ты правда думаешь, что они не заинтересуются тобой – особенно после взбучки, которую мы им устроили? Бог ты мой, женщина, да они будут просто счастливы! Беллман уже угрожал тебе…

– Я могу сама себя защитить, – твердо сказала она. – И мне точно не требуется твое разрешение, чтобы работать и ходить, куда вздумается, как ты изволил выразиться…

– И вовсе я не это имел в виду. Я такого не думал и не говорил. И если ты нарочно искажаешь мои слова…

– Я ничего не искажаю и все понимаю правильно! Я отлично знаю, что ты на самом деле имел в виду…

– Ничего ты не знаешь! Иначе не стала бы говорить об этом в таком тоне…

От их воплей проснулся Чака. Он перевернулся на брюхо, поднял голову, посмотрел на Фредерика и тихо зарычал. Салли машинально погладила его по голове.

– Вряд ли ты понимаешь, как звучат твои слова, – сказала она уже тише, глядя не на него, а в огонь, и чувствуя, как горькое упрямство заковывает ее в броню. – По-твоему, меня нужно защищать и нянчиться со мной. Я не такая, Фред. А ты в упор этого не видишь… и я задаюсь вопросом, а видишь ли ты меня вообще?

– Ты считаешь меня болваном, – процедил он, и на этот раз в его голосе звучала настоящая ненависть. – В глубине души ты думаешь, что я ничем не отличаюсь от других мужчин. Нет, мало того! Дело не только в мужчинах. Ты думаешь, что я такой же, как все, – мужчины, женщины, не важно. Есть только ты – и все остальные, и все мы тебя недостойны…

– Неправда!

– Еще как правда.

– Я серьезно отношусь к своей работе, и мне не свойственны легкомыслие и игривость, но разве это значит, что я смотрю на тебя свысока?

– Да, все время. Все время! Ты хоть представляешь, Салли, какая ты неприятная особа? В лучшие свои моменты ты просто великолепна, и я очень тебя за это любил. А в худшие ты всего лишь самодовольная, лицемерная, снисходительная стерва.

– Я – снисходительная?!

– Да ты сама себя послушай! Я предлагаю тебе помощь, как равный равному, проявляю заботу и уважение… Да, из самой искренней приязни, а ты бросаешь мне их обратно в лицо! И если это не гордыня…

– Ты сейчас не обо мне говоришь. Ты говоришь о какой-то своей глупой фантазии на мой счет. Повзрослей уже, наконец, Фредерик!

Его лицо изменилось. Выражение, которому трудно было подобрать определение, мелькнуло в его глазах и исчезло, как будто в душе у него что-то умерло. Она в ужасе протянула к нему руку, но было слишком поздно.

– Мы доведем до конца это дело, – спокойно произнес он, вставая и беря трость. – И на этом, я думаю, поставим точку.

Она тоже встала, шагнула к нему, но он развернулся и ушел, ни слова не говоря и даже не взглянув на нее.

В тот же вечер, когда Салли смотрела на пепел в своем камине и поминутно бралась за новое письмо Фредерику, но тут же понимала, что перенести слова на бумагу ничуть не проще, чем произнести их, а потом, отчаявшись, бросила это занятие, уронила голову на руки и разрыдалась… Когда Фредерик марал страницу за страницей рассуждениями, догадками и версиями, рвал и принимался возиться с новенькой американской камерой, но тут же выходил из себя и швырял ни в чем не повинную технику в угол… Когда Уэбстер Гарланд с Чарльзом Бертрамом курили и пили виски, и говорили о светотени, желатине, коллодии, калотипиях, затворных механизмах и бумажных негативах… Когда Джим, морщась от боли и изнывая от любви, путался в партитуре, тянул не за те веревки, ронял лестницы и, глядя невидящими глазами перед собой, безропотно сносил потоки брани, которыми обливал его распорядитель сцены… Когда Нелли Бадд лежала без чувств на узкой больничной койке, а рядом стояли цветы, принесенные Фредериком… Когда леди Мэри, молчаливая, совершенная и несчастная, пыталась дожить до конца бесконечного званого ужина… Когда Чаке снились Салли и охота, и снова Салли, и кролики, и Салли… – в это самое время некий мужчина постучал в некую дверь в Сохо и стал ждать, когда его впустят.

Это был очень молодой человек, нарядно одетый и весьма энергичный. Он был в вечернем костюме, словно явился сюда из оперы или со званого обеда, в руках держал трость с серебряным набалдашником и выстукивал ею о порог ритм популярной песенки.

Наконец дверь отворилась.

– А, вот и вы, – сказал мистер Уиндлшем. – Входите, входите.

Отступив в сторону, он пригласил гостя внутрь. Этим офисом мистер Уиндлшем пользовался для дел, которые не должны были вывести случайного наблюдателя на Балтик-хаус. Тщательно заперев дверь, он провел молодого человека в натопленную и ярко освещенную комнату, где только что сидел, читая роман.

– Плащ и шляпу, мистер Браун?

Тот разделся и сел, без особого любопытства бросив взгляд на раскрытую книгу.

– «Как мы теперь живем», – пояснил хозяин. – Энтони Троллоп[17]. Очень милая книжка о финансовых спекуляциях. Вы любите романы, мистер Браун?

– Нет, я не особенно увлекаюсь чтением, – отозвался гость.

У него был необычный голос. Уиндлшем не узнал акцент – ни в одной из известных ему областей, ни в одном слое общества, так не говорили. Так будут говорить в будущем, лет через сто, но об этом Уиндлшем знать не мог.

– Нет у меня времени на книги, – продолжал мистер Браун. – А вот хороший мюзик-холл – хоть каждый день.

– Ну, разумеется. Мюзик-холл. Что ж, к делу. Мне вас очень рекомендовали, и не в последнюю очередь – за благоразумие и осмотрительность. Однако сейчас, надеюсь, мы можем беседовать совершенно свободно. Я так понимаю, вы убиваете людей.

– Совершенно верно, мистер Уиндлшем.

– Скажите, женщину убить труднее, чем мужчину?

– Нет. Женщина по своей природе вряд ли будет быстрее или сильнее мужчины, не так ли?

– Я не это имел в виду… Впрочем, не важно. Сколько уже на вашем счету, мистер Браун?

– Зачем вам это знать?

– Хочу оценить ваш послужной список.

– Двадцать один человек, – пожал плечами тот.

– Да вы настоящий эксперт. Каким методом обычно пользуетесь?

– Смотря по обстоятельствам. Если есть выбор, я предпочитаю нож. Для этого нужно некоторое мастерство.

– Это для вас важно?

– Я горжусь своей работой, как и любой профессионал.

– И вы совершенно правы. Я нанял двух человек, чьи стандарты, увы, далеки от профессиональных. Им я никогда не смог бы доверить работу вроде этой. Скажите, каковы ваши планы на будущее?

– У меня есть амбиции, мистер Уиндлшем, – сказал молодой человек. – В Лондоне и на континенте на мои услуги существует устойчивый спрос, но он невелик. Полагаю, мое будущее за океаном. Я восхищаюсь американцами – был у них пару раз и, думаю, там мое дело сразу пойдет в гору. Мне нравятся эти люди, нравится их образ жизни. У меня есть кое-какие сбережения, к которым я собираюсь присоединить и плату за ваше дело. Еще пара заказов, и только меня и видели. А почему вы спрашиваете? Вы предполагаете, что вашей… гм… фирме понадобится человек с моими навыками?

– Весьма вероятно, весьма вероятно, – ответил мистер Уиндлшем, многозначительно поблескивая золотой оправой.

– Итак, кто клиент? – мистер Браун достал блокнот и карандаш.

– Молодая леди, – сказал Уиндлшем. – С очень большой собакой.

Глава тринадцатая. Великое новое дело на благо всего человечества

Салли проснулась разбитая и несчастная. Утро как назло выдалось скорее апрельским, чем ноябрьским: солнечное, ясное, теплое, с пушистыми, как овечки, облачками на бескрайнем синем небе. Позавтракав в компании Изабель беконом, яичницей и тостами, она оставила девушку с Чакой, а сама отправилась на Масвелл-хилл.

Миссис Седдон из Кромвель-гарденс оказалась приятной леди лет сорока. Она пригласила Салли в крошечную гостиную и, кажется, была искренне рада услышать, что ее ученица, мисс Льюис, перебралась, наконец, в Лондон.

– Такая умная девушка! Надеюсь, она меня навестит. Но что я могу сделать для вас, мисс Локхарт?

Салли села. Хорошо, что она не взяла с собой Чаку, ему бы тут негде было повернуться. Даже на диване места было только на одного – из-за груды подушек и подушечек в вязанных крючком наволочках, так что миссис Седдон села на скамью под окном, под сенью большой аспидистры. Все поверхности в комнате были чем-то покрыты: на спинке дивана красовалось три вышитых салфетки, на столе – две скатерти, на подоконниках – еще салфеточки, на каминной доске – бахрома с кисточками. Даже на птичьей клетке виднелось что-то вроде юбки с оборками. На стене в рамочке висело вышитое изречение: «Останься дома, дорогой, и отдохни; счастливей нет сердец, чем домоседы».

Салли поставила на пол сумку и начала рассказывать.

– Я пытаюсь узнать что-нибудь о фирме, которая называется «Полярная звезда». Одна моя знакомая вложила деньги в компанию, которая, возможно, связана с «Полярной звездой», и я пытаюсь собрать вместе обрывки имеющейся у меня информации. Я так понимаю, ваш брат раньше работал на них?

Миссис Седдон нахмурилась.

– Вы так говорите, что… Этим делом теперь занимаются юристы, мисс Локхарт? Я хочу сказать, вы здесь сами по себе или представляете третье лицо?

– Я представляю своего клиента, – сказала Салли, слегка удивленная ее подозрительностью. – Я финансовый консультант и работаю на себя.

Миссис Седдон эта новость не очень обрадовала.

– Ну, не знаю… Не знаю, – сказала она. – Вообще-то, я никогда не слышала…

Фразу она не закончила и даже взгляд отвела, так ей было неловко.

– …о финансовых консультантах-женщинах? – закончила за нее Салли. – Как и многие другие. Уверяю вас, это правда. Именно так я и познакомилась с вашей ученицей, мисс Льюис. И клиент, потерявший деньги, тоже женщина. Раньше она была учительницей, как и вы. Если вы расскажете, что вам известно о «Полярной звезде», возможно, я смогу вернуть их ей. Есть в делах этой компании что-нибудь странное?

– Ну… не знаю, право, как начать. Странное… Видите ли, мой брат, Сидни… мистер Пейтон просто сломлен всей этой историей. У него так до сих пор и нет работы. Понимаете, мисс Локхарт, это будет нелегко объяснить. Не уверена, что у меня в голове все стройно улеглось. Если я начну совсем уж путаться, остановите меня, хорошо?

– Просто расскажите все, что с вами случилось. О порядке событий можете не беспокоиться.

– Ну, хорошо. Мой брат… – думаю, это важно – он сторонник профсоюзов. И социалист. Имейте в виду, он хороший человек, и мой муж, мистер Седдон с этим согласен, хотя сам он всегда голосовал за консерваторов. Но у Сидни есть этот пунктик, эта его… точка зрения, и тут наверняка без нее не обошлось. Впрочем, не знаю.

Он ремесленник – делает бойлеры. Работал на фирму «Уокер и сыновья, локомотивный завод». Она не процветала – заказов было мало, новых инвестиций совсем никаких… Два или три года назад владельцы продали компанию другой фирме, которая прислала нового управляющего, шведа. Шведа или голландца, или еще кого-то в этом роде, – так вот, он сразу же принялся увольнять людей, десятками. Интересные у них представления о бизнесе. Новыми заказами они не занимались – только закрывали отчетность и увольняли сотрудников.

– И ваш брат потерял работу?

– Не сразу. Он был превосходным мастером, одним из лучших. Его и еще нескольких держали до самого конца. Но ему это новое руководство совершенно не понравилось. Это было даже забавно: молодой управляющий притащил с собой команду лондонцев – и даже иностранцев! Они повсюду бродили и все писали, писали – обо всем. Кто сделал то-то и то-то, почему, что он сделал потом, сколько времени у него на это ушло – и ведь не только о работе! Всякие личные дела тоже: где кто живет, в какую церковь ходит, в какие клубы или общества записан, семейные обстоятельства – ну, вы понимаете!

Разумеется, профсоюзу это не понравилось. Но сделать они все равно ничего не могли, ведь заказов не было. Что-то неладное творилось с этим менеджером и его заграничными друзьями: каждый день они приходили, делали свои записи, проводили собрания, измеряли, зарисовывали, изучали… Куча денег за всем этим стояла, вот что я вам скажу. Да только людям с того ни пенни не перепало.

А потом, кажется, в прошлом мае у них случилось очередное собрание. Всех оставшихся работников тоже пригласили. Не приказали, заметьте, пригласили. Все подробности их жизни, вплоть до суммы арендной платы и количества детей, все попало в их записные книжки.

И вот эта вручную отобранная сотня пришла на собрание. Не какой-нибудь митинг во дворе, когда все стоят, а настоящее собрание в зале со стульями, угощением, напитками. Они, бедняги, в жизни такого не видели. Можете себе представить? Мой брат растерялся, так все это было непривычно.

В общем, они собрались, и тогда к ним пришли управляющий с друзьями и начали говорить. Я до сих пор помню рассказ Сидни, и какое впечатление он на меня произвел… Им сказали, что их компания стоит на пороге самого потрясающего и революционного шага за всю свою историю. Подробностей я не помню, но, по словам Сидни, он был в полном восторге, и все остальные чувствовали то же самое. Он сказал, что это было почти религиозное чувство, а от Сидни такое странно услышать, можете мне поверить. Это собрание было похоже на проповеди Сэнки и Муди[18], сказал он. Под конец в зале не нашлось никого, кто не горел бы желанием немедленно отдать жизнь за право там работать.

Миссис Седдон замолчала. Некоторое время она смотрела в огонь и хмурилась.

– Но что они должны были делать? – спросила Салли, не дождавшись продолжения. – После такой-то речи. Вряд ли просто вернуться к станкам и клепать двигатели для паровозов? Руководство объяснило, в чем заключается новый план?

– В том-то и дело, что нет. Не в тот раз. Они лишь толковали о славном будущем, мире и процветании. О великом новом деле на благо всего человечества. Ну, и все в таком духе. И что им гарантируют занятость до конца жизни, и пенсии, и новые дома от фирмы – если они здесь же, на месте, подпишут новый контракт. Ах, да – в обмен на все эти блага (и не только: им еще что-то вроде медицинской страховки предложили) они должны были отказаться от членства в профсоюзе и подписать официальный отказ от забастовок.

Большинство тут же и подписали. Еще в контракте был пункт о неразглашении коммерческой тайны. Не уверена, насколько законно это было, но у них и адвокат нашелся, который все объяснил. И только потом Сидни задумался о том, как странно все это было.

Несколько человек проявили осторожность, и Сидни среди них. Они спросили, можно ли им взять день-два, чтобы подумать. Разумеется, можно, сказал управляющий, мы никого не хотим принуждать. Полная свобода выбора. Возьмите неделю, сказал он, только помните, что вы – лучшие в своем деле, и нам было бы очень жаль потерять вас. Лесть, мисс Локхарт, откровенная лесть.

Мой брат пошел домой и поговорил с женой. Еще было с полдюжины таких же осторожных… но на следующий день почти все пришли и все-таки подписали. Профсоюз пытался протестовать, но что они могли предложить против нового руководства? А потом Сидни кое-что услышал от одного друга из Рабочего литературно-философского института. Прошел слух, что эти люди очень интересуются еще одним местным производством, литейным заводом «Фернесс», и собираются слить обе компании вместе, и это будет великое дело на благо человечества, которое принесет мир и процветание всем на свете – ну, вы поняли.

Понимаете, мисс Локхарт, Синди – пацифист. Не терпит никакого насилия, ни в каком виде. Ненавидит войну. Он был воспитан в нонконформистской вере, как и я, но вскоре после свадьбы заинтересовался квакерами[19]. Членом их общины – или как они это называют, Другом – он так никогда и не стал… Думаю, поэтому новое руководство об этом не прознало, а не то они бы его в два счета выкинули.

Все дело в том, что завод «Фернесс» звучит достаточно невинно, но производят они огнестрельное оружие. Пушки.

Поэтому он сказал, что, нет, спасибо, подписывать ничего не станет. Они его уволили, и с тех пор у него работы нет. Я посылаю ему немного денег время от времени – когда могу себе это позволить. Вот, собственно, и все. Две фирмы слились. Нет больше ни «Фернесс», ни «Уокер и сыновья», а есть «Полярная звезда». А больше я ничего не знаю.

Салли чуть в ладоши не захлопала: вот оно, наконец, недвусмысленное указание на то, чем на самом деле занимается Беллман – артиллерия, вооружения, боеприпасы.

– Вы мне очень помогли, миссис Седдон, – сказала она. – Вы даже не представляете, как ваша информация полезна. Еще только один вопрос: ваш брат упоминал когда-нибудь «саморегулятор Хопкинсона»?

– Если и упоминал, – миссис Седдон задумчиво покачала головой, – я не запомнила. Мы никогда с ним особо не говорили о машинерии. Что это вообще такое?

– Не знаю, но очень хочу узнать. Скажите… а нельзя ли мне поговорить с вашим братом? Где он живет?

– Я напишу вам его адрес. Но… не знаю, мисс Локхарт, возможно, мне не стоило вам всего этого рассказывать. В конце концов, это же не мое дело…

– Никто не брал с вас подписку о неразглашении, миссис Седдон. А даже если бы и брал, сомневаюсь, что это было бы законно. Таких вещей требуют, только если дело пахнет порохом. Полагаю, ваш брат принял совершенно правильное решение, и я хотела бы с ним об этом поговорить.

Хозяйка дома открыла крышку небольшого бюро, обмакнула ручку в чернила и написала на карточке адрес.

– Он сейчас в стесненных обстоятельствах, – несмело проговорила она. – По сравнению с ним я дама состоятельная. Мистер Седдон – ведущий специалист в «Хаусон и Томкинс», это торговцы деревом, так что средства у нас есть. А брат мой уже немолод… Я что пытаюсь сказать… Я ведь из того же слоя вышла, и не забыла этого. Мы были бедны, это да, но в доме всегда водились книги и журналы. По хозяйству, например, и другие тоже… Мы гордились этим, понимаете? Мы уважали ученость. Я всегда уважала, поэтому я и в воскресную школу пошла преподавать. И где бы Сидни был без института, я ума не приложу. Ох, я все болтаю, болтаю… Дело в том, что мне эта история не по нраву, мисс Локхарт. Что-то в ней не то, но в чем дело понять не могу. Вот вам адрес…

Она протянула Салли карточку.

– Вы же будете осторожны, правда? Впрочем, вы свое дело знаете. Я напишу Сидни, дам знать о вас. Но мне и правда не по себе, не буду отрицать. Вы ведь не доведете его до беды?

Салли пообещала, что не доведет, и поспешно отбыла на Бёртон-стрит.

Ей не хотелось входить внутрь, но и медлить на пороге она не стала. Кругом царила суматоха: штукатурщики уже закончили работу в новой студии, но стекольщики еще не приехали. Уэбстер как раз разговаривал с представителем декораторской конторы, причем на весьма повышенных тонах.

Из старой студии показался Фредерик с проявленными пластинами в руках.

– Привет, – нейтрально поздоровался он.

– Я ездила к миссис Седдон, – тем же тоном сказала она. – Теперь мы знаем, чем занимается «Полярная звезда кастингс». Ты сейчас занят?

– Только отнесу вот это мистеру Поттсу. Джим на кухне.

Салли прошла через магазин и обнаружила Джима у верстака: он нехорошим взглядом смотрел на растрепанную кипу бумаги и чернильницу. При появлении Салли он смел все это на пол и повернулся к ней.

– Что нового, Сэл?

– Скажу через минуту, когда Фред подойдет. Как твой зуб?

Джим скорчил рожу.

– Портит всю красоту, да? Вообще-то почти уже не болит, но все время новые осколки вылазят. Не отказался бы еще разок съездить этому мерзавцу по носу…

– Так в чем у нас дело? – осведомился Фредерик, входя и закрывая за собой дверь.

Салли пересказала то, что поведала ей миссис Седдон. Джим длинно и выразительно присвистнул.

– Так вот в чем дело! Пушки на железнодорожных платформах…

– Не уверена, – возразила Салли. – «Уокер и сыновья» делали паровозы, а не платформы. И этот чертов саморегулятор Хопкинсона как-то связан с силой пара. Кому-то из нас придется отправиться туда и все выяснить. У меня есть адрес мистера Пейтона, – она посмотрела на Фредерика. – Может, ты?..

Несколько секунд он молчал.

– Может, и я, – сказал он наконец. – Но почему я? Я бы сказал, лучший кандидат на эту работу – ты, раз ты уже установила первый контакт. К тому же в артиллерии ты разбираешься куда лучше…

– Зато я не так хороша в общении, – смутилась она. – Там понадобится много… ну, детективной работы. Разговаривать с людьми, разузнавать всякое. Ты в этом хорош, а я нет. Ты на самом деле лучший. Это должен быть ты.

У этих слов был и другой смысл, и она надеялась, что взгляд скажет ему остальное. Как ни пылали ее щеки, она отважилась посмотреть ему в глаза. Он кивнул.

– Пол-одиннадцатого, – сказал Фред, глядя на часы. – Джим, передай-ка мне Бредшоу!

Железнодорожный справочник Бредшоу сообщил, что поезд, который им нужен, отходит через полчаса от вокзала Кингс-кросс. Джим отправился ловить кэб, Фред побросал в саквояж какие-то вещи, а Салли наспех царапала на бумажке краткое изложение всего, что сообщила ей миссис Седдон, и адрес мистера Пейтона. Ее карандаш замер, но она не успела ничего приписать. Вошел Фредерик с пальто и шляпой в руках. Она сложила листок и протянула ему.

– Что у нас сегодня? Четверг? Я посмотрю, что еще удастся узнать. Вернусь, вероятно, в субботу. Пока.

Вот и все, что он ей сказал.

– Там мистер Блейн с ума сходит, – сообщил, вваливаясь в кухню Джим. – Помогу ему, пожалуй, с заказами, все равно делать больше нечего. Думал еще к Нелли Бадд сходить днем, попозже – хочешь со мной? Вдруг старушка пришла в себя?

– Нет, я в патентную библиотеку, – отказалась Салли. – И почему я раньше об этом не подумала? Чем бы ни была эта Хопкинсоновская штуковина, на нее просто обязан быть патент.

– Ты правда думаешь, что это как-то связано с «Полярной звездой»? Ну, то, что Нелли Бадд увидела в трансе? Кстати, я тут прикинул… Мисс Мередит – она же белошвейка, но наверняка и секретарскую работу тоже может выполнять? Сидит там небось одна, чувствует себя бесполезной, винит себя во всем, не хочет путаться под ногами и чтобы из-за нее и дальше страдали люди. Ладно-ладно, беру свои слова обратно… в конце концов, это нечестно по отношению к бедной девушке. Но она бы могла делать все то же, что и мистер Блейн, разве нет? А что, убьем двух зайцев одним выстрелом. Не дадим старику окончательно слететь с катушек и поможем девушке принести немного пользы. А?

Вместо ответа она его поцеловала.

– Ну, что ж, это лучше, чем плюха в ухо.

– Чего?

– Чем лопатой по морде, примерно так. А хорошая идея, что скажешь? Пойду, проведаю ее перед больницей. Хоть отвлеку на минутку от Маккиннона – вдруг получится?

Глава четырнадцатая. Паровая пушка

Железнодорожный транспорт в королевстве был превосходен: уже в начале седьмого Фредерик благополучно снял номер в привокзальной гостинице в Барроу, а еще несколько минут спустя отыскал и дом, адрес которого дала ему Салли.

Постучав в дверь небольшого домика с террасой, он отступил на шаг и оглядел улицу. Сложно сказать, как она выглядела бы при дневном свете, но сейчас Фреду показалось, что основная черта местного ландшафта – респектабельность в дюйме от бедности. Каждый дверной молоток сиял в свете газовых фонарей, каждое крыльцо было выскоблено до блеска – а по соседству, всего через улицу, в открытой канаве плавали нечистоты.

Дверь ему отворила взволнованная женщина лет за пятьдесят.

– Миссис Пейтон? – осведомился Фредерик, вежливо снимая шляпу. – А мистер Пейтон… мистер Сидни Пейтон дома?

– Да, – нерешительно ответила она. – Только… вы же не от домохозяина, нет?

– Ни в коем случае, – заверил ее Фредерик. – Моя фамилия Гарланд. Моя коллега беседовала с вашей золовкой, миссис Седдон, и та упомянула мистера Пейтона. Я приехал в надежде, что смогу поговорить с ним.

Это не очень-то ее успокоило, но она впустила его в дом и провела в маленькую кухоньку, где ее муж был занят починкой пары старых башмаков. Он встал, чтобы обменяться с гостем рукопожатием – невысокий щуплый мужчина с большими усами и такой же, как и у жены, тревогой в глазах.

– Я бы пригласил вас в гостиную, мистер Гарланд, – извиняющимся тоном сказал он, – да только там огня нет. Впрочем, и с мебелью негусто – нам пришлось почти всю продать. А ведь кое-какая тут со дня свадьбы стояла… Ну, что я могу для вас сделать?

– Не стану ходить вокруг да около, мистер Пейтон, – сказал Фредерик. – Мне нужна ваша помощь, и я готов за нее заплатить. Вот вам для начала пять фунтов.

Миссис Пейтон слабо вскрикнула и вынуждена была сесть. Мистер Пейтон взял записку, которую протянул ему Фред, но положил на стол.

– Не стану скрывать, эти деньги нам не помешают, – медленно проговорил он. – Но прежде чем принять их, мистер Гарланд, я хотел бы знать, какого рода помощь вы хотите получить. Ох… прошу вас, садитесь.

Миссис Пейтон, оправившись от потрясения, вскочила, чтобы взять у него пальто и шляпу. Фред сел, куда ему указали – в кресло по другую сторону от очага – и огляделся. Чашки и тарелки мерцали в буфете в теплом свете лампы; мокрые чайные полотенца сушились на веревке. На печке дремал громадный рыжий кот. Очки лежали на книге (это была «Эмма»[20]) возле сапожной колодки, на которую был надет дырявый башмак. Мистер Пейтон проследил за его взглядом и сел напротив.

– Много свободного времени нынче стало, – сказал он. – Стараюсь тратить его на чтение. Уже одолел Диккенса, Теккерея и Вальтера Скотта. Теперь вот Джейн Остин – и оторвите мне голову, если она не лучшая из всех. Так что же, мистер Гарланд, – как я могу вам помочь?

Фредерику хозяин дома понравился сразу, и он решил рассказать ему все без утайки. Рассказ занял некоторое время, за которое миссис Пейтон успела приготовить чай и выставить на стол тарелку печенья.

– Вот что я хочу узнать, – завершил свое повествование Фредерик, – что на самом деле творится в компании «Полярная звезда». Если вы решите, что не можете меня просветить, – или не должны из-за всей этой секретности, – я вас пойму. Но я вам выложил всю подноготную, так что теперь вы знаете, зачем мне информация и что стоит на кону. Что скажете?

– Мне кажется, это честно, – кивнул мистер Пейтон. – Должен признать, я никогда не слышал ничего подобного… Что ты говоришь, дорогая?

Его супруга, сидя у стола, слушала Фредерика с широко раскрытыми глазами.

– Рассказывай ему все, что хочешь, – сказала она. – Ты этой фирме ничего не должен.

– Ладно, – согласился мистер Пейтон. – Я и сам так думаю. Итак, мистер Гарланд…

За следующие двадцать минут Фред узнал все, что произошло с железнодорожной компанией с тех пор, как Беллман подмял ее под себя. Теперь она называлась Транспортным отделом «Полярной звезды». Вторая половина – оружейная фирма, ранее известная как «Фернесс кастингс», – теперь превратилась в Исследовательский отдел. По каковому поводу мистер Пейтон испытывал тихую горечь.

– Кем бы эти люди не были, они ведь очень умны, – сказал он, откидываясь на спинку кресла и гладя кота, вспрыгнувшего к нему на колени. – Исследовательский отдел… Звучит вполне невинно, да? Только вот для нас с вами исследования это одно, а для «Полярной звезды» – совсем другое. Скорее уж Отдел душегубства и кровопролития. Но такая вывеска, согласитесь, будет хуже смотреться на воротах.

– Но почему именно эти две фирмы? – задумался Фредерик. – Что между ними общего?

– Я вам скажу, что люди говорят, мистер Гарланд. Это вроде бы секрет, но слухи-то ходят… Я и сам кое-что слышал в Институте. Не могу сейчас себе позволить подписку, но та, что у сестры, все-таки очень хороша…

В общем, поговаривают, что «Полярная звезда» разрабатывает новый тип оружия. У него есть, конечно, некое вежливое название – саморегулирующее устройство Хопкинсона, – но шепотом его называют совсем по-другому: паровая пушка.

Фредерик полез в карман за записной книжкой. Порывшись в ней, он нашел клочок бумаги, где Джим записал все, что Нелли Бадд говорила в трансе, разгладил его на коленке и протянул мистеру Пейтону.

Тот достал очки и поднес записку поближе к свету.

– Это не Хопкинсон, но им знать не положено… Регулятор… Полярная звезда… Туман весь горит – пар, он несет смерть, он в трубке… паровые трубки – под Полярной звездой, – прочел он вслух. – Что ж, не будь я Сидни Пейтон, если это не самое странное, что я в жизни слышал… Слушайте, мистер Гарланд, в оружии я совсем не разбираюсь, и очень этому рад, так что с этой хопкинсоновской штукой помочь вам ничем не могу. Зато могу отвести к тому, кто может. Станет он помогать или нет, неизвестно, но Генри Ватерман – достойный парень, и я точно знаю, что он совсем не рад делать то, что делает. Он из тех, кто долго думал, прежде чем подписывать новый контракт, и теперь, похоже, крепко жалеет, что согласился. Он унитарий[21], наш Генри. Человек с совестью, сказали бы вы.

Двадцать минут спустя мистер Пейтон уже вводил Фредерика в ничем не примечательный с виду дом, вывеска на котором гласила, что это Рабочий литературный и философский институт.

– У нас тут превосходная библиотека, мистер Гарланд, – сообщил он. – И дебаты во второй вторник каждого месяца, и лекционные курсы – когда удается осилить подписку… А вот и Генри Ватерман. Идемте, я вас познакомлю.

Они вошли в библиотеку – маленькую комнатку с очень скромной обстановкой – стол да полдюжины стульев. Все стены были заняты полками с книгами на социальные и философские темы. Мистер Ватерман, плотный серьезный джентльмен лет пятидесяти, читал при свете масляной лампы.

– Генри, хочу тебя познакомить с мистером Гарландом из Лондона. Он детектив, – сказал Пейтон.

Мистер Ватерман встал и пожал гостю руку. Фред снова изложил свою историю, на сей раз в сокращенном виде. Ватерман слушал внимательно и в конце кивнул, словно только что разрешил для себя некую проблему.

– Мистер Гарланд, вы только что прояснили мне очень важные вещи, – сказал он. – Я нарушу свое обещание, потому что думаю, у них не было права его с меня брать. Да, я расскажу вам про паровую пушку.

Это оружие, основанное на совершенно новом принципе, – новое с механической, стратегической и со всякой прочей точки зрения. Я занимаюсь котлами и в пушках ничего не смыслю, но уверен, эта – настоящий кошмар. Я изготавливал систему трубок, способных подвести к ней пар под высоким давлением, – самое сложное инженерное устройство, какое вы только в жизни видели. Очень красиво выглядит, да и замысел красив. Мне никогда и в голову не приходило, мистер Гарланд, что механизм может быть прекрасен и одновременно так отвратителен.

Она расположен на самой обычной железнодорожной платформе, только укрепленной и амортизированной особым образом. Бойлер и топка находятся сзади и достаточно невелики (им, в конце концов, не поезд вперед двигать), но при этом очень мощны. Мы с легкостью добиваемся давления четырехсот фунтов на квадратный дюйм… Я бы даже сказал, там еще сотня фунтов в запасе. Жжет она кокс – как видите, еще и без дыма. Даже и не скажешь, что она вообще стрелять может.

Далее… Вы слышите слово «пушка» и наверняка представляете себе торчащий вперед длинный ствол, да? Так вот, нет. Вагон выглядит как самый обычный грузовой вагон, только с бойницами. Крошечные отверстия, по шестьсот с каждой стороны. Тридцать рядов, по двести в каждом. Из каждой бойницы вылетает по пять пуль в секунду. Для этого-то пар и нужен. Можете себе представить двенадцать тысяч пулеметов, работающих сразу, одновременно, мистер Гарланд? Тут ни один фунт пара из тех четырехсот даром не пропадает, можете мне поверить.

Но и это еще не все. С артиллерийской частью я не слишком знаком, моя работа – гнать пар по трубам, но я слышал, там есть что-то вроде жаккардового механизма, чтобы регулировать схему обстрела. Уверен, вы такие штуки видели: система карт с пробитыми в них дырками – такие используются в ткацком деле, чтобы наносить узор на ткань. С его помощью стрелок может разрядить один ряд, потом следующий, ниже, еще один, и так далее – или, скажем, палить из всех столбцов по очереди, или партиями, или короткими залпами из всей установки, как ему бог на душу положит. Только перфорированными картами этот регулятор не пользуется, там все на электрических импульсах: на рулон вощеной бумаги нанесены линии очень плотным графитом. Человек, который все это придумал, мистер Гарланд, почти гений. Это и правда самое удивительное произведение инженерного искусства, какое я в жизни видел. Но это зло. Это чудовище! Представляете себе человеческое тело после встречи с ним? Каждый квадратный дюйм в пределах… – ну, скажем, пятисот или тысячи ярдов заполнен раскаленными докрасна пулями. Опустошение – недостаточно сильное слово. Тут надо что-то из Апокалипсиса, чтобы хоть как-то описать эффект.

Вот что такое паровая пушка. Одна уже готова и отослана за границу – куда, не знаю. Скоро будет и вторая: еще пара недель, и ее смогут испытать. Сами понимаете, мистер Гарланд, мне все это очень не нравится. Сидни лучше меня понял, что нам грозит, и я теперь жалею, что мне не хватило храбрости сразу отказаться. Одна только мысль, что мое мастерство – а я им горжусь – использовали ради таких извращенных целей… что мои соотечественники сами, своими руками впускают этот ужас в мир… У меня от этого сердце болит.

Он умолк и запустил обе руки в свои короткие седые волосы, после чего бессильно уронил их по обе стороны от книги. Салли бы он понравился, подумал Фредерик.

– Мистер Ватерман, я вам бесконечно благодарен. Теперь многое стало понятно. Но что насчет руководства этой фирмы? Вам знакомо имя Беллман?

– Беллман? – тот покачал головой. – Не думаю, что я его слышал. Все знают, что компания работает на иностранном капитале. Он же иностранец, этот ваш Беллман?

– Швед. Но там есть и русский след.

– Русский? Вот оно! Помните, я вам говорил про конструктора, который должен быть почти гением? Его фамилия Хопкинсон. Так нам сказали, хотя его самого никто в глаза не видел. На чертежах, по которым мы работаем, его сокращают до «HOP», но надпись выглядит странно, словно там было четыре буквы, а потом «Си» вымарали. Но в одном месте… в уголке, так что не всякий заметит – я увидел вот это. Смотрите, я вам напишу…

Он взял у Фреда карандаш и написал:

Н О Р D

– Видите? Эта последняя буква, – вовсе не «Си», а «Ди». Вы знакомы с кириллицей, мистер Гарланд? Я вообще интересуюсь языками, а не то и не догадался бы. Короче, если это «Ди», остальные буквы сразу предстают в новом свете. Это по-русски. Нашими буквами это бы выглядело так:

N O R D

– Норденфельс! – вскричал Фредерик. – Святые небеса, мистер Ватерман, вы разгадали загадку!

– Норденфельс? – не понял тот.

– Шведский инженер, исчез в России. Вероятно, убит. Черт меня побери… Это просто восхитительно! Так вы говорите, через пару недель они собираются испытывать новую пушку?

– Да. Они уже испытали отдельные системы: бойлер, ленточную подачу, электрогенератор – а теперь соберут все вместе и отвезут в Тирлби для полевых испытаний. Там испытывают большие морские пушки, иногда на плавучих целях в море. Вот и все, что я знаю, мистер Гарланд. Полагаю, теперь вы сможете меня просветить: каков ваш интерес в этом деле? И что вы намерены делать дальше?

– Справедливый вопрос, – кивнул Фредерик. – Видите ли, я – детектив, мистер Ватерман, и меня интересует человек, который за всем этим стоит. Паровые пушки не то чтобы незаконны, но я начинаю понимать, что он замышляет, и как только смогу поймать его на горячем, я это сделаю. И могу вам сказать, что я хотел бы сделать с этой его пушкой: стереть ее с лица земли.

– Вот это правильно! – вскричал мистер Пейтон.

– Я могу вам показать… – начал мистер Ватерман, но тут дверь отворилась, и в библиотеку вошел еще один человек с книгами в руках.

– О… прошу прощения, Генри, – сказал он. – Не обращайте на меня внимания, продолжайте. Привет, Сидни.

Ватерман и Пейтон как-то сразу растерялись, так что беседу пришлось поддерживать Фредерику:

– Так чем еще занимается ваш институт, мистер Ватерман?

– Наш… ах, да, мистер Гарланд. Ну, он вырос из Кооперативного общества, так что его ядром была вот эта самая библиотека. Некоторые книги подарены нам Рочдельским обществом по переписке.

Новоприбывший явно собирался остаться. Он даже подсел к их столу и включился в рассказ об истории места. Фредерик понял две вещи: что все здесь очень горды тем, что сумели построить и чего заслуживали; и что его с каждой минутой все больше мучает жажда.

Отклонив приглашение осмотреть остальную часть здания и ознакомиться с отчетами Кооперативного общества (это удовольствие он решил отложить до следующего визита), он попрощался с Генри Ватерманом и отбыл. Но недалеко – через некоторое время, уже оказавшись на улице, он поймал себя на том, что разглядывает афишу на доме напротив.

Был уже восьмой час, дул холодный ветер, во тьме загорались газовые фонари. Упало несколько капель дождя. Окна озарялись одно за другим; из дверей близлежащего паба лился теплый свет. Мужчины брели домой с работы; женщины спешили на кухню с парой селедок или черным пудингом – от всей этой суеты улица казалась живой и уютной. Что-то привлекло внимание Фредерика… не хромая лошадь… не хорошенькая девушка… и уж точно не пара мальчишек, дерущихся из-за картуза.

Какое-то имя из тех, что написаны на афише… оно выпрыгнуло на него из сумрака и коварно спряталось обратно.

«СПЕШИТЕ ВИДЕТЬ!

В мюзик-холле «Парамаунт»!

Приглашенные артисты:

Великий Голдини и его дрессированные голуби…

мистер Дэвид Фиклинг, звезда Ланкашира…

профессор Лаар, великий месмерист…

мисс Джесси Саксон, искрометная певица…

мистер Грэм Чейни, хамоватый хмырь…»

Джесси Саксон.

Старый амбротип… Сестра Нелли Бадд!

– Что такое, мистер Гарланд? – осведомился мистер Пейтон, стоя на крыльце и глядя, как Фред моргает, всматривается в афишу, снимает шляпу, чешет в затылке, надевает ее снова и щелкает пальцами.

– Внезапная тяга к культуре, мистер Пейтон! – ответил Фред. – Как накатит, сопротивляться бесполезно. Не желаете присоединиться? Где у вас тут мюзик-холл «Парамаунт»?

Пейтон отказался, и Фред, поблагодарив его, отправился навстречу приключениям в гордом одиночестве. Мюзик-холл «Парамаунт» оказался приятным, дружелюбным заведением – впрочем, потрепанность интерьера свидетельствовала об известном упадке. Номера первого отделения тоже выдались все как один упадочные: им решительно недоставало куража и блеска.

Джесси Саксон выступала в самой середине второго акта, между комедиантом и жонглером. Фредерик даже поежился от удивления, когда она появилась на сцене – настолько певица была похожа на сестру: вульгарная, веселая, грубоватая и приветливая. Она явно знала, как управлять залом, и залу это нравилось! Ничего искрометного в ее номере не было: пара сентиментальных песенок и одна-две шутки – все сплошь старье. Но ее здесь точно знали и любили – старая приятельница, своя в доску, так и не сумевшая (или не захотевшая) добиться успеха на юге страны.

Фредерик послал в гримерную записку с комплиментами и спросил разрешения угостить леди бутылкой шампанского. Леди мгновенно согласилась. Когда он появился на пороге, она заморгала и в изумлении уставилась на него.

– Так-так, – сказала она. – Неужто молодняк пошел? Моим воздыхателям теперь все больше за шестьдесят. Входи, мой милый, садись и расскажи о себе. Как мне тебя называть? Ты Джонни, Чарли или еще кто?

Это и правда было поразительно: почти та же самая женщина… только немного темнее, что ли. Тот же добрый юмор и приветливая, теплая кокетливость, что и у сестры, но напряженнее. И костюм у нее был потрепанный и заплатанный – певица, видимо, переживала не лучшие времена.

– Сказать по правде, – молвил Фредерик, – я пришел к вам из-за сестры. Нелли Бадд.

Джесси Саксон широко раскрыла глаза и чуть слышно ахнула.

– Что случилось? – прошептала она. – Что-то ведь случилось, да? Я знала, я знала…

Она бессильно упала на стул. Фредерик тоже сел.

– Боюсь, она в больнице. Вчера на нее напали двое. Она без сознания.

Салли кивнула. Лицо под гримом смертельно побледнело.

– Так я и знала, – слабым голосом произнесла она. – Я почувствовала. У нас всегда это было… каждый чувствовал то же, что и другой. Так вот, вчера у меня был такой ужасный шок, сказать вам не могу… Как будто падаешь, и тебе дурно. Я знала, что с ней что-то случилось – это ведь было утром, да? Часов в одиннадцать?

– Насколько мне известно, да, – подтвердил Фредерик. – Глупо с моей стороны было заказывать шампанское. Может, лучше бренди?

– Шампанское я могу пить когда угодно, – возразила она, – разве что не на похоронах. Тут мы с ней не похожи.

– Да, она как-то сама справляется. Сейчас Нелли в «Гайс-хоспитал», там за ней хорошо ухаживают. Возможно, она уже пришла в себя.

– Послушай, милый, а ты-то кто? – спохватилась она. – Не хочу показаться грубой, но ты часом не полицейский?

Фредерик откупорил бутылку и объяснил ей, в чем дело. Когда речь дошла до транса Нелли Бадд, Джесси кивнула.

– Помню, как же, – сказала она. – Когда она занялась этим своим спиритизмом, я решила, что мне такого добра не надо. Это же чушь сплошная! В этом и была одна из причин нашего расставания. В последнее время мы не очень-то ладили. И кто же с ней это сделал?

– Я, скорее всего, знаю, кто, но не знаю, почему. Слушайте, вот вам моя карточка. Дадите знать, если с вами что-нибудь случится?

– Это уж как пить дать. Завтра вечером я работаю, а потом съезжу навещу ее. Хоть сейчас мы и не близки, сестра есть сестра.

Она взяла карточку и сунула в сумку.

– Кстати, – Фред решил напоследок попытать счастья, – а вы, случайно, не знаете кого-нибудь по фамилии Маккиннон?

Реакция была мгновенной.

– Этот! – воскликнула она с ледяным презрением. – Чертов мелкий гнус! Знаю ли я его? Да уж, я его знаю. Будь он сейчас здесь, уж я бы вышибла из него дух! Маккиннон? Макслизень, вот он кто! Фух! Он, что, тоже в этом замешан?

– Да, но я пока не знаю, как. Сильные чувства пробуждает в людях этот Маккиннон, как я погляжу. Я потерял его след, а ему стоило бы узнать, что случилось с его матерью.

– С какой еще матерью?

– С вашей сестрой. С миссис Бадд.

– Что?!

Она вскочила. Ее пухлое личико исказилось от изумления и ярости.

– Вы сказали, с матерью? Сейчас же объясните, что вы имеете в виду! И не говорите такого без веских оснований!

Фредерик был удивлен не меньше, чем она. Он запустил руку в волосы и не сразу нашелся, что ответить.

– Прошу прощения, – произнес он наконец. – Я-то думал, что Маккиннон – сын вашей сестры. Он сам так сказал.

– Так это он сказал?! Вот ублюдок! Где он? Бог мой, да я сама ему руки-ноги вырву. Как он смеет!

Она села, бледная и дрожащая от гнева. Фредерик поспешил налить ей еще шампанского.

– Вот, – сказал он, – выпейте, пока пузырьки не выдохлись. Так что же на самом деле связывает его и вашу сестру?

– А вы сами не догадываетесь? – горько спросила она.

Он покачал головой.

– Ох уж эти мужчины! Любовниками они были. Любовниками! Я и сама… – Она вдруг разразилась слезами, – была в него влюблена. Как последняя дура!

Фредерик даже рот раскрыл. Джесси Саксон высморкалась, промокнула глаза, сердито отхлебнула шампанского, закашлялась и зарыдала. Фредерик обнял ее – это показалось ему единственным разумным действием. Всхлипывая, она привалилась к нему, а он гладил ее по голове и разглядывал грязноватую тесную гримерку: зеркало с трещиной, выцветшие шторы, ящичек с гримом на столе, коптящую масляную лампу… Тут могло бы быть даже уютно, если есть с кем разделить соседство; или волнующе, если делаешь первые шаги на сцене. Но могло быть и ужасно одиноко – если ты Джесси Саксон. Он покрепче обнял ее и тихо поцеловал в лоб.

Придя в себя, она легонько оттолкнула его и снова вытерла глаза – поспешно и сердито, а затем рассмеялась резким и горьким смешком.

– Сорок четыре года стукнуло, а реву, как девчонка… И ведь мы из-за него ссорились! Можешь себе представить? Сейчас-то кажется, что это так унизительно… Когда речь о любви, все мы становимся дурами. Но ведь без нее мы были бы машинами… или лошадьми, уж не знаю… Так что ты там спрашивал, милый?

– Я хотел узнать о Маккинноне. Он… мой клиент.

Они сидели на маленьком жестком диванчике. Он перегнулся через нее и налил еще шампанского.

– Еще Маккиннон говорил, что лорд Уитэм – его отец. Это тоже вранье?

– Старый Джонни Уитэм? – она расхохоталась. – Нет, каков наглец! Хотя вообще-то это могло быть и правдой. Он… ох ты, боже мой, в голове-то как плывет.

Она глянула на себя в зеркало, скорчила рожу и взбила волосы. Фредерик мягко подтолкнул ее локтем.

– Лорд Уитэм, – напомнил он.

– Чего? Ах, да. Ты, должно быть, считаешь меня дурой – так себя веду… Стало быть, хочешь узнать про Алистера? Мне он часто врал, но в одном всегда был тверд: что он – незаконный сын какого-то лорда. Так что, может, это и правда.

– Вы тоже знали лорда Уитэма?

– Знавала в прежние дни. Он действительно увивался за Нелли, но детей у нее никогда не было, тут я уверена. Я бы знала, черт побери, понимаете? Мы ведь были очень близки… Он вроде как политикой занимается. Что, он тоже тут замешан?

– Да, но разрази меня гром, если я понимаю, как. И сестра ваша тоже не знает.

– Ну, на это я бы не поставила, – заметила она, наливая себе еще.

– Простите?

– Отправляйся в Карлайл и поспрашивай, если интересно. Там я видела ее в последний раз… Там мы в прошлом году и поссорились. Господи, всего только в прошлом году!

– Что она там делала?

– Все этот ее глупый спиритизм… Был там какой-то кружок или лига, или еще что, у этих придурков в Карлайле. Ее туда пригласили. Я как раз выступала поблизости, а этот таракан Маккиннон – в маленьком городишке возле Дамфриса. Я узнала, что Нелли его содержит, представляете? Он еще, видите ли, не довел свое искусство до совершенства. Свое «Искусство», с большой буквы! – так он его называл. Расторгал один контракт за другим. Ни в одном театре такого терпеть не будут и правильно сделают. В общем, он сидел без гроша, тут вмешалась Нелли и… сам понимаешь. Городок назывался Незербриггс, сразу за шотландской границей.

– Недалеко от поместья Уитэма?

– Да, почти рядом. Но я Джонни уже много лет не видала, и Нелли тоже. Он женился и перестал шататься по мюзик-холлам. Как же ее звали?.. Леди Луиза Что-то-там… крупные землевладельцы, графитовые копи.

– Графит? – встрепенулся Фредерик.

– Кажется, да. Кстати, что это такое?

– Из него карандаши делают…

«И паровые пушки», – добавил он про себя, но вслух не сказал.

Он позволил Джесси болтать дальше. Она была словоохотливой, и его общество пришлось ей по душе. О деле он больше ничего интересного не узнал, зато о ее жизни – о, да! Она рассказывала удивительно смешно, живо, остро, и, перестав, наконец, хохотать, он сказал:

– Ох, Джесси, вам бы мемуары писать!

– А что, отличная мысль, – тут же согласилась она. – Только вот кто их печатать станет?

Они сошлись на том, что, скорее всего, никто, и расстались лучшими друзьями.

Прежде чем забраться в ледяную постель в привокзальной гостинице, Фредерик разложил на столе карту и нашел Дамфрис, Карлайл и Тирлби, где было стрельбище. Все и правда рядом. Сесть на утренний поезд, и ты там. Так, а где же поместье Уитэмов? Не отмечено. И еще этот графит… Семья леди Уитэм… Беллман… Бедняжка Нелли… И Джесси тоже. Обе влюблены в этого прохвоста Маккиннона. Что в нем за дьявольская привлекательность, что так кружит головы женщинам? Поразительно. Просто поразительно. Но вот Салли на него наплевать… На редкость здравомыслящая девушка. Тирлби… Решено, наведаться туда завтра же утром.

Глава пятнадцатая. Шотландский закон

Конец четверга Салли провела у себя в офисе, разбираясь с делами, а вот в пятницу утром первым делом отправилась в Патентную библиотеку.

Библиотека находилась в Патентном ведомстве большой печати рядом с Ченсери-лейн – огромное здание, похожее на музей, с высокой стеклянной крышей и чугунными галереями. Салли уже бывала здесь – по делам клиента, желавшего вложить все свои деньги в изобретение принципиально новой консервной банки для сардин… Ей тогда удалось доказать ему, что идея не настолько нова, как он думал. Она убедила его, что лучше купить государственные облигации.

Первым делом Салли заглянула в алфавитный каталог патентовладельцев, ища что угодно на имя Хопкинсона, и начала с 1870-го года – вряд ли раньше отыщется что-нибудь подходящее. Там ничего не оказалось, зато в следующем, 1871-м, году обнаружился патент на паровые двигатели, выданный некоему Дж. Хопкинсону.

Неужели оно? Не могла же она вот так вот, с ходу, его найти? В конце концов, Хопкинсон – весьма распространенная фамилия, а патентами на паровые двигатели так и вовсе пестрела каждая страница каталога – достаточно было проглядеть наискосок.

Салли сделала себе пометку и стала листать дальше. В 1872 году снова ничего, зато в 1873-м и 1874-м некий Дж. или Дж. А. Хопкинсон зарегистрировал еще два патента на паровые бойлеры. Больше вплоть до настоящего момента ей не встретилось ничего. Чисто из интереса она попробовала найти Норденфельса, но не нашла.

Салли пошла на кафедру и заполнила формуляр на Хопкинсона, а пока ждала, пошла посмотреть Гарланда за 1873 год. Разумеется, он там был: Гарланд, Ф.Д.У., 1358, 20 мая, фотографические линзы. Она сама заставила его запатентовать их, только начав разбираться в финансах компании. Пока что патент не принес ему ни пенни, но он будет действителен еще девять лет, так что поживем – увидим. У Фреда еще будет время пустить линзы в производство – если он, конечно, сумеет кого-нибудь ими заинтересовать. Она даже удивилась тому, с какой радостью это предвкушает: снова общаться с бизнесменами, инвесторами, менеджерами. Что-то предприимчивое, увлекательное… чистое, открытое и честное – после всего этого мрака и жестокости! Фред мог бы заниматься технической частью, в которой был таким докой, а она – финансами, планированием, маркетингом…

Но он теперь, возможно, и не захочет. «Мы доведем до конца это дело и на нем, я думаю, поставим точку». Он имел в виду их дружбу, а вместе с ней и то, что поглубже, – выражение его лица недвусмысленно говорило об этом. Захочет ли он ввязываться в новое партнерство? Почему-то Салли в этом сомневалась.

Она оглянулась: вокруг, за рядами библиотечных столов сидели мужчины – юридические клерки в основном и несколько частных изобретателей. Они деловито листали переплетенные тома или писали что-то стальными перьями. Она была единственной женщиной во всем здании, из-за чего на нее уже с любопытством посматривали – но к взглядам она привыкла. Все это были усидчивые, тщательные, надежные и компетентные люди; она ничуть не сомневалась в их способностях и полезности – но Фредерик затмевал их всех, будто солнце. Между ними не могло быть никакого сравнения – не больше, чем с этим склизким Маккинноном. О, Фред был несравненен! И сейчас у нее больше не осталось сомнений в чувствах к нему: она его любила. И будет любить всегда.

А он сказал, что она – неприятная особа.

– Мисс Локхарт? – позвали с кафедры. – Запрошенные вами издания готовы.

Салли уселась за стол читать синие буклеты: в каждом содержался набор сложенных чертежей и описание изобретения. Первое гласило:

ПАТЕНТ НА ИЗОБРЕТЕНИЕ,

выдан Джону Эдди Хопкинсону из Хаддерсфилда в графстве Йорк, инженеру, на изобретение

«УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЙ К ПАРОВЫМ КОТЛАМ И АППАРАТУРЕ СООТВЕТСТВУЮЩЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ».

Визировано 5 июня 1874 года; датировано 24 декабря 1873 года.

Она начала было читать, но очень скоро поняла, что не эту машину Беллман строит на заводах «Полярной звезды». Остальное тоже не годилось: новая модель движущейся колосниковой решетки, подающей горючее в топку парового двигателя; новый дизайн котла… – все совершенно безвредно. Это явно был не тот Хопкинсон.

Она отнесла буклеты обратно на кафедру.

– А каталог у вас есть? Предположим, меня интересуют все патенты, связанные с производством огнестрельного оружия. Что мне в таком случае делать?

– Да, мисс, предметный каталог у нас есть. Но указатель за эти годы сейчас в переплетной. Чтобы найти то, что нужно, вам придется перебирать карточки вручную. Вы искали что-то конкретное?

– Да, совершенно конкретное… – тут ей в голову пришла новая идея. – Скажите, а учет иностранных патентов вы ведете?

– Безусловно, мисс.

– И русских тоже?

– Конечно. Они вон там, в секции под галереей.

– А услуг перевода у вас часом нет?

– Я посмотрю, свободен ли мистер Толхаузен. Подождете секундочку?

Пока он ходил в кабинет за кафедрой, Салли быстро перебрала в голове, что на самом деле хотела узнать. Если Норденфельс запатентовал свое изобретение в России, здесь должна быть запись о нем. Но ничто не мешает эксплуатировать иностранное изобретение в Англии, если на него нет британского патента. Так что если Беллман этим и занимается, никакого закона он не нарушает. Хотя, с другой стороны, если бы ей удалось доказать, что Беллман украл чужую идею…

– Мисс Локхарт, это мистер Толхаузен.

Переводчик оказался представительным джентльменом лет сорока с лишним. Похоже, юная леди, делающая технические запросы, ничуть его не удивила, и это сразу расположило к нему Салли. Она объяснила свое дело; он любезно выслушал.

– Начнем с алфавитного каталога, – сказал он. – Норденфельс… Вот, прошу: Арне Норденфельс. Патент от 1872 года на предохранительный клапан для паровых котлов. И еще один, того же года, на усовершенствования к системе циркуляции пара под высоким давлением. В 1873 году у нас…

Он замолчал, нахмурился и принялся переворачивать страницу туда и обратно.

– Гм, – сказал он. – Дальше отсутствует страница. Смотрите: ее аккуратно вырезали.

Сердце у Салли так и заколотилось.

– Это была страница Норденфельса?

Незнакомый алфавит ничего ей не говорил, зато аккуратный отрез в том месте, где полагалось быть странице, говорил о многом.

– А следующий год посмотреть можно?

Он посмотрел. И снова там, где должен был фигурировать Норденфельс, недоставало страницы. Мистер Толхаузен подошел к отметке ярости так близко, насколько позволяли ему безупречные манеры.

– Я немедленно об этом сообщу, – сказал он. – В жизни не сталкивался со столь вопиющим нарушением правил. Это просто возмутительно!

– Прежде чем вы это сделаете, могу я вас попросить проверить еще пару лет? И заодно предметный каталог?

Он проверил предметный каталог за каждый год по паровым двигателям и вооружению – это заняло довольно много времени, так как статьи там оказались на редкость длинны. Всего было найдено семь патентов на паровые двигатели под грифом Норденфельса, но в разделе вооружений за 1872 и 1873 годы мистер Толхаузен к прискорбию своему обнаружил еще четыре вырезанных страницы.

– И на всех них были статьи по Норденфельсу, – сокрушенно подтвердил он. – Однако весь каталог у нас под перекрестными ссылками. Минуточку…

Он вернулся к паровым двигателям и торжествующе кивнул.

– Ага! Вот здесь упоминается патент на применение силы пара к пулеметному механизму. И вот еще один – на паровую пушку, которая устанавливается на железнодорожную платформу. Увы, номер патента был указан на странице в разделе вооружений, а ее нет. Это просто ни в какие ворота не лезет! Должен принести вам извинения, мисс Локхарт, это недосмотр с нашей стороны. Кто-то сумел вырезать эти страницы из каталога и не попасться… Это очень досадно. Благодарю вас за то, что указали на это упущение.

Салли поблагодарила его в ответ, записала даты и номера патентов, которые еще оставались в каталоге, и собралась уходить. Но тут ей снова пришла в голову некая мысль, и она вернулась к каталогу британских патентов. Если Беллман намерен делать на этом деньги, там должен быть патент, зарегистрированный на его имя.

Он и был. В томе за 1876 год она обнаружила следующую запись:

Беллман, А. 4524, Паровая пушка на железнодорожной платформе.

Да, все настолько просто!

Она закрыла книгу с чувством глубочайшего удовлетворения, какого не помнила уже несколько месяцев. Что ж, мисс Уолш, подумала она про себя, теперь вы получите свои деньги назад…

Выходя из здания и поворачивая на Ченсери-лейн, она поймала себя на том, что довольно улыбается.

Увы, Салли не заметила молодого человека в котелке, сидевшего за ближайшим к двери столом и незаметно сложившего свои бумаги, когда она проходила мимо. И того, что он встал и тихонько последовал за ней, она тоже не заметила; и того, как он шел за ней по Флит-стрит и далее, на Стренд; и того, как зашел в чайную на углу Вилльерс-стрит, где она обосновалась пообедать. Он сел у окна, взял чай и булочку, и стал спокойно читать газету, а потом последовал за ней наружу – но и этого она тоже не заметила.

Все потому, что он специально постарался остаться незамеченным. Его платье было ничем не примечательно, и свое дело он явно знал очень хорошо. Котелок есть котелок – он похож на любого из своих собратьев. Да и вообще мысли Салли были заняты Фредериком.

…который сейчас находился в Тирлби, рядом со стрельбищем. Стрельбище было расположено на берегу залива Солвей, который, как подметил Фред, отлично скрывал его от посторонних глаз. Место было угрюмое, ровное, заброшенное. Одна безотрадная деревенька, да железнодорожная ветка, много миль бегущая вдоль моря, и потом исчезающая за высоким забором и накрепко запертыми воротами. Вывеска предупреждала о том, что соваться внутрь опасно для жизни. Ветер дул с песчаных дюн и нес скрипевшую на зубах соль. Смотреть вокруг было решительно не на что.

Пораскинув мозгами, Фредерик решил отправиться в Незербригг – маленький городок за шотландской границей, где, по словам Джесси Саксон, некоторое время назад обосновался Маккиннон. Усадьба лорда Уитэма находилась всего в нескольких милях, на английской стороне, но вряд ли там удастся что-нибудь разузнать, рассудил он.

Фредерик снял комнату в пабе «Королевская голова» на главной улице Незербригга и спросил у хозяина, где обычно останавливаются заезжие артисты. Может прямо тут, в «Голове»?

– Только не у меня, – отрезал почтенный трактирщик. – Не возьму я их поганых денег. Безбожные фигляры!

Однако список других мест он Фредерику дал, и после ланча тот отправился, чтобы их навестить. На небо выползло солнце, хотя ледяной ветер по-прежнему сбивал с ног. Тут все было как в любом другом провинциальном рыночном городке, не лучше и не хуже. Мюзик-холл был закрыт. Фредерик удивился, что он вообще здесь есть. Значит, не так уж мал этот город…

Дюжина адресов и полное отсутствие карты означали длинную прогулку, и только ближе к вечеру Фредерик нашел, наконец, то, что искал. Это было девятое место, куда он зашел: ветхий, облезлый дом на Дорнок-стрит, с мрачной, серой часовней, торчащей прямо посреди здания. Хозяйку заведения звали миссис Гири, и да, она принимала постояльцев.

– И артистов пускаете, миссис Гири?

– Бывает и такое. Я женщина не щепетильная.

– Помните такого: Алистер Маккиннон?

На ее лице мелькнуло узнавание, улыбка… Она явно была не из злюк.

– Фокусника? А то!

– Его самого. Я его друг и… можно, я зайду на минутку?

Она отступила и пропустила его в холл – аккуратный, пахнущий полировкой для мебели, с десятком театральных фотографий на стенах.

– Очень любезно с вашей стороны, спасибо, – сказал Фред. – У меня к вам одно деликатное дельце. Маккиннон наш влип в кое-какие неприятности, и я приехал узнать, нельзя ли чем ему помочь.

– Вот уж не удивлена, – сухо сказала хозяйка.

– Да? Что, с ним уже бывали неприятности?

– Если можно это так назвать.

– И какие же?

– Рассказ-то длинный получится.

Он набрал воздуху в грудь.

– Миссис Гири, Маккиннон в опасности. Я – детектив, и должен выяснить, что ему угрожает, чтобы помочь. Спросить у него я не могу, потому что он исчез. Давайте разбираться по порядку. Вам известна некая миссис Бадд?

Она слегка прищурилась.

– Ага.

– Она тут останавливалась?

Кивок.

– С Маккинноном?

– Ага.

– А они – простите, но я обязан спросить – они были… вместе?

Мрачное удовлетворение отразилось у нее на лице.

– Только не под моей крышей, – решительно заявила миссис Гири.

– А имя Акселя Беллмана вам знакомо?

Она покачала головой.

– А лорда Уитэма? Может быть, с ним есть какая-то связь?

– А, – сказала она, – так это он.

– Что? Вы все-таки что-то знаете… Послушайте, миссис Гири, дело очень серьезное. На Нелли Бадд напали, она сейчас в больнице, без сознания. Возможно, кое-кого даже убили. Вы должны мне сказать все, что вам известно. Какова связь между лордом Уитэмом и Алистером Маккинноном? Он действительно сын лорда Уитэма, как сам утверждает?

Тут уже она улыбнулась.

– Сын? Интересная идея. Ладно уж, мистер Как-вас-там, я вам все расскажу. В Англии такого никогда бы не случилось. Идемте в гостиную.

Она провела гостя в симпатичную комнатку с портретами артистов на стенах и пианино. Несмотря на суховатую манеру общаться, она явно была популярной хозяйкой – судя по количеству теплых и дружеских подписей на фотографиях. Пока она готовила чай, Фред успел их хорошенько рассмотреть. Попробовал даже найти на стене Маккиннона, но не нашел.

– Так вот, – сказала она, входя и ногой закрывая за собой дверь (руки у нее были заняты подносом). – Так я и думала, что рано или поздно оно все выплывет. Хотя, признаться, убийства не ждала – вот уж и правда сюрприз так сюрприз. И прескверный. Чай будете?

– Спасибо, – сказал он, – непременно.

Пусть ее рассказывает как умеет. Но и его в свою очередь ждал шок.

– Про того, другого парня, вы, стало быть, знаете?

– Про какого еще парня?

– Приезжал сюда незадолго до вас… хотя нет, довольно давно. Задавал те же самые вопросы. Маленький такой человечек, очки еще в золотой оправе.

– Уиндлшем что ли?

– Так его и звали.

Человек Беллмана. После этого визита Маккиннона наверняка и начали преследовать.

– И вы сказали ему то, что он хотел?

– Я не привыкла скрывать правду, – сурово заметила она, протягивая ему чашку чаю. – Если я не говорила о нем раньше, так это потому, что меня не спрашивали. И сказок я тоже не рассказываю, мистер.

– Что вы, конечно, нет. Я ничего такого и не говорил, – Фред изо всех сил старался сохранять терпение. – Просто этот человек связан с теми, кто преследует Маккиннона… и кто напал на Нелли Бадд. Я должен выяснить, почему.

– Ну, слушайте тогда. Началось все с бедняжки Нелли Бадд. Надеюсь, она не слишком сильно пострадала?

– На самом деле очень сильно. Ей, возможно, раздробили череп. Миссис Гири, прошу вас – что случилось?

– Нелли попросила меня дать жилье Маккиннону и подписать такую специальную бумагу для юриста с указанием даты, когда он въехал. Еще мне нужно было удостоверить, что каждую ночь он с тех пор проводил под моей крышей. Нелли сама за него платила, у него не было ангажемента. Три недели он жил у меня и ни разу не загулял. Двадцать один день, понимаете? Таков закон.

Она явно получала удовольствие от того, как замечательно у нее выходило темнить, – в отличие от Фредерика.

– Двадцать один день? – переспросил он как можно терпеливее.

– Двадцать один день доказанного проживания в Шотландии. В прежние времена этого никогда не требовалось. Но двадцать лет назад закон изменили. В результате гостиничный бизнес по нашу сторону границы пошел на подъем, так что мне грех жаловаться.

– Миссис Гири прошу вас… о чем вы вообще говорите? Зачем ему было доказывать, что он три недели прожил в Шотландии?

– Да это же проще простого! Если ты это сделал, ты можешь жениться, просто заявив об этом в присутствии двух свидетелей. Именно так он и поступил.

– Я все еще не понимаю. На ком он женился? Не на Нелли Бадд?

Она захохотала.

– Да не будьте вы таким тупицей. На девчонке Уитэмов, конечно. На леди Мэри, вот на ком.

Глава шестнадцатая. Мастерство

Мистер Браун, котелконосный мастер своего дела, вообще-то привык ждать. Он прождал весь четверг и все утро пятницы и был готов ждать всю неделю, если придет в том нужда. Посещение Патентной библиотеки во время преследования Салли оказалось весьма интересным: оказалось, что леди иногда выходит из дому без собаки.

Впрочем, на заполненных прохожими тротуарах Флит-стрит и Стренда возможностей проявить особую разновидность его мастерства было немного. Посматривая на клиентку из-за газеты в чайной на Вилльерс-стрит, мистер Браун гадал, произойдет ли их судьбоносная встреча, когда она будет одна, или придется возиться еще и с собакой.

Кстати, а клиентка-то хорошенькая. По-особенному: наполовину англичанка (волосы светлые, худая, одета аккуратно и практично), наполовину нет (темные глаза, в которых светятся ум, решительность и отвага). В Америке встречаются такие девушки, а в Англии их почему-то не бывает. Еще один аргумент в пользу переезда в Америку. И в пользу того, чтобы поскорее убить ее и получить честно заработанные деньги.

Хотя жаль, жаль…

Остаток дня он провел, следя за ней: ехал в кэбе за ее омнибусом в Ислингтон, ждал, пока она выйдет из дома с собакой, прогулялся за ними на безопасном расстоянии. Он то и дело прятался в дверях магазина, менял котелок на плоскую кепку, которую принес с собой в портфеле, или выворачивал пальто наизнанку (внутри тоже был твид, но другого цвета). Она ничего не замечала. Просто шла куда глаза глядят с громадной терпеливой собакой, которая весело трусила рядом.

Она привела его на новую набережную, и ему пришлось ждать, пока она насмотрится, как рабочие устанавливают нелепый обелиск, который только что привезли из Египта. Девчонка с энтузиазмом вычисляла углы, высоту, предельную деформацию и любовалась, как рабочие неспешно и расторопно занимаются своим делом. Мистер Браун следил за собакой.

Дальше она снова двинулась к Ченсери-лейн и полчаса провела в чайной – слишком крошечной, чтобы туда можно было войти незамеченным. Ему пришлось расхаживать по тротуару напротив, разглядывая отражения в витринах. Официантка принесла ей чашку чаю, а псине – миску воды. Вроде бы девушка что-то писала – письмо? На самом деле Салли составляла список вероятных последствий изъятия Беллманом патента на чужое изобретение. Надо будет еще раз посоветоваться с мистером Темплом… Да, и срочно поговорить с Фредериком.

Выйдя на улицу, она снова не заметила неизвестного в сером твиде, хотя прошла буквально в двух футах от него. Он двинулся следом: через весь Холборн, через Блумсбери, мимо Британского музея, на улицу, где она на несколько минут застряла перед мастерской фотографа – наверное, витрину разглядывала. Стало темнеть. Он проводил ее по тихим пустеющим улицам до самого дома в Ислингтоне.

Этот пес…

Разумеется, он его боялся, что за вопрос. Огромная тварь, с пастью, в которую легко влезет человеческая голова, а язык в один присест слижет внутренности…

Браун был профессионалом и страх воспринимал как предупреждение, а потому еще тщательнее оценивал риск. Одной скоростью и точностью здесь не обойдешься – нужно быть неуязвимым. Что до мастерства – на животных его не разменивают. Нож для девчонки, но для псины – однозначно пистолет.

Пистолета у него не было, но он знал, где его быстро раздобыть. Через час после возвращения Салли домой мистер Браун обосновался в темном скверике посреди площади, спрятавшись за платанами. Она точно еще выйдет: прежде чем запирать пса на ночь, ему будет нужен, как это вежливо говорят, моцион.

Интересный технический вызов: сначала работать ножом, а потом почти сразу пистолетом. Но для американского рынка чем ты профессиональнее, тем лучше.

Он приготовился ждать.

В половине двенадцатого скрип двери нарушил тишину. Над маленькой площадью недавно прошел короткий легкий дождик. Вокруг было мокро, холодно и тихо.

Теплый свет, лившийся из дверного проема, обрисовал силуэты девушки и собаки, и на мгновение – еще одну женскую фигуру позади них. Потом дверь захлопнулась, прозвучали легкие шаги, и девушка шагнула на тротуар.

Как он и думал, она направилась к скверику посреди площади, но потом свернула у ограды, несмотря на открытые ворота, и медленно пошла в обход. Кэб выехал на площадь и остановился у дома на противоположной стороне. Сохраняя неподвижность и не отрывая от жертвы взгляда, мистер Браун слушал, как кэбмен и пассажир препираются из-за платы за проезд.

Девушка и пес неторопливо шли прочь: она, по-видимому, с головой уйдя в свои мысли; пес – бегая взад и вперед, нюхая, поднимая голову, встряхиваясь, так что цепь гремела на шее.

Наконец возница, громко ругаясь, собрал поводья, и коляска тронулась. Мерное клацанье копыт по брусчатке и тарахтенье колес звучали, звучали, звучали, пока не затерялись наконец в шуме более многолюдных улиц.

А девушка все шла… Она уже почти обогнула площадь. Раньше, вечером, мистер Браун имел возможность спокойно изучить окружающие дома и улицы между ними в поисках путей отхода. Он знал, что девушка сейчас идет мимо узкого проулка между двух высоких, красивых суровой георгианской красотой кирпичных домов.

Вот она посмотрела в ту сторону и сошла с тротуара. Неужели она пойдет туда? Проулок был идеален, лучше даже чем сумрак под деревьями…

Но именно туда она и пошла, поколебавшись мгновение, а потом пустив пса по дорожке вперед себя. Мистер Браун тоже зашевелился. Он взял пистолет в левую руку, нож в правую, спрятал то и другое в складках пальто, тихо выскользнул из тени деревьев и перешел дорогу. Не глядя по сторонам, он скользнул в проулок и прислушался.

Тишина. Они его не слышали.

Он видел их силуэты впереди на фоне смутного света с того конца улицы. Дома стоят близко, собака впереди нее – превосходно.

Итак, сначала нож.

Он откинул полы пальто назад, освобождая руки, прыгнул вперед и напал, не дав им времени обернуться.

В последний момент она таки услышала его и шарахнулась в сторону, но он ударил – и попал. Она ахнула, словно у нее весь воздух из легких вышибло разом, и тотчас упала.

Поменять руки, быстрее: черт, нож застрял…

Он перехватил пистолет правой и вытащил нож из тела левой – а дальше на него взрывом лап, когтей, зубов и рева налетел пес…

Он выстрелил в тот же миг, как громадная туша врезалась в него. Вместе они повалились наземь; он ткнул стволом в черный горячий бок и нажал спуск. Выстрел прогремел в крошечном переулке, как пушечный гром.

Тварь схватила его за левую руку, и теперь зубы крушили плоть и кость – он выстрелил снова, дважды, но не рассчитал веса и мощи чудовища, которое трепало его, как крысу, ударяя об стену. Еще два патрона – в упор, прямо в сердце… Он услышал, как лопнула кость в руке… Чудовищная сила, прямо-таки сверхъестественная: такой зверь мог бы запросто уложить коня, быка…

Он бросил пистолет и правой рукой выхватил нож из бесчувственных пальцев левой. Да где тут что, черт возьми? Он что, уже вверх тормашками?

Он столько раз палил в это тело, и все равно его продолжали трепать и швырять из стороны в сторону, словно в пучине урагана…

Он всадил в черноту нож, еще раз, еще и еще, скрипя об кость, скользя по крови, – никакого эффекта, собака ничего не чувствовала. Челюсти все еще сжимали его руку – казалось, зубы уже встретились где-то посередине. Боль, ужас… Он бил ее ножом опять и опять, и опять – втыкал, кромсал, уже безо всякого мастерства, в полной панике. Рычание и молотьба становились все хуже, у него уже кружилась голова от слабости, но он все бил ножом в горло, спину, живот, грудь, голову… А потом его отпустили.

Кровь… столько крови…

Рука буквально вопила от боли. Она бесполезно висела вдоль бока.

И тут океанской волной собака налетела вновь… горло… рвать…

Что-то хлынуло. Целый поток, так и рвется наружу…

Слабость снизошла на собаку. Челюсти разжались, тело затрепетало, рык сменился вздохом. Пес отступил и встряхнулся, словно удивившись. Капли полетели во все стороны. Он сел, а потом неуклюже ткнулся вперед, падая.

Мистер Браун уронил нож и подтащил к себе промокшее от крови пальто, прижал к горлу. Он лежал, привалившись к стене, ногами под телом гигантского пса, и жизнь его била из шеи ключом.

Но он сделал свое дело. Псину он, может, и не переживет, зато девчонка мертва. Он протянул руку во мглу, нащупал ее волосы на камнях рядом с собой…

Голос раздался от входа в проулок.

– Чака?

Накрытый последней волной ужаса, Браун повернулся и даже привстал на колени. Она стояла там, с фонарем в руке. С непокрытой головой… светлые волосы… это ее симпатичное и сейчас такое перепуганное лицо… эти глаза!

Невозможно…

Он перевел взгляд вниз и откинул край пальто, скрывавший лицо мертвой девушки.

Громадная родинка расползалась от челюсти до самого лба.

Не та девушка… и он… его мастерство…

Он поник головой и упал вперед, в вечный ужас.

Салли бросилась в переулок и упала на колени рядом с ними. Фонарь – на брусчатку, ладони – на щеки девушки.

– Изабель… Изабель…

Веки дрогнули, затем раскрылись. Глаза были безумны, словно она только что пробудилась от ночного кошмара.

– Салли… – прошептала она.

– Он тебя… – начала та.

– Он ударил меня ножом… но не вышло… лезвие застряло в корсете. Боже, как глупо… я потеряла сознание… но Чака…

Словно какой-то зловредный бог ударил ей молнией в самое сердце… – Салли снова подняла фонарь. Дрожащий свет заплясал по телу мужчины, по лужам крови на камнях… озарил темную голову и мутные глаза собаки.

– Чака… – произнесла она. Вся ее любовь была в дрожании ее голоса.

И пес услышал на самом пороге смерти, и поднял голову, и стукнул хвостом, раз, два, три, а потом сила покинула тело. Салли упала рядом с ним, обняла за голову, принялась целовать, всхлипывая, зовя по имени, и ее слезы мешались с кровью на земле…

Пес хотел ответить, но уже онемел. Кругом была тьма. Салли теперь с ним, он в безопасности.

Он умер.

Глава семнадцатая. Мебельный фургон

Обычное время остановилось, и на оставшуюся часть ночи сменилось другим: фантасмагорическим театром теней, полицией, зеваками, доктором для Изабель (порез на ребрах) и человеком с тачкой, вызванным, чтобы забрать Чаку. Салли, однако, этого не позволила: она заплатила ему, чтобы он отнес пса в садик за домом, и дала еще полкроны сверху – за брезент, которым накрыли тело. Чаку похоронят там, где решит она.

Изабель отправилась в постель, как только ушел врач: оглушенная, дрожащая и уже начинающая страдать от боли. Салли ответила на все вопросы полиции: да, это ее собака; нет, она не знает, почему на мисс Мередит напали; нет, нападавшего она не узнала; да, мисс Мередит живет здесь; да, она обычно гуляла с собакой именно в это время; нет, ни она сама, ни мисс Мередит никаких угроз не получали…

В конце концов полиция почти поверила, что это было случайное нападение неизвестного преступника… но все равно осталась весьма озадачена. Преступник был слишком хорошо вооружен, чтобы оказаться обычным уличным грабителем. К тому же бросаться на человека, рядом с которым идет такая собака, когда кругом полно куда более легкой добычи – все-таки странный выбор. Полицейские удалились, недоверчиво качая головами. Только после трех утра Салли тоже легла. Но сколько бы одеял она на себя ни наваливала, она все равно никак не могла перестать дрожать.

На следующее утро она первым делом пошла к себе в офис – и обнаружила его пустым.

Комнату обчистили.

Ее архив, тщательно рассортированная корреспонденция, досье на клиентов, подробности об их сбережениях и денежных операциях – пропало все. Полки и ящики бюро были пусты.

У Салли закружилась голова, ей показалось, что все происходящее нереально. Возможно, она ошиблась дверью. Но нет – вот ее стол, вот кресла, даже продавленная кушетка на месте…

Она побежала вниз, в кабинет главного клерка, который занимался сбором арендной платы.

– Где мои документы? Что здесь произошло?

Он выглядел потрясенным, словно ему явилось привидение, но на его лице почти сразу появилось холодное выражение.

– Боюсь, не могу вам сказать. И должен заметить, мы получили крайне тревожную информацию насчет того, как именно вы использовали помещения. Когда утром приходила полиция…

– Полиция? Кто вызвал полицию? Чего они хотели?

– Я не счел возможным задавать вопросы. Они изъяли некоторые документы и…

– То есть вы позволили им забрать мою собственность из арендованной мной конторы? А где опись изъятых документов?

– Я не намерен мешать офицеру полиции исполнять его долг. И не смейте так со мной разговаривать, юная леди!

– Они предъявили ордер? На каком основании они вторглись в мой офис?

– На основании полномочий Короны!

– В таком случае они должны были предъявить ордер. Вы его видели?

– Разумеется, нет. Это не мое дело.

– Из какого полицейского участка они были?

– Понятия не имею. И я должен…

– Итак, вы впустили полицейских в мои помещения и позволили забрать мое имущество, не спросив описи, не получив ордера… Мы вообще-то в Англии, вы в курсе? Вы хоть слышали про такую вещь, как ордер на обыск? Откуда вы знаете, что это действительно были полицейские?

Клерк стукнул по столу кулаком и вскочил.

– Я не потерплю, чтобы со мной так разговаривала… какая-то проститутка!

Слово повисло во внезапно наступившей тишине. Клерк стоял, уставившись в стену за спиной у Салли, не глядя ей в лицо.

Она смерила его взглядом с головы до ног – от красных пятен на впалых щеках до кулаков с побелевшими костяшками на столе.

– Мне за вас стыдно, – четко и раздельно произнесла она. – Я считала вас деловым человеком. Думала, вы способны ясно видеть и честно вести дела. Только что я сердилась… но теперь мне за вас просто стыдно.

Он ничего не сказал. Она развернулась и вышла.

Дежурный сержант в ближайшем полицейском участке оказался немолодым и добродушным. Слушая рассказ Салли, он озабоченно хмурился и даже цокал языком.

– Ваш офис? Так у вас, стало быть, и офис есть, мисс? Как мило.

Она выразительно посмотрела на него, но он, кажется, честно слушал.

– Эти полицейские были из вашего участка?

– Понятия не имею, мисс. У нас тут много сотрудников.

– Но вы бы знали, что происходит, не так ли? Они бы принесли документы обратно сюда. Кто-нибудь регистрировал документы, папки или переписку, изъятые из офиса на Кинг-стрит?

– Ох. Трудно сказать, мисс. Тут много всяких бумаг приносят и уносят. Мне нужны подробности.

Он облизнул карандаш и подмигнул констеблю за стойкой – молодой человек отвернулся с характерной ухмылкой.

– Ладно, – сказала она, – забудьте.

Она машинально опустила руку, чтобы погладить Чаки по голове, посмотрела вниз – и вместо любви и тепла увидела пустоту.

Слезы потекли у нее по щекам.

До Бёртон-стрит Салли добралась всего на десять минут позже Фредерика, который как раз вернулся с севера. Он устал, был всклокочен и небрит, проведя ночь в поезде, который еле тащился, и к тому же со вчерашнего ланча у него и крошки во рту не было. Однако, выслушав ее рассказ, он отодвинул чашку кофе и тост и позвал Джима.

– Работа для Тернера и Лакетта, – сказал он. – Салли, будь добра, допей мой кофе…

Примерно через час мебельный фургон, запряженный тощей серой клячей, остановился возле Балтик-хауса. Двое человек в зеленых суконных фартуках выпрыгнули из него, надели лошади на голову торбу с овсом и направились к дюжему швейцару на входе.

– Куча папок, – сообщил ему тот, что повыше (невеселого вида молодчик с очень большими усами). – Привезли утром или вроде того. Велено переправить на Гайд-парк-гейт.

– Это куда мистер Беллман уехал, – словоохотливо отозвался детина. – Не знаю, куда они их засунули. Спрошу главного клерка, он ими вроде занимался.

Офисного мальчишку отправили выяснять вопрос. Пять минут спустя грузчики уже тащили вниз первую партию коробок и быстро складывали штабелем в глубине фургона. На втором их рейде наверх швейцар, кажется, что-то вспомнил.

– У вас же есть письмо? – спросил он. – Я бы посмотрел, на всякий случай. И мне еще опись понадобится!

– А то как же… вот, держи, – сказал главный из двух. – А ты, Берт, ступай наверх, принимайся за вторую партию.

Не столь богато одаренный по усатой части грузчик кивнул и исчез в доме, пока швейцар изучал письмо, разрешающее вывоз бумаг. Когда весь груз оказался в фургоне, первый усач подмахнул опись на фирменном бланке компании, торжественно вручил привратнику и залез на облучок. Его юный коллега снял с головы лошади торбу, и повозка тронулась прочь. Швейцар дружелюбно помахал им вслед.

Завернув за угол и оказавшись вне пределов видимости из окон Балтик-хауса, младший сотрудник впервые открыл рот.

– Итак, Фред?

– Итак, Джим?

Джим попытался содрать с губы усы, но клей схватился просто отлично.

– Не надо теребить, – посоветовал Фред. – Хороший мужской рывок – вот все, что нужно.

Он дружески протянул руку и одним махом лишил Джима этого украшения. Раздался залп таких ругательств, что кобыла покраснела бы, как заметил Фред.

– Вот что я тебе скажу, – сказал он, когда тирада подошла к концу. – Мы свернем тут, а ты спрыгни и переверни вывеску. И фартуки надо снять – на случай, если они очухаются и кинутся в погоню…

Через две минуты двое джентльменов в котелках вместо плоских кепи выехали на Бёртон-стрит, а на фургоне было написано: «Братья Уилсон. Бакалея. Оптовые поставки».

– Боже, Фред! Глазам своим не верю.

Стоя на заднем дворе, Салли заглядывала в фургон, и действительно не верила своим глазам. Она погладила ближайшую стопку картонных папок, обернулась и повисла у Фредерика на шее.

Он тоже обнял ее и обнимал, пока откуда-то сверху не обрушился взрыв аплодисментов. Они подняли головы: стекольщики, вставлявшие окна в коробку новой студии, улыбались от уха до уха.

– Ну, и какого черта вы там ухмыляетесь? – взревел Фред, но, поразмыслив, увидел в происходящем забавную сторону и тоже улыбнулся, как и Салли.

Они вместе вошли в кухню.

– Не хочешь проверить груз? – спросил он. – Просто чтобы убедиться, все ли на месте?

– Сейчас займусь… О, Фред, спасибо! Спасибо!

Она беспомощно развела руками, села и разразилась слезами. Джим открыл бутылку пива и налил всем присутствующим. Фредерик от души приложился к стакану.

– Как вам это удалось? – спросила она. – Просто невероятно… Я думала, что все потеряла.

– Просто написал письмо на фирменном бланке, – объяснил он. – Не на нашем, взял «Тернер и Лакетт». Подделал разрешение на перевозку папок с документами в дом 47 по Гайд-парк-гейт. Вот собственно, и все.

Никаких «Тернера и Лакетта» в природе не существовало. У Фредерика просто оказались бланки с их эмблемой – и пригодились они, надо сказать, уже не в первый раз.

Салли кивнула и наконец-то начала улыбаться.

– Я подумал, что украденное должны были отвезти в Балтик-хаус, уж точно не в полицейский участок. Люди Беллмана могли надеть полицейскую форму, чтобы произвести впечатление на клерка, или даже и вправду быть полицейскими… Бьюсь об заклад, у него хватит влияния, чтобы это провернуть. Но интересоваться твоими бумагами мог только он. Так что мы дождались, когда Беллман покинет здание, и просто вошли. Я подумал, что никто не станет возражать, что документы перевозят к хозяину домой.

– Мы ведь уже делали такое, – встрял Джим. – Смешно, да, Фред? Просто поразительно, что это срабатывает. Можно куда угодно проникнуть с листком бумаги в руке. Наверное, даже убийство с рук сошло бы!

– Ох, если бы я все это потеряла… – пробормотала Салли, холодея при одной мысли об этом.

Если бы документы уплыли у нее из рук, она не смогла бы присматривать за деньгами клиентов… и если бы фондовый рынок вдруг выкинул что-то не то, последствия могли оказаться катастрофическими. Салли случалось добывать для клиентов внезапные и крупные прибыли… но бывало и так, что ей лишь чудом удавалось спасти их деньги. Все, буквально все зависело от быстрого доступа к информации и не менее быстрых решений. Если бы она и правда лишилась архива…

– Вы не могли бы перевезти их к мистеру Темплу? Здесь для них места нет, а Беллман теперь знает, где я живу, так что там тоже небезопасно.

– Прямо сейчас я намерен принять ванну, – ответил Фредерик, – потом что-нибудь съем, а уж потом отвезу их, куда только твоя душенька пожелает. А пока буду есть, расскажу, что мне удалось выяснить на севере. Учтите, вы от меня ни слова не дождетесь, пока мне в желудок не попадет какая-нибудь пища. А, нет, впрочем, – дождетесь. Джим, мы должны срочно найти Маккиннона.

А Салли как-то изменилась, думал Фредерик, бреясь. Гибель Чаки не просто потрясла ее, она в ней что-то изменила. Что-то в глазах, в улыбке… Не совсем понятно, где именно появилось это новое выражение – но оно трогало его до глубины души. Когда она пришла, белая, как бумага, с потемневшими глазами… – он впервые в жизни видел ее такой беспомощной, перепуганной, нуждающейся в нем. И то, как она к нему прильнула… Да, все меняется.

За обедом он рассказал про Генри Ватермана и паровую пушку; Салли добавила к этому свои новости из Патентной библиотеки. Уэбстер пришел из студии, услышал, о чем они толкуют, и тоже сел послушать.

– Так что там случилось? – спросил он. – Ну-ка, подведите итог.

– Беллман и Норденфельс поехали в Россию, – начала Салли. – Норденфельс придумал эту пушку и запатентовал ее там, но построить ее в России они не могли, потому что у них не было для этого ни заводов, ни оборудования. Им было нужно предприятие с большим опытом железнодорожного строительства.

– Потом они поссорились, – вступил Фредерик. – Не знаю, по какому поводу, да это и неважно. Беллман убил Норденфельса и украл чертежи его пушки, потом приехал сюда, в Англию, и выдумал изобретателя по фамилии Хопкинсон.

– А изобретение запатентовал на свое собственное имя, – подхватила Салли. – А еще у него должны быть русские деньги.

– Это почему? – заинтересовался Уэбстер.

– Когда его спичечное производство рухнуло, он остался ни с чем. Зато когда он приехал сюда в 1873 году, денег у него было уже пруд пруди. Это просто догадка, понятное дело, но я полагаю, его субсидирует русское правительство. Они хотят получить паровую пушку, и хотят, чтобы он довел дело до конца. Все остальные его предприятия – перевозки, скупка компаний и распродажа их активов – все это просто хобби. Главное здесь – паровая пушка. Но я ума не приложу, кто отважится пустить такое оружие в ход.

– Уверен, любой военачальник отдал бы за нее правую руку, – вставил Уэбстер.

Салли покачала головой, и Фредерик улыбнулся, узнавая Салли-великого-стратега.

– Начнем с того, что пользоваться ею можно только там, где есть железная дорога. И вряд ли можно ожидать, что враг будет любезно ждать, пока твои инженеры проложат полотно до нужного места. К тому же, если я все правильно поняла, у нее только бортовой огонь.

– Так описывал ее мистер Ватерман, – кивнул Фредерик.

– В таком случае железная дорога должна пройти прямо посреди вражеских позиций… ну, или параллельно им, и тогда половина огневой мощи будет обращена на твои собственные боевые порядки.

– Понимаю, о чем ты, – согласился Уэбстер. – Это и правда нелепо.

– Это только если использовать ее как тактическое оружие. Но, возможно, она не для этого…

– То есть, она не предназначена для ведения боя? Но тогда для чего она, черт побери, вообще нужна?

– Представь, что ты – правитель некой страны, – задумчиво сказала Салли. – И не доверяешь своему народу. Ты боишься, что назревает революция. Пока у тебя есть железнодорожные линии во все основные города и порты, и много паровых пушек, ты можешь чувствовать себя в полной безопасности. Это идеальное оружие для таких задач. Оно не для врагов – оно для твоего собственного населения. Господи, это и правда чистое зло!

Несколько секунд все молчали.

– Кажись, ты ее раскусила, Сэл, – высказался, наконец, Джим. – Теперь вопрос: собираешься ты сюда переезжать или нет? Они знают, что ты жива, а когда поймут, что ты сперла бумаги обратно, так и совсем взбесятся. Я бы, например, точно взбесился. И ей бы тоже стоило съехать. Мисс Мередит, я имею в виду. У нас места на всех хватит.

– Да, – сказала Салли, – думаю, пора.

На Фредерика она старалась не смотреть.

– И что там насчет Маккиннона, Фред? – продолжал Джим. – Ты выяснил, с чего это Беллман за ним гоняется? В чем там дело?

Фредерик объяснил, в чем дело.

Физиономия Джима становилась все краснее и краснее. Вскоре он даже отвернулся и принялся водить ногтем по извилинам дерева на столешнице.

– Так что вот, – завершил свой рассказ Фредерик. – Теперь вы все знаете. Шотландский закон. Там можно выйти замуж в шестнадцать лет без согласия родителей. Стоило догадаться даже без визита в Незербригг: Гретна Грин – это же первая деревня по ту сторону границы. Нелли Бадд наверняка устроила это из какой-то сентиментальной симпатии… Не могла же она и правда его так любить, это просто ревнивые домыслы Джесси. Но тогда вопрос в том, с чем остался лорд Уитэм? И в каком положении оказалась девушка? Беллман, надо понимать, все знает, раз Уиндлшем уже некоторое время как выудил факты из миссис Гири. Ясное дело, что Маккиннон в опасности, но…

– Он в опасности, пока никто не знает о свадьбе, – заметил Уэбстер. – Как только это станет достоянием публики, он будет как за каменной стеной. Даже Беллман не рискнет его убрать – весь свет сразу поймет, почему и кто это сделал. Так вы думаете, папаша знает?

– Миссис Гири утверждает, что да, – сказал Фредерик. – Он, судя по всему, приходил к ней и пытался заплатить за молчание. Она послала его далеко и надолго, по-кальвинистски. Отличная тетка, знаете ли, мне она понравилась. Сухая, как порох, зато с чувством юмора – и кристально честная. Ничего не скажет, пока ее не спросят, зато когда спросят – выложит всю правду, не больше не меньше, и никто ей не указ.

– То есть Уитэм все знал, когда устраивал сеанс фотографирования во время помолвки и давал объявление в «Таймс», – протянул Уэбстер. – Да он серьезно влип!

Салли ничего не сказала, она думала про Изабель Мередит.

Джим неожиданно встал.

– Пойду подышу свежим воздухом, – объявил он, ни на кого не глядя.

– Да что с ним такое? – удивился Уэбстер.

– Мальчик влюбился, – фыркнул Фредерик. – Я совсем забыл. Слушай, Салли, мы отвезем твои бумаги к мистеру Темплу, а потом съездим в Ислингтон и заберем мисс Мередит и все, что тебе нужно. Потом я найду Джима, и мы с ним начнем искать Маккиннона. Вот это, я понимаю, дело! Всем делам дело!

Глава восемнадцатая. Гайд-парк

Вторая половина дня выдалась сухая и теплая, сквозь облачную пелену то и дело проглядывало солнце. Джим шел в Гайд-парк, засунув руки глубоко в карманы, с недоброй усмешкой на лице. Алистеру Маккиннону, пожалуй, крупно повезло, что он не попался ему на пути.

Добравшись до парка, Джим немного успокоился. Выйдя на Каретную аллею, он уселся под деревом и стал разглядывать проезжавшие экипажи, вороша рукой опавшие листья.

Сезон для прогулок в парке был явно не подходящим: себя хорошо показывать летом. Тогда аллея так запружена, что кареты еле ползут. Но это неважно: главное – показаться в своем ландо или виктории с парой гнедых или серых, со своим лакеем, и чтобы тебя заметили леди Такая-то, а еще лучше подрезать мисс Такую-то. Зимой все эти социальные танцы происходили за закрытыми дверями. Каретная аллея оставалась в распоряжении тех, кто хотел подышать свежим воздухом и дать размяться лошадям.

Однако Джим пришел сюда не за этим. Он хотел встретить леди Мэри.

С того самого похожего на сон дня, когда он видел ее в зимнем саду, его душа прикипела к ней, будто стрелка компаса – к северу. Он слонялся по Кавендиш-сквер, смотрел, как она уходит из дома и приходит, как вспыхивает свет в окне ее комнаты…

Да, он сам признавал, что порядком одурел. Девушки у него, конечно, водились – десятки девушек, официанток, горничных, танцовщиц, наглых и застенчивых, развязных и чопорных. Он знал, как с ними болтать, как флиртовать, кого водить в мюзик-холл, а кого – на реку. Ему никогда не составляло труда вскружить барышне голову. Нет, ничего особенного в его внешности не было, но он постепенно мужал и вырос в грубоватого и красивого парня – хотя большая часть его очарования крылась как раз в энергичности и уверенности в себе. А еще с ним было легко: ему нравилось разговаривать с ними, а не только целоваться. Хотя поцелуи – это да: торопливые, у подвальных ступенек, или подольше – в закулисном сумраке театра или в уединенной беседке в старом Креморн-гарденс за пять минут до закрытия.

Но сейчас все было по-другому. И ладно бы только эта сословная пропасть между ними: она – дочка графа, он – сын прачки. Даже если бы они оказались на одной ступеньке социальной лестницы, он бы все равно относился к ней по-другому – потому что она сама была другая. Каждый ее жест тогда, в зимнем саду, каждый завиток волос, каждый оттенок румянца на щеках, сладость дыхания, когда она наклонилась к нему и зашептала… – все было драгоценно. И он не знал, совсем не знал, что ему с этим делать.

Только смотреть, наблюдать… И вот, наблюдая, он выяснил, что во второй половине дня она часто выезжает. Наверняка в парк, рассудил Джим. Хорошая догадка: куда еще отправиться девушке, если не в парк.

Мимо проехал экипаж. Джим оторвался от листа, который мял и рвал пальцами, и обнаружил, что смотрит прямо на нее.

Леди Мэри ехала по аллее в хорошенькой двухместной коляске. Кучер в цилиндре смотрел прямо перед собой, держа кнут под строго выверенным надменным углом. Она сидела, бессильно откинувшись на подушки. Увидав Джима, она выпрямилась, открыла рот, протянула руку, словно желая заговорить, но экипаж пронесся дальше, и скрыл ее от глаз.

Джим подскочил на месте и даже пробежал несколько шагов вслед, но остановился. Кучер наклонил голову и полуобернулся, словно слушал приказ. Экипаж сбавил ход.

Джим закрыл глаза. В тридцати ярдах впереди стук копыт стих, женский голос произнес пару фраз, и коляска покатила прочь.

Она ждала его под деревьями. На ней было каракулевое пальто, в руках – такая же муфта, на головке – шляпка с темно-зеленой лентой. Господи, она была идеальна! Джим шел к ней, не понимая, как, почему и что вообще происходит. Руки его поднялись, протянулись – ее взлетели навстречу. Потом, вспомнив, кто они такие, смутившись, очнувшись, они замерли в неуклюжем молчании.

Джим стянул с головы кепку – так полагается в обществе леди.

– Я сказала кучеру, что хочу пройтись, – начала она, нервничая не меньше, чем он.

– Симпатичная повозка, – сумел вымолвить Джим.

Она кивнула.

– Вы рот поранили, – сказала и тут же отвернулась и покраснела.

Словно специально условившись о том, они медленно пошли рядышком под деревьями.

– Вы всегда одна выезжаете? – поинтересовался он.

– Вы имеете в виду, без сопровождения? У меня раньше была гувернантка, но ее уволили. У отца сейчас не много денег. Или было не много. О, господи, я не знаю, что делать…

Она сказала это как ребенок – застенчиво, доверчиво, испуганно. Даже в ее удивительной красоте было что-то незаконченное – словно она не знала, что с ней делать; словно ее только что выбросили в этот незнакомый мир, как в море с лодки.

– Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Слушайте, – мягко сказал он, – мы кое-что узнали о Маккинноне.

Она остановилась и закрыла глаза.

– А он знает?

– Беллман? Да. Он за ним охотится. Давеча почти поймал – это там я потерял зуб. Не могли же вы надеяться, что все так и останется тайной! И отец ваш знает, правда?

Она кивнула. Они медленно пошли дальше.

– Что же делать? – прошептала леди Мэри. – Я чувствую себя, как в тюрьме. Как будто меня приговорили… наверное, к смерти. Спасения нет, ничего сделать нельзя. Это как ночной кошмар.

– Расскажите мне о Маккинноне.

– Мы познакомились на благотворительном концерте. Он выступал у нас в поместье, недалеко от Незербригга. Нам удалось встретиться еще раз, позже… Наверное, я влюбилась. Это было так внезапно… Мы собирались пожениться и уехать в Америку. Одна женщина, ее звали миссис Бадд, помогла все устроить, нашла юриста… Но когда настала пора уезжать, Алистер все никак не мог решиться, и оказалось, что я не могу получить свои деньги, и у нас ничего нет. Отец хотел добиться, чтобы брак признали недействительным, но оснований для этого не нашлось, так как мы… Мы провели ночь в пансионе, где он остановился. Так что брак был законным во всех отношениях. И остается до сих пор… А теперь…

Голос ее прервался, и она тихо заплакала. Джим ничего не мог с собой поделать – он обнял ее и нежно прижал к своему плечу. Ее волосы были такими мягкими, а сама она – такой легкой… Странное мгновение, почти как во сне. Не успев понять, что он делает, Джим поцеловал ее.

Ничего не случилось. Мгновение настало и прошло. Она слегка отстранилась, и вот они уже снова стоят на расстоянии друг от друга.

– Но ваш отец… – нерешительно начал Джим. – Если он знает…

– Все дело в деньгах, – сказала она. – Мистер Беллман заплатит ему много денег, когда мы поженимся. Я уверена, что он не знает, но все и так очевидно… Отец настолько в долгах, что не посмел отказаться. Он сейчас тоже ищет Алистера. Если они не найдут его…

Она снова не могла говорить – от горя. Джим попытался снова обнять ее, но она уклонилась и покачала головой.

– Если я выйду за мистер Беллмана, я стану преступницей. Двоемужие, или как там это называется… А если не выйду, папа отправится в тюрьму. И я никому не могу рассказать об этом. Если они найдут Алистера, они сделают с ним что-то ужасное, я знаю…

Они шли по аллее. Где-то пела птица. Лучи солнца у нее на лице… ясный зимний свет лишь подчеркивал нежный цвет кожи, тонкие черты лица. У Джима кружилась голова, подкашивались ноги, будто он поправлялся после тяжелой болезни. Он знал, что это мгновение долго не продлится: кучер скоро сделает круг и вернется к ним.

– Тут как у нас, в зимнем саду, – молвила она. – Как будто больше ничего нет. Я с вами, но как будто одна. Жаль, что больше нет парков развлечений, как раньше. Воксхолл или Креморн – помните? Я когда-то ходила туда тайком, смотрела на фонарики на деревьях, на фейерверки, танцы…

– О, Креморн вам бы не понравился. Он был дешевый и претенциозный, а в конце дня, к закрытию, еще и очень грязный. Но по ночам, когда не видно грязи – очень даже ничего. Вам ведь не нравится делать что-то, действовать – только наблюдать? Я прав?

– Да, – кивнула она. – Совершенно правы. Вряд ли я за всю жизнь сделала хоть что-то действительно хорошее.

Она говорила это не для того, чтобы вызвать жалость к себе, просто констатировала факт.

– Но экипаж вы остановили?

– Да. И очень этому рада. Не знаю только, что скажет кучер. Наверное, доложит отцу. Да, точно доложит. Я скажу, что просто захотела прогуляться.

Они прошли еще немного.

– Зато вы действуете, – сказала она. – Вы – детектив и вдобавок фотограф.

– На самом деле никакой я не фотограф. Я… пьесы пишу.

– Правда?

– Все время. Только еще никто ни одну не поставил.

– Вы собираетесь разбогатеть?

– Другого выхода у меня нет.

– И стать знаменитым? Как Шекспир?

– Ну, разумеется!

– А о чем ваши пьесы?

– Как у Шекспира – об убийствах.

Правда не о настоящих убийствах, подумал он. Джим еще ни разу не писал про настоящего человека, и чтобы его по-настоящему убили, и про тот тошнотворный ужас, который испытываешь, когда это происходит на самом деле. Это было бы слишком ужасно. Хуже даже чем вампиры… о, гораздо хуже.

Они прошли еще чуть-чуть. Никогда еще он не испытывал такого счастья… и такой печали.

– А знаете, – сказал он, – вы… симпатичная. Красивая. Не могу найти подходящих слов, но я никогда таких, как вы, не видал. Никогда и нигде… Вы самая… вы идеальная.

К его изумлению, глаза девушки наполнились слезами.

– Жаль… – невнятно произнесла она и шмыгнула носом, – жаль только, что больше обо мне нечего сказать. Лучше бы я была переодета… в маске… Все всегда сводится к этому – к красоте.

Она сказала это так, будто в этом было что-то отвратительное.

– Просто вы противоположность кое-кому, кого я недавно повстречал, – пояснил свою мысль Джим. – Ну, то есть она не безобразная, нет, просто у нее родимое пятно во всю щеку, и она терпеть не может, когда на нее смотрят. А еще она влюблена в… – «В вашего мужа», чуть было не ляпнул он. – В одного парня и знает, что он никогда не полюбит ее, а больше у нее в жизни ничего нет.

– О, бедняжка, – тихо сказала леди Мэри. – Как ее зовут?

– Изабель. Слушайте, мы намерены остановить старину Беллмана. Вы знаете, чего он добивается? Знаете, чем он занят там, в Барроу? Он – чудовище. Вы не можете, не должны выходить за него замуж! Любой хоть сколько-нибудь годный адвокат запросто докажет, что они вас принуждают, что все это против вашей воли. Никто вас за двоемужие не накажет, уж будьте спокойны. Самое надежное, что можно сделать, это рассказать о вашем браке с Маккинноном. К черту папашины долги! Он сам себя загнал в это болото, а теперь еще и вас ко дну тянет, чтобы купить себе свободу. Но пока все не станет известно, вы все под угрозой – и Маккиннон больше прочих.

– Я его не выдам.

– Что?

– Я не скажу им, где он… О, нет.

Она смотрела ему за плечо: отчаяние заливало ее прелестное лицо. Казалось тень тучи накрывает сад, который только что был залит солнцем. Джим обернулся: экипаж возвращался, но кучер еще их не увидел.

– Вы хотите сказать, что знаете, где он? – горячо зашептал он. – Где Маккиннон?

– Да, но…

– Скажите мне! Скорее, пока карета не подъехала. Мы должны знать, неужели вы не понимаете!

Она прикусила губу, потом быстро кивнула.

– Хемпстед. Кентон-гарденс, 15. Под именем Стоун… Мистер Стоун.

Джим поднес ее руку к губам и поцеловал. Как же быстро все закончилось…

– Вы приедете сюда еще? – спросил он.

Она беспомощно покачала головой, не отрывая взгляда от приближающегося экипажа.

– Тогда напишите мне! – он зашарил в кармане в поисках одной из карточек Фреда. – Джим Тейлор… вот этот адрес. Обещайте!

– Обещаю! – сказала она и, в последний раз бросив на него затравленный взгляд, неожиданно схватила за руку.

Их пальцы на миг соприкоснулись, тела двинулись в противоположные стороны, и вот они уже разошлись…

Леди Мэри выступила из тени деревьев.

Джим остался, где был.

Кучер остановил маленькую коляску. Леди Мэри быстро и смущенно оглянулась, а потом он уже больше ее не видел – у него что-то случилось с глазами. Джим сердито вытер их тыльной стороной руки, глядя вслед экипажу, который покатил вперед и растворился в уличной суете возле Гайд-парк-корнер.

Изабель молча выслушала рассказа Салли о браке Маккиннона. Время от времени она кивала, а потом так же молча последовала за ней в кэб, села рядом и закрыла лицо вуалью.

– Как твоя рана? – спросила Салли, когда кэб выехал с площади. – Очень болит?

– Я ее почти не чувствую, – сказала она. – Пустяки.

Окончание фразы: «по сравнению с тем, что ты мне только что сказала», – повисло в воздухе. На руках Изабель качала маленькую жестяную коробку, словно даже смерть не могла их разлучить. Девушки побросали одежду в ковровый саквояж и стремительно отбыли на Бёртон-стрит. Там еще предстояло переорганизовать комнаты, да и Салли хотела как можно скорее занять Изабель делом, чтобы отвлечь от мыслей о Маккинноне.

Во дворе царила суматоха. Стекольщики уходили, закончив работу, им на смену явилась команда декораторов, привезя все необходимые материалы, чтобы в понедельник с утра приступить к работе. Две бригады сновали взад и вперед, путались друг у друга под ногами. Уэбстер начинал терять терпение.

Салли показала Изабель отведенную ей комнату: чистенькую, аккуратную каморку на верхнем этаже с выходящим на улицу мансардным окном. Изабель села на кровать, все еще сжимая коробку в руках.

– Салли?

– Да? – Она села рядом.

– Я не должна здесь оставаться. Нет, послушай… Ты должна отпустить меня. Позволь мне уйти. Я приношу людям несчастье.

Салли только расхохоталась, но Изабель гневно затрясла головой и схватила ее за руку.

– Нет! Не смейся! Посмотри только, что я уже наделала… с моей квартирной хозяйкой, с тобой… с твоей собакой – это все я, Салли, клянусь тебе! Там, где я, одни несчастья. Я родилась прóклятой. Отпусти меня, предоставь самой себе. Я найду домик в провинции, подальше от всех… буду работать на земле… Мне нельзя оставаться с тобой и твоими друзьями! Я накличу на вас беду…

– Ни единому слову не верю. Слушай, да ты просто подарок для нашего магазина. Там внизу позарез нужен человек, способный заниматься канцелярской работой. Я знаю, что это не твой конек, но если бы ты могла немного помочь нам – хотя бы на некоторое время, ты бы отработала собственный вес золотом, уж поверь. Честное слово, Изабель, я не выдумываю тебе занятие из жалости! Нам действительно нужен сотрудник. Я понимаю, новости о Маккинноне причинили тебе боль… но она пройдет, а ты нужна здесь.

Изабель наконец сдалась, у нее не было сил долго сопротивляться. Она попросила показать ей, что нужно делать, села за стол, бледная и безмолвная, как узница, и приступила к работе. У Салли сердце разрывалось, когда она смотрела на нее.

Однако рассказать об этом Фредерику она не успела: едва он переступил порог, возвратившись от мистера Темпла, как в лавку ворвался Джим.

– Я нашел Маккиннона! – с порога объявил он. – Он в Хемпстеде. Мы должны немедленно его оттуда увезти, Фред. И думаю, тебе стоит взять с собой палку.

Дом номер пятнадцать по Кентон-гарденс оказался опрятной маленькой виллой, стоявшей посреди улочки, обсаженной деревьями. Дверь открыла женщина средних лет, вероятно домохозяйка, и очень удивилась.

– Ну, я не знаю, – протянула она. – Да, мистер Стоун дома, но другие джентльмены велели их не беспокоить…

– Другие джентльмены? – уставился на нее Фредерик.

– Да, двое джентльменов. Прибыли минут пятнадцать назад. Я поднимусь наверх и спрошу…

– Ни в коем случае! – остановил ее Фредерик. – Дело срочное, так что мы поднимемся сами и сами все мистеру Стоуну объясним.

– Ну, я не…

Она все же впустила их и показала выходящую на улицу комнату на втором этаже. Фред и Джим подождали, пока она уйдет, подкрались к двери и прислушались.

Изнутри раздавался голос – густой и сдавленный, словно его обладателю было трудно дышать.

– …отлично, но ты хитрый маленький пройдоха, и доверять тебе нельзя. Так что придется, видимо, сломать тебе палец-другой.

Фред наклонился к двери поближе.

– Если вы это сделаете, я закричу, – ответил Маккиннон. – Явится полиция, и я вас предупреждаю…

– Ах, он нас предупреждает! – воскликнул первый голос. – Как интересно! Я-то думал, это мы тебя предупреждаем. Но насчет криков – это очень хорошая идея. Именно так ты, конечно, и поступишь. А что же сделаем мы? А мы засунем тебе полотенце в пасть, да поглубже, чтоб ты и пикнуть не мог. Тоже отличная идея, согласись? Давай, Саквилль, засунь ему по самые…

Джим и Фред переглянулись, не веря своему счастью. Из-за двери донеслись звуки борьбы и хрип.

– Саквилль и Харрис! – прошептал Фредерик, сияя. – Сегодня наш счастливый день, Джим. Кастет с тобой?

Джим весело кивнул. Чего-то подобного ему как раз сейчас и не хватало.

– Ну, что ж, вперед! – сказал он.

Фредерик тихонько повернул ручку, и они вошли. Маккиннон сидел на камышовом стуле со связанными за спиной руками, выпученными глазами и засунутым в рот полотенцем, конец которого свисал оттуда, как эктоплазма.

Над ним возвышался Саквилль, на его костлявом лице застыло озадаченное выражение. Харрис, который выглядел так, будто его лошадь в лицо лягнула, ахнул и испуганно шарахнулся назад.

Фредерик прикрыл дверь.

– Ах, вы жадины, – ласково сказал он. – Не знаете, когда остановиться, да? Только посмотри на свой бедный нос – я-то думал, ты хоть чему-то научишься. А ты, Маккиннон, сиди, где сидишь. Нам еще надо перемолвиться словечком насчет моих часов.

Харрис вдруг бросился вперед и попытался ударить Фредерика короткой и тяжелой резиновой дубинкой, которую держал в руке. Фред уклонился и как следует врезал ему по запястью тростью, а в следующее мгновение на Харриса, яростно, словно терьер, вихрем кулаков, коленок, головы, ботинок и локтей налетел Джим.

Саквилль отшвырнул стул Маккиннона прочь. Фокусник с приглушенным воем ударился об умывальник в углу и упал лицом к стене, задыхающийся и все еще привязанный к обломкам стула. Саквилль тем временем запустил во Фредерика другим стулом. Не дожидаясь встречи с мебелью, Фред всадил ему под ребра палку, выбил из равновесия, и через секунду они схватились уже всерьез, лицом к лицу, кулак к кулаку.

Саквилль был крупный малый, зато Фредерик отличался быстротой и находился в отличной форме. К тому же у него было преимущество: он не учился боксу, а значит, не был обременен предрассудками вроде: нельзя драться ногами или бить ниже пояса. Джим, тот вообще считал, что в драке нет нечестных приемов: если ты чего-то не сделаешь, сделает противник, так почему бы не опередить его? А поскольку нос Харриса так и напрашивался снова стать мишенью, Джим немедленно им занялся и с размаху ударил Харриса лбом в переносицу, прежде чем тот успел сбить его с ног или пнуть под ребра.

Комната была совсем небольшой: кровать, туалетный столик, умывальник, шифоньер, пара стульев и гардероб – вот и вся мебель, так что места было мало, не развернуться. Харрис и Саквилль так испугались, что терять им было уже нечего, Джим был вне себя от ярости и расстройства; а Фредерик просто вспоминал избитую Нелли Бадд на больничной койке. Не удивительно, что никто из них о мебели не заботился. Вскоре большая ее часть уже валялась на полу, превратившись в обломки. То, что еще уцелело, исправно крошилось об стены, плечи, руки, головы и спины.

Маккиннон выплюнул полотенце и теперь визжал от страха и извивался, пытаясь избавиться от обломков стула, к которому он был привязан. Когда на него свалился Саквилль, крепко пнув в ногу, он завопил, но когда сверху всем своим весом прилетел Джим, сраженный хуком Харриса, и тут же откатился, чтобы избежать следующего удара, из бедного фокусника весь дух вышибло.

Саквилль сбил Фредерика с ног, но тот, хоть и несколько оглушенный, тут же вскочил, заметил рядом удобную ножку от стула и, размахнувшись, обрушил ее на голову противника. Саквилль упал. В комнате вдруг стало очень тихо.

Фред потряс головой и огляделся.

Джим, пошатываясь, стоял на ногах, на стороже, собранный, держась рукой за щеку. Между пальцами у него бежала кровь. Напротив него Фред увидел Харриса. Тот встал в стойку, и в руке у него был нож.

– Следи за ним, Фред, – тихо произнес Джим.

Харрис ногой отшвырнул обломки гардероба, освобождая себе место, и вдруг бросился вперед, целя ножом снизу вверх, в живот. Фредерик хотел броситься наперерез, но Саквилль схватил его за ногу. Фредерик ударил его другой ногой, и упал. Оглушив Саквилля ударом кулака, он отчаянно завертелся на полу и увидел нечто невероятное: Маккиннон, сбросив веревки, пытался перехватить руку Харриса, в которой тот сжимал нож. И что самое удивительное, ему это даже удалось.

Харрис зарычал, вырвал руку, Маккиннон взвизгнул, зато Джим выиграл время. Пока Харрис оглядывался, он с размаху ударил его кулаком прямо в лицо. Пожалуй, это был самый мощный удар, который он отвешивал в жизни. Харрис рухнул как подкошенный – бревно не упало бы лучше.

– А ты молодец, парень, – одобрил он действия Маккиннона и поморщился, когда кровь по щеке побежала сильнее.

Харрис метил ему в глаз и промахнулся буквально на полдюйма.

– Свяжи их, пока они не пришли в себя, – распорядился Фредерик. – Маккиннон, деньги есть? Дай хозяйке десятку за мебель и помоги стащить вниз этих обезьян. А, и скажи кэбмену: пассажиры на подходе.

Пока Маккиннон бегал к перепуганной хозяйке, Фред и Джим сняли подтяжки, ремни и обувные шнурки со своих врагов и связали их туго, как почтовые бандероли. Это оказалось нелегко: хотя сопротивляться Харрис и Саквилль уже не могли, у Фреда кружилась голова, а у Джима распухли обе руки.

В конце концов груз все же удалось спустить вниз и упаковать в кэб. Фредерик даже позаимствовал у кэбмена моток веревки и обвязал врагов еще раз, для надежности. Кэбмен с интересом наблюдал за происходящим.

– Куда везем, начальник? – осведомился он, налюбовавшись. – В Смитфилд?

В Смитфилде находился главный лондонский мясной рынок. Фред расхохотался было, но тут же сморщился от боли.

– В Стретемский полицейский участок, – распорядился он. – Лично инспектору Конвею в руки.

Он вынул из кармана карточку, нацарапал на ней: «За миссис Нелли Бадд: в счет долга», – пришпилил к пиджаку Саквилля и захлопнул дверь.

Джим проводил отъезжающий кэб взглядом.

– Если этот ублюдок захочет пользоваться носом, – удовлетворенно заметил он, – ему придется вычерпывать его из черепа ложкой.

– С хозяйкой расплатился за ущерб? – строго спросил Фред у Маккиннона. – Собирай вещи. Переезжаешь на выходные к нам, на Бёртон-стрит. Заткнись и не спорь. Ах, да – и часы мои захвати!

Глава девятнадцатая. Осада

К половине четвертого они добрались домой, на Бёртон-стрит. Салли тут же вызвала доктора, поглядеть порезанную щеку Джима, заставила Фредерика сесть и хлебнуть бренди, устроила Маккиннону койку в комнате Джима, сбегала в магазин и сообщила Изабель, что он здесь. Изабель побледнела, как смерть, кивнула и, ни слова не говоря, склонилась опять над работой.

Визит доктора настроение Джима не улучшил. Как только рану обработали, он ринулся в студию и попытался затеять ссору с малярами, которых помнил еще по предыдущему разу. Маккиннон, бледный с лица и стушевавшийся, сидел в кухне. Фредерик жизнерадостно рылся в банке с печеньем.

– Они тебя успели поранить? – поинтересовался он.

– Несколько синяков. Ничего серьезного, спасибо.

– Круто ты его схватил за запястье. Если бы не ты, он бы добрался до Джима.

Отворилась задняя дверь, и в кухню влетел упомянутый Джим – в настроении, ничуть не более мирном, чем когда он отсюда уходил. Цапнув печенье, он трагически распростерся на диване.

– Это какие-то не те маляры, – поделился он. – Хотят только работу работать – ни тебе поговорить, ни чего другого. Помнишь предыдущую бригаду, когда мы еще только магазин делали? Они тогда Герберта послали одолжить у кого-нибудь леворукую отвертку. А когда бедняга ни одной не нашел, сказали, ты, мол, извини, нам на самом деле фунт мелких дырок нужен. Дали недотепе два пенса и послали к «Мерфи», покупать. Бедный парень. Так, что мы будем делать дальше?

– Закроем магазин, – сказала Салли, входя. – Я сказала мистеру Блейну и остальным пораньше отправляться домой. Запремся хорошенько и станем пить чай – вот что мы будем делать дальше. Так я и думала, что Джим сожрет все бисквиты, так что купила на всякий случай пышек. Надеюсь, ты любишь пышки, Маккиннон? Маляры уже ушли?

Позже вечером (Изабель отправилась прямиком к себе в комнату и даже не взглянула на Маккиннона; Джим, израненный и изможденный, последовал ее примеру; Уэбстер и Маккиннон просто, без затей, взяли и пошли спать) Фредерик и Салли остались на кухне вдвоем.

Она свернулась калачиком в уголке старого дивана. Он раскинулся в кресле по другую сторону от печки, водрузив ноги на ведерко для угля. Керосиновая лампа лила теплый свет на клетчатую скатерть, на карты, которыми развлекал их Маккиннон, на золотой виски в графине, на светлые волосы Салли… Фред свесился из кресла и поставил стакан на пол.

– Ты знаешь, он в конце концов взял себя в руки, – сказал он Салли. – Маккиннон-то. Схватил Харриса за руку с ножом – еще секунда, и он бы пырнул беднягу Джима. Так, и что же мы теперь имеем, Локхарт? Первым делом, я думаю, нужно сообщить про свадьбу в газеты…

– Согласна, – отозвалась она. – Пойдем в «Пэлл-Мэлл Газетт» утром. После этого… мне нужно будет спросить у мистера Темпла совета насчет патентов. Полагаю, еще немного, и мы сумеем прижать Беллмана… но я пока что не уверена, что он достаточно прочно сидит на крючке. Русские патенты украдены из библиотеки: это, боюсь, пока косвенная улика, а не инкриминирующая. Нам нужно узнать…

– …как далеко простирается его влияние, – подхватил Фред. – Полицейский налет на твой офис: были ли это настоящие полицейские? Если да, он должен быть очень силён. А это означает, что нам нужно быть очень осторожными. Это вопрос времени…

– …да, нужно выбрать правильный момент. Кто были те люди, с которыми лорд Уитэм встречался в Министерстве иностранных дел? Если мы выясним, из какого они департамента, будем лучше понимать, каким должен быть следующий шаг.

– Ну, это проще простого. Сплетников у них там навалом. В понедельник пойду, потолкусь немного в Уайтхолле. Посмотрим, что удастся выудить.

– Знаешь, я до сих пор не понимаю, – сказала она, помолчав, – как мне вернуть деньги клиентки. Если только не подвернется вознаграждение… а оно, если подумать, таки подвернется: за информацию об исчезновении «Ингрид Линд». Которое мы так пока что и не расследовали.

Она наклонилась и поворошила угли в камине. Вниз упала пригоршня пепла; вверх с треском взвился снопик искр.

– Фред?

– М-м-м?

– Я хочу попросить прощения. За ту ночь. Это и правда было мерзко с моей стороны, и я с тех пор места себе не нахожу. Потому что на самом деле я ужасно люблю работать с тобой вместе. Потому что мы хорошая команда. Так что, если ты все еще хочешь…

Она замолчала, потому что не смогла больше продолжать. Фредерик сел, протянул руку и мягко развернул ее лицо к себе.

После чего в пустом магазине загремел дверной звонок.

Он выругался и убрал руку.

– Кого еще черт принес в такое время?

Они поглядели друг на друга, потом на часы. Была половина одиннадцатого.

– Схожу, посмотрю, – сказал он. – Я быстро.

– Будь осторожен, Фред, – попросила она.

Он прошел через темную лавку и отпер входную дверь. На пороге под мелким дождем стояла некая субтильная фигура в котелке и пальто.

– Мистер Гарланд, полагаю? – осведомилась фигура.

Принадлежала она, как оказалось, человеку из ложи – секретарю Беллмана. Восхищенный его отвагой, Фредерик расхохотался.

– Добрый вечер, – сказал он. – Мистер Уиндлшем, полагаю? Вам лучше войти.

Он дал гостю дорогу и принял у него пальто и шляпу.

– Салли, – молвил он, входя в освещенную кухню. – Мне кажется, ты знакома с этим джентльменом…

Салли заморгала от удивления и села.

– Простите за столь поздний визит, – сказал их невысокий посетитель. – Мы с вами уже встречались, мисс Локхарт, и при весьма неудачных обстоятельствах. Я надеюсь, вы – и мистер Гарланд, конечно, – окажете мне честь и выслушаете предложение, которое я намерен вам сделать.

Салли перевела взгляд на Фредерика, потом обратно. Глаза у нее так и не уменьшились в размере.

– Хочу сразу обозначить, что говорю сам за себя, – поспешил добавить Уиндлшем. – Мистер Беллман не знает, что я здесь.

Мужчины до сих пор стояли друг напротив друга. В последовавшей за этой фразой тишине Фредерик подтащил к столу стул и жестом предложил Уиндлшему сесть. Салли перебралась с дивана к ним, включив попутно свет и убрав со стола рассыпанные карты.

– Я более чем понимаю ваши колебания, – сказал Уиндлшем, глядя на них. – Позвольте наконец объяснить, с чем я пришел?

– Прошу вас, – пригласил Фредерик. – Только давайте сначала удостоверимся вот в чем: вы не работаете на Беллмана?

– Технически я все еще его служащий. Но, полагаю, сейчас огромному числу людей будет гораздо полезнее, если я, так сказать, сменю знамена. Я не могу одобрить проект «Полярной звезды». Я пытался, мисс Локхарт, я честно пытался – но не могу. Этот саморегулятор Хопкинсона – чудовищная вещь, ее нельзя выпускать вот так в мир. Я решил прийти к вам, потому что наблюдал за вашей деятельностью со всевозрастающим восхищением – за вашей и мистера Гарланда, – и теперь я хочу предоставить в ваше распоряжение всю имеющуюся у меня информацию.

Он снял очки, запотевшие в теплой комнате.

– Я так понимаю, вы уже сами все выяснили про саморегулятор Хопкинсона? У меня нет доказательств, что это так, но, право, я бы очень удивился, если бы вы…

– Паровая пушка, – перебил его Фредерик. – Да, мы о ней знаем. Как и о Хопкинсоне.

– Сиречь, о Норденфельсе, – Уиндлшем водрузил очки обратно и слегка улыбнулся.

– Чего вы хотите взамен за ваши сведения? – спросила Салли.

Она все еще была вне себя от удивления от его визита и не собиралась доверять ему ни на йоту.

– Как бы это сформулировать… Да просто гарантий защиты на самом деле. Когда предприятие мистера Беллмана рухнет – а оно это вскоре непременно сделает, – я хочу, чтобы кто-то поручился за тот факт, что я не работал на него, а, напротив, шпионил за ним. Я надеялся, что это сможете сделать вы.

– Почему бы вам не отправиться прямым ходом в полицию? – осведомился Фредерик.

– Еще не время. Влияние мистера Беллмана простирается куда выше полиции – и судейских, кстати, тоже, – и любая диверсия в этом направлении ударит мимо цели. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Нас засыплют исками о клевете и очернении репутации, мы неизбежно проиграем, а преступников это только подогреет. Нет, в полицию мы пойдем не сейчас, а только когда организация будет на грани краха.

– А с чего это ей быть на грани краха? – поинтересовался Фредерик.

– Чрезмерное расширение, – сказал Уиндлшем. – Я могу предоставить вам подробности займов, выпуска акций, дивидендов и тому подобного. Суть в том, что все деньги сейчас вложены в саморегулятор, а производят его недостаточно быстро. Есть непредвиденные перебои с материалами, сложности с испытаниями – это, знаете ли, невероятно сложная машина. Здесь я тоже могу снабдить вас деталями. По моим оценкам, у мистера Беллмана осталось примерно три недели до катастрофы. Она может быть отложена – если он, например, где-то раздобудет графит, это сильно поможет. Но конец уже близок.

– Кто покупатель? – спросила Салли. – Кому предназначены эти паровые пушки, они же саморегуляторы?

– России. Царя все больше заботит рост анархистского движения в народе. А учитывая продвижение в Сибирь – вы же слышали про новую железную дорогу? – вы сами можете представить, какую службу может сослужить ему новое оружие подобного класса. Однако «Полярная звезда» активно ищет и другие рынки сбыта. Нами интересуется Пруссия. Мексиканцы прислали наблюдателя на стрельбище. Сейчас настал критический момент, мистер Гарланд, точка равновесия. Если нам удастся сместить его в нужную сторону…

– Расскажите про «Ингрид Линд», – потребовала Салли.

– А! Пропавший корабль. Это другая фаза карьеры мистера Беллмана, та, что была еще до моего появления. Однако я думаю, все дело в том, что среди пассажиров затесался некто, ставший свидетелем того, как мистер Беллман убил Арне Норденфельса. Коллапс Англо-балтийской линии, разумеется, означал, что система перевозок мистера Беллмана прекрасно обойдется и без нее.

– Я бы хотела получить письменные доказательства его причастности, – заявила Салли.

– Это будет нелегко. Я постараюсь что-нибудь найти. Придется быть очень осторожным… но я приложу все усилия.

– Вы упомянули влияние, – вмешался Фредерик. – Как далеко Беллману удалось запустить руки в правительство? Или в государственный аппарат?

– Довольно далеко. Деньги мистера Беллмана уже принесли фирме несколько экспортных лицензий и поправок к законам, связанным с вывозом оружия. Ваше расследование, смею заметить, было очень проницательно. Еще немного, и вы бы потревожили некоторых очень высокопоставленных лиц.

– Например, кого? Вы пока что не сказали ничего, что мы бы и без вас не знали. Имена, мистер Уиндлшем, имена!

– Извольте. Сэр Джеймс Нэш, генеральный инспектор по артиллерии в военном министерстве. Сэр Уильям Халлоуэй-Кларк, помощник министра иностранных дел. Британский посол в России. Плюс несколько других, не столь высокого ранга.

– Это обсуждалось в Кабинете? – спросила Салли. – Правительство санкционировало производство и экспорт этой пушки?

– Нет. Разумеется, нет. Упомянутые официальные лица действовали на свой страх и риск. Если все выплывет, будет отвратительный скандал.

– А лорд Уитэм? – полюбопытствовал Фредерик. – Чего хочет он?

– А! – мистер Уиндлшем почти подмигнул ему. – Отец невесты. Такая романтическая история, это их шотландское приключение, правда? Вам ведь больше повезло с поисками неуловимого жениха, чем нашим агентам, не так ли?

– Ну, раз уж вы спросили… да, – ответил Фред. – Он у нас, в безопасности. Находится в Лондоне, под присмотром моего хорошего друга. Сбежать не сможет – а вы не сможете его найти. Так что там собирается делать лорд Уитэм?

– Что ж, – печально сказал Уиндлшем. – В сложную он попал ситуацию. Ему дали директорский пост по причине многочисленных связей в правительстве. Там он мог бы принести много пользы, но… шотландская афера так или иначе скоро выплывет наружу: мистер Беллман отдает себе отчет, что под спудом это дело долго лежать не сможет. Его это очень беспокоит. И еще больше – самого лорда Уитэма. Возможно, для него это будет фатально.

– И что вы, интересно, имеете в виду? – пожал плечами Фредерик. – Нет, можете не трудиться объяснять. Кстати, Саквилля и Харриса наняли вы? И того, кто прошлой ночью напал на мисс Локхарт?

– В этом, – честно признался их гость, – действительно моя вина. Я сделал это с отвращением, можете мне поверить, и с тех пор мучился стыдом и раскаянием. В жизни не чувствовал такого облегчения, как сегодня утром, мисс Локхарт, когда узнал, что вы живы. Что до миссис Бадд – я договорился, что ее счета за лечение будут оплачены в полной мере. Лично мной, из собственных денег – естественно, я не мог провести это через бухгалтерию фирмы, не возбудив подозрений.

– Но на нее-то за что напали? – не унимался Фредерик.

– В порядке предупреждения для мисс Локхарт, – вздохнул Уиндлшем. – Будь мы лучше осведомлены о качествах ее характера, мы бы выбрали другую тактику. Я с самого начала был против. Насилие любого рода для меня нож острый. Но мистер Беллман сделал по-своему.

Фредерик посмотрел на Салли. Ее лицо ровным счетом ничего не выражало.

– Что ж, мистер Уиндлшем, – сказал он, – все это было чрезвычайно интересно. Спасибо, что зашли. На том конце улицы есть стоянка кэбов.

– А… мое предложение? Вы же понимаете, я пошел на колоссальный риск, придя сюда…

– Да, – сказала Салли, – полагаю, действительно пошли. Нам нужно обдумать ваше предложение. Где нам вас найти?

Он вынул из жилетного кармана карточку.

– Это офис, через который со мной можно связаться. Я не всегда на месте, но письмо на этот адрес достигнет меня в пределах двадцати четырех часов… Мисс Локхарт, мистер Гарланд, могу я все-таки просить вас хотя бы намекнуть? Сколько угодно легко? Понимаете, я начинаю бояться…

Он раскраснелся, очки лихорадочно блестели.

– В некотором роде, – ответил Фредерик. – Если дойдет до дела, вы сможете улизнуть по обозначенной вами дорожке. И, по крайней мере, не получите одну из наших пуль в голову. А до тех пор оставайтесь где вы есть и сидите тихо.

– Благодарю вас, мистер Гарланд. Спасибо, мисс Локхарт. Я положительно в ужасе от любого насилия, а мистер Беллман – человек невоздержанный, легко выходит из себя… бурные страсти, понимаете ли…

– Вполне, – заверил его Фредерик. – Вот ваше пальто и шляпа. Мы, без сомнения, с вами свяжемся. Доброй ночи. Доброй ночи.

Он вывел его через темный магазин, запер дверь и вернулся в кухню.

– Что думаешь? – спросил он у Салли.

– Ни единому слову не поверила, – отозвалась та.

– Вот и славно. Я тоже. Положительный ужас перед любым насилием, каково? Да он самый хладнокровный клиент из всех, каких я видел. Закажет убийство и глазом не моргнет – как рыбу в ресторане!

– Да, Фред. Я теперь вспоминаю: когда он мне угрожал, и Чака рыкнул – он и бровью не повел. Он лжет, наверняка лжет. Чего он добивается?

– Понятия не имею. Время тянет? Но тогда это само по себе свидетельствует, что мы на верном пути.

Он сел напротив и передвинул лампу так, чтобы видеть Салли. Взгляд ее темных глаз был серьезен.

– Да, – согласилась она. – Фред, когда он пришел…

– Я как раз собирался тебе кое-что сказать. Что бы я тогда ни говорил, в ту ночь, по поводу того, что ты мне не нравишься и пора положить конец всему, что мы вместе делаем… – так вот, что бы я тогда ни наговорил, это был сущий вздор. Я бы не смог бросить тебя, Салли. Мы принадлежим друг другу, и так будет, пока я живу, и ничего другого мне не надо.

Она улыбнулась ему – такой чистой, беспомощной, счастливой улыбкой, что у него чуть сердце из груди не выпрыгнуло.

– Салли… – начал было он, но она остановила его.

– Ни слова!

Она встала, сияя, наклонилась и задула лампу. Мгновение они стояли в смутных алых отсветах камина. Рука ее сама непроизвольно двинулась навстречу, и в следующее мгновение они уже тесно сплелись, неуклюже приникнув друг к другу лицом во тьме.

– Салли…

– Ш-ш-ш! – прошептала она. – Хочу, чтобы ты ничего не говорил. У меня есть на это причина.

Тогда вместо слов он ее поцеловал – глаза, щеки, шею, страстные губы, – и снова чуть было не заговорил, но она накрыла его губы ладонью.

– Молчи! – тепло дохнула ему в ухо она. – Если ты скажешь еще хоть слово, я… я не… ох, Фред! Фред!

Она потянула его за руку – повелительно, нервно, настойчиво, – открыла дверь, и уже через минуту они были у нее в спальне. Камин едва горел, но угли еще сонно мерцали, и в комнате было тепло. Он толкнул дверь, захлопнул и снова поцеловал Салли, а потом они, дрожа, повисли друг на друге, как дети, и губы их впились друг в друга, словно их мучила жажда.

– Ни слова больше, – прошептала она, – ни слова…

Ни на какую стоянку кэбов в конце улицы мистер Уиндлшем не пошел. За углом его ждал экипаж, но когда он в него сел, коляска не сразу тронулась с места. Кучер подождал, пока мистер Уиндлшем зажжет лампу и настрочит страницу-другую заметок в маленькой записной книжке. Но даже и после этого они никуда не поехали. Еще через минуту какой-то человек в рабочей одежде вынырнул из переулка за Бёртон-стрит и постучал к нему в окно. Лошадь, почуяв какой-то необычный запах от его одежды – краска? скипидар? – встряхнула головой и переступила в оглоблях.

Мистер Уиндлшем опустил стекло и выглянул.

– Все чисто, начальник, – тихо сказал человек.

Мистер Уиндлшем выудил из кармана соверен и передал ему.

– Хорошо, благодарю вас. Доброй ночи.

Человек почтительно тронул кепку и был таков. Кэбмен поднял тормоза, щелкнул кнутом, и коляска мерно покатила на запад.

Через некоторое время Фредерик посмотрел на Салли – сверху вниз. Глаза у нее закрывались, но при этом умудрялись сиять, а губы были чудесно мягки.

– Салли, – спросил он, – ты выйдешь за меня?

– Ну, конечно, – сказала она.

– «Ну, конечно»! Вы только ее послушайте! После всего, что между нами бы…

– Фред, я правда тебя люблю. Прости, что так долго пришлось… Я думала, что не смогу делать свое дело, если буду замужем. Или если хотя бы признаюсь, что люблю тебя. Я знаю, это глупо, но… С самой прошлой ночи… после смерти Чаки я вдруг поняла, что работа – это часть меня, а не я – часть работы. А еще поняла, как же ты мне нужен. И знаешь, где я это осознала? В Патентной библиотеке.

Он расхохотался. Она укусила его за нос.

– Прекрати ржать, это правда. В целом мире нет никого, такого как ты. Я теперь другая, Фред. Я не особо привыкла рассуждать о таких вещах и приводить их в порядок – пока нет. Но я хотя бы попытаюсь. И я этому как следует научусь, обещаю тебе.

Угли осели на решетке с тихим пепельным шелестом.

– Кстати, я уже говорил, что люблю тебя? – сказал он. – Я любил тебя с тех самых пор, как ты пришла по той жуткой дороге на кентском берегу, а за тобой гналась мисс Холланд. Помнишь палатку, в которой ты пряталась?

– Я помню все. Ох, Фред, как же давно это было!

Он снова поцеловал ее, на сей раз гораздо нежнее, и пальцами затушил свечу.

– Повезло нам, – произнес во тьме он.

– Мы это заслужили, – отозвалась она и прижалась к нему потеснее.

Экипаж мистера Уиндлшема подкатил к дому номер сорок семь по Гайд-парк-гейт, высадил пассажира и мирно уехал за дом, на конюшню.

Пассажир сдал пальто и шляпу лакею и через мгновение был препровожден в обширный кабинет.

– Итак? – осведомился из-за стола мистер Беллман.

– Он там. На кухонном столе валялись карты. Возможно, конечно, это хозяева сыграли партию вечером, но карты лежали так, словно с ними кто-то недавно показывал фокусы. Когда я вошел, она их убрала. А когда речь зашла о Шотландии, парень невольно глянул в сторону лестницы, ведущей наверх.

– Остальное все готово?

– Все готово, мистер Беллман.

Тяжелое лицо финансиста слегка изменилось – на нем появилось некое подобие улыбки.

– Очень хорошо, Уиндлшем. Выпьете со мной стаканчик бренди?

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Беллман.

Бренди налили и подали, и мистер Беллман уселся обратно, аккуратно расправив фалды фрака.

– Их обмануло ваше предложение? – спросил он.

– Нет, ни на мгновение. Но оно отвлекло их внимание на достаточное время, – он сделал глоточек. – Знаете, мистер Беллман, эти двое произвели на меня очень благоприятное впечатление. Ужасно жаль, что с ними невозможно договориться.

– Для этого уже слишком поздно, Уиндлшем, – ответил Беллман, улыбаясь. – Слишком, слишком поздно.

Глава двадцатая. Бессонная ночь

Джим никак не мог заснуть. Маккиннон тихонько храпел на койке у двери, и звук этот приводил Джима в бешенство: он охотно швырнул бы в гостя ботинком. Вот ведь какое самодовольство! Ладно, пусть он тоже внес свой вклад в сражение – но храпеть-то об этом зачем? В общем, Джим лежал без сна и ругался.

Частично, конечно, дело было в леди Мэри. Ох, этот поцелуй… И знание, что такое мгновение, странное, вневременное, больше никогда у него на пути не случится… Любовь терзала его. Как она только могла выйти за… О, нет, только не думать об этом. Какой смысл?

И еще этот порез на щеке – он болел. Совершенно непонятно, что с ним сделал чертов доктор, но порез горел и дергал, и саднил – Джим уже был готов разрыдаться. Единственное, что хоть как-то примиряло его с действительностью, – это воспоминание об ударе, которым он наградил Харриса.

Но было и что-то еще. Что-то неправильное. Джим жевал это ощущение целый вечер и наконец понял, что его так беспокоило. Маляры. Даже не в том дело, что он их не знал, – они почему-то вообще не были похожи на маляров. У них был правильный инвентарь и правильная одежда, но вместо того, чтобы красить, они, кажется, только разнюхивали, что тут у них где, да ждали, пока он уйдет.

Все это как-то подозрительно.

Чертово дурацкое дело – с самого начала оно таким было. Начать с того, что кто будет им платить? Кто скажет спасибо за разгребание всего этого мусора? Того и гляди благодарное правительство еще и счет им выставит. Черт бы побрал этого Беллмана, а с ним Уитэма, Маккиннона и прочую шайку! Гореть им всем в аду!

Сна у Джима уже ни в одном глазу не осталось. И нервы были взвинчены, словно он знал, что где-то в комнате бомба, и фитиль уже горит, да только все никак не мог ее найти. Все его чувства сверхъестественным образом обострились: храп Маккиннона так и царапал по ушам, простыни только что не обжигали, подушка под щекой – тверже камня. Не к добру это. Теперь ему точно не заснуть.

Он скинул ноги с кровати и нащупал тапочки. Надо пойти на кухню, посидеть, пописа́ть немного, чаю выпить. Маккиннон заворочался у себя на койке, когда Джим через него перешагнул. Джим вполголоса сообщил, что думает лично о нем, о шотландцах в целом и о фокусниках в частности. Сняв с крючка халат, он вышел на площадку, тихонько прикрыл за собой дверь – и принюхался.

В доме точно было что-то не так. Он подбежал к окну, выходившему на двор, и отдернул штору.

Двор весь полыхал.

Джим стоял и не верил своим глазам. Потом он их протер. Новой студии во дворе больше не было. Вместо нее там стояла, негромко ревя, сплошная стена огня. Все что там было деревянного – доски, тачки, лестницы – тоже горело. Глядя вниз расширенными от ужаса глазами, он увидел, как рушится с петель задняя дверь дома – и оттуда, изнутри, тоже хлещет пламя.

В три прыжка он подлетел к двери Фредерика и распахнул ее одним ударом.

– Пожар! Пожар!

Комната была пуста.

– Пожар! – закричал он вверх по узкой лестнице. – Проснитесь! Горим!

И ринулся вниз, к Уэбстеру и Салли, на второй этаж.

Фред услышал его первый же крик и сел на узкой кровати. Салли рядом с ним тоже проснулась.

– В чем дело?

– Джим… – сказал он, натягивая рубашку и брюки. – Судя по всему, у нас пожар. Вставай, любовь моя. Быстро!

Дверь он открыл в тот самый миг, как по лестнице к ним скатился Джим. Последний удивленно заморгал при виде друга на пороге комнаты Салли, но медлить не стал.

– Все плохо, – бросил он и забарабанил в дверь Уэбстера. – Пожар, мистер Уэбстер! Вставайте сейчас же! Новое здание все горит и кухня, боюсь, тоже.

– Так, – распорядился Фредерик. – Беги скорее на верхний этаж и заставь Элли и повариху скорее спускаться – а, и мисс Мередит тоже, конечно. Маккиннон не спит? Гони их всех вниз, на площадку.

Лестница в доме была только одна – через дверь в самом низу она вела на кухню. Фред поглядел вниз и повернулся обратно, к Салли. Она стояла в дверях, взъерошенная, сонная, прекрасная… Он схватил ее и прижал к себе – она прижалась охотно, не колеблясь ни секунды. Они обменялись поцелуем, более страстным, чем все предыдущие, – но продлился он всего лишь мгновение.

– Неси простыни в другую комнату, – сказал он. – Я сбегаю вниз и посмотрю, можно ли выйти через магазин.

Но, добежав до нижней площадки и нащупывая в темноте дверь, он уже знал, что ничего не получится. За дверью свирепо ревело и дышало жаром – даже сквозь доски это было ужасно. Он приоткрыл ее – просто чтобы убедиться – и тут же пожалел об этом. Пламя кинулось на него, будто тигр, отбрасывая назад и в мгновение ока обнимая все тело. Он поскользнулся, упал, покатился слепо в открытый проем и почувствовал, как что-то тяжело рухнуло ему на шею и рассыпалось. Фредерик схватился за ручку, вздернул себя на ноги, шатаясь, вывалился в коридор и захлопнул дверь за собой, отрезая огненный ад. Он и сам уже горел. Охлопав себя руками – рубашки уже не было, волосы трещали, – он сорвал с плеч тлеющие рукава и прибил огонь на голове, а потом заковылял наверх.

– Фред!! С тобой все в порядке?

Это был Джим, а с ним горничная Элли и миссис Гриффитс, стряпуха – обе с вытаращенными глазами и дрожащие с ног до головы. Фредерик не очень понимал, в порядке ли он. Он хотел что-то сказать, но не смог, словно наглотался дыма. Из комнаты Уэбстера показалась Салли и кинулась к нему с воплем ужаса. Он мягко удержал ее, не давая повиснуть на шее, и жестами показал: связывай простыни!

– Да, мы это уже сделали…

Он буквально кинул ей Элли и затем стряпуху, и она мгновенно поняла, благослови ее боже, и приняла командование на себя.

Комната Уэбстера располагалась над старой студией, окнами на улицу. Фред не мог знать, добрался ли туда огонь, но в любом случае комната Салли была как раз над кухней, а, значит, небезопасна. Когда сверху ссыпался трясущийся Маккиннон, Фредерик пинком отправил его вслед за остальными и попытался перевести дыхание.

– Помоги женщинам спуститься… выбирайтесь в окно… лестница опасна…

– Я не могу в окно! Я не выношу высоты…

– Тогда гори! – рявкнул Джим и повернулся к Уэбстеру: – Выбрасывайте вниз матрас – и его следом! Так, Фред, – он утянул Фредерика в сторонку. – У нас проблемы наверху. Мисс Как-ее-там. Заперлась у себя в комнате. Говорит, что никуда не пойдет, будьте-нате. Эй, ты в порядке?

Фред кивнул.

– Голова немного кружится, – хрипло пробормотал он.

– Ты где был?

– Внизу. Там дым. Не прорваться. Давай выбираться отсюда. Полагаю, все это устроил нам Беллман.

– Чертовы маляры, – поделился Джим, взлетая вслед за ним по первому пролету лестницы. – Я же с самого начала думал, что какие-то они не такие! Надо было раньше встать – нутром чуял, что что-то не так. Так… слушай, у тебя совершенно адская рана на шее сзади, ты знаешь?

– На меня что-то упало, – промямлил Фред – но тут снизу донесся вопль, а за ним оглушительный треск и грохот: это пол в комнате Салли провалился в кухню.

– Жди здесь, – рявкнул Джим и унесся вниз.

Маккиннон уже успел выбраться, да и миссис Гриффитс отважно спустилась по хлипким простыням, а вот с Элли возникли проблемы. Она уже наполовину вылезла в окно, но застряла на подоконнике – ни туда, ни сюда.

– Давай дальше, глупая девчонка! – кричала сверху Салли, но та только хватала ртом воздух, моргала и в ужасе цеплялась за связанные узлами простыни.

– Тебе придется спуститься с ней, Джим, – выдохнула Салли.

– Хорошо, но ты лезь первой: покажи ей, как это делается.

Он втащил рыдающую Элли обратно в комнату и уронил на пол, потом помог Салли выбраться на импровизированную веревку.

– Крикните там Фреду, скажите, пусть поторапливается, – бросил он Уэбстеру.

Тут крикнул и услышал ответ.

– Надеюсь, он справится. Здание долго не простоит. Пойду, помогу ему…

– Никуда вы не пойдете, – отрезал Джим. – Я спущу Элли и сам сбегаю. Следите, чтобы узлы не распустились.

Уэбстер кивнул, и Джим мартышкой взвился на подоконник.

– Как ты там, Сэл? – крикнул он.

Дома напротив были освещены, как декорация в театре. В зрительном зале уже начала собираться толпа. Салли долезла до земли и подала сигнал, что она в порядке.

– Ну, давай, Элли, – сказал Джим в комнату. – Давай-ка переправим тебя вниз.

Она торопливо вскарабкалась на подоконник рядом с ним.

– Берись за веревку, вот так… молодец… смотри, я немного спущусь и освобожу тебе место… это хорошее белье, оно не порвется: я его из первоклассного отеля спер… вот так, молодец, хорошая девочка…

Голос его постепенно удалялся… На подоконнике уже ждал своей очереди Уэбстер.

В начале последнего лестничного пролета Фредерику пришлось остановиться: пол под ногами наклонился под углом вниз. Или, кажется, наклонился вниз… Дом звучал, как корабль в пучине шторма: он весь скрипел и трещал. Со стороны студии донесся приглушенный взрыв. Химикаты, подумал Фред; надеюсь, Салли уже снаружи…

Тем не менее, он полез дальше, по узкой, темной и ощутимо качающейся лестнице. Полез ли?.. Он ли?.. Все кругом было как во сне. Когда он добрался до вершины лестницы, стало гораздо тише, будто пожар бушевал в сотне миль оттуда.

Дышать было тяжело. Силы с каждой минутой утекали – он буквально чувствовал это, как если бы правда истекал кровью. Может, это и есть кровь… Он медленно поднял руку и забарабанил в дверь Изабель.

– Нет! – едва слышно донеслось из-за нее. – Пожалуйста, оставьте меня.

– По крайней мере, открой дверь! – крикнул он. – Я ранен. Я не могу бороться с тобой.

В замке повернулся ключ, от двери оттащили подпиравший ее стул. Внутри мягко светила свеча; у девушки были распущены волосы, а на плечах – ночная рубашка… Совершенно нереальная картина, из другого мира – от нее Фреду стало еще больше не по себе, словно он еще глубже погрузился в сон.

– Боже! Вы же… что вы с собой сделали? – тихо воскликнула она, отступая, чтобы дать ему войти.

– Изабель… идемте… у нас мало времени… – слабо сказал он.

– Я знаю, – ответила она. – Скоро все кончится. Я никуда не пойду. Вы все были так ко мне добры… Зачем мне спасаться, чего мне искать?

Она села на кровать. По всему одеялу ковром раскинулся десяток или больше листков бумаги – писем, судя по всему, написанных четкой, уверенной рукой. Она перехватила его взгляд.

– Да, – прошептала она. – Его письма. Я их читала. Ничто не доставляло мне большего счастья, за всю мою жизнь. Даже доживи я до ста лет, ничего лучшего со мной уже не случится. Да и зачем мне жить? Ради чего? Одиночество, горечь и сожаления… Нет, нет, нет, прошу вас, вы должны бросить меня здесь. Пожалуйста! Уходите… ради Салли.

Глаза ее сияли, все лицо словно светилось изнутри. В голове у Фреда плыло; ему пришлось схватиться за шкаф, чтобы не упасть. Слова доносились словно издалека, но зато очень ясно – как дагерротип, только в звуке.

– Изабель, глупая вы дрянь, идемте со мной и помогите мне выбраться, если уж вам на себя наплевать, – едва смог выдавить он. – Все остальные уже спаслись, здание может рухнуть в любой момент. Сами знаете, я без вас не выйду…

– Господи, какой вы упрямый! Это безумие. А он уже спасся?

– Да, я же вам сказал – все. Идемте, ради бога!

Она выглядела такой взволнованной – как девица, собирающаяся на первый бал: разрумянившаяся, хорошенькая, совсем юная… или как невеста. Фреду вдруг стало страшно, что он, может быть, уже умер, и это какой-то сон души… Она еще что-то сказала, но он ее не услышал. В ушах у него поднимался рев – так ревет огонь… впрочем, это и правда мог быть огонь… а теперь еще и пол под ногами затрещал.

Он рванул штору в сторону и распахнул окно. Комната выходила окнами на улицу, как и лестничная площадка внизу. Может быть, если они прыгнут…

Он обернулся. Она лежала на кровати, широко раскинув руки, и смотрела на него: волосы невесомой пеленой упали на щеки, видно было лишь блестящие глаза и высокий чистый лоб. Она улыбалась. И выглядела невероятно счастливой.

Ярость поднялась в нем – гнев на такую глупую упорную растрату всего, себя… Шатаясь, он шагнул к девушке, схватил, потащил к окну, но она вцепилась в кровать, и ему пришлось тащить и кровать тоже, и тогда, едва живой от боли и изнеможения, он рухнул поперек нее. Как хорошо было бы сдаться…

Боже, ну почему все так глупо!..

Жар был невыносим. Пламя очертило дверной проем. Пол проседал и трещал, как морской бриг, избиваемый волнами. Воздух гудел: рев пламени, хлопанье ткани – словно у огня был свой голос. Остальные звуки сливались с ним, образуя хор… Кажется, он даже слышал музыку и колокола…

Она шевельнулась. Ее рука нашла его руку, крепко сжала.

– Салли? – сонно спросил он.

Это же правда могла быть Салли. Она бы вот так легла рядом с ним… Бесстрашная, сильная и такая красивая – несравненная… Леди Мэри была прекрасна, но Салли затмевала ее, словно солнце. Где же она?

Странным образом ему казалось, что он тонет. Вокруг было море жестокой боли – он чувствовал, что оно там, рядом, – но оно как будто его не касалось. Он просто лежал в нем, внутри, и пытался дышать, и воздух тек в его измученные легкие, как вода.

Стало быть, он умирал.

Он повернул голову на бок, чтобы поцеловать Салли один последний раз. Она захныкала. Нет, стоп… Салли никогда бы так не поступила. Салли здесь нет, она где-то еще. Это другая девушка. Надо вывести ее отсюда, а потом…

Он протянул руку к окну.

Пол рухнул.

Глава двадцать первая. Во тьму

Когда его тело вынесли на улицу, было еще темно. Пока пожарные сражались с огнем, Салли вместе с остальными ждала в магазине напротив. Она завернулась в чей-то плащ и крепко держалась за руку Уэбстера. За все это время она не произнесла ни слова.

Они видели все, что делала пожарная бригада. Ранним утром начался дождь, и брандспойты были только благодарны. Огонь распространился так быстро и сожрал так много, что долго продержаться не мог; вскоре пожарные смогли войти в дымящиеся и залитые водой руины и приступить к поискам Фреда и Изабель.

Потом оттуда раздался крик. Кто-то оглянулся на магазин через дорогу, к нему тут же бросились остальные. Салли встала и расправила плащ.

– Ты уверена?.. – спросил Уэбстер.

– Да.

Она мягко высвободила руку, запахнулась поплотнее и вышла на улицу, в морось, холод и запах гари.

Они так осторожно несли его вниз, что она подумала, может, он еще жив… Но спешки в их движениях уже не было. Они положили его на носилки в мигающем свете фонаря и расступились, глядя на нее. Один даже снял каску.

Она опустилась на колени рядом с ним. Он как будто спал. Салли прислонилась щекой к его щеке и подумала, какая же она теплая… Положила руку на его грудь, где всего пару часов назад чувствовала биение сердца: как же там теперь тихо… Где он сейчас? Такой теплый… Как странно: она сейчас обратилась в холодный камень. И ей кажется, что она умерла. А он такой живой.

Она поцеловала его в губы и встала. Пожарный, который снял каску, наклонился и накрыл его лицо одеялом.

– Спасибо, – тихо сказала она и отвернулась.

Чья-то рука коснулась ее локтя. Она подняла глаза и увидела Уэбстера.

– Мне надо идти, – сказала она.

Он выглядел старше, чем когда-либо. Она бы охотно обняла его, но не могла остаться, никак не могла, иначе все вокруг рухнет. Нужно действовать. Она ласково отвела его руку, покачала головой и ушла.

Следующие сорок восемь часов Салли провела словно в тумане. Одна-единственная мысль владела ею, все остальное было неважно. Правда пару раз чувства все же прорвались и едва ее не утопили. Но дело оставалось делом, и сделать его было надо – ради Фреда. Вполне достаточная причина, чтобы ничего не чувствовать, – пока.

Она ничего не помнила о том, как отправилась на север, – но домой явно заходила, так как при ней был саквояж, и она успела сменить одежду. В Барроу она прибыла в воскресенье вечером и достаточно сознавала происходящее, чтобы отметить, как распорядитель в отеле вздернул бровь при виде молодой леди, путешествующей в одиночку; впрочем недостаточно, чтобы хоть на минуту задуматься об этом.

Оказавшись в комнате, она моментально легла спать. Ночь она, впрочем, провела плохо: часто просыпалась и всякий раз обнаруживала подушку мокрой, а себя – разбитой и растерянной, словно во сне ее обуревали эмоции, а теперь она никак не могла вспомнить, какие. Она позавтракала рано и расплатилась по счету. Когда солнце неуверенно выглянуло сквозь набрякшие от влаги облака и позолотило грязные улицы, она пустилась в дальнейший путь. Цель была близко. Дороги она не знала, так что ей пришлось остановиться и спросить – правда направление почему-то упорно не желало держаться в голове, и спрашивать пришлось еще не раз. Мало-помалу она выбралась на окраину городка, завернула за угол и встала, глядя на место, где родилась паровая пушка.

На империю Акселя Беллмана.

На «Полярную звезду» во плоти.

Это оказалась узкая долина, полная огня и стали. В крепнущих лучах солнца поблескивало полотно железной дороги. Над ним стелился пар; гулко били огромные молоты. Рельсы вбегали в долину с юга и выбегали дальше, на север. С дюжину отростков ответвлялись и скрывались между зданиями; маневровые локомотивы толкали вереницы вагонов, отгружая уголь или руду, перевозя с места на место какие-то механизмы. Сами здания по большей части были легкие и стеклянные, на железных конструкциях, очень элегантные и даже хрупкие. Несмотря на трубы и локомотивы, все здесь выглядело чистым, сверкающим, новым.

Словно огромная могучая машина – как будто бы даже с собственным разумом и волей. И люди, что виднелись отсюда, были не отдельные личности, а как бы винтики, шестеренки, соединительные штанги, а двигавший их разум располагался – она это сразу поняла – в трехэтажном кирпичном домике в самом сердце долины.

Домик представлял собой гибрид между комфортабельной современной виллой и частным железнодорожным вокзалом. Парадная дверь готическим крыльцом выходила прямо на платформу одной из рельсовых веток и словно взирала оттуда на центр долины. Вдоль платформы пестрели цветочные клумбы, сейчас голые, но тщательно прополотые и прочесанные граблями. С другой стороны дома подъездная дорожка, круглясь, подбегала к такой же, но меньшего размера двери и дальше, к конюшне, где сейчас мальчик ровнял гравий. Над крышей дома возвышался пустой флагшток.

Салли стояла, глядя на эту деловую, пышную, процветающую картину и чувствовала странное: словно волны чистого зла поднимались оттуда, и воздух плыл и мерцал, как от зноя. Где-то там рождалось оружие, более ужасное, чем видывал мир, и созидавшая его сила уже вторглась и в ее жизнь, вырвала из нее самое дорогое и швырнула мертвым к ее ногам – и все это лишь потому, что она дерзнула задаться вопросом, какого черта здесь происходит.

То, что сделало это, просто обязано быть злом, и мощь этого зла была почти зримой, читалась в блеске солнца на стеклянных панелях, на стальных лентах рельс, в клубах пара над трубами.

Мощь столь великая, что Салли на мгновение струсила. На самом деле ей было очень страшно – страшно как никогда раньше, и не только физически, ибо само здешнее зло было не только физическим. Но она пришла, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула, и страх отошел, рассеялся.

Рядом травянистый склон сбегал в долину. Она спустилась чуть-чуть, скрылась в тени древесной купы, села на поваленный ствол и принялась разглядывать картину более тщательно.

Утро шло своим чередом. Она подмечала все больше деталей и, наконец, начала видеть в работе оазиса некую общую схему. Ни один из локомотивов, ни одна из труб на зданиях не извергали никакого дыма. Возможно, все они жгли кокс – потому и в долине было так необычайно чисто. У трех кранов, поднимавших отрезы стальных труб или куски листового железа с платформ, моторы были другие: гидравлические или, возможно, даже электрические. То, что творилось в самом изолированном строении, точно управлялось электричеством: провода бежали к нему от маленького кирпичного домика неподалеку. Всякий раз, как маневровый локомотив подгонял к нему вереницу вагонов, они вставали не непосредственно рядом, как в других местах, а на боковой ветке, чуть поодаль. Там их забирало уже совсем другое устройство, с виду необъяснимым образом питавшееся от протянутого сверху провода. Когда оно в какой-то момент сломалось, они, вместо того чтобы затащить вагоны внутрь паровозом, запрягли в них целый табун лошадей.

Стало быть, это здание, стоящее на отшибе от прочих, в которое они не хотят вносить живой огонь, скорее всего, представляет собой склад взрывчатки.

Салли созерцала это все неподвижно, бесчувственно, словно превратилась в один большой глаз.

Во второй половине дня в доме с флагштоком развернули какую-то новую деятельность. Наверху растворили окна (стекла блеснули на солнце), и в одном из них возникла горничная, прибиравшая комнату. Телега лавочника подкатила к крыльцу, из нее стали что-то разгружать. Из двух труб начал виться дым. Еще одна горничная – но, возможно, та же самая – вышла из парадной двери на платформу и принялась полировать медную фурнитуру.

Ближе к закату Салли, наконец, увидела то, чего ждала: семафор сменил цвет у главной железнодорожной линии, идущей с юга; по долине раскатился паровозный свисток, а затем и сам паровоз, влекущий единственный вагон, неторопливо миновал лабиринт ответвлений и остановился возле дома.

Локомотив был «Большой северной дороги», но вагон при нем – частный, выкрашенный в приятный темно-синий цвет, с серебряной эмблемой на дверях. Вот он остановился у платформы, и тотчас же слуга – дворецкий или проводник – сбежал с крыльца, чтобы открыть дверь. Аксель Беллман вышел ему навстречу. Его тяжелая фигура и металлический блеск светлых волос под шелковым цилиндром не оставляли сомнений даже на таком расстоянии. Он вошел в дом, а позади камердинер и еще один слуга из дома занялись разгрузкой багажа.

Локомотив тем временем отцепился от вагона и, пуская султаны пара, покатил дальше и вон из долины. Минуту или две спустя из боковой двери показалась горничная с причиндалами для уборки – метлой, совком и тряпкой – и скрылась в вагоне. Вскоре на флагшток взлетел и затрепетал на ветру флаг с той же эмблемой, что красовалась на дверях вагона. Теперь Салли отчетливо видела ее в лучах заходящего солнца: одинокая серебряная звезда.

Багаж, слуги, дом… Стало быть, он приехал надолго. Она даже не ждала, что все будет так просто.

У Салли все затекло. Еще она хотела есть и пить, но это было не особенно важно, а вот неспособность свободно двигаться – да. Она встала и стала ходить под деревьями туда-сюда. Тени удлинялись, свет в окнах внизу становился ярче. Схема деятельности этого колоссального механизма опять изменилась: когда долину затопили тени, прозвучал долгий свисток, и несколько минут спустя первый поток рабочих потек из ворот в сторону городка. Те части комплекса, где производство не останавливалось на ночь, все еще кипели активностью: новая смена заступала на работу. Остальное закрывалось, и у дверей каждого здания на пост вставала охрана. Площадка вокруг склада взрывчатки была освещена ярко, будто театральные подмостки, – вероятно, тоже электричеством. Свет отражался от белого гравия, все вокруг выглядело немного нереально, как на картинке из волшебного фонаря.

Становилось сыро. Трава, по которой вышагивала Салли, уже была мокра от росы. Она подобрала свой саквояж и, не думая, прижала его к груди, словно дитя. В груди родился всхлип.

Его лицо, такое спокойное под дождем, и пепел вокруг…

Волна жалости, горя, любви и тоски поднялась и налегла на стену, возведенную вокруг ее сердца; Салли простонала его имя, вслух, в водовороте отчаяния, который чуть не потопил ее. В последний момент она вцепилась мертвой хваткой в идею, что привела ее сюда, – так утопающий моряк хватается за доску – и волна прошла верхом и отступила.

Надо двигаться… Она снова пошла между деревьев, сосредоточившись на том, что делает: обойти корни, шаг, другой, поднять юбку, чтобы не зацепиться за колючки… Выйдя на дорогу, она уже почти вернула себе самообладание.

Салли отряхнула юбку, поправила плащ и пошла вниз, в долину, навстречу тьме.

Как она и ожидала, ворота были под охраной. А вот размеры места стали для нее неожиданностью, как и массивность чугунных створок, прочность увенчанной остриями ограды, яркость прожекторов, освещавших гравий за ними. Форма охранника с полярной звездой на груди и фуражке, его надменный взгляд, когда он вразвалочку двинулся к воротам, помахивая короткой дубинкой и презрительно щурясь из-под козырька – от всего этого даже ее закрытому наглухо сердцу стало холодно.

– Я хочу видеть мистера Беллмана, – сказала она через прутья.

– Будете ждать тут, пока я не получу приказа впустить вас, – ответил он.

– Тогда будьте добры, сообщите ему, что мисс Локхарт прибыла, чтобы повидаться с ним.

– Мне не положено оставлять пост. И у меня нет инструкций впускать кого бы то ни было.

– Значит, пошлите ему сообщение.

– Не указывайте мне, что делать…

– Видимо, кто-то все-таки должен это сделать. Немедленно пошлите мистеру Беллману сообщение, или он заставит вас пожалеть о своем поведении.

– А если его здесь нет?

– Я видела, как он приехал. Мисс Локхарт хочет его видеть. Сообщите ему, и побыстрее.

Она так на него посмотрела, что через несколько секунд он развернулся и ушел в свою будку. Где-то далеко зазвенел звонок. Он ждал внутри. Вскоре со стороны дома к ним двинулся свет, через минуту превратившийся в лакея с фонарем. Добравшись до ворот, лакей с любопытством посмотрел на Салли, а потом ушел в будку совещаться с охранником.

Наконец они вышли. Охранник отпер ворота, и Салли вошла.

– Я приехала, чтобы встретиться с мистером Беллманом, – бросила она лакею. – Будьте добры, проводите меня к нему.

– Следуйте за мной, мисс. Я узнаю, сможет ли мистер Беллман вас принять.

Охранник запер ворота. Салли зашагала вслед за лакеем по тропинке между паровозными депо и главной веткой, которая вела прямо к дому. Сквозь хруст гравия под ногами она различала шум из ангаров слева: там будто вращались гигантские металлические барабаны, а где-то дальше что-то непрестанно стучало, словно пульс великана. На эти звуки накладывались то грохот молотов, то скрежет металла о камень. Из какого-то здания в стороне от дорожки, где двери (огромные железные щиты на колесиках) были открыты, струился адский красный свет, и летели фонтаны искр: там лили добела раскаленную сталь.

Каждый из этих звуков ранил и пугал. Салли невольно ощущала их бесчеловечность, чудовищность: их издавали инструменты ужасных пыток. Чем дальше они углублялись в этот мир металла, огня и смерти, тем меньше и слабее Салли казалась себе, тем острее мучили ее голод, жажда и усталость, тем сильнее ныла голова и напоминали о себе промокшие ноги. Какой неряхой она, должно быть, сейчас выглядит, какой слабой, какой незначительной…

Однажды она стояла у подножия Шафхаузенского водопада в Швейцарии… Его мощь ошеломила ее, сокрушила. Если бы она упала туда, ее унесло бы в мгновение ока, и никто никогда не нашел бы ее, словно ее и не было на свете. Вот и сейчас она чувствовала то же самое. Гигантское предприятие – миллионы фунтов, необозримые хитросплетения структур, поставок, экономических связей, тайное попустительство великих правительств, сотни, если не тысячи жизней, неразрывно вплетенных во все это… Оно двигалось, работало, жило, и его инерция была несравнимо больше, чем все, что она могла ему противопоставить.

Но это не имело никакого значения.

Впервые со вчерашнего дня она позволила себе подумать о Фреде. Что бы он сделал, столкнись с настолько превосходившей его силой? О, это она знала: он бы хладнокровно оценил расстановку фигур, и если бы противник оказался сильнее – что ж, он бы просто принял это во внимание. Колебаться бы он не стал, лишь рассмеялся бы радостно и все равно бросился в атаку. Боже, как она любила эту его холодную отвагу! Никакого безрассудства, никогда – он всегда все понимал, словно жил более осознанной жизнью, чем кто угодно в этом мире. Он всегда знал… Для того, что он сделал в горящем доме, была нужна храбрость. Так много храбрости!

Она споткнулась и вдруг беспомощно заплакала – на темной тропинке, вцепившись в свой саквояж, сотрясаясь от душивших ее рыданий, а лакей стоял чуть поодаль, держа фонарь. Через минуту (две? три?..) она взяла себя в руки, промокнула глаза изорванным платком и кивнула в знак того, что готова идти дальше.

Да, думала она, именно так Фред бы и поступил: оценил силы и все равно напал, и сделал бы это весело. Вот и она так поступит – потому что любит его, любит милого Фреда. Она сделает это, чтобы быть достойной его. Она выйдет на Беллмана, хотя сама смертельно этого боится. Она будет, как Фред, и не выкажет страха, хотя с каждым шагом страх все сильнее вгрызался в ее внутренности. На самом деле она едва переставляла ноги.

Но все-таки переставляла. И так, с высоко поднятой головой, с мокрыми от слез щеками, Салли поднялась по ступеням вслед за лакеем и вступила в жилище Акселя Беллмана.

Утром в воскресенье Джим Тейлор проснулся с мигренью и обнаружил, что вдобавок еще и ногу просто разрывает от боли. Кое-как усевшись на постели, он с удивлением осознал, что нога до колена в гипсе.

Обстановка вокруг была незнакомая. С минуту он вообще ничего не мог вспомнить. Затем память вернулась – какая-то ее часть, – и он рухнул обратно в подушки и закрыл глаза, но лишь на мгновение. Фредерик пошел обратно за этой сумасшедшей сукой, Изабель Мередит… Он, Джим, стряхнул с себя не то Уэбстера, не то Маккиннона, а может и еще кого-то, и хотел ринуться следом… Тут воспоминания обрывались.

Он снова сел. Кровать стояла в удобной, даже роскошной комнате, которую он видел впервые в жизни. За окном шумела улица, катились экипажи, раскачивалось дерево… Да где же он, черт побери?

– Эй! – заорал Джим.

Рядом с кроватью обнаружился шнурок звонка, за который он резко дернул, потом попытался спустить ноги с постели, но боль в два счета заставила его отказаться от этой идеи, и он снова закричал:

– Эй! Фред! Мистер Уэбстер! Кто-нибудь!

Дверь отворилась, в комнату вошел представительный человек в черном. Джим узнал его: это был Лукас, камердинер Чарльза Бертрама.

– Доброе утро, мистер Тейлор! – приветствовал он Джима.

– Лукас! – воскликнул Джим. – Стало быть, я у мистера Бертрама?

– Совершенно верно, сэр.

– А времени сколько? Давно я тут валяюсь?

– Сейчас почти одиннадцать часов, мистер Тейлор. Вас принесли сюда примерно в пять утра. Насколько я могу судить, вы были без сознания. Как изволите видеть, доктор уже занимался вашей ногой.

– А мистер Бертрам здесь? Или мистер Гарланд? И мистер Маккиннон – он где?

– Мистер Бертрам помогает на Бёртон-стрит, сэр. Где находится мистер Маккиннон, я не знаю.

– А что насчет мисс Локхарт? И Фредерика – молодого мистера Гарланда? С ним все в порядке?

Тень сострадания промелькнула на невозмутимом лице Лукаса, и сердце Джима словно стиснула перчатка из холодной стали.

– Мне очень жаль, мистер Тейлор. Мистер Фредерик Гарланд погиб, пытаясь вывести из дома молодую леди…

Комнату вдруг будто заволокло водяной пеленой. Джим упал назад и только услышал, как за Лукасом тихо закрылась дверь. Он плакал и плакал, воя от бесконечного, всепоглощающего горя; рыдания перемежались воплями отрицания и гнева. Джим отрицал, что плачет, отрицал, что Фред умер, отрицал, что Беллману это должно сойти с рук – потому что он знал, как и почему все произошло. Беллман убил Фредерика! Это так же верно, как если бы он всадил ему нож прямо в сердце. Клянусь богом, он за это заплатит! Как же это могло случиться с Фредом – после всех драк, из которых они вместе вышли невредимыми, после того, как дразнили друг друга, и издевались, и хохотали…

Последовал еще один шквал рыданий. В пьесах, которые Джим писал и читал, мужчины никогда не плакали… Зато в реальной жизни они плакали, да еще как. Его собственный папаша рыдал, когда чахотка унесла его жену, мать Джима (Джиму тогда исполнилось всего десять лет)… И сосед, мистер Соломонс, тоже плакал, когда домохозяин вышвырнул его семейство из дому и бросил на улице – рыдал и клял мерзавца на чем свет стоит. И даже Дик Мейхью, чемпион в легком весе, плакал, когда проиграл титул Бобу Горману. Нет в слезах никакого стыда, только честность.

Он позволил приливу пронестись над ним и отступить. Снова сел. Снова дернул за звонок. Не обращая внимания на боль, свесился через край, опустил ноги на пол. Через секунду в дверях возник Лукас с подносом.

– Мисс Локхарт, – сказал Джим. – Вы знаете, где она?

Лукас водрузил поднос на столик у кровати, потом переставил его поближе к Джиму, который только сейчас заметил, что облачен в ночную рубашку Чарльза. На подносе были чай, тост, яйцо.

– Кажется, мистер Бертрам говорил, что она покинула Бёртон-стрит вскоре после того, как пожарные вытащили тело мистера Гарланда, сэр. Куда она отправилась, не могу знать.

– А Маккиннон? Извините, Лукас, если я вас уже спрашивал. Я несколько не в себе. Что вам известно о том, что случилось?

Пока Джим пил чай и намазывал маслом тост, Лукас стоял рядом и пересказывал события. В пять утра Уэбстер прислал сообщение, прося помощи. Чарльз тут же помчался на Бёртон-стрит, где и нашел Джима: тот срочно нуждался в медицинской помощи после того, как свалился с веревки из простыней, пытаясь взобраться обратно, за Фредериком. Чарльз отправил его домой, к Лукасу, и вызвал доктора. Сам он, по-видимому, до сих пор на Бёртон-стрит, с Уэбстером, где и пробудет еще некоторое время. Салли исчезла. Маккиннон тоже.

Джим устало закрыл глаза.

– Мне придется его найти. Мистер Бертрам что-нибудь говорил вам об этом деле, Лукас?

– Нет, сэр. Хотя я понимал, в общем и целом, что происходит нечто довольно необычное. Должен сказать, мистер Тейлор, доктор, лечивший вашу ногу, отдельно упомянул, что вы ни в каком случае не должны двигаться. Мистер Бертрам велел мне приготовить комнату и устроить вас здесь надолго, сэр. Позвольте посоветовать вам, сэр…

– Это очень мило с его стороны, Лукас, и я сам ему об этом скажу, когда увижу. Но рассиживаться тут у меня времени нет. Дело срочное. Вы не вызовете мне кэб? И одежда… моя, наверное, обгорела или еще чего… Черт, я же в ночной рубашке был! Может, тут найдется, что мне надеть?

Четверть часа спустя, в скверно сидящем на нем твидовом костюме Чарльза, Джим мчался в кэбе в Ислингтон. Притормозив у дверей Салли, Джим крикнул вознице ждать, вскарабкался с помощью одолженной у Лукаса трости по ступенькам и позвонил.

Ему тут же открыл домохозяин. Это был старый друг – когда-то давно, еще до Салли, он работал на Фредерика и хорошо всех знал. Выглядел он встревоженным.

– Салли дома? – выдохнул Джим.

– Нет, уехала ни свет ни заря. Прибежала часов, может, в пять утра, переоделась и убежала. На ней лица не было. Что у вас там происходит, Джим? И что с твоей ногой?

– Слушай, старик… На Бёртон-стрит был пожар. Фред погиб. Прости, что вот так на тебя вываливаю, но… Мне позарез надо найти Салли: она явно собирается впутаться в неприятности. Она точно ничего не говорила о том, куда направляется?

Домохозяин побледнел и беспомощно покачал головой.

– Мистер Фред… – пробормотал он. – Поверить не могу…

– Прости друг. Это правда. Твоя миссис здесь?

– Да, но…

– Скажи, чтобы ждала дома, вдруг Салли вернется. Если хочешь помочь, езжай на Бёртон-стрит. Уверен, пара лишних рук там сейчас не помешает. О… – внезапная идея пришла ему в голову, и он быстро окинул взглядом чисто прибранный холл. – У тебя тут есть что-нибудь из вещей Салли? Ага, вот это подойдет.

Не обращая внимания на удивленно моргающего мистера Моллоя, он сдернул с крючка возле двери шляпку.

– А ты куда? – растерянно спросил домохозяин. – Джим, да в чем дело?

– Я должен ее найти, – бросил тот, спускаясь с крыльца так быстро, как только мог. – Ступай, помоги мистеру Уэбстеру – сейчас это самое лучшее, что можно сделать.

Он сел в кэб, скрипнув зубами от боли, и крикнул:

– В Хемпстед, парень! Кентон-гарденс, пятнадцать.

Открыв дверь и увидав вчерашнего Джима, квартирная хозяйка в номере пятнадцать побледнела и отшатнулась.

– Все в порядке, миссис, – заверил ее Джим. – Сегодня никаких драк. Мистер Маккиннон дома?

Она неуверенно кивнула.

– Но…

– Вот и отлично! Я войду, если позволите. Подождите меня! – крикнул он кэбмену и захромал по лестнице в дом.

Тут боль напомнила о себе, и ему пришлось сесть на ступеньки, чтобы немного собраться с силами. Хозяйка глядела на него, раскрыв рот.

У нужной двери он снова взял себя в руки и крепко постучал палкой.

– Маккиннон! Впустишь меня или как? – гаркнул он.

Внутри было тихо. Джим опять забарабанил.

– Давай, открывай уже! Бога ради, это Джим Тейлор, я тебе ничего не сделаю… Мне нужна твоя помощь.

Что-то зашуршало, в замке звякнул ключ. В коридор выглянул Маккиннон, бледный, сонный, и с подозрением уставился на Джима. Того чуть не сбило с ног волной ярости. Им так много нужно сделать, а это червяк забился в норку и дрыхнет! Он заставил себя сдержаться.

– Может, дашь войти? – процедил он. – Мне нужно сесть.

Он доковылял до стула. Хозяйка явно не озаботилась покупкой новой мебели: в комнате еще оставались следы вчерашнего побоища… Правда, кровать и гардероб оказались новые.

– Салли, – сказал Джим. – Куда она могла пойти? Есть идеи?

– Нет.

– Значит, придется найти ее. Ты один фокус знаешь, не помню, как называется. Ну, то есть, не фокус, а одну из этих ваших… психических штук. Я про нее читал. Ты же у нас настоящий ясновидец, да? Хотя бы отчасти? Вот, держи.

Он протянул Маккиннону, сидевшему на кровати, шляпку Салли. Тот взял ее, положил рядом с собой и снова обмяк.

– Я читал, что вы берете предмет, принадлежащий другому человеку, и типа сосредоточиваетесь на нем, а потом видите, где этот человек находится. Так? Можешь это сделать?

– Ага, – кивнул Маккиннон и облизнул сухие губы. – Иногда. Но…

– Ну так давай. Это ее шляпка. Она ее часто носила. Выясни, где она. Сделай это прямо сейчас. Давай, я мешать не буду. Хотя если у тебя найдется капелька бренди, не откажусь…

Маккиннон посмотрел на ногу Джима и достал серебряную фляжку из ящика столика у кровати. Джим основательно приложился и на мгновение задохнулся от огненной жидкости, побежавшей по горлу. Маккиннон взял в руки шляпку.

– Так, – сказал он. – Я ничего не гарантирую. Если я ничего не увижу, то ничего и не скажу. Сейчас совсем не подходящее время… Ладно-ладно, я понял. Дай мне сосредоточиться.

Держа шляпку обеими руками, он закрыл глаза.

Ногу Джима мучительно дергало от боли. Голова раскалывалась. Он еще раз как следует глотнул, набрав полный рот и позволив бренди медленно стечь в горло, и тоже закрыл глаза. Еще глоток, и он завинтил фляжку и сунул к себе в карман.

– Север, – сказал вдруг Маккиннон. – Она движется на север. Кажется, в поезде. Какая-то серебряная эмблема… возможно, звезда. Да, точно. Думаю, это может быть ее цель.

– «Полярная звезда», – кивнул Джим. – Да, думаю, я понимаю. Едет на север, говоришь?

– Да, в этом я не сомневаюсь.

– Куда?

– Она еще в пути. Это тебе не точная наука, знаешь ли.

– Понял. Можешь хоть сказать, на северо-восток или на северо-запад? И насколько далеко к северу она уже продвинулась?

– Картинка рассеивается. Слишком много вопросов, – жестко сказал Маккиннон. – Всё, погасла.

Он бросил шляпку на кровать и встал. Джим последовал его примеру, опираясь на трость.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Теперь одевайся. Не знаю, когда ты сбежал с Бёртон-стрит… Возможно, тебе не известно, что Фред мертв. Он был моим лучшим другом. Такого мне больше точно не найти. А теперь еще и Салли уехала и собирается влипнуть в большие неприятности. Так что нам придется ее найти – тебе и мне. Не знаю, что я сделаю, если и она тоже погибнет, потому что я ее люблю. Ясно тебе это, Маккиннон? Ты вообще знаешь, что такое любовь? Я люблю ее, как Фреда – как друга! Куда она пойдет, туда и я. А ты пойдешь со мной, потому что это из-за тебя они во все это впутались. Так что одевайся и передай-ка мне этого Бредшоу.

Лишившись дара речи, Маккиннон протянул ему железнодорожный справочник и начал одеваться. Джим трясущейся рукой листал страницы и искал воскресные поезда на север.

Глава двадцать вторая. Власть и служение

Дом Беллмана был удушливо теплый и богато обставленный – заставленный, так много в нем было мебели. Лакей попросил Салли подождать в холле и предложил кресло, но оно стояло слишком близко к радиатору, и она предпочла остаться у окна. Внутри нее сгустился холод, от которого она пока не желала избавляться.

– Мистер Беллман немедленно примет вас, мисс Локхарт, – сообщил лакей, вернувшись. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Часы ударили девять. Надо же, как много времени прошло! Уж не теряет ли она память? Казалось, что мир все больше отдаляется от нее. Руки Салли сильно дрожали, в голове пульсировала боль. Она молча шла за слугой по устланному коврами коридору, молча остановилась, когда он постучал в дверь.

– Мисс Локхарт, сэр, – и лакей посторонился, пропуская ее.

Аксель Беллман встретил ее в вечернем костюме. Кажется, он только что ужинал в одиночестве: среди разбросанных по столу бумаг виднелись графин бренди и стакан. При виде гостьи хозяин кабинета встал и пошел навстречу, протянув ей руку. Она услышала, как за спиной у нее закрылась дверь, но смутно: в ушах у нее шумело. Саквояж с глухим стуком упал на толстый ковер. Беллман тут же поднял его, взял Салли под руку, подвел к креслу.

Покраснев от собственной глупости, Салли вдруг осознала, что собиралась дать ему пощечину. Как будто это хоть что-то изменило бы!

– Могу я предложить вам бренди, мисс Локхарт? – осведомился Беллман.

Она покачала головой.

– Тогда чего-нибудь горячего? Вы же только что с холода. Хотите, я позвоню, велю принести кофе?

– Спасибо, ничего не надо, – смогла выдавить она.

Он сел напротив и закинул ногу на ногу. Салли отвела взгляд. Здесь было еще теплее, чем в холле, хотя это и казалось невозможным: под окном красовался большой чугунный радиатор, а в камине жарко пылал огонь. Кокс, отметила она. Вся мебель была новая. На стенах висели гравюры с изображением охотничьих сцен: охота с ружьями на птиц, охота на лис верхом… Над камином и в простенках между окон были развешаны охотничьи трофеи: рога, оленья голова, лисья голова. Одну стену от пола до потолка скрывали книжные полки, но, похоже, ни одну книгу здесь никогда не открывали. Вся комната выглядела так, словно ее целиком заказали по каталогу, со всем, что должно быть в кабинете состоятельного джентльмена, – чтобы избавить его от труда собирать все это самому.

Салли перевела взгляд обратно на Беллмана и наконец-то увидела его глаза.

Они были полны самого живого сострадания.

Ее словно вдруг раздели догола и бросили в сугроб. Салли пришлось затаить дыхание и отвернуться, но что-то заставляло ее снова посмотреть на Беллмана… Да, она не ошиблась. На его лице читались сочувствие, понимание и нежность, или она ничего не смыслит в человеческих эмоциях. И сила – такая, какой она не видала с самого детства, когда, пробудившись от кошмара, она бросалась на грудь отцу и видела в его глазах любовь. Эта любовь говорила: ты в безопасности, все хорошо, в мире нет ничего плохого и страшного.

– Вы убили Фредерика Гарланда, – прерывистым шепотом сказала Салли.

– Вы любили его? – мягко спросил Беллман.

Она кивнула – голосу она уже не доверяла.

– Значит, он был достоин вашей любви. Увидев вас еще в тот, первый раз, я сразу понял, что вы выдающаяся молодая женщина. И то, что сейчас вы пришли снова, лишь подтверждает мое мнение. Мисс Локхарт, вы услышите правду, которой добиваетесь. Спрашивайте меня, о чем пожелаете – клянусь, я скажу вам все как на духу. Все, если таково ваше намерение.

– Вы убили Норденфельса? – это было первое, что пришло ей в голову.

– Да.

– Почему?

– Мы не сошлись во мнении относительно будущего саморегулятора. Он решил, что машина чудовищна, отвратительна, и хотел уничтожить все чертежи, чтобы ее никогда не построили. Я же видел в ней инструмент достижения счастья для всех людей. Мы повздорили, а потом и дрались на дуэли, как джентльмены. Я победил.

Голос его был тих, тон – честен и искренен, но со смыслом слов все это никак не вязалось. Она никак не могла проглотить то, что он говорил.

– Счастья для всех людей? – повторила она.

– Позволите мне объяснить?

Кивок.

– Дело как раз и именно в том, что саморегулятор слишком ужасен, чтобы его можно было пустить в ход. Как только будет построено достаточное их количество, все войны тотчас же подойдут к концу, и впервые за всю мировую историю человеческая цивилизация станет развиваться в мире и гармонии.

Она попыталась понять, как это может быть правдой. Потом спросила:

– Это вы устроили исчезновение «Ингрид Линд»?

– Парохода? Да, я. Желаете знать, как?

Снова кивок. Речь стоила слишком много сил.

– Как и большинство пароходов на угольной тяге, она имела в машинном отделении установку газификации. Морской газогенератор «Капитан», если точнее. Он сжигает некоторое количество угля, чтобы производить газ для освещения и так далее. Газ хранится в большой расширяемой металлической цистерне. Очень надежной, если что. В машинном отделении на поршне, который нагнетает давление, есть автоматический счетчик. Он отщелкивает одно деление на каждом обороте и показывает инженеру, когда нужно смазать механизм. Я вставил в этот счетчик серию металлических иголочек, которые должны были выстроиться в ряд, когда будет достигнуто определенное количество оборотов – количество, означающее, что корабль находится где-то далеко в открытом море. Когда это случилось, они замкнули электрическую цепь и зажгли запальную свечу, которую я вставил в основную газовую цистерну. Меня там, естественно, не было, так что я не видел, как оно сработало, – но сработало же, судя по рассказам.

Салли стало дурно.

– Но зачем вы это сделали?

– Во-первых, затем, чтобы ускорить крах Англо-балтийской компании – он был мне нужен по финансовым соображениям. Вы и сами поняли это, когда приходили в Балтик-хаус. Это было очень проницательно с вашей стороны, но второй причины вы знать не могли, а она заключалась в том, что на борту «Ингрид Линд» находился агент мексиканского правительства, направлявшийся в Москву. При нем были документы, которые заставили бы моих русских спонсоров отозвать свою поддержку проекту. Для меня это возымело бы катастрофические последствия. Сейчас обстоятельства сложились так, что я вот-вот подпишу контракт с тем же самым мексиканским правительством – и в накладе не останется никто. Все получат пользу: и рабочие с семьями и детьми, и целые сообщества в этой стране и в Мексике. Дети в Барроу будут иметь кусок хлеба и пойдут в школу благодаря тому, что я сделал. В Южной Америке многие получат медицинскую помощь, чистую питьевую воду, транспорт для фермерской продукции, образование, безопасность – и все потому, что я своевременно потопил «Ингрид Линд». Это был гуманистический, милосердный поступок, и если бы мне пришлось совершить его снова, я бы сделал это без малейших колебаний.

– А как насчет невинных людей, погибших в процессе?

– Не стану притворяться, будто сожалею о смерти людей, которых никогда в жизни не знал. На такое никто не способен. Если кто-то говорит, что это не так, – он лжет. Вы скажете, что это вздор, вранье. Нет – я обещал вам правду, и это правда: я не жалею о том, что убил этих людей. Если бы я не уничтожил корабль, погибло бы куда больше народу – от голода, нищеты, невежества и войн. Это был акт высшего милосердия.

У Салли отчаянно кружилась голова, хоть она и сидела. Она закрыла глаза и попробовала взять дурноту под контроль, вспомнить о Фреде, вспомнить хотя бы, что она здесь делает и почему.

– Как насчет ваших связей с британским правительством? – спросила она наконец. – Придя к нам, на Бёртон-стрит, в субботу, мистер Уиндлшем назвал несколько имен – чиновников, которые, по его словам, были у вас в кармане. Зачем это вам? Почему Уиндлшем вообще к нам приходил? Мы все равно не поверили ему, когда он сказал, что «Полярная звезда» на грани краха. Ведь это вы его послали.

– Разумеется, я. Я послал его шпионить. Что до правительства – это очень интересная и деликатная материя… Вы и сами, конечно же, знаете, что главные свои дела любое правительство творит вдали от глаз публики. Возможно, для вас это новость, но большая часть этих дел неведома даже официальным лицам – иногда даже отраслевым министрам, которым полагается быть в курсе. Такова ситуация во всех государствах, но особенно в Британии, и этому есть свои причины. Благодаря знакомствам, которые я завязал через лорда Уитэма (хотя цель их была ему совершенно не известна), все рычаги истинной власти в Великобритании сейчас находятся в моих руках. Но знаете что, мисс Локхарт? В девятистах девяноста девяти случаях из тысячи эта тайная, незримая сила, за которую никто не голосовал и которую никто никуда не избирал, творит добрые дела. На благо обычного, простого гражданина. По сотням причин, которых они не понимают и не поймут, обычные люди живут лучшей жизнью под этим благожелательным надзором, под этой отеческой рукой, что защищает и направляет их. Среди тех, кто обладает настоящим могуществом – а это, как я уже объяснил, далеко не всегда те, о чьем могуществе знает мир, – существует что-то вроде товарищества, идеального братства, почти франкмасонства, чья единственная цель – служение. Разве жизнь сотрудников «Полярной звезды» не стала лучше по сравнению с тем временем, когда они делали локомотивы? Разумеется, да. Сходите, посмотрите на их дома. Загляните в школы. Посетите больницу, которую мы только недавно для них построили. Заодно поглядите футбольный матч на недавно разбитой спортивной площадке. Они процветают, они здоровы и счастливы! Они не знают почему – но знаем мы с вами. И когда прекратятся войны, когда мир воцарится на всей земле, они тоже не будут знать, как так вышло. Они спишут все на успехи образования, на эволюцию человеческого мозга, на изощренность экономической системы, на увеличение посещаемости церквей – на улучшение канализации, наконец. Но мы-то будем знать! Мы будем знать, что истинная причина – в этой пушке, которая слишком ужасна, чтобы ею пользоваться. Но это неважно, что они не узнают об этом, – пусть пожинают плоды наших трудов. Только это имеет значение.

Салли сидела молча, опустив голову. Смысл сказанного упорно продолжал ускользать от нее.

– Чего вы хотите? – слабо спросила она.

– О, я хочу власти, – просто ответил он. – Власть, сила, энергия – очень интересная вещь. Сказать вам, почему? Потому что она бесконечно изменчива. Вы берете деньги (это финансовая власть) и нанимаете с их помощью людей (физическую силу), чтобы они построили вам фабрику. На фабрике вы сжигаете уголь (а это энергия тепла) и превращаете воду в пар. Потом вы подаете силу пара в цилиндры двигателя и превращаете ее в механическую энергию, и с помощью этой механической энергии строите еще больше двигателей, продаете их и обращаете ее снова в финансовую. Или, скажем, берете свои паровые двигатели и строите дамбу, чтобы сдерживать колоссальные количества воды; вы делаете трубы и заставляете ее бежать по ним с огромной силой и вращать динамо-машину – и так сила денег становится силой воды, а та – электрической энергией и так далее, до бесконечности. Какой-то английский поэт – так сказал мне Уиндлшем: у меня самого нет времени наслаждаться поэзией – написал, что «энергия есть вечное блаженство». Я бы сам не сказал лучше. Возможно, за этим нам и нужны поэты.

Салли не смогла придумать, что ответить. Какой-то далекой частью себя она знала, что он ошибается, что он абсолютно, глобально неправ, что существуют аргументы, которыми можно опровергнуть все сказанное, – но знала и то, что она их сейчас не найдет. Он был так силен, а она так устала. Она покачнулась, но вздернула себя обратно, выпрямилась и заставила поднять голову и встретить его взгляд.

– Вы неправы, – произнесла она, и голос был едва слышен. – Про людей. Я знаю, что они говорят. Они ненавидят вашу пушку – рабочие. Они знают, что она такое, и она внушает им отвращение и ужас. Вы держите все в тайне, потому что боитесь, что подумают люди, если узнают… это единственная причина. Вы отдаете себе отчет, что британский народ не потерпит ее, стоит ему только увидеть ваше детище в истинном свете – как оружие тирана, как оружие труса. Вы в нас ошиблись, мистер Беллман. Вы ошиблись в своих рабочих – и во мне.

– О, вижу, в вас я не ошибся, – возразил он. – Я восхищался вами с самого начала. В вас есть истинная храбрость, но вы невинны. Этот британский народ, о котором вы толкуете… хотите еще правды? Если бы они узнали, им бы было все равно. Британский народ без малейших угрызений совести изготавливает самое ужасное оружие из всех, изобретенных человеком. Да, без малейших угрызений! Он вообще об этом не думает. Он получает жалованье и идет играть в футбол на новое поле, он гордится своими детьми, и – представьте себе! – этим оружием он тоже гордится. Более того, он хочет, чтобы на нем красовался британский флаг! И будет распевать о нем куплеты в мюзик-холлах. Нет, существует, конечно, горстка идеалистов, пацифистов… Совершенно безвредные люди. Для них в обществе всегда найдется место. Но большинство – это то, о чем говорю я, а не о чем говорите вы. Реальность на моей стороне. Я обещал вам правду – вот она.

И Салли поняла, что так оно и есть.

Она посмотрела на него. Он сидел, спокойный, расслабленный, могущественный, закинув ногу на ногу, величаво положив руки на подлокотники. В мягком свете лампы кресло сияло золотом. На его лице не было ни одной морщины – она только сейчас это заметила, оно светилось странной мудростью, под которой морской рябью плескался юмор, словно говоря: Да, боль, страдания, печаль – все это существует, но в жизни есть не только это, все пройдет. Мир прекрасен, как игра солнца на воде. Сила, энергия, власть – вот вечное наслаждение…

– Знаете, – сказал он после почти целой минуты молчания. – Я был неправ, когда искал руки леди Мэри Уитэм. Конечно, она прекрасна, и связи ее отца очень мне помогли, но все же это было ошибкой. Она вовлекла меня в нелепую погоню за этим комическим шотландцем, Маккинноном. Ну, об этом вы и без меня знаете. Впрочем, сейчас уже ничего не поделаешь: помолвка расторгнута. Уитэм пострадает больше всех, но он сам виноват. Интересно… Мисс Локхарт, мне тут пришла в голову одна идея. Вам она наверняка покажется совершеннейшей блажью, но в ней таится больше, чем кажется на первый взгляд. Вот она: вы — как раз тот тип молодой женщины, на котором мне следует жениться. Вы сильны, отважны, умны и предприимчивы. Красота леди Мэри увянет. Ваша не столь ослепительна, зато это красота ума и характера, и со временем она будет цвести все пышнее. Вы – достойная пара для меня. А я – для вас. Мы сражались друг с другом: мы знаем, чего стóим. Позвольте задать вам вопрос. Уверен, вы ответите честно. Та враждебность, которую вы ко мне испытывали… Возможно, из нее родилось и некое уважение?

– Да, – прошептала Салли.

Он удерживал ее взгляд; она не смела двинуться.

– Мы не согласны очень во многом, – продолжал он. – И это хорошо. У вас независимый ум. Возможно, вы сумеете изменить мое мнение о некоторых вещах. Возможно, я смогу убедить вас в ценности моей точки зрения – по поводу других. Одно я знаю точно: вы не будете женой пассивной и декоративной – это был бы предел способностей леди Мэри. Даже будь она свободна, чтобы выйти за меня, не думаю, что она стала бы от этого счастливой. В вас, мисс Локхарт, я вижу женщину, для которой личное счастье вторично. Больше всего вам нужны деятельность и цель. Их я могу вам обещать – всё, что вы захотите, на самом деле. Понимаете, о чем я сейчас говорю? Я предлагаю вам брак – брак и, более того: партнерство. Вместе вы и я – мы составим блестящую пару. И кто знает… В недолгие паузы меж одним жизненно важным делом и другим, когда у вас выдастся шанс перевести дух, вас, возможно, посетит ощущение, которому будет нелегко дать имя… пока вы не вспомните, что это побочный продукт упорной работы, и он называется счастьем. Мисс Локхарт, – он наклонился вперед и взял ее руки в свои, – вы выйдете за меня замуж?

Она остолбенела.

Она пришла сюда, ожидая гнева, презрения, может быть, насилия, и к ним она была готова. Но это ошеломило ее. Она оставила руки там, где они были… В голове гудело. Теперь, когда они касались друг друга, она ощущала его силу как никогда раньше. Его личность гипнотизировала; сама его плоть была наэлектризована энергией, взгляд подчинял, держал в ступоре, речь лилась неотразимо. Салли пришлось собрать все силы, чтобы вообще заговорить… – но вот она нашла их, и рот открылся:

– Я…

Больше она ничего не успела сказать, потому что в дверь настойчиво постучали.

Беллман отпустил ее руки и оглянулся.

– Да? В чем дело?

Слуга открыл дверь – за ней стоял Алистер Маккиннон. Салли упала обратно в кресло, почти лишившись чувств.

Он был очевидным образом перепуган. С одежды текло – видимо, снаружи дождь лил как из ведра, – а рука, державшая шляпу, непроизвольно тряслась. Маккиннон посмотрел на Салли, потом на Беллмана, потом обратно, и, наконец, остановил расширенные от ужаса глаза на лице финансиста.

– Я пришел… за мисс Локхарт, – слабо пролепетал он.

Беллман не шелохнулся.

– Не понимаю, – сказал он.

– Мисс Локхарт, – Маккиннон с трудом оторвал от него взгляд и обратился напрямую к ней, – Джим Тейлор и я, мы приехали, чтобы… препроводить вас домой. Джим… он ранен. У него нога сломана. Он не смог прийти сюда и ждет у ворот. Мы здесь, потому что… – он стрельнул глазами на Беллмана, потом вернулся к ней. – Вы теперь можете уйти.

Салли видела, сколько храбрости ему пришлось собрать, дабы войти в дом человека, совсем недавно собиравшегося его убить… и в ней нашла собственную – чтобы заговорить.

– Слишком поздно, мистер Маккиннон, – сказала она и заставила себя сесть прямо – столь же прямо, как мисс Сьюзан Уолш у нее в офисе.

С усилием, от которого она чуть снова не лишилась чувств, Салли взяла свой голос под контроль и добавила:

– Мистер Беллман только что предложил мне выйти за него замуж, и сейчас я должна решить, принимать его предложение или нет.

Недоверие Маккиннона ощущалось почти физически. Не глядя на Беллмана, она продолжала:

– Мой ответ будет зависеть от того, сможет ли мистер Беллман себе это позволить. Моя рука будет стоить ему три тысячи двести семьдесят фунтов. Именно эту сумму я пыталась убедить его вернуть мне некоторое время назад. Тогда мне было нечего ему продавать. Теперь же, когда он выразил заинтересованность в браке со мной, ситуация, возможно, изменилась. Как знать.

Маккиннон совершенно утратил дар речи. Перед электрическим потоком, бившим между Салли и Беллманом, он казался совершенно беспомощным. Он поглядел на Беллмана и подскочил как ужаленный, когда тот расхохотался.

– Ха-ха-ха! Я был прав: вы достойная меня пара! Разумеется, вы получите деньги. Золотом? Сейчас же?

Она кивнула.

Он встал, нащупывая на часовой цепочке ключ, нашел его, отпер маленький сейф позади стола и у них на глазах извлек три небольших опечатанных мешочка. Их он швырнул на стол, потом сорвал печать еще с одного и опорожнил его на сукно. Водопад сверкающих монет потек оттуда. Беллман стремительно отсчитал золота на три тысячи двести семьдесят фунтов, ссыпал нужную долю в мешок и подтолкнул все четыре к Салли.

– Ваши, – сказал он. – До последнего пенни.

Она встала. Всё, кости брошены; пути назад нет. Взяв мешочки, она протянула их Маккиннону: его руки тряслись еще больше, чем ее.

– Прошу, сделайте для меня кое-что, – сказала она. – Доставьте это мисс Сьюзан Уолш, номер три, Бенфлит-авеню, Кройдон. Запомните?

Он повторил имя и адрес, потом добавил беспомощно:

– Но Джим… он заставил меня прийти сюда… я не могу вот так…

– Тише, – оборвала его она. – Все уже кончено. Я выхожу за мистера Беллмана. Уходите, пожалуйста. Скажите Джиму… Нет, ничего ему не говорите. Просто уходите.

Он выглядел сейчас, как заблудившийся ребенок. Бросив последний взгляд на финансиста, Маккиннон слабо кивнул и вышел.

Хлопнула дверь. Салли упала в кресло, и в мгновение ока Беллман оказался рядом и преклонил колени. Это было как прорыв огромной дамбы. Он взял ее за руки: вся та сила, о которой он толковал, во всех ее метаморфозах и изменениях, дошла до пика и сгустилась в нем. Это он был силой пара и электричества, механической, финансовой энергией, обретшей плоть. Он целовал ее руки, и поцелуи каким-то непостижимым образом были заряжены тем же адским, сернистым треском, который она слышала от проводов вдоль железнодорожного полотна, когда шла через долину к дому.

Всё сделано. Всё почти кончилось.

– Я устала, – сказала она. – Меня клонит в сон. Но прежде чем лечь, я хотела бы увидеть паровую пушку. Можете отвести меня к ней и показать? Было бы жалко проделать такой путь и так и не увидеть ее.

– Ну, конечно, – он тотчас вскочил, чтобы позвонить. – Сейчас будет очень своевременно посмотреть на нее. Люблю завод ночью. У нас большой прогресс с электрическим освещением. Что вам известно об артиллерии, моя дорогая?

Она встала, подняла с пола тяжелую сумку. Это оказалось довольно легко… лишь бы голос был ровен, лишь бы все остальное не дрожало…

– Как ни странно, довольно много, – сказала она. – Но я всегда готова узнать больше.

Он счастливо рассмеялся, и повел ее к дверям.

Охранник вывел Маккиннона за ворота и запер их за ним. Полубегом, спотыкаясь, прижимая к груди мешки с золотом, он устремился сквозь обложной дождь к кэбу, где почти обезумевший от боли Джим баюкал в ладонях фляжку с бренди.

Сначала он просто не понял, о чем ему говорят. Маккиннону пришлось дважды пересказать все события и как следует потрясти мешками, чтобы Джим услышал, как звенит золото.

– Выйти за него? – еле ворочая языком, проговорил он. – Она так и сказала?

– Да… это вроде как была сделка… она продала ему себя за это золото. И взяла с меня обещание, что я отвезу его какой-то леди в Кройдон…

– Ее клиентке, – кивнул Джим. – Той, чьи деньги она потеряла… на аферах Беллмана, понимаешь? Ах ты, чертов дурак, ну зачем ты ее туда отпустил!

– Я? Я ничего не мог сделать… она сама все решила, Джим, ты же знаешь, какая она сильная…

– Да я не про тебя, парень. Ты все правильно сделал. У тебя вон хватило норову туда войти… Мы теперь квиты. Я про себя говорил. Ох ты, господи, еще эта нога – совсем не понимаю, чего несу. Маккиннон, у меня сердце не на месте. Боюсь, она собралась… Будь у меня только палка, я бы…

Он снова застонал и закачался взад и вперед от боли. Фляжка, уже почти пустая, проделала нетвердый путь к губам, и упала на пол кэба; терпеливая лошадь вздрогнула и тряхнула удилами. Дождь снаружи припустил еще сильнее. Маккиннон рукавом вытер пот у него со лба, но Джим этого не заметил.

– Помоги мне выбраться, – прохрипел он. – Она что-то задумала… Мне не нравится, чем это пахнет. Шевелись, парень, дай мне руку…

Одной рукой Беллман с нежностью придерживал на Салли непромокаемый плащ, а другой держал над ними зонтик. Посыпанная гравием дорожка вела к ярко освещенному зданию, где стояла паровая пушка. Он велел осветить весь комплекс; каждый фонарь желтовато мерцал ореолом из влажной дымки и капель.

Здание называлось «Ангар номер один». Еще со своего наблюдательного пункта Салли видела, что оно стоит отдельно от прочих. Им пришлось пересечь обширную пустую площадку мокрого гравия, чтобы стены укрыли их наконец от хлещущих потоков ливня. Охранник, предупрежденный о посетителях, открыл тяжелую скользящую дверь; волна тепла и света ударила им навстречу.

– Убери оттуда всех на полчаса, – распорядился Беллман, когда к ним подошел бригадир. – Пусть идут в столовую и перекусят. Это внеочередной перерыв, я сам присмотрю за бойлером. В помещениях должно быть совершенно пусто – у нас посетитель.

С десяток человек положили инструменты и удалились. Кто-то окинул ее любопытным взглядом; другие не смотрели ни на нее, ни на Беллмана. В их реакции на него было что-то немое, скованное – она никак не могла понять, что, пока не догадалась: страх.

Когда последний работник покинул ангар, и громадная дверь тяжело прикатилась на место, хозяин вывел гостью на платформу, откуда открывался вид на все здание.

– Мое королевство, Салли, – негромко сказал он.

Изнутри оно было похоже на паровозное депо. Три рельсовых полотна бежали параллельно друг другу, и на каждом стояло по тяжелому грузовому вагону, над которым шла работа. Тот, что дальше всех, представлял собой пока лишь монтажную раму, но Салли уже различала в ней чугунные несущие конструкции для топки, бойлера и, видимо, стрелкового механизма. Центральный вагон был почти завершен, но стоял без кожуха: масса невероятно сложных трубопроводов, слишком затейливая, чтобы глаз мог постичь ее устройство; сверху со стрелы подвижнóго крана свисал какой-то фрагмент парового котла.

Третья машина была полностью готова. Ближайшая и ярко освещенная со всех сторон, она стояла перед ними, и внутри горел огонь – Салли видела его отблеск через окошко, как в обычном турном вагоне на запасном пути. С виду это был совершенно стандартный грузовой вагон: закрытый, сделанный из дерева, с металлической крышей. В центре крыши возвышалась небольшая приземистая труба под колпаком. Единственную странность составляло множество маленьких дырочек в боковой стенке, о которых Генри Ватерман говорил Фредерику: ряд над рядом черных точек, выглядевших отсюда как заклепки или шляпки вбитых в доски гвоздей.

– Не хотите посмотреть поближе? – спросил Беллман. – Если вам нравится огнестрельное оружие, это вас просто очарует. Надо следить за давлением, а не то бригадир на нас крепко рассердится. Они сегодня как раз проверяют новую колосниковую решетку для топки.

Он подвел Салли к хвосту вагона, взобрался на платформу, открыл дверь, потом наклонился и поднял гостью к себе. Перед ней оказалась небольшая рубка – совсем такая же, как в обычных паровозах, но меньше размером… – да, и еще мерцающая алым топка располагалась сбоку, а не в центре. Контрольная панель тоже отличалась: вместо того, чтобы просто двигать поршни в цилиндрах, котел подавал пар к разным секциям машины, отмеченным как «Камера один», «Камера два» и далее, до двадцатой; «Правый борт» и «Левый борт».

Там, где в нормальном паровом двигателе полагалось быть бойлеру, узкий, освещенный электрической лампой проход вел вглубь машины.

– А где же бойлер? – спросила Салли.

– А! В бойлере весь секрет. Совершенно не похоже на привычный дизайн, не так ли? Шедевр инженерной мысли. Его пришлось сделать гораздо более плоским и компактнее обычного, чтобы освободить место для огневой установки. И нигде кроме нашего завода его не сумели бы сделать таким совершенным.

– А артиллерист сидит здесь? – Салли поразила твердость собственного голоса.

– О, нет. Его место в самой середине. Прошу за мной.

Двигаясь с большой грацией, несмотря на массивную фигуру, он боком протиснулся в проход. Четыре или пять шагов отделяли их от еще одной рубки, где места было всего лишь на одного. Почти всю ее занимало вращающееся кресло; полированная панель из красного дерева щеголяла массой рычажков и переключателей; над головой светила электрическая лампочка. По обе стороны кресла начинались металлические стеллажи и тянулись во тьму: Салли смогла разглядеть на них ряды и ряды посверкивающих патронами лент. Здесь было очень жарко.

– А как же пулеметчик видит, куда стрелять? – поинтересовалась она.

Он протянул руку куда-то вверх и потянул за ручку, на которую она не обратила внимания. С потолка бесшумно соскользнула широкая трубка с прикрытым тканью окуляром.

– Искусно расположенные зеркала дают ему возможность смотреть через фальш-трубу на крыше вагона. Обзор круговой, на все триста шестьдесят градусов; видимость очень хорошая; управляется поворотным механизмом. Это мое собственное изобретение.

– То есть пушка сейчас готова стрелять? – уточнила Салли.

– О, да. Мы готовы продемонстрировать ее в деле на стрельбище – завтра, для гостя из Пруссии. Вы можете пойти со мной. Гарантирую, вы в жизни ничего подобного не видели. Я хочу показать вам трубы, Салли. Эта рубка окружена в общей сложности пятью с половиной милями труб! Стрелок сообщается с инженером посредством сигнального телеграфа, а огневой рисунок контролирует вот этими рычажками, – видите? К стрелковой установке подсоединен жаккардовый механизм: выбирая схему по этой диаграмме – инструкции он получает по электрическому телеграфу, вот он, – артиллерист может вести огонь тридцатью шестью различными способами. Салли, с самого начала времен, свет не видывал ничего подобного. Это самое прекрасное устройство, какое только создавал человеческий гений…

Она постояла молча; в голове шумело от жары.

– А боеприпасы в готовности? – спросила она наконец.

– В абсолютной. Пушка может стрелять в любую минуту!

Он стоял, прекрасный и победоносный, на единственном пятачке свободного пола и опирался рукой о спинку кресла; она – в устье прохода. Великая холодная ясность окатила ее волной, неся чувство свободы и облегчения. Настал миг, ради которого она и пришла.

Салли сунула руку в саквояж, достала из внутреннего непромокаемого кармашка маленький бельгийский пистолет и большим пальцем взвела курок.

Беллман услышал щелчок. Он посмотрел на руку, потом обратно, в лицо. Она спокойно встретила его взгляд.

Лицо Фреда под дождем… его нагие руки в свете свечи… его смеющиеся зеленые глаза…

– Вы убили Фредерика Гарланда, – произнесла она, уже во второй раз за сегодняшний вечер.

Беллман открыл было рот, но Салли подняла дуло чуть выше.

– Я любила его, – продолжала она. – С какой стати вы решили, что способны его заменить? Сколько бы я ни прожила на свете, его не заменит никто и ничто. Он был хорошим, отважным человеком, и он верил в человеческую доброту, мистер Беллман. Он понимал вещи, которых вы не поймете никогда: порядочность, демократию, истину, честь. От всего, что вы наговорили у себя в кабинете, мне сделалось дурно, холодно и страшно – потому что мне на мгновение показалось, что вы правы. Относительно всего – и людей, и мира. Но, к счастью, это не так. Вы ошибаетесь. Возможно, вы сильны, хитроумны и влиятельны. Возможно, вы думаете, что постигли, как мир устроен и работает на самом деле, – но вы неправы, потому что не понимаете, что такое верность, что такое любовь… И вы однозначно не понимаете таких людей, как Фредерик Гарланд.

Он буквально прожигал ее взглядом, но Салли собрала остатки сил и глаз не отвела.

– И неважно, насколько вы могущественны, – да контролируйте вы хоть весь мир, дайте людям школы, больницы и спортивные площадки, в которых они, по-вашему, нуждаются… пусть даже все будут здоровы и богаты вашими стараниями, а в каждом городе планеты будет стоять ваша статуя – вы все равно будете неправы, потому что мир, который вы хотите создать, будет основан на страхе, обмане, убийстве и лжи…

Он шагнул к ней; взлетел огромный кулак. Она не шелохнулась, только еще повыше вздернула пистолет.

– Не шевелитесь! – ее голос снова задрожал; ей пришлось взяться за пистолет обеими руками. – Я пришла сюда, чтобы получить назад деньги моей клиентки. Еще в первую нашу встречу я сказала вам, что получу их, – и получила. Выйти за вас? Ха! Да как вы посмели решить, что стоите так дорого? На свете был только один человек, за которого я бы вышла, и вы его убили, и…

Мысли о любимом хлынули назад, в сознание, и она захлебнулась неистовым рыданием. Беллман растворился в потоке слез. Фред встал рядом, и она прошептала прерывающимся от муки голосом:

– Я хорошо сказала, Фред? Я все сделала правильно? Скоро увидимся, милый…

И, наставив пистолет на полки с пулеметными лентами, она спустила курок.

Когда раздался первый взрыв, Джим висел на ограде, цепляясь свободной рукой за плечо Маккиннона. Они брели вдоль периметра: охранник отказался даже выходить из будки на их крики. Дождь хлестал тысячами тонких кнутов.

Сначала до них донесся приглушенный раскат, как от грома. Через пару секунд за ним последовал второй, глубокий, утробный «бум». Они схватились за решетку, стараясь что-нибудь разглядеть сквозь потоки воды, и увидели слева вспышку. Из дверей одиноко стоящего здания ударила струя огня.

Мгновенно завопил сигнал тревоги. Из ближайшего освещенного строения высыпала толпа людей – только чтобы быстро нырнуть обратно, потому что за первыми взрывами последовала россыпь других, поменьше.

– Она все-таки сделала это! – простонал Джим. – Так и знал, что она задумала что-то сумасшедшее. Ох, Салли, Салли…

Здание, в котором обитала паровая пушка, дико накренилось. Им было хорошо видно всю сцену в свете фонарей в руках у снова начавшей собираться толпы и огня, лизавшего изнутри дверной проем. По воплям, крикам и атмосфере всеобщей паники Джим понял, что там боятся дальнейших взрывов. Воздух звенел от колоколов; вскоре пожарная сирена добавила к общей какофонии свой достойный банши вой.

Джим потряс Маккиннона за плечо.

– Скорей! Смотри, они открывают ворота! Мы найдем ее, Маккиннон, мы ее оттуда вытащим!

И он припрыжку захромал назад, словно какой-нибудь демон-калека. Маккиннон закачался на месте, постанывая от страха, потом все-таки взял себя в руки и припустил следом.

Последовали три часа хаоса и гнева. Три часа они продирались через завалы рухнувших архитектурных конструкций, расшвыривали искореженные куски металла, битый кирпич, обломки дерева. Три часа они жгли себе руки, ломали ногти и обдирали костяшки. Три часа метались между внезапными вспышками надежды и нарастающим грузом отчаяния.

Пожарную бригаду вызвали тотчас же. С помощью местной аварийной команды основной очаг возгорания достаточно быстро взяли под контроль. Судя по всему, взрыв первой машины потащил за собой не только всю хранившуюся на борту амуницию, но и ту, что была складирована неподалеку, ожидая погрузки. Саму пушку невозможно было узнать. Ту, что стояла ближе всего, размозжил упавший прямо посередь вагона тяжеленный кран: восстановлению она не подлежала. Стены ангара чудом устояли. Крыша частично обвалилась – именно там и рылись сейчас спасатели, передавая из рук в руки куски каменной кладки и осторожно высвобождая и отводя в сторону несущие балки, чтобы не спровоцировать ненароком обвал.

Маккиннон трудился в самой гуще, бок о бок с Джимом. Хвост демонической энергии Джима, казалось, зацепил и его, и теперь он работал, плюя на боль, изнеможение и опасность. Пару раз Джим бросал на него взгляд и кивал с мрачным одобрением, словно шотландец был теперь равен ему, словно прошел какую-то генеральную проверку.

Дождь уже начал ослабевать, когда они нашли Салли под углом рухнувшей крыши.

Кто-то из рабочих «Полярной звезды» закричал, наклонился низко, потом замахал руками, показывая на часть завала, которую они еще не трогали. В мгновение ока нашлись лишние руки. Длинный фрагмент деревянной балки удержал на себе часть обвалившейся стены; мало-помалу, кусок за куском каменный и железный мусор, давивший ее вниз, сняли и безопасно передали по цепочке прочь.

Джим присел на корточки, нагнулся как можно ближе и потянулся в завал, коснувшись ее руки. Светлые волосы веером раскинулись у его ног, все в пыли и грязи. Салли лежала совсем тихо.

Потом ее веки встрепенулись. В тот же миг Джим нащупал ее запястье: пульс бился ровно и сильно.

– Салли! – другой рукой он смахнул пряди с ее лба, наклонился и приник щекой к щеке. – Салли, давай, девочка, уже все в порядке. Мы сейчас тебя вытащим. Давай, милая, у нас много дел дома…

– Джим? – прошептала она, открыла глаза, но тут же снова закрыла, так в них бил свет.

Но она увидела его – увидела и услышала, и пальцы сжали ему руку.

– Ах, ты чертова глупая корова! – прошептал в ответ Джим и сам потерял сознание.

Глава двадцать третья. Сад

Выжила Салли только потому, что стояла в проходе, а Беллман, по счастью, не закрыл заднюю дверь. Первая ударная волна выбросила ее вон из вагона, а когда рвущиеся боеприпасы разнесли котел, на что она, собственно, и рассчитывала, Салли уже была вне досягаемости.

Беллман погиб мгновенно: то, что от него осталось, нашли уже утром.

Салли сильно тряхнуло, но за исключением нескольких синяков и растянутого запястья, она осталась совершенно невредима. Алистер Маккиннон телеграфировал Чарльзу Бертраму, который прибыл на место еще до вечера и тут же взял на себя командование, распорядившись, чтобы Джима снова отвезли к доктору и вправили ему ногу; найдя врача для Салли и организовав расследование обстоятельств несчастного случая.

Ибо это, без сомнения, был несчастный случай. Газеты сообщили, что мистер Беллман, владелец завода, проводил для гостя экскурсию, когда непредвиденный отказ предохранительного клапана привел к опасному росту давления в одном из котлов. Ни о каких боеприпасах не упоминалось, как и о том, что на самом деле производили на предприятии. Все выглядело как обычный инцидент на производстве – к сожалению, окончившийся трагедией в виде гибели известного работодателя и благодетеля местной общины, по которому в приходской церкви отслужили мемориальную службу.

А Салли уехала обратно в Лондон.

И понемногу вернулась к жизни.

Первой и самой настоятельной из проблем был бизнес. Ее собственные документы лежали в полной безопасности у мистера Темпла, но от «Гарланда и Локхарт», этого живого, растущего организма, который она так любила, остались одни руины. К счастью, она возобновила страховку всего за пару месяцев до событий, так что восстановить капитал будет нетрудно. Да только дело в том, что бизнес – это не только капитал и имущество. Салли нашла дешевую студию в Хаммерсмите и засадила штат за работу, платя им жалованье из собственных денег, пока доходы не возрастут достаточно для нормальных зарплат. Она дала рекламу во все газеты, пообещав, что все заказы будут исполнены не более чем с недельной задержкой; купила новую студийную камеру, напечатала фирменных бланков и набрала заказов. Она договаривалась, одалживалась, брала нахрапом и измором, подкупала и нанимала, доводила работников до изнеможения – но это сработало. Не успел истечь месяц, как фирма снова начала набирать обороты. Салли только надеялась, что прогресс уже не остановить: ее собственные средства стремительно иссякали.

Однако хуже утраты бизнеса был удар, который обрушился на беднягу Уэбстера. Все, чего он достиг, работа всей его жизни, прекрасные и невосполнимые образы, запечатленные на стекле и бумаге, – все исчезло бесследно, будто его и не было. Словно он прожил свои шестьдесят лет на белом свете, и так ничего и не сделал.

Салли беспомощно наблюдала, как он крутится в безжизненной ежедневной рутине, а вечерами отправляется на покой в компании бутылки виски. Она знала, что Уэбстер замешан из крутого теста – но знала и то, что он любил Фредерика как сына, которого у него никогда не было. И да, она могла только гадать, что значила для него потеря дела всей жизни.

Но самой серьезной проблемой оказалось помещение. Студия в Хаммерсмите была крошечная: ее хватало только на самые элементарные портреты – да и место вышло не ахти. Ближайшее помещение под магазин удалось отыскать только в трех улицах оттуда, в довольно запущенном доме, и такое неудобное разделение двух половин бизнеса доставляло решительно всем уйму хлопот. А если заняться поисками места получше и потом еще переездом – выйдет простой: все это время фирма не будет зарабатывать ни пенни.

Днем Салли еще как-то удавалось задвигать эту проблему подальше, но ночью та упорно нагоняла ее. В темноте Салли вообще становилась другим человеком: тонкокожим, загнанным; она лежала без сна и плакала или шепотом разговаривала с призраками. С одним-единственным призраком.

Как-то утром, как только позволили дела, она села на поезд до Кройдона и явилась с визитом к мисс Сьюзан Уолш.

Старая леди как раз вела частный урок, когда прибыла Салли, но оказалась так потрясена обликом гостьи, что отослала ученицу, велев той прийти попозже. Она усадила Салли у камина и вручила бокал шерри. Замерзшая, усталая, но благодарная, та подала ей в ответ чек на отвоеванную у Беллмана сумму – и сразу после этого разразилась слезами, сама на себя за это негодуя.

– Мое дорогое дитя! – всплеснула руками мисс Уолш. – Да что только свалилось на вас?

Час спустя она уже была в курсе всего. Когда история подошла к концу, она только ошеломленно покачала головой. А затем взяла чек и положила его Салли на колени.

– Я намерена инвестировать средства в вашу фирму, – твердо сказала она.

– Но…

Старая леди пресекла все протесты стальным взглядом.

– Последний совет, который вы мне дали, – довольно резко сказала она, – был не слишком хорош. Думаю, с этим вы согласитесь. На этот раз, мисс Локхарт, я собираюсь поступить со своими деньгами, как сама считаю нужным. И мне кажется, что «Гарланд и Локхарт» обеспечат куда более надежное вложение, чем любая транспортная компания.

Возражения ее не интересовали совершенно. Если женская эмансипация что и значит, заявила мисс Уолш, так это право одной женщины поддержать работу другой любым доступным ей способом, и она ничего больше не желает слышать по этому поводу.

Вместо дальнейших дискуссий они разделили ланч из супа и сыра и поболтали о Кембридже. И расстались лучшими друзьями.

Джим провел три недели в кровати. Во время спасательной операции он серьезно повредил себе ногу, и теперь доктор подозревал, что хромота может остаться на всю жизнь. Джим проводил время (в свободной комнате дома Тремблера Моллоя в Ислингтоне) за чтением сенсационных романов; припадками ярости из-за скудости их сюжетов; попытками написать свой собственный; припадками ярости и рваньем написанного; вырезанием и собиранием игрушечного театра, который он выклянчил у Салли; попытками сыграть сюжет маленькими картонным фигурками; припадками ярости из-за их скверной игры; попытками написать шесть разных писем леди Мэри и выбрасыванием написанного; ворочаньем в кровати; выбрасыванием одеял; потением от боли и исследованием сокровеннейших глубин своего словарного запаса с целью как можно эффективнее проклясть сложившееся положение вещей. Исследования были столь результативны, что от них краска на стенах шла пузырями.

В конце концов он бы наверняка написал годное письмо леди Мэри, если бы через пару недель после возвращения в Лондон его не настигла весточка от Маккиннона.

Тот решил перебраться вместе с женой в Америку. Там он сможет совершенствовать свое искусство в более свободном и прогрессивном окружении, чем могли ему обеспечить английские мюзик-холлы, а также исполнять свои обязанности женатого человека без препятствий, доселе загромождавших его жизненный путь. Так он, во всяком случае, изложил суть дела.

Джим показал письмо Салли.

– Интересно, насколько парня хватит? – кисло проворчал он. – Нет, я ничего не хочу сказать: под конец старый Маккиннон показал себя на высоте. Он очень помог тебя оттудова вытащить. И даже золота не попер, хотя мог бы – и раньше непременно так бы и поступил. Ну, что ж, удачи ему. Но если паразит будет с ней плохо обращаться…

Он никак не мог взять в толк, как Маккиннону удалось убедить эту прекрасную, мечтательную, трагическую девушку разделить жизнь фокусника из варьете… и, если уж на то пошло, как отреагировал папочка, когда его поставили перед фактом.

Впрочем, у лорда Уитэма и других проблем хватало. Вскоре до него дошло, что Беллман всю дорогу знал о замужестве леди Мэри и просто подначивал его сознаться – как и то, что он ни за что не сознался бы и никогда не получил денег, которых просил за дочь. Его поймали в ловушку, обложили со всех сторон. Признай он, что знает о браке, и он потерял бы беллмановские деньги; а не признай – и его обвинили бы в заговоре с целью сокрытия факта двоемужия. Лорд Уитэм честно не мог решить, какой исход был бы хуже. Единственный шанс был притвориться, что ему ничего не известно ни о каком браке, и надеяться, что новость о нем как-нибудь сама собой просочится наружу – и поскорее. А тем временем он постарался бы стать таким незаменимым для Беллмана, что положению в фирме уже ничего бы не угрожало.

Однако лорд подозревал, что вся его полезность для Беллмана – в любом случае дело прошлое. Того, что обсуждалось на заседаниях совета, он в упор не понимал; все знакомства для финансиста уже организовал, да и то влияние, которым он некогда пользовался в государственном аппарате, на глазах утекало сквозь пальцы.

А потом случился инцидент в Барроу. В финансовом мире гибель Беллмана произвела сенсацию. Хотя расследование постановило ее случайный характер, все равно поползли слухи, что катастрофа на предприятии «Полярная звезда» стала непосредственным итогом нарушений на других его заводах, которые как по заказу выплыли на свет. Некий мистер Уиндлшем, как сообщалось, активно помогал властям в расследовании. Акции «Полярной звезды» стремительно рухнули. В то же самое время – наверняка чисто по совпадению – ряд правительственных чиновников спешно подали в отставку или были по-тихому освобождены от занимаемых должностей. В газеты попало на удивление мало. Вскоре после описываемых событий фирма окончательно схлопнулась. Сразу за ней последовало банкротство лорда Уитэма.

В таких обстоятельствах отъезд в Америку с Маккинноном, пожалуй, был наилучшим выходом для леди Мэри – к такому, во всяком случае, выводу пришел Джим и пожелал ей всяческой удачи.

Дизайнеры и инженеры «Полярной звезды» нашли себе работу в других компаниях. Кто-то пошел работать на «Армстронга и Викерса», известных производителей вооружений, но чертежи саморегулятора Хопкинсона они с собой не взяли. Поговаривали, что кто-то проник на фабрику и уничтожил всю документацию по этому проекту. Сам производственный комплекс открылся вновь – в качестве кооперативной велосипедной мануфактуры, но преуспеть ей не удалось, так как у работников банально не хватило капиталов. Производство снова продали, и оно вернулось к изготовлению паровозов, на чем и преуспело.

Как только Джим смог встать, он похромал с палкой наружу, нашел омнибус на Стретем и отправился с визитом к Нелли Бадд.

Она уже оправилась после нападения – не без помощи сестры, Джесси, – хотя выглядела теперь гораздо худее и растеряла добрую часть прежней жизнерадостности. При виде нее, Джим похвалил себя за каждый тумак, отвешенный Саквиллю и Харрису. Джесси вернулась на север, сказала Нелли, а она сама собирается распродать здешнее имущество и тоже последовать за ней. Со своими разногласиями они, в общем, разобрались. В любом случае она уже подустала от этих медиумских игрищ. Надо будет совсем выздороветь, а там они с сестрой сделают номер с чтением мыслей и будут опять колесить по мюзик-холлам. Джим сказал, чтобы они вели себя поаккуратнее.

Шло время.

Постепенно Салли осознала, как тонко и многослойно на самом деле работает мироздание: что ничего не бывает просто и ясно… и что все причудливым образом окрашено иронией.

Взять хотя бы Изабель Мередит. Два существа, которых Салли любила больше всего на свете, Чака и Фредерик, оба отдали за нее жизнь. У Салли были все основания сопротивляться этим воспоминаниям, но она не стала. Все, что она чувствовала по этому поводу, была жалость.

Или вот фотография. За долгие годы Фредерик сделал несколько портретов Джима, гораздо больше – Салли, и, разумеется, ни одного – себя самого. Уэбстер тоже не помнил, чтобы он хоть раз оказался в объективе. Фред жил в окружении камер, линз, пластин, эмульсий, и никто так ни разу и не запечатлел это живое смеющееся лицо. Даже рисунка ни одного не нашлось.

И, наконец, она сама – и это уже самая большая ирония из всех. У нее просто слов не хватало, чтобы выразить свое к ней отношение, но она знала, что скоро так или иначе придется.

А в конце апреля Чарльз Бертрам вдруг объявил, что у него есть для них всех сюрприз. Стояло воскресенье, свежее, теплое, солнечное; он повез их в Твикенхэм в легкой коляске, из тех, у которых еще купе для собак под сиденьями, и наотрез отказался говорить, куда.

– Сами все увидите, когда мы прибудем на место, – вот и все, что он сказал.

На месте оказался большой пустой дом с обширным заросшим садом. Сам дом был покрыт осыпающейся лепниной, но пропорциями обладал отменными, да и окна все сохранились. Усадьбе лет семьдесят, сообщил он, тут сухо, чисто и водятся привидения.

– Владелец – богатый пивовар, – пояснил Чарльз, отпирая ворота. – Готов сдать по любой цене, какую мы предложим. В коридорах наверху гуляет Белая леди. Совершенно безвредная, но людям не нравится. Так… а теперь, если вы изволите пройти сюда, леди и джентльмены…

Он распахнул двойные двери в залитую солнцем комнату, выходящую в сад: там стоял накрытый к обеду стол с холодным фазаном, салатом, вином и фруктами.

– Черт тебя побери, Чарли! – выразился Джим. – Вот это, я понимаю, сюрприз. Отлично состряпано.

– Первый класс, Чарльз, – одобрил Уэбстер.

– Я послал вперед лакея со всем необходимым, – скромно объяснил тот. – Салли?

Он пододвинул ей кресло.

– Что, прямо настоящие привидения? – полюбопытствовала она, садясь.

– Так говорит хозяин. Он не стал ничего скрывать – наверно, уже отказался от мысли сдать дом. Но вы посмотрите, сколько тут места!

Он откупорил вино.

Уэбстер разглядывал участок в окно.

– Это вон там не плодовый ли сад? – спросил он. – А на лужайке как раз достаточно места для… Интересно…

– …для рельсов, – сказал Чарльз. – Параллельно стене, вон там. Видите?

– Да, идеальное место, – отозвался Уэбстер, глядя, куда ему показывали. – Их можно будет проложить совсем плоско… да и солнце как раз светит с нужной стороны.

– Застеклим эту часть сверху, – сказал Чарльз, – и тогда сможем снимать в любую погоду. А за конюшней еще много места – я вам покажу после обеда. Места, чтобы построить приличную студию, и мастерскую к ней. Учтите, я намерен нанять плотника на полный рабочий день.

– Ты сказал, рента невысока? – уточнила Салли.

– Цифры у меня все здесь. Люди обычно не хотят привидений ни за какую цену.

– Наверняка Белая леди скучает, бедняжка, – вставил Джим. – Вот мы и приставим ее к делу.

– Салли, – сказал Чарльз после ланча. – У меня для тебя кое-что есть. Возможно, время сейчас не самое подходящее, но уж так получилось. Нашел позавчера. Думаю, она для тебя.

Он достал из кармана конверт.

– Сделал месяца три-четыре назад. Мы как раз купили новую линзу для «Фогтлендера», а пробовать ее было больше не на ком, вот я и поставил Фредерика…

Салли открыла конверт – там была она…

Ростовая фотография, на удивление четкая и резкая, со всем теплом и жизнью, какие только Чарльз, кроме Уэбстера, мог уловить и запечатлеть в модели. На картинке стоял Фредерик – живой, смеющийся, напряженный. Это было настоящее чудо.

От слез у нее перехватило дыхание, но она обвила руками шею Чарльза и поцеловала его взамен слов.

– Спасибо, – прошептала она, когда к ней вернулся дар речи. – Это лучший подарок, который я…

Ну, не совсем лучший, подумала она про себя уже позже, когда шла одна по саду. Лучший был… просто невозможен – так на самом деле не бывает. Никакие спириты не вернут человека с той стороны. Вся эта область – тайна, туман, наполовину жульничество, наполовину чудо. Лучше оставить ее в покое и держаться настоящих чудес – вроде фотографии. Небольшой прямоугольник черно-белой бумаги, и в нем вся жизнь! Она снова с удивлением посмотрела на него. Да, этого недостаточно, ведь картинка – не он; и все же достаточно, и так должно быть, потому что другой жизни у него все равно не осталось.

И все же… осталось. Нет, но какова ирония!

– Пойдем, – прошептала она карточке. – Пора сказать им.

Компанию она нашла вокруг стола: они обсуждали дом, количество комнат, арендную плату, возможность что-то достроить. Они подвинулись и дали ей место как равной – как партнеру.

– Я думаю, мы должны его взять, – сказала Салли, садясь. – Это самое лучшее место, Чарльз, именно то, что мы всегда хотели. И против привидений я ничуть не возражаю. Здесь так много пространства… Даже не знаю, зачем я все это говорю. Потому что хотела я на самом деле сказать о другом. Вот сейчас и скажу. У меня будет ребенок от Фреда. Вы шокированы? Если бы он остался жив, мы бы сейчас уже были женаты. Нет, разумеется, вы не шокированы. Ну, вот, я и сказала. У меня будет его малыш. Вот за этим я и пришла – чтобы вам сообщить.

Она покраснела и поставила картинку на стол, прислонив к винной бутылке. А потом посмотрела на них – сначала на Уэбстера, потом на Джима, на Чарльза и увидела на их лицах улыбку. Как будто это они сделали что-то глупое, что-то великое, и теперь имеют все основания гордиться собой.

– Вот так, – сказала она.

Из лондонского словаря Чарльза Диккенса-младшего 1879 г.

НЕТРАДИЦИОННЫЙ ПУТЕВОДИТЕЛЬ

В 1870-е годы сын Чарльза Диккенса, которого тоже, кстати, звали Чарльз, составил захватывающий путеводитель по викторианскому Лондону. Эта книга стала бесценным подспорьем для Филипа Пулмана в работе над книгой «Тень “Полярной звезды”».

«МАСКЕЛАЙН И КУК»

АНГЛИЙСКИЙ ДОМ ТАЙН

Египетский зал

Каждый вечер в восемь часов. По вторникам, четвергам и субботам – в три.

Семь лет беспрецедентного успеха на лондонской сцене.

Усекновение человеческой головы без утраты жизни!

Странное заявление, но не столько странное, сколько правдивое.

Вдобавок к ранее сделанному им важнейшему изобретению механического духового оркестра, тот же самый гений, мистер Дж. Н. Маскелайн, готов продемонстрировать почтеннейшей публике (в лондонском «Египетском зале»), как легко и приятно можно отрезать голову мистеру Куку. Эта умнейшая иллюзия неизменно вызывает неистовый энтузиазм у публики. Никто из гостей нашего великого города не должен вернуться домой, не приобщившись к этому изысканному развлечению! «Маскелайн и Кук» – одна из главнейших достопримечательностей Лондона!

ЧЕТЫРЕ АВТОМАТОНА

Психо, игрок в вист; Зоя, художница; Музыкальный механизм (фанфары на корнете) и Лабиаль, эвфоний[22] – эти четверо собирают восхищенных зрителей со всего земного шара!

Комический скетч с фокусами, где мистер Маскелайн отрезает голову мистеру Куку, и юмористическая сценка «Зак-отшельник» обещают необычайно интересный и бесспорно увлекательный вечер.

Частные ложи – от 21 шиллинга;

партер – 5 шиллингов и 3 шиллинга;

стоячие места – 2 шиллинга и 1 шиллинг.

Ложи и партер бронируются у любого сертифицированного агента в Сити и Вестминстере, или непосредственно в театре.

У. Мортен, управляющий

Костюмы артистические – большинство респектабельных театральных костюмерных предоставляют правильные костюмы для любого исторического периода. Мистер Барт (№ 4, Лимерстон-стрит, Фулхэм-роуд) готов уделить вашему заказу особое внимание.

«Египетский зал», Пикадилли – это здание издавна славится превосходными шоу и ревю, включая Альберта Смита, Артемия Уорда и «миссис Браун». Несколько лет главный зал с успехом занимала театральная компания гг. Маскелайна и Кука.

Театр «Лицеум», Веллингтон-стрит, Стренд – не так давно перешел в руки мистера Г. Ирвинга, который в последние годы был его ведущим актером и главной достопримечательностью. Один из самых красивых домов в Лондоне, достаточно вместительный для успешной постановки поэтических драм, включая наиболее помпезные из пьес Шекспира, но все же недостаточно большой по меркам современной публики. Вечернее платье для посещения его лож и партера приветствуется несколько больше, чем в других театрах, но это не абсолютное правило. Стоит также отметить, что «Лицеум» окружен улицами со всех четырех сторон – это обеспечивает беспрепятственный исход публики в случае пожара, а фойе и зал оформлены так красиво, что тягаться с ним может разве что «Друри-лейн».

Мюзик-холлы – мюзик-холл как его теперь понимают, появился много лет назад в «Кентербери-холле», на воде. Развлечение быстро обрело популярность, и подобные заведения появились почти во всех частях города. Выступления танцовщиц, гимнастов и исполнителей комических куплетов составляют костяк программы, но на свете не существует, наверное, ничего, что не могло бы быть включено в программу. Дрессированные животные, победители соревнований по спортивной ходьбе, гребцы на яликах, потерпевшие крушение матросы, пловцы через Ла-Манш, фокусники, чревовещатели, ирландские танцовщики, шпагоглотатели, велосипедисты, фигуристы, имитаторы, кукольники с марионетками, эквилибристы с посудой, стрелки-снайперы, живые картины из мраморных шариков, чудеса скульптуры, заклинатели огня, таинственные отроки, каскадеры на велосипедах в шаре, летающие дети, повелительницы воздуха, короли проволоки, искры божьи, мексиканские феномены-без-костей, белоглазые музыкальные кафры, леди с могучими челюстями, тяжеловесы с пушечными ядрами, иллюминированные фонтаны – на сцене мюзик-холла найдется место всему. Каждого артиста нанимают для отдельного «номера» или «выхода» – это профессиональный термин, обозначающий выступление, которое состоит, скажем, из четырех или более песен и будет показано целиком, не зависимо от того, понравилась публике первая из них или нет. Многие популярные артисты исполняют свой номер несколько раз за вечер, в нескольких театрах, так что не рекомендуется посещать несколько мюзик-холлов в один день: в разных частях города на разных площадках вы рискуете увидеть одну и ту же программу. Представления в большинстве мюзик-холлов идут с 8 до 11:30 вечера, а стоимость билета бывает от 6 пенсов до 3 шиллингов.

СЕНТ-ДЖЕЙМС-ХОЛЛ, ПИКАДИЛЛИ,

ЛОНДОН

Круглый год – каждый вечер в восемь часов,

По понедельникам, средам и субботам – в три и в восемь.

НЕГРИТЯНСКИЕ ПЕСНИ

В ИСПОЛНЕНИИ ансамбля МУРА И БЕРДЖЕССА,

ВЕДУЩАЯ КОМПАНИЯ В МИРЕ!

Исполнители, чьи высококлассные выступления копируют все подражатели на свете. Идеальное исполнение, беспрецедентная популярность – для вас на сцене гг. МУР и БЕРДЖЕСС, в чей ансамбль ныне входит

НЕ МЕНЕЕ СОРОКА ЛУЧШИХ И ВСЕМИРНО ЗНАМЕНИТЫХ АРТИСТОВ,

отобранных по конкурсу в оперных театрах и оркестрах по всему Соединенному Королевству.

____________________________

В ЭТОМ ГОДУ МЫ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ СЕЗОН ПОДРЯД ПРЕДСТАВЛЯЕМ гг. МУРА И БЕРДЖЕССА В СЕНТ-ДЖЕЙМС-ХОЛЛЕ, ЛОНДОН.

КОНЦЕРТ, НЕ ИМЕЮЩИЙ РАВНЫХ

В ИСТОРИИ МИРОВЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ!

_____________________

Частные ложи, самые просторные и роскошные во всем Лондоне, по 1 фунту 11 шиллингов и 6 пенсов и по 2 фунта 12 шиллингов и 6 пенсов; кресла по 5 шиллингов; партерный диван 3 шиллинга; амфитеатр 2 шиллинга; самая удобная в Лондоне галерка по 1 шиллингу.

НИКАКОЙ ДРУГОЙ ПЛАТЫ.

Леди могут оставаться в шляпках во всех помещениях театра.

____________________

Омнибусы до дверей мюзик-холла ходят от всех железнодорожных вокзалов в Лондоне.

Об авторе

Всемирно известный писатель Филип Пулман родился в 1946 году в Норвиче. Его романы, удостоенные всех значительных наград в области детской художественной литературы, прочно обосновались и в списке взрослых бестселлеров. Трилогия «Темные начала» заняла третье место на британском конкурсе любимой книги «Большое чтение», организованном «Би-би-си». В 2005 году Филип Пулман получил мемориальную премию Астрид Линдгрен – самую почетную награду за литературное произведение для детей. Ф. Пулман женат, у него двое взрослых детей. Живет в Оксфорде.

Примечания

1

Корабль, который по необъяснимым причинам был покинут всеми членами экипажа и пассажирами. Обнаружен в 1872 году вблизи пролива Гибралтар. – Здесь и далее прим. перев.

2

Генри Ирвинг (1838–1905) – английский трагический и драматический актер, прославившийся игрой в пьесах Шекспира.

3

Невилл Маскелайн (1839–1917) – британский иллюзионист и изобретатель, многие из его фокусов используются и в настоящее время.

4

Мир (лат.).

5

Достопочтенный (англ. Honourable) – почетный титул детей пэров Соединенного Королевства.

6

Австрийская (а позже германская) компания, производившая фотоаппараты, объективы и пр.

7

Бенджамин Дизраэли (1804–1881) – английский премьер-министр.

8

Роберт Оуэн (1771–1858) – валлийский предприниматель, социальный реформатор и один из основателей утопического социализма и кооперативного движения.

9

Абрахам (Брэм) Стокер (1847–1912) – ирландский романист, автор «Дракулы» (1897). Двадцать семь лет служил менеджером Генри Ирвинга.

10

Визитные карточки (франц.).

11

Кокни – простонародный диалект лондонского региона, в основном Ист-Энда.

12

Джорди – североанглийский диалект, свойственный жителям Ньюкасла.

13

Зоетроп, или зоотроп (от греч. «зое», жизнь и «троп», движение) – устройство для демонстрации движущихся рисунков. Его конструкция основана на инерции человеческого зрения. Изобретателем зоетропа считается английский математик Уильям Джордж Горнер, но упоминания о подобном приборе встречаются уже в древних китайских летописях.

14

Эдвард Майбридж – английский и американский фотограф, изобретатель. Впервые сумел передать иллюзию движения с помощью быстрой, как в калейдоскопе, смены множества кадров.

15

Фредерик, 1-й барон Лейтон (1830–1896) – британский живописец и скульптор, создававший произведения на библейские, исторические и классические темы.

16

Харрис пользуется рифмованным сленгом лондонского простонародья, в котором слова и словосочетания заменяются любыми другими, в рифму.

17

Энтони Троллоп (1815–1882) – английский писатель, один из самых известных и талантливых романистов викторианской эпохи.

18

Дуайт Муди (1837–1899) – американский проповедник, евангелист и издатель, основатель «Церкви Муди». Посещал Великобританию в 1870-х гг. и пользовался большим успехом. Айра Сэнки – его партнер по евангелической деятельности, исполнитель песен в жанре «госпел», в прошлом налоговый агент.

19

Нонконформизм и квакеры – течения в английском протестантизме.

20

Имеется в виду роман Джейн Остин «Эмма», впервые опубликованный в 1815 году.

21

Унитарии – приверженцы Унитарианской церкви и направления в протестантизме, отвергающего догмат о Троице.

22

Эвфоний, эуфоний – медный духовой инструмент баритонального регистра.

Content

Филип Пулман
Таинственные расследования Салли Локхарт. Рубин во мгле. Тень «Полярной звезды»

Рубин во мгле

Глава первая. Семь блаженств

Глава вторая. Паутина

Глава третья. Джентльмен из Кента

Глава четвертая. Мятеж

Глава пятая. Курительная церемония

Глава шестая. Письма

Глава седьмая. Финансовые последствия

Глава восьмая. Жертвы искусства

Глава девятая. Путешествие в Оксфорд

Глава десятая. Госпожа Чанг

Глава одиннадцатая. Стереографическая труппа

Глава двенадцатая. Подмена

Глава тринадцатая. Свет под водой

Глава четырнадцатая. Руки и девочка

Глава пятнадцатая. «Голова турка»

Глава шестнадцатая. Защита собственности

Глава семнадцатая. Лестница короля Джеймса

Глава восемнадцатая. Лондонский мост

Глава девятнадцатая. Ист-Индские доки

Глава двадцатая. Часовая башня

Тень «Полярной звезды»

Глава первая. Неразгаданные загадки моря

Глава вторая. Волшебник с Севера

Глава третья. Фотографы

Глава четвертая. Нелли Бадд

Глава пятая. Консультация по финансовым вопросам

Глава шестая. Леди Мэри

Глава седьмая. Необычное предложение

Глава восьмая. Объявление войны

Глава девятая. Лаванда

Глава десятая. Зимний сад

Глава одиннадцатая. Люк для демонов

Глава двенадцатая. Фантазии живых

Глава тринадцатая. Великое новое дело на благо всего человечества

Глава четырнадцатая. Паровая пушка

Глава пятнадцатая. Шотландский закон

Глава шестнадцатая. Мастерство

Глава семнадцатая. Мебельный фургон

Глава восемнадцатая. Гайд-парк

Глава девятнадцатая. Осада

Глава двадцатая. Бессонная ночь

Глава двадцать первая. Во тьму

Глава двадцать вторая. Власть и служение

Глава двадцать третья. Сад

Из лондонского словаря Чарльза Диккенса-младшего 1879 г.

Об авторе

Примечания